УДК 008.2

Толстоусов Вячеслав Алексеевич – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Инженерно-строительный институт, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: slava290806@mail.ru

Марков Руслан Михайлович – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Инженерно-строительный институт, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: r.m.markov@mail.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Генеративный искусственный интеллект (ИИ) сегодня достаточно просто создает любые фантастические образы, которые раньше были доступны лишь профессиональным студиям. В том числе ИИ позволяет создавать картины будущего. В результате в цифровой среде возникает пользовательский контент, представляющий образ «технологическое будущее».

Материалы и методы: Исследование основано на семиотическом и контент-анализе открытых интернет-публикаций – короткие ИИ-ролики, мемы и гибридные публикации, в которых изображается технологическое будущее. Такие публикации распространяются в TikTok, YouTube Shorts, Instagram[1] Reels, X / Twitter, Reddit и в сообществах AI-видео.

Результаты: В выборке чаще всего встречались образы беспилотного транспорта и умной городской инфраструктуры – 18,1 %. Далее следовали роботизация труда – 16,2 %, экологические технологии – 15,2 %, AR/VR и бытовые гаджеты – 15,2 %, космические технологии – 13,3 %, медицинские и биотехнологии – 11,4 %, наблюдение и кибербезопасность – 10,5 %. Эти результаты показывают, что ИИ-контент о будущем чаще строится вокруг быстро узнаваемых визуальных образов: неоновые города, роботы, голограммы, медицинские капсулы, космические базы и системы наблюдения.

Выводы: Созданные ИИ ролики и мемы формируют образ технологического будущего как зрелищный набор повторяющихся символов: неоновые города, беспилотные машины, гуманоидные роботы, AR-очки, медицинские капсулы, вертикальные фермы, космические базы и камеры наблюдения. При этом человек в таких публикациях часто оказывается не активным создателем будущего, а пользователем, клиентом, наблюдаемым объектом или заменяемым работником.

Ключевые слова: искусственный интеллект; AI-video; synthetic media; мемы; технологическое будущее; беспилотный транспорт; роботы; AR/VR; умный город; биотехнологии; космические технологии; цифровое наблюдение.

Technological Future in AI-Generated Videos

Tolstousov Vyacheslav Alekseevich – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Institute of Civil Engineering, student, St. Petersburg, Russia.

Email: slava290806@mail.ru

Markov Ruslan Mikhailovich – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Institute of Civil Engineering, student, St. Petersburg, Russia.

Email: r.m.markov@mail.ru

Abstract

Background: Generative artificial intelligence (AI) of today easily creates fantastical images that were previously only available to professional studios. AI also enables the creation of future visions. As a result, user-generated content representing the image of a “technological future” emerges in the digital environment.

Materials and Methods: The study uses a semiotic and content analysis of open internet publications – short AI-generated videos, memes, and hybrid publications depicting the technological future. They circulate on TikTok, YouTube Shorts, Instagram Reels, X/Twitter, Reddit, and in AI video communities.

Results: The most common images in the sample were those of unmanned transport and smart city infrastructure, accounting for 18.1 %. These were followed by robotic automation at 16.2 %, environmental technologies at 15.2 %, AR/VR and household gadgets at 15.2 %, space technologies at 13.3 %, medical and biotechnology at 11.4 %, and surveillance and cybersecurity at 10.5 %. These results indicate that AI content about the future is often based on easily recognizable visual images: neon cities, robots, holograms, medical capsules, space bases, and surveillance systems.

Conclusion: AI-generated videos and memes create an image of the technological future as a spectacular set of recurring symbols: neon cities, unmanned vehicle, humanoid robots, AR glasses, medical capsules, vertical farms, space bases, and surveillance cameras. Moreover, humans in such publications often appear not as active creators of the future, but as users, clients, observed objects, or replaceable workers.

Keywords: artificial intelligence; AI video; synthetic media; memes; technological future; unmanned transport; robots; AR/VR; smart city; biotechnology; space technology; digital surveillance.

Введение и теоретическая основа

Социотехническое воображаемое является важной частью развития современного общества [1; 2]. От того, как люди понимают и представляют технологии, во многом зависят ключевые направления и возможности развития. В древности создателями образов идеальных городов выступали прежде всего философы, писатели [3], а затем и создатели фильмов и игр. А. Ю. Романова считает, что если «идеальный город» мыслится в большей степени как объект человеческого масштаба, то «город будущего» – это общемировой, космический, вселенский масштаб [4, с. 19]. При анализе постов пользователей можно увидеть прежде всего реакцию на готовые (фантастические или реальные) решения. Так, А. Н. Расходчиков на основании анализа пользовательского контента отмечает связи образов будущего с фантастическими художественными произведениями прошлого, а также проектам «городов будущего»: «Неом» в Саудовской Аравии, «Гуанчжоу» в Китае, российских «Иннополис», «СберСити» и «Новая Анапа» [5]. Однако если раньше выразителем средств представления выступали только специалисты в области создания контента и нарративов, то теперь индивидуальные пользователи с помощью искусственного интеллекты способны создавать сложные визуальные образы и небанальные видео нарративы.

В последние годы генеративный искусственный интеллект стал частью повседневной визуальной культуры: он создаёт изображения, голос, музыку, а также короткие видео сцены по текстовому запросу или по загруженному изображению. Исследование Harvard Kennedy School Misinformation Review о распространении synthetic media на платформе X показывает, что ИИ-контент уже является частью публичной информационной среды и способен влиять на доверие к визуальным свидетельствам [6]. Это означает, что AI-ролик о будущем нельзя считать просто картинкой: он участвует в формировании представлений о том, какие технологии считаются желательными, опасными, смешными или неизбежными.

Технологическая основа самих AI-роликов неоднородна. OpenAI описывает Sora как модель, создающую видео из текстового запроса и моделирующую движение в физическом мире [7]. Runway указывает на практики text-to-video, image-to-video и video-to-video в Gen-3 Alpha [8]. Luma и Pika позиционируют свои инструменты как способы превращения идеи, изображения или краткого описания в движущуюся сцену [9; 10]. Однако в данной работе под «технологией» в таблице понимается не способ генерации ролика, а та идея, технология или изобретение будущего, которое изображено в самом материале: беспилотное такси, робот-официант, AR-очки, вертикальная ферма, медицинская капсула, марсианская база, система распознавания лиц и другие экранные объекты.

Цель работы состоит в том, чтобы выяснить, какие образы технологического будущего чаще всего появляются в созданных ИИ роликах и мемах, какими средствами они визуально оформлены и какие риски сопровождают эти образы. Гипотеза исследования заключается в следующем: AI-контент о будущем чаще всего строится на эффектных и легко узнаваемых образах, таких как умный город, робот, космос, AR-интерфейс и цифровое наблюдение, а не на роли человека в связи с ними.

Методика исследования

Материалом исследования стали 105 AI-роликов, мемов и гибридных публикаций, найденных через открытые страницы поиска и сообщества TikTok, YouTube Shorts, Instagram Reels, X / Twitter, Reddit, Runway, Pika, Luma Dream Machine и OpenAI Sora. Единицей анализа считался один отдельный материал: ролик, мем-картинка или пост, где видео генерация сочеталась с подписью, скриншотом, промптом или комментарием автора.

Распределение по источникам использовалось как часть методики, потому что оно показывает среду распространения анализируемого контента. Основная часть выборки была связана с платформами коротких публикаций: TikTok – 22,9 %, YouTube Shorts – 17,1 %, Instagram Reels – 16,2 %, X / Twitter – 13,3 %, Reddit – 7,6 %, Runway showcase и community examples – 7,6 %, Pika – 6,7 %, Luma Dream Machine – 4,8 %, OpenAI Sora examples and reposts – 3,8 %. TikTok, Reels и Shorts чаще дают эмоционально быстрые сюжеты – например «город 2050 года за десять секунд», робот-официант, беспилотный автобус или мем о профессии, которую забрал робот. Runway, Pika, Luma и Sora чаще демонстрируют кинематографическое качество сцены: плавное движение камеры, реалистичный свет, превращение статичной картинки в город, лабораторию, космодром или роботизированный склад.

Формат публикации также учитывался на этапе методики. Короткие AI-ролики составили 64,8 %, потому что технологическое будущее убедительно выглядит в движении: автономное такси едет по неоновой улице, дрон пролетает между башнями, робот поднимает чашку, а интерфейс появляется перед глазами человека. AI-мемы и статичные изображения составили 21,0 % и обычно превращают будущее в шутку: например, человек сидит рядом с роботом, а подпись сообщает, что «новый сотрудник не просит зарплату». Гибридные посты составили 14,3 %; они соединяют скрин генератора, подпись с промптом и короткую анимацию, поэтому показывают не только результат, но и процесс производства будущего как картинки. Для каждого материала фиксировались источник, формат, технология или изобретение, сфера применения, визуальная эстетика, роль человека и смысл публикации.

Дополнительно применялся визуальный анализ. В нём учитывалось, что именно находится в кадре, как показаны люди, какие технологии выглядят центральными, есть ли в кадре робот, интерфейс, камера, медицинская капсула, транспортная система или космическая инфраструктура. Отдельно отмечались не только сюжетные идеи, но и визуальные образы.

Результаты исследования

Если рассматривать технологии и изобретения, показанные внутри роликов, то чаще всего встречается беспилотный транспорт и умная городская инфраструктура – 18,1 %. К этой группе отнесены сцены с автономными такси, дронами-доставщиками, световыми потоками вместо светофоров, умными дорогами и городским управлением через датчики. Примером служит ролик с ночным городом 2050 года: между стеклянными башнями летят дроны, а машины без водителей движутся по подсвеченным полосам. Здесь можно увидеть дрона доставщика, влетающего в окно или поднимающийся вокруг пешеходного перехода колючий забор. В видеомире будущего можно увидеть и тормозящего на красный свет человека, на летающей роликовой доске. Второе место занимает роботизация труда – 16,2 %. Здесь показаны гуманоидные роботы, роботы-официанты, складские манипуляторы, робот-учитель или офисный андроид за компьютером. Например, в одном меме робот лежит на диване, а подпись гласит: «Когда пришел на работу, а тебя уже заменили новые технологии». Здесь усовершенствованные роботы-собаки с длинными шеями массово делают уколы, а роботы парковщики выстраивают машины в вертикальные ряды. Климатические и экологические технологии составили 15,2 %: вертикальные фермы на фасадах домов, очистка океана автономными платформами, солнечные поля, купола над городами и «зелёные» небоскрёбы. Например, в одном видео камера медленно пролетает вдоль небоскрёба, покрытого зелёными террасами: автоматические дроны поливают растения, на крышах работают солнечные панели, а по улицам движется бесшумный электрический транспорт. В другом ролике автономная платформа очищает поверхность океана от мусора, после чего кадр переходит к чистой воде и городу с возобновляемой энергетикой. Столько же составили AR/VR и бытовые гаджеты – 15,2 %. В этих публикациях будущее показывается через AR-очки, голографические панели, голосовое управление домом, виртуальных питомцев и умные зеркала. Примером может быть сцена, где человек надевает очки и видит подсказки прямо на улице: маршрут, цену товара, перевод речи прохожего и уведомления. В мемной версии тот же образ превращается в шутку о том, что человек уже не видит реальность без всплывающих окон. Космические технологии представлены долей 13,3 %: марсианские купола, лунные отели, орбитальные станции, космические лифты и посадочные платформы. В видео происходит освоение новой территории: астронавты идут по поверхности Марса, затем люди заходят в купольный город, а ракета садится на лунную платформу, вокруг станции движутся дроны и транспортные модули. Эти сцены создают ощущение, что космос уже стал обычной частью жизни человека. Медицинские технологии и биотехнологии составили 11,4 %: робот-хирург, капсула диагностики, биопечать органов, цифровой врач и сканирование тела. Например, в одном ролике пациент ложится в прозрачную капсулу, а над ним появляются данные о состоянии организма; в другом роботизированная рука проводит операцию под контролем врача. Такие сцены обычно вызывают доверие за счёт белого цвета, стерильной эстетики и плавных движений техники, но одновременно поднимают вопрос о контроле человека над медицинскими данными. Наконец, системы наблюдения и кибербезопасности составили 10,5 %: камеры распознавания лиц, полицейские дроны, городские панели контроля, «киберщит» вокруг данных и интерфейсы слежения за прохожими. Например, в одном видео представлена тёмная улица, где над каждым человеком появляется цифровая рамка с данными. Такой образ отличается от оптимистичного умного города: та же инфраструктура здесь воспринимается не как удобство, а как пространство контроля.

Визуально больше всего встречается кинематографичный футуризм – 26,7 %. Его признаки – плавная камера, неон, блестящие поверхности, стеклянные башни, дождь, отражения и музыка трейлера. В ролике камера летит над ночным мегаполисом: по подсвеченным дорогам движутся беспилотные машины, между башнями пролетают дроны, а на фасадах появляются рекламные голограммы. Техно-реализм занимает 21,9 %: это офис, склад, больница, улица или кухня, куда аккуратно добавлена технология будущего. В ролике на данную тематику робот-хирург стоит в обычной операционной рядом с медицинским персоналом и выполняет точное движение манипулятором. Мемная карикатура встречается в 20,0 %; там роботы слишком смешные, лица преувеличены, а подпись важнее визуального реализма. Например, в ролике робот сидит на рабочем месте человека, нажимает клавиши на компьютере и выглядит как новый сотрудник, а подпись гласит «Пришел на работу, а тут ИИ». Интерфейсность составляет 17,1 %: поверх кадра наложены HUD, голограммы, цифровые панели и AR-слои. В роликах человек идёт по улице, а перед его глазами всплывают маршрут, рейтинг прохожих, уведомления и параметры окружающих объектов. Антиутопический образ составляет 14,3 %; он выражается через красный свет, камеры, тёмные улицы, толпы без лиц, загрязнённый воздух или холодные корпоративные пространства. Например, в ролике дрон летит над тёмной улицей, выделяет прохожих рамками, а город выглядит как закрытая система контроля.

Критерий представления человека показывает, что человек в этих публикациях часто не является активным создателем будущего. В 30,5 % случаев люди показаны как пользователи технологий: они надевают умные очки, садятся в беспилотное такси, разговаривают с цифровым врачом или управляют домом голосом. Например, герой просто произносит команду, и дом сам включает свет, музыку и климат-контроль. В 23,8 % случаев роботы выступают как работники или конкуренты людей: они варят кофе, работают на складе, ведут урок или занимают офисное место. В 19,0 % случаев человек почти исчезает, а главную роль в видео получает среда: город, дорога, станция, орбитальная база или инфраструктура. Пример – ролик, где камера показывает пустой умный город, в котором транспорт и дроны работают без людей. В 17,1 % случаев действует цифровой аватар или синтетический ведущий; он похож на человека, но выглядит слишком гладким, говорит без пауз и создаёт ощущение рекламной искусственности. Например, в видео цифровой аватар рассказывает новости. Наконец, в 9,5 % случаев человек представлен как объект контроля или процедуры: камера распознаёт лицо, медицинская система сканирует тело, интерфейс собирает данные о прохожем. Пример – ролик, где камера сканирует огромную толпу людей и находит преступника. Этот результат важен, потому что показывает: технологическое будущее в AI-роликах часто снижает субъектность человека, превращая его в пользователя, клиента, объект наблюдения или заменяемого работника.

Смысл публикации распределился следующим образом. Оптимизм без выраженного риска встречается в 21,0 % случаев. В таких случаях будущее выглядит удобным, чистым и красивым: беспилотный транспорт не попадает в аварии, медицинский ИИ спасает пациента, умный дом заботится о человеке. Например, в меме картинка, где в светлом мире беспилотный транспорт, и надпись под видео гласит: «Каким бы был мир без коррупции». Развлекательная ирония стала самой частой категорией – 24,8 %. Примером служит мем, где робот «пришёл на собеседование» вместо человека, или ролик, где цифровой аватар слишком серьёзно рассказывает нелепые новости будущего. Deepfake или дезинформация были отмечены в 20,0 % случаев. Например, в одном ролике синтетический ведущий сообщает о запуске нового города будущего: его лицо и голос выглядят как настоящая новостная съёмка, а на фоне показываются беспилотные машины, дроны и цифровые экраны. Часто ролики строятся так, что сложно понять, что видео является сгенерированным или просто снятым на улице или выставке новинок, и зрителям остается только гадать – существуют ли уже новые прототипы подобных технологий. Авторское право, копирование стиля или стереотипы присутствуют в 12,4 %. В ролике город будущего показан почти как сцена из известной научно-фантастической франшизы: тёмные улицы, неоновые вывески, летающие машины и робот в кадре повторяют привычный кинообраз будущего. Приватность и наблюдение составляют 8,6 %. В одном ролике камеры и дроны выделяют прохожих рамками, над людьми появляются цифровые профили, а городская система как будто отслеживает каждого человека в реальном времени. Потеря работы и социальная тревога составляют 7,6 %. В ролике на данную тему робот занимает место человека на рабочем месте: он стоит за кассой, принимает заказ, управляет складской лентой или сидит за офисным компьютером, а человек наблюдает за этим со стороны. Техно зависимость и отчуждение составляют 5,7 %. Например, в ролике человек сидит среди голограмм, уведомлений и виртуальных окон, постоянно смотрит в цифровой интерфейс и почти не взаимодействует с окружающими людьми.

Таким образом, количественные данные показывают не только частоту сюжетов, но и структуру воображения. Технологическое будущее в AI-контенте чаще всего продаётся как зрелище: город сияет, робот двигается, интерфейс вспыхивает, медицинская капсула сканирует тело, а космическая база светится в пыли Марса. Однако рядом с этим зрелищем постоянно присутствуют тревожные элементы. Если в одном ролике автономный транспорт означает удобство, то в другом такой же стиль неона и камер превращает город в пространство наблюдения. Если цифровой врач кажется полезным, то в другой сцене человек становится объектом процедуры и теряет контроль над собственными данными. Именно поэтому анализ должен учитывать не только сюжет, но и конкретную показанную технологию, визуальную форму, положение человека в кадре и этический смысл публикации.

Заключение

Проведённое исследование показало, что в созданных ИИ роликах, мемах и гибридных публикациях технологическое будущее чаще всего раскрывается через зрелищные и повторяющиеся образы, а не через подробное объяснение самих технологий. Самыми заметными стали беспилотный транспорт и умная городская инфраструктура – 18,1 %, а также роботизация труда – 16,2 %. Часто встречались экологические технологии, AR/VR и бытовые гаджеты – по 15,2 %.

Главный вывод состоит в том, что такие публикации формируют узнаваемую картину будущего через наиболее популярные технологии и визуальные образы: неоновые города, роботы, голограммы, медицинские капсулы, космические базы и системы наблюдения. При этом человек в них не всегда показан как активный создатель технологий. Чаще он становится пользователем, заменяемым работником или объектом контроля. Поэтому AI-контент о будущем важно рассматривать не только как развлечение, но и как способ формирования массовых представлений о технологиях.

Гипотеза исследования подтвердилась: большинство материалов опирается на простые визуальные формулы будущего, которые быстро считываются зрителем и хорошо подходят для формата короткого интернет-контента.

Список литературы

1. Kazakova A., Wang S., Mitcham C. Perspectives on Modernization: Nation-State, Engineering, and the Chinese Project // Technology and Language. – 2026. – № 7 (1). – Pp. 27–41. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.03

2. Shcherbak S. From Conservative to Technological Modernization: Discourse and Policy // Technology and Language. – 2026. – № 7 (1). – Pp. 42–62. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.04

3. Витюк Е. Ю. В поисках идеального города // Академический вестник УралНИИпроект РААСН. – 2009. – № 2. – С. 67–72.

4. Романова А. Ю. Трансформация идеи: от «идеального города» к «городу будущего» // Архитектура и современные информационные технологии. – 2015. – № 1 (30). – С. 19.

5. Расходчиков А. Н. Семантика городской среды и исследования «образа будущего» // Речевые технологии. – 2024. – № 4. – С. 3–10.

6. Corsi G., Wong W., Marino B. The Spread of Synthetic Media on X // Harvard Kennedy School Misinformation Review. – 2024. – no. 5 (3). – Pp. 1–19. DOI: 10.37016/mr-2020-140

7. Sora: Creating Video from Text // Sora. – URL: https://openai.com/index/sora/ (дата обращения 20.04.2026).

8. Runway Gen-3 Alpha: AI Video Generation with Temporal Control // Runway Gen-3 Alpha. – URL: https://runwayml.com/research/introducing-gen-3-alpha (дата обращения 20.04.2026).

9. AI Video Generator // Luma AI. – URL: https://lumalabs.ai/create/ai-video-generator (дата обращения 20.04.2026).

10. Welcome to the Pika Universe // Pika. – URL: https://pika.art/ (дата обращения 20.04.2026).

References

1. Kazakova A., Wang S., Mitcham C. Perspectives on Modernization: Nation-State, Engineering, and the Chinese Project. Technology and Language, 2026, no. 7 (1), pp. 27–41. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.03

2. Shcherbak S. From Conservative to Technological Modernization: Discourse and Policy. Technology and Language, 2026, no. 7 (1), pp. 42–62. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.04

3. Vityuk E. Y. In Search of Ideal City [V poiskakh idealnogo goroda]. Akademicheskiy vestnik UralNIIproekt RAASN (Academic Bulletin of UralNIIproekt RAASN), 2009, no. 2, pp. 67–72.

4. Romanova A. Y. Transformation of Idea: From “the Ideal City” to “the City of the Future” [Transformatsiya idei: ot “idealnogo goroda” k “gorodu buduschego”]. Arkhitektura i sovremennye informatsionnye tekhnologii (Architecture and Modern Information Technologies), 2015, no. 1 (30), p. 19.

5. Raskhodchikov A. N. Semantics of the Urban Environment and Research of the “Image of the Future” [Semantika gorodskoy sredy i issledovaniya “obraza buduschego”]. Rechevye tekhnologii (Speech Technologies), 2024, no. 4, pp. 3–10.

6. Corsi G., Wong W., Marino B. The Spread of Synthetic Media on X. Harvard Kennedy School Misinformation Review, 2024, no. 5 (3), pp. 1–19. DOI: 10.37016/mr-2020-140

7. Sora: Creating Video from Text. Available at: https://openai.com/index/sora/ (accessed 20 April 2026).

8. Runway Gen-3 Alpha: AI Video Generation with Temporal Control. Available at: https://runwayml.com/research/introducing-gen-3-alpha (accessed 20 April 2026).

9. Luma AI: AI Video Generator. Available at: https://lumalabs.ai/create/ai-video-generator (accessed 20 April 2026).

10. Welcome to the Pika Universe. Available at: https://pika.art/ (accessed 20 April 2026).

УДК 1(091)

Выжлецов Павел Геннадиевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, доцент, кандидат философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: vyzhletsov@mail.ru

SPIN: 9342-8082

Авторское резюме

Состояние вопроса: Если подразделение философии Ф. Ницше на три периода развития в основном считается признанным, то вопрос о том, с какого периода можно говорить о его самостоятельном философском мышлении в значительной мере остается открытым.

Методы исследования: Путем применения философско-герменевтического метода исследования выявлен как принципиальный терминологический аппарат, так и основной замысел первого периода развития философии Ф. Ницше.

Результаты: Представлена выборочная характеристика рецепций периодизации и основных замыслов философского наследия Ф. Ницше, осуществленная как западными, так и российскими исследователями. На основе предпринятого обзорно-аналитического исследования представляется возможным датировать первый период формирования его самостоятельного теоретического мышления с весны 1869 г. по лето 1876 г. В целом этот период может быть охарактеризован как переходный от филологии к философии и подчиненный философскому замыслу, состоявшему в том, чтобы создать «новый подход к культуре» (Ф. Ницше). Теоретической основой реализации его замысла выступило переосмысление проблематики философско-трагического мировоззрения. К основным проблемным областям первого периода следует отнести темы: эстетики и метафизики, культуры, великого человека, где определяющей выступила проблема культуры.

Область применения результатов: история философии и философия XX–XXI вв.; философия культуры; философская антропология.

Выводы: Философскому мышлению Ф. Ницше присуща преемственность и переходность, связывающая три периода его творчества. В течение первого периода своего самостоятельного философского мышления он разрабатывал основу своей будущей философской концепции, связанной с проблематикой смысла и ценности человеческого существования, которая впоследствии, наряду с учениями С. Кьеркегора, К. Маркса и З. Фрейда, в значительной мере определила проблемное поле философии XX в.

Ключевые слова: философия; культура; трагедия; эстетика; метафизика; мировоззрение; великие люди (А. Шопенгауэр и Р. Вагнер).

The Problems of the Time Frames and Ideas of the First Period of Nietzsche’s Philosophy

 Vyzhletsov Pavel Gennadievich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Associate Professor, PhD (Philosophy), Saint Petersburg, Russia.

Email: vyzhletsov@mail.ru

Abstract

Background: While the division of Nietzsche’s philosophy into three periods of development is generally accepted, the question from what period we can speak of his independent philosophical thinking remains largely open.

Research Methods: Using a philosophical-hermeneutic research method, we identified both the fundamental terminology and the basic ideas of Nietzsche’s first period.

Results: This article presents a selective characterization of the reception of Nietzsche’s periodization and the main ideas of his philosophical legacy, as assessed by both Western and Russian researchers. Based on this comprehensive and analytical study, it is possible to date the first period of his independent theoretical thinking from the spring of 1869 to the summer of 1876. Overall, this period can be characterized as a transition from philology to philosophy and subordinated to a philosophical plan, which consisted in creating a “new approach to culture” (F. Nietzsche). The theoretical basis for the realization of his idea was a rethinking of the problematic of the philosophical-tragic worldview. The main problem areas of the first period include themes of aesthetics and metaphysics, culture, and the great man, where the problem of culture emerged as the decisive one.

Implications: History of philosophy and philosophy of the 20th and 21st centuries; philosophy of culture; philosophical anthropology.

Conclusion: Nietzsche’s philosophical thinking is characterized by continuity and transitivity, linking the three periods of his work. During the first period of his independent philosophical thinking, Nietzsche developed the basis of his future philosophical conception, which addressed the problems of the meaning and value of human existence. This conception, along with the teachings of S. Kierkegaard, K. Marx, and S. Freud, later significantly defined the problematic field of the 20th-century philosophy.

Keywords: Philosophy, culture, tragedy, aesthetics, metaphysics, worldview, great figures (A. Schopenhauer and R. Wagner).

Рецепции идей Ф. Ницше в философии XX–XXI вв.

Следует обратиться к периодизациям и характеристикам философского мышления Ф. Ницше, разработанным в первую очередь выдающимися европейскими философами и исследователями.

Согласно К. Лёвиту, книга «Ницшевская философия вечного возвращения того же» (1935) которого вышла в свет на год ранее работ К. Ясперса и М. Хайдеггера, – «подлинная же проблема, разрешаемая в философии Ницше…: какой смысл имеет человеческое существование в пределах бытия как целого?» Само же философское мышление Ф. Ницше есть «система в афоризмах», которая вызывает к жизни его манеру философского экспериментирования, а последнее предполагает определенные трансформации [5, с. 17]. Лёвит пишет о периодизации философии Ницше следующее: «В “Человеческом…” он начинает свой собственный… первооткрывательский поход… Две критических трансформации – из полного почтения юноши в освобождающий себя ум и из освобожденного ума в мастера-педагога – обусловливают членение творчества Ницше на три периода. Поначалу он как… почитатель и… друг Р. Вагнера верил в обновление немецкой культуры; затем как с болью освободившийся ум не верил “вообще ни во что”, чтобы искать свой собственный путь, покуда, наконец, полюбив рок, не стал учителем вечного возвращения…» [5, с. 30]. При этом первый период мышления Ницше Лёвит связывает с работами «Рождение трагедии» и «Несвоевременные размышления» [5, с. 31].

Несколько позднее, в работе «От Гегеля к Ницше…» (1939) К. Лёвит, характеризуя подлинную философию Ницше, представляет ее как в известной мере «систему мысли». В основе этой «системы» обнаруживается «смерть Бога», посередине – «проистекающий из неё нигилизм», а в завершении – «самопреодоление нигилизма в вечном возвращении» [6, с. 342]. Лёвит уточняет: «Этому соответствует тройное превращение духа в первой речи Заратустры» [6, с. 342].

К. Ясперс характеризует творческую мысль Ницше как «единое целое», а в последнем каждая работа имеет свое место [25, с. 104]. Причем на основе обзора сочинений Ницше представляется возможным понять ход развития его творчества. Осуществляя обзор, Ясперс не включает «юношеские» и «филологические» сочинения в основную периодизацию. Однако «юношеские» работы оказываются важными в той мере, в которой в них содержатся истоки ряда поздних идей. «Филологические» сочинения (“Philologica” в 3-х т.) представляют научную работу Ницше и в них проговариваются «мнения, которые уже суть его философствование» [25, с. 104].

Ранние работы Ясперс датирует 1871–1876 гг. и в первую очередь связывает с «Рождением трагедии» и «Несвоевременными размышлениями». Отмечая, что эти сочинения в основном написаны в форме трактатов, он связывает их «с выражением веры в гений и в немецкую культуру» [25, с. 104]. Относительно работ 1876–1882 гг., начиная с «Человеческого…» и завершая I–IV книгами «Веселой науки», Ясперс отмечает, что их основная форма – афоризм. В них он видит «критическое рассмотрение», которое, начиная с «Утренней зари», оформилось в «окончательную философию Ницше» [25, с. 104–105]. Ясперс связывает последнюю как с книгой «Так говорил Заратустра» (1883–1885 гг.), так и с XI–XVI (1876–1888 гг.) томами наследия. Причем в XIII–XVI томах содержится совокупность позднейших основных идей – «воля к власти», «переоценка», «декаданс», «вечное возвращение», «сверхчеловек», – но мысль Ницше уже выходит «за их пределы» [25, с. 105]. Работы 1888 г. (с «Казус Вагнер» по «Ницше contra Вагнер»), характеризуют, по Ясперсу, «заключительную стадию самопонимания» [25, с. 105].

М. Хайдеггер полагает, что собственно ницшевская философская «позиция» сложилась в период с 1880 по 1883 гг. Более того, истинная философия Ницше содержится в его «посмертном наследии», поэтому он относит «Рождение трагедии» только к «переднему плану» последующих событий [21, с. 13–14]. Также М. Хайдеггер выделяет пять «положений», определяющих «метафизику Ницше» как «целое» и предполагающих следующие понятия: «нигилизм», «переоценка всех прежних ценностей», «воля к власти», «вечное возвращение того же самого» и «сверхчеловек» [22, с. 34].

«Критическое издание» сочинений и «новый Ницше». Исследователи отмечают: «Наиболее эффективное опровержение воли к власти как сути [the core] сочинений Ницше проявилось в послевоенной Германии…» [28, p. 315]. При этом данный процесс не относился непосредственно к М. Хайдеггеру и был связан с редакторскими вопросами. Самое же начало указанного процесса относится к 1930-м годам, когда у авторов, работавших с «Архивом» Ницше, возникли серьезные сомнения относительно подлинности того, что было издано под заголовком «Воля к власти». Уже они, согласно Э. Белеру, «предприняли попытку реконструкции оригинальных текстов в полном объеме и в хронологическом порядке, но их издательские планы так и не были осуществлены» [28, p. 315]. Одним из них был К. Шлехта, который в течение 1950-х гг. писал о не подлинности «Воли к власти», однако проблема заключалась в том, что рукописи Ф. Ницше хранились в Веймаре, что располагался тогда на территории Восточной Германии.

В начале 1960-х гг. доступ в «Архив» Ницше был предоставлен двум итальянским ученым – Дж. Колли и М. Монтинари, которые постепенно осуществили «Критическое издание» как работ, так и писем Ф. Ницше, причем здесь принципиален вклад Монтинари. Его главное достижение заключается в издании всех неопубликованных фрагментов Ницше, включая и те (с 1885 по 1889 гг.), из которых была скомпилирована «Воля к власти». Выход в свет «Критического издания» вызвал к жизни новую «текстуальную ситуацию» и, как следствие, ряд новых подходов к интерпретации сочинений Ницше, которые определяются через образ «нового Ницше» [28, p. 315]. В данном контексте следует отметить, что М. Монтинари датирует интеллектуальное творчество Ф. Ницше с лета 1869 г. по 2 января 1889 г. [26, p. 20].

Также, говоря о некоторых значимых исследованиях 1960-х гг., следует отметить, что, с точки зрения Ж. Делёза (1962), «самый общий замысел Ницше состоит в том, чтобы ввести в философию понятия смысла и ценности. Совершенно очевидно, что современная философия, в значительной своей части, жила и живет до сих пор за счет Ницше <…> Ницше никогда не скрывал: философия смысла и ценностей должна быть критикой» [4, с. 33].

Р. Дж. Холлингдейл, автор, важный для британской ницшеаны, подчеркивает: «Ранняя философия Ницше… находит свое отражение в «Рождении трагедии» и «Несвоевременных размышлениях». Поле исследования – культура: цель – обнаружить, какой тип культуры лучше содействует появлению “философов, художников и святых”» [23, с. 129].

Здесь также следует отметить некоторые способы рецепции мысли Ф. Ницше в европейской традиции: «поэт-философ» (французские символисты, Г. Бенн); «философ жизни» (В. Дильтей, Г. Зиммель, М. Шелер); «последний метафизик» (М. Хайдеггер) [28, p. 402], «мистик Просвещения» (М. Бубер), «непримиримый просветитель» (Ю. Хабермас).

Далее следует обратиться к российской ницшеане конца XX начала XXI вв. В российской исследовательской литературе нашего времени, начиная с переиздания текстов Ф. Ницше в 1990 г.,первый период характеризуется следующим образом.

К. А. Свасьян связывает его с работами «Рождение трагедии» и «Несвоевременные размышления» и осмысливает как «пробу боя» и поиск союзников, то есть некоего «общества несвоевременцев» [20, с. 803].

В. А. Подорога также отмечает, что в первый период развития своей мысли Ницше опубликовал вышеупомянутые сочинения, особо подчеркивая «двойственную реакцию коллег-филологов» на книгу «Рождение трагедии» [19, с. 94].

Б. В. Марков, осмысливая интеллектуальное развитие Ф. Ницше, обращает внимание как на стилистику, так и на содержательную сторону работ последнего. Он связывает первый период с созданием филологических работ («Рождение трагедии» и «Несвоевременные…») и датирует его 1870–1876 гг. Б. В. Марков полагает, что задачу времени Ницше видел в «открытии принципов новой культуры, которая бы стояла вровень с греческой», причем необходимым условием этого он считал «великого человека (Das Grosse Individuum)» [7, с. 17], прообразами которого выступали А. Шопенгауэр и Р. Вагнер.

Для характеристики теоретического мышления Ницше первого периода также важна оценка А. В. Михайловым книги «Рождение трагедии…». С точки зрения Михайлова, она есть «…одновременно последняя его филологическая и первая зрелая философская работа. Откуда следует, что это не совсем филология и не совсем философия, а нечто, находящееся на зыбком переходе от одного к другому <…> Это живое собрание парадоксов, стоящее под знаком… Прометея» [8, с. 750]. После обзора ряда актуальных критических исследований следует обратиться к проблематике философии Ф. Ницше.

Замыслы и проблемы первого периода философии Ф. Ницше

В этом плане значимо высказывание Ф. Ницше в письме к Э. Роде (февраль 1870 г.): «Наука, искусство и философия сейчас так срастаются во мне воедино, что, наверное, однажды я смогу породить кентавра» [11, с. 72]. Несколько ранее, в апреле 1869 г. в письме К. фон Герсдорфу Ницше, в частности, критиковал профессионализм филолога как «разновидность филистерства», полагая, что подобный характер занятий «притупляет свободу восприятия» и «подрубает философское мышление» [11, с. 63]. Он видел свою задачу в том, чтобы «перенести на… слушателей шопенгауэровскую серьезность» [11, с. 64]. При этом Ницше уточнял: «Мне бы хотелось быть чем-то большим, нежели воспитателем старательных филологов: поколение учителей современности, забота о грядущем поколении – вот что занимает мою душу и помыслы» [11, с. 64]. В данном контексте следует привести значимое высказывание А. Шопенгауэра: «Как я сказал, каждая человеческая жизнь, рассматриваемая в целом, в большей или меньшей степени – трагедия <…> Счастливая жизнь невозможна. Высшее, что может достаться на долю человека, – жизнь героическая» [24, с. 249–250].

Вместе с тем в процессе преподавания Ницше мог неожиданно спросить: «А скажите-ка мне, что такое философ?» и прочесть импровизированную лекцию на данную тему [23, с. 79]. В этом контексте следует подчеркнуть, что еще один симптом перехода от филологии к философии проявился в речи «Гомер и классическая филология» (28 мая 1869 г.). В одном из писем к Э. Роде он сообщал, что читает курс о Платоне, а его указанная выше речь насыщена «философско-эстетическими воззрениями» [11, с. 65]. В самом же тексте речи Ницше утверждал необходимость включения любой филологической работы в «философское мировоззрение» потому, что только в нем сохраняется «целое и общее» [17, с. 22]. В этот период времени Ницше начал осознавать себя также и как философа, и постепенно осмысливать в том числе и проблематику практик «обращения» к философии, а практики подобного рода разрабатывались в Академии Платона. Следует отметить, что в ранних фрагментах (1870 – апрель 1871 гг.) Ницше уже начинал осмысливать траекторию своего философского замысла как «перевернутый платонизм», где ставился вопрос о жизни как таковой [12, с. 185, 183], что привело его позднее к философскому реализму. Вместе с тем в январе 1871 г. он предпринял попытку занять должность профессора философии в Базельском университете, которая не осуществилась.

Известно, что многие замыслы Ницше не были реализованы, но замысел, связанный с переосмыслением эстетической проблематики, был осуществлен в книге «Рождение трагедии из духа музыки» (1972). Современные исследователи отмечают, что «проект реконструкции эстетики» появился у Ф. Ницше очень рано [27, p. 69]. Замысел проекта был высказан в письме к Э. Роде в октябре 1869 г. и предполагал учет того, что не попадало в ее проблемное поле, то есть эстетики Р. Вагнера. Этот замысел привел к созданию книги «Рождение трагедии» и ряду сопутствующих последней неопубликованных текстов [27, p. 69–70].

В указанном выше письме Ницше отмечал, что разрабатывает детали своей «системы», подчеркивая, что в нем «вызревает целое множество эстетических проблем и ответов», непосредственно связанных и с творчеством Р. Вагнера: «…Вагнер в высшем смысле полезен мне при этом… как образец, который непостижим с точки зрения бывших до сих пор эстетических взглядов. Прежде всего следует перешагнуть за пределы лессинговского “Лаоокона”…» [11, с. 71]. В результате, согласно Г. Шапиро, Ф. Ницше переосмыслил терминологию «бинарной [binary] эстетики» Г. Э. Лессинга, что воплотилось в понятии «двойственность [duality]» [27, p. 82]. Понятие использовалось по отношению к аполлоническому и дионисийскому началам, зародившимся из «двойственности» мужского и женского полов [27, p. 82]. Реализация обозначенного выше замысла была связана с установкой, которая осознавалась Ницше с позиций «эстетической метафизики» [14, с. 86]. Одно из ее основных положений заключалось в том, что «…лишь как феномен эстетический существование и мир могут быть оправданы на веки вечные…» [14, с. 90–91]. Иначе говоря, в русле построения филолого-эстетической теории под руководством философии для Ницше был принципиально важен вопрос о том, как возможно преобразовать существование конкретного индивидуума таким образом, чтобы оно стало «выносимым», и, в пределе, – утверждающим и радостным. То есть, что же или кто же может придать человеческому существованию смысл и ценность [1, с. 455].

Этот замысел нашел воплощение в обосновании трагического мировоззрения, с акцентом на понятии «трагическое». Так, в подготовительных набросках к книге Ницше записал следующее: «То, что мы называем трагическим, есть именно это аполлиническое прояснение дионисийского: если мы разложим те ощущения, которые в слиянии вызывают дионисийское опьянение на ряд образов, то этот ряд образов и будет… выражать ‘трагическое’» [12, с. 178]. В книге «Рождение трагедии» Ницше полагал, что существуют такие иллюзии, причем, он называл последние также и «раздражителями», которые привязывают индивидуумов к жизни: «сократическое удовольствие познавать», «пелена художественной красоты» и «метафизическое утешение» [14, с. 168]. Ницше уточнял: «Из таких раздражителей и состоит все именуемое культурой, – в зависимости от пропорций, составляющих смесь, мы говорим о культуре по преимуществу сократической, или художественной, или трагической; если же дозволены исторические экземплификации, то культура бывает либо александрийская, либо эллинская, либо буддистская. Наш современный мир во всем уловлен сетью культуры александрийской, а потому ведает лишь один идеал… трудящегося на службе науки теоретического человека; Сократ – прообраз и праотец его» [14, с. 168]. В поздней работе «Сумерки идолов» Ницше пришел к выводу, что книга «Рождение трагедии» выступила его «первой переоценкой всех ценностей» [16, с. 629].

В сопутствующих книге «Рождение трагедии» работах, в частности, лекциях «О будущности наших образовательных учреждений» (1871–1872) Ф. Ницше исследовал вопросы о том, как формируется природа человека в современную ему эпоху и на основании какого идеального замысла ее должно формировать. Здесь же он рассматривал проблематику того, как стать подлинным философом и какова настоящая философская практика. Вместе с тем в 1872–1873 гг. он читал курс, посвященный философам до Платона. А в незавершенной книге «Философия в трагическую эпоху Греции» (1873) Ницше выявлял специфические черты философского мышления, а также сферу и границы философии.

Особое значение для раннего периода философии Ницше имеют «Несвоевременные размышления» (1873–1876). С точки зрения Р. Дж. Холлингдейла: «Четыре части “Несвоевременных размышлений” содержат мысли Ницше о природе культуры в постдарвиновском мире в целом и в рейхе, в частности» [23, с. 153]. В то же время в первом «Несвоевременном…» «…Ницше… приговорил себя к решению задачи, от которой увильнул Штраус: то есть задать вопрос, “какова же наша концепция мира” после Дарвина» [23, с. 157].

Ряд статей Ф. Ницше «Несвоевременные…» был в первую очередь посвящен критическому обзору современной немецкой культуры. Они начинались с его критики сложившегося общественного мнения, состоявшего в том, что немецкая культура имела определяющее значение в победе Пруссии над Францией. Он полагал, что решающую роль в этом сыграла именно военная мощь германских государств, а ее основой стали методы и приемы науки в сочетании с промышленным производством. По мнению Ницше, само военное могущество выступило как отрицательная сила истории, не связанная с культурой. Также он полагал, что из немецкого общественного сознания исчезло чистое понятие культуры и предлагал определение: «Культура – …единство художественного стиля во всех жизненных проявлениях народа» [9, с. 263]. Его определение в целом носило скорее этнологический характер, а также предполагало некий культурный идеал, по-видимому, эллинский образец, с точки зрения которого Ницше критиковал ряд тенденций немецкой культуры своего времени.

Согласно Ницше, подлинной культуре противостояла филистерская антикультура, характеризующаяся господством единообразия в частной и в общественной жизни, в образовании и др., что проявлялось в виде «смешения стилей». По этому поводу он писал: «…зачем и почему все знания, если они не должны вести к культуре?» [9, с. 298]. Также Ницше полагал, что во всех аспектах жизни господствует молчаливое соглашение с филистерской формулой – «более не должно искать» [9, с. 267]. Государство внушает человеку чувство безопасности и общности, благодаря которым можно быть безразличным, уверовав, что политическое устройство ведет к благополучию и счастью. В данном случае то, что называют современной культурой, служит некой гарантией безопасности филистерам, которые для сохранения благополучия попытались завладеть историей: «Благодаря историческому сознанию они спасались от энтузиазма» [9, с. 268].

Ф. Ницше обнаружил ряд негативных тенденций своего времени, угрожающих самобытию человека, основам общества и культуры. К ним, он, в частности, относил: конфликт между внутренним и внешним, свидетельствовавший о том, что современный человек не принадлежит самому себе; призрачность личности в современной культуре, представленная карнавалом теней и масок и др. В целом Ницше пришел к выводу, что эгоизм «потребителей культуры», включая философов и ученых, стал своего рода божеством, поклоняясь которому пытаются выстроить здание будущей истории.

В данном контексте следует подчеркнуть, что основой критического принципа, реализованного Ницше в «Несвоевременных…», стало переосмысление феномена древнегреческой трагедии. Согласно Ницше, источником античной трагедии выступил принцип двойственности аполлонического и дионисического начал и художественных инстинктов. При этом, именно аполлоническое начало оформляло дионисическое, и первое символизировало разум, культуру, меру, а дионисическое – олицетворяло неразумие, природу, безмерность. Трагический принцип он распространил на понимание истории, культуры [2, с. 207] и философского мировоззрения.

Согласно Ф. Ницше, история должна служить жизни и деятельности, преодолевая действующие в ней отрицательные силы и способствуя становлению культуры. Для этого он разработал типологию истории, рассматривая ее как монументальную, антикварную и критическую. Ницше писал: «История принадлежит живущему в трояком отношении: как существу деятельному и стремящемуся, как существу, охраняющему и почитающему, и наконец, как существу страждущему и нуждающемуся в освобождении» [10, с. 168]. Согласно Ф. Ницше, критическая история в целом носила трагический и двойственный характер, где величайшие достижения человечества неотделимы от преступлений. Человек, следовавший истории критического типа, призывал прошлое на суд и выносил приговор тому, что достойно гибели, например, династическим привилегиям. Поэтому суд над прошлым творила жизнь как сама себя освобождающая сила, стремящаяся к возрастанию; возрастание жизни становилось для Ф. Ницше критерием ценности. В этой ситуации вырабатывался «новый инстинкт», «вторая натура», которые должны были стать основой для будущей культуры. Условием возможности культуры выступило формирование «внутреннего» начала человека в качестве личности. Для созидания новых культурных форм была необходима «пластическая сила», основанная на незыблемости внутренней природы человека, обусловливающей возможность самосозидания. Последнее относилось к человеку, народу и культуре в целом. Культура же должна была стать первой природой человека как принцип самообладания и согласованности жизни, мышления и воли. При этом, согласно Ницше, необходимо самоопределиться и по отношению к великим людям. Систематизируя свои представления об идеях и героической личности А. Шопенгауэра, Ф. Ницше сформулировал определенный идеал на основе принципа «обладания собой»: «Новая ступень культуры мгновенно перевернула бы всю систему человеческих чаяний» [18, с. 258].

В четвертом «Несвоевременном…», посвященном Р. Вагнеру, Ницше сформулировал свой первостепенный философский вопрос: «…важнейший вопрос всякой философии гласит: в какой мере вещи имеют неизменный характер и вид, – а потом, когда ответ на этот вопрос будет получен, надо… с отвагой приступить к улучшению той стороны мира, о которой стало известно, что она изменчива» [13, с. 274]. Решение указанного вопроса, по-видимому, было связано с его размышлениями о возможности перспективы будущего совершенствования человечества на основе трагического принципа философии и культуры: «Отдельный человек должен быть посвящен во что-то сверхличное – такова цель трагедии; он должен забыть ужасные опасения, которые внушают индивиду смерть и время: ведь… на… участке его жизненного пути он может повстречать что-то священное… уравновешивающее всю борьбу, все лишения – это и значит быть настроенным трагически. И если всему человечеству некогда суждено умереть… то в качестве предельного задания на все грядущие времена ему поставлена цель срастись в единство и общность настолько, чтобы встретить… предстоящую гибель как единое целое в трагическом настроении; это предельное задание предполагает… конечное облагораживание человеческого рода…» [13, с. 281]. Четвертое «Несвоевременное…» было опубликовано в июле 1876 г., что может означать завершение первого периода самостоятельного теоретического творчества Ницше.

В данном контексте следует подчеркнуть, что первый и второй периоды философского мышления Ф. Ницше, в частности, объединяет проблема культуры, сформулированная в книге «Человеческое…» уже на основе нового концептуального положения, отрицающего существование умопостигаемой сферы. В указанной работе, знаменующей начало второго периода, он осмысливал предельные человеческие задачи и цели следующим образом: «С тех пор как утрачена вера в то, что Бог руководит судьбами мира в целом… люди должны сами ставить себе вселенские, объемлющие всю землю цели». И ниже: «…если человечество не хочет погубить себя… планомерным всеобщим управлением, то должно быть найдено в неизвестном доселе размере знание условий культуры как научное мерило для вселенских целей. В этом состоит огромная задача великих умов ближайшего века» [15, с. 255–256].

Выводы

В заключение можно сделать следующие выводы. Учитывая некоторые принципиальные периодизации и характеристики философского мышления Ф. Ницше, разработанные как западными, так и российскими авторами, представляется возможным датировать первый (или ранний, в отличие от юношеского) период его самостоятельного теоретического мышления с весны 1869 г. по лето 1876 г. В целом этот период может быть охарактеризован как переходный от филологии к философии [3, с. 239] и подчиненный философскому замыслу, состоявшему в том, чтобы создать «новый подход к культуре» (1871) [12, с. 302]. Указанный подход предполагал задачу создания культуры такого уровня, которая бы возвысилась до эллинской, а оформить ее были способны лишь великие люди, то есть герои и гении, в первую очередь национальные – А. Шопенгауэр и Р. Вагнер. Теоретической основой реализации замысла Ф. Ницше выступило переосмысление проблематики философско-трагического мировоззрения. К основным проблемным областям первого периода следует отнести темы: эстетики и метафизики, культуры, великого человека, где определяющей выступила проблема культуры.

Также следует обозначить преемственность и переходность философского мышления Ф. Ницше, связывающую первый и второй периоды его творчества. В частности, переход от эстетическо-метафизической установки к разработке позиции философского реализма, а также теоретическое развитие мысли от проблематики философского мировоззрения к созданию самостоятельной философской концепции.

Таким образом, Ф. Ницше в течение первого периода своего самостоятельного философского мышления разрабатывал и осмысливал определенную совокупность проблем, идей, принципов и понятий. На этой основе он создал впоследствии такую философскую концепцию, которая, наряду с учениями С. Кьеркегора, К. Маркса и З. Фрейда, в значительной мере определила проблемное поле философии XX в.

Список литературы

1. Выжлецов П. Г. Предпосылки анализа книги «Рождение трагедии» Ф. Ницше // Философия человека: образовательные и гуманитарные технологии: Сб. – СПб.: Изд-во РХГА, 2008. – С. 445–460.

2. Выжлецов П. Г. Ф. Ницше: критика антикультурных тенденций своего времени // Философия и культура информационного общества: тезисы докладов Двенадцатой Международной научно-практической конференции, г. Санкт-Петербург, 21–23 ноября 2024 г. – СПб.: ГУАП, 2024. – С. 206–208.

3. Выжлецов П. Г. Фридрих Ницше о природе человека и проблеме образования (на материале ранних сочинений) // Антропология творческой субъективности и креативности: коллективная монография / Отв. редактор О. К. Румянцев. – СПб.: Эйдос, 2013. – С. 235–251.

4. Делёз Ж. Ницше и философия. – Москва: Ад маргинем, 2003. – 382 с.

5. Лёвит К. Ницшевская философия вечного возвращения того же. – М.: Культурная революция, 2016. – 336 с.

6. Лёвит К. От Гегеля к Ницше: революционный перелом в мышлении XIX в.: Маркс и Кьеркегор. – Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2002. – 679 с.

7. Марков Б. В. Человек, государство и Бог в философии Ницше. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – 788 с.

8. Михайлов А. В. Обратный перевод. Русская и западно-европейская культура: проблемы взаимосвязей. – Москва: Языки русской культуры, 2000. – 852 с.

9. Ницше Ф. Давид Штраус в роли исповедника и писателя // Так говорил Заратустра. Избранные произведения. Книга первая. – Москва: Сирин, 1990. – С. 259–329.

10. Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Сочинения: в 2 т. Т. 1 – Москва: Мысль, 1990. – С. 158–230.

11. Ницше Ф. Письма. – М.: Культурная революция, 2007. – 400 с.

12. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 7: Черновики и наброски 1869–1873. – М.: Культурная революция, 2007. – 720 с.

13. Ницше Ф. Рихард Вагнер в Байрейте // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 259–332.

14. Ницше Ф. Рождение трагедии. – Москва: Ad marginem, 2001. – 735 с.

15. Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 1. – Москва: Мысль, 1990. – 831 с.

16. Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. – Москва: Мысль, 1990. – 829 с.

17. Ницше Ф. Философская проза; Стихотворения: Сборник. – Минск: Поппури, 2000. – 544 с.

18. Ницше Ф. Шопенгауэр как воспитатель // Полное собрание сочинений: в 13 томах. Т. 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 173–258.

19. Подорога В. А. Ницше // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 3. / ред. В. С. Степин, А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, А. П. Огурцов. – М.: Мысль, 2010. – С. 93–95.

20. Свасьян К. А. Примечания // Ницше Ф. / Сочинения: в 2 т. Т. 1. – Москва: Мысль, 1990. – С. 769–827.

21. Хайдеггер М. Ницше: в 2 т. Т. 1. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 602 с.

22. Хайдеггер М. Ницше: в 2 т. Т. 2. – СПб.: Владимир Даль, 2007. – 464 с.

23. Холлингдейл Р. Дж. Фридрих Ницше: Трагедия неприкаянной души. – Москва: Центрполиграф, 2004. – 382 с.

24. Шопенгауэр А. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5: Parerga и Paralipomena: в 2 т. Т. 2: Paralipomena. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб; Республика, 2001. – 528 с.

25. Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования. – Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2004. – 626 с.

26. Montinari M. Reading Nietzsche. – Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2003. – 176 p.

27. Shapiro G. Archaeologies of Vision. Foucault and Nietzsche on Seeing and Saying. – Chicago and London: The University of Chicago Press, 2003. – 437 p.

28. The Cambridge Companion to Nietzsche / Еd. B. Magnus, K. M. Higgins. – London: Cambridge University Press, 1996. – 403 p.

References

1. Vyzhletsov P. G. Prerequisites for the Analysis of the Book “The Birth of Tragedy” by F. Nietzsche [Predposylki analiza knigi “Rozhdenie tragedii” F. Niczshe]. Filosofiya cheloveka: obrazovatelnye i gumanitarnye technologii (Philosophy of Man: Educational and Humanitarian Technologies). Saint Petersburg: RChGA, 2008, pp. 445–460.

2. Vyzhletsov P. G. F. Nietzsche: Criticism of the Anti-Cultural Trends of His Time [F. Nitsshe: kritika antikulturnykh tendentsiy svoego vremeni]. Dvenadtsataya mezhdunarodnaya nauchno-prakticheskaya konferentsiya “Filosofiya i kultura informatsionnogo obschestva”: tezisy dokladov (XII International Scientific and Practical Conference “Philosophy and Culture in Information Society”). Saint Petersburg: GUAP, 2024, pp. 206–208.

3. Vyzhletsov P. G. Friedrich Nietzsche on the Nature of Man and the Problem of Education (Based on Early Writings) [Fridrikh Nitsshe o prirode cheloveka i probleme obrazovaniya (na materiale rannikh sochineniy)]. Antropologiya tvorcheskoy subektivnosti i kreativnosti: kollektivnaya monografiya (Anthropology of Creative Subjectivity and Creativity: Collective Monograph). Saint Petersburg: Eydos, 2013, pp. 235–251.

4. Deleuze G. Nietzsche and Philosophy [Nitsshe i filosofiya]. Moscow: Ad marginem, 2003, 382 p.

5. Löwith K. Nietzschean Philosophy of the Eternal Recurrence of the Same [Nitsshevskaya filosofiya vechnogo vozvrascheniya togo zhe]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2016, 336 p.

6. Löwith K. From Hegel to Nietzsche: The Revolution in Nineteenth-Century Thought: Marx and Kierkegaard [Ot Gegelya k Nitsshe: revolyutsionnyy perelom v myshlenii XIX v.: Marks i Kerkegor]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2002, 679 p.

7. Markov B. V. Man, State, and God in Nietzsche’s Philosophy [Chelovek, gosudarstvo i Bog v filosofii Nitsshe]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2005, 788 p.

8. Mikhailov A. V. Back Translation. Russian and Western European Culture: Problems of Interconnections [Obratnyy perevod. Russkaya i zapadno-evropeyskaya kultura: problemy vzaimosvyazey]. Moscow: Yazyki russkoy kultury, 2000, 852 p.

9. Nietzsche F. David Strauss: The Confessor and the Writer [David Shtraus v roli ispovednika i pisatelya]. Tak govoril Zaratustra. Izbrannye proizvedeniya. Kniga pervaya (Thus Spoke Zarathustra. Selected Works. Book One). Moscow: Sirin, 1990, pp. 259–329.

10. Nietzsche F. On the Use and Abuse of History for Life [O polze i vrede istorii dlya zhizni]. Sochineniya: v 2 t. t. 1. (Works: in 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1990, pp. 158–230.

11. Nietzsche F. Letters [Pisma]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2007, 400 p.

12. Nietzsche F. Complete Works: in 13 vol. Vol. 7: Drafts and Sketches 1869–1873 [Polnoe sobranie sochineniy: v 13 t. T. 7: Chernoviki i nabroski 1869–1873]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2007, 720 p.

13. Nietzsche F. Richard Wagner in Bayreuth [Rikhard Vagner v Bayreyte]. Polnoe sobranie sochineniy: v 13 t. T. 1/2: Nesvoevremennye razmyshleniya. Iz naslediya 1872–1873 gg. (Complete Works: in 13 vol. Vol. 1/2: Untimely Meditations. From the Legacy of 1872–1873). Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2013, pp. 259–332.

14. Nietzsche F. The Birth of Tragedy [Rozhdenie tragedii]. Moscow: Ad marginem, 2001, 735 p.

15. Nietzsche F. Works: in 2 vol. Vol. 1 [Sochineniya: v 2 t. t. 1]. Moscow: Mysl, 1990, 831 p.

16. Nietzsche F. Works: in 2 vol. Vol. 2 [Sochineniya: v 2 t. t. 2]. Moscow: Mysl, 1990, 829 p.

17. Nietzsche F. Philosophical Prose; Poems: Collection [Filosofskaya proza; Stikhotvoreniya: Sbornik]. Minsk, Poppuri, 2000, 544 p.

18. Nietzsche F. Schopenhauer as Educator [Shopengauer kak vospitatel]. Polnoe sobranie sochinenij: v 13 t. T. 1/2: Nesvoevremennye razmyshleniya. Iz naslediya 1872–1873 (Complete Works: in 13 vol. Vol. 1/2: Untimely Meditations. From the Legacy of 1872–1873). Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2013, pp. 173–258.

19. Podoroga V. A. Nietzsche [Nitsshe]. Novaya filosofskaya entsiklopediya: v 4 t. T. 3 (New Philosophical Encyclopedia: in 4 vol. Vol. 3). Moscow: Mysl, 2010, pp. 93–95.

20. Svasyan K. A. Notes [Primechaniya]. In: Nitsshe F. Sochineniya: v 2 t. t. 1 (Nietzsche F. Works: in 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1990, pp. 769–827.

21. Heidegger M. Nietzsche: in 2 vol. Vol. 1. [Nitsshe: v 2 t. T. 1]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2006, 602 p.

22. Heidegger M. Nietzsche: in 2 vol. Vol. 2. [Nitsshe: v 2 t. T. 2]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2007, 464 p.

23. Hollingdale R. J. Nietzsche: The Man and His Philosophy [Fridrikh Nitsshe. Tragediya neprikayannoy dushi]. Moscow: Tsentrpoligraf, 2004, 382 p.

24. Schopenhauer A. Collected Works: in 6 vol. Vol. 5: Parerga and Paralipomena: in 2 vol. Vol. 2: Paralipomena [Sobranie sochineniy: v 6 t. T. 5: Parerga i Paralipomena: v 2 t. T. 2: Paralipomena]. Moscow: TERRA – Knizhnyy klub; Respublika, 2001, 528 p.

25. Jaspers K. Nietzsche: An Introduction to the Understanding of His Philosophical Activity [Niczshe. Vvedenie v ponimanie ego filosofstvovaniya]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2004, 626 p.

26. Montinari M. Reading Nietzsche. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2003, 176 p.

27. Shapiro G. Archaeologies of Vision. Foucault and Nietzsche on Seeing and Saying. Chicago and London: The University of Chicago Press, 2003, 437 p.

28. Magnus B., Higgins K. M. (Eds.) The Cambridge Companion to Nietzsche. London: Cambridge University Press, 1996, 403 p.

© Выжлецов П. Г., 2026

19–22 ноября 2026 года Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения совместно с Институтом философии НАН Беларуси, Санкт-Петербургским государственным технологическим институтом (Техническим университетом) и сетевым журналом «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе» проводит Четырнадцатую Международную научно-практическую конференцию «Философия и культура информационного общества».

Задача конференции – изучение опыта исследования современного общества, развития российской цивилизации, философских, культурологических, социологических, политологических и психологических аспектов теории постиндустриального (информационного, цифрового) общества, её оценка с позиций научной философии.

Конференция проводится в очном формате или с онлайн-участием. Заочное участие не предусмотрено.

Сборник тезисов конференции будет издан сразу после ее проведения и проиндексирован в системе РИНЦ. Публикуются только тезисы докладов очных участников и выступающих на заседаниях конференции онлайн. Исключение делается для участников из зарубежных стран. Их тезисы публикуются в любом случае, независимо от возможности очного участия или выступления онлайн.

Конференция проводится в рамках Международного научно-культурного форума «Дни философии в Санкт-Петербурге – 2026». 19 ноября все участники имеют возможность посетить пленарное заседание в Институте философии СПбГУ. Мероприятия в Санкт-Петербургском государственном университете аэрокосмического приборостроения будут проходить 20–21 ноября 2026.

К обсуждению предлагается следующий круг проблем:
– современный взгляд на фундаментальные проблемы философии – концепции материи (бытия), развития и человека – в информационном обществе;
– история и культура в цифровую эпоху: трансформация памяти, идентичности, традиций и форм культурного наследия;
– историко-философские и историко-культурные традиции как ресурс осмысления вызовов современности и проектирования будущего;
– философские традиции России и Китая: диалог культур, ценностей и моделей будущего;
– российская философия в контексте информационного общества: преемственность, обновление, новые исследовательские горизонты;
– российская цивилизация в исторической перспективе: прошлое, настоящее и образ будущего;
– политика, государство и цифровой суверенитет в условиях глобальной нестабильности и многополярного мира;
– постпандемийный мир как новая социальная и антропологическая реальность;
– цифровые технологии, кибернетическая картина мира и искусственный интеллект: философские, социальные и культурные последствия;
– культура и искусство в информационном обществе: новые формы творчества, коммуникации и эстетического опыта;
– современные вызовы развития науки и образования в условиях цифровой трансформации;
– человек в информационном обществе: идентичность, свобода, субъектность, коммуникация;
– физическая культура, здоровье и самореализация студенческой молодежи в цифровую эпоху;
– творчество в условиях информационного общества: трансформация креативности, новые формы культурного производства и роль человека;
– человеческое творчество и эвристические возможности искусственного интеллекта: сотрудничество, конкуренция, этические границы.

Статьи, подготовленные на основе материалов конференции, могут быть размещены до или после её проведения в сетевом журнале «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе».

Подробную информацию можно найти в Первом информационном письме.

Шаблон для оформления статей можно скачать по ссылке.

УДК 141.1

Колычев Пётр Михайлович – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, профессор, доктор философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: piter55piter@mail.ru

SPIN: 3085-3127

Авторское резюме

Состояние вопроса: Данная статья является продолжением нашей статьи «Определение соотнесенного в текстах Аристотеля».

Методы исследования: К методам исследования, выбранными в первой статье, добавлено то, что приведенные положения Аристотеля о содержании соотнесенного не рассмотрены в их отношении с современными концепциями философских понятий отношения и соотношения. Этому должно предшествовать изложение самих этих концепций, что невозможно было сделать в рамках одной статьи.

Результаты: Все положения, раскрывающие содержание аристотелевской категории соотнесенного, собраны в несколько разделов. Это положения, касающиеся определения соотнесенного; соотнесенное как вид и род, обоюдность соотнесенных, соотнесенное само по себе, соотнесенное вообще. Хотя соотнесенное не тождественно отношению в его современном понимании, соотнесенное все же отражает некоторые моменты и черты отношения.

Область применения результатов: Современное развитие онтологии связано с развитием её понятийной системы, поэтому историко-философский опыт процесса зарождения и развития онтологических понятий и формирование новых онтологических концептуальных систем очень важно.

Выводы: Собранные положения о содержании аристотелевской категории соотнесенного, не представляя собой системного знания о нем, все же во многом проясняют и уточняют данное им определение соотнесенного. Кроме этого, сама совокупность данных положений является первым шагом в построении системы, которая обеспечивает эвристический потенциал проделанной Аристотелем работы.

Ключевые слова: Аристотель; онтология; соотнесенное; отношение.

The Concept of the Correlated in Aristotle’s Texts

Kolychev Petr Mikhailovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Professor, Doctor of Philosophy, Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: piter55piter@mail.ru

Abstract

Background: This paper is a continuation of our article “Definition of the Correlated in Aristotle’s Texts”.

Research methods: In addition to the research methods chosen in the first article, Aristotle’s propositions on the content of the correlated are not considered in their relation to modern philosophical concepts of relation and correlation. This should be preceded by an exposition of these concepts themselves, which cannot be done within the framework of a single article.

Results: All propositions revealing the content of Aristotle’s category of the correlated are collected in the following sections: propositions concerning the definition of the correlated, the correlated as species and genus, the reciprocity of correlated entities, the correlated entity itself, and the correlated entity in general. Although the correlated entity is not identical to the relation in its modern sense, the correlated entity nevertheless reflects certain aspects and features of the relation.

Implications: The modern development of ontology is linked to the development of its conceptual system, therefore historical and philosophical experience of the process of the origin and development of ontological concepts and the formation of new ontological conceptual systems is relevant.

Conclusion: The collected propositions on the content of Aristotle’s category of the correlated, while not representing a systematic knowledge of it, nevertheless largely clarify and refine his definition of the correlated. Moreover, the totality of these propositions is the first step in constructing a system that provides the heuristic potential of Aristotle’s work.

Keywords: Aristotle; ontology; correlated; relation.

Введение. Эта статья является продолжением предыдущей статьи, в которой были проанализированы определения соотнесенного, встречающиеся в текстах Аристотеля [1]. В ней было выявлено два синонимических понимания соотнесенного: 1 – соотнесенное как то, о чем говорят, что оно есть в связи с другим, 2 – соотнесенное как то, что оно находится в каком-то ином отношении к другому. Если в современной структуре суждения «a R b» под отношением понимают «R», то у Аристотеля под отношением понимают «a» и «b». Далее будут проанализированы фрагменты текстов Аристотеля, в которых раскрывается содержание термина «соотнесенное».

1. Положения, касающиеся определения соотнесенного. Прежде следует проанализировать те фрагменты текстов Аристотеля, в которых содержатся уточнения, касающиеся понимания соотнесенного.

1.1. При определении соотнесенного нельзя допускать, чтобы одно соотнесенное включало в себя нечто большее по сравнению с соотнесенным [2, c. 488, 149 b 3–13]; то есть определенность одного соотнесенного не должна включать в себя больше того, что имеется в определенности другого соотнесенного. Обобщая это положение Аристотеля, получим – определенности соотнесенных должны в точности соответствовать друг другу.

1.2. В определении соотнесенного должно быть указано то, для чего оно по природе существует [2, c. 477, 145 а 19–27], то есть определение основывается на сущности соотнесенного. Это положение находится в полном согласии со второй группой определений соотне­сенного [1].

1.3. Соотнесенным называется то, привходящее чего есть соотнесенное [2, c. 488–489, 149 b 13–19], [4, c. 168, 1021 b 6–11]. «Привходящее», по Аристотелю, обозначает несущественное свойство сущего [7, c. 354–355, 102 b 4–26]. Это положение не согласуется с мнением о том, что «Отношение должно быть, по мысли Аристотеля, не поверхностным, а глубоким» [3, с. 176].

В связи с указанием сущего через привходящее Аристотель отмечает положение о множественности соотнесенного.

1.3.1. Одно и то же может быть соотнесено со многими [2, c. 489, 149 b 19–24], [4, c. 140–141, 1011 b 7–13, c. 168, 1021 b 3–11]. При этом Аристотель указывает и причину множественности соотнесенного, которая (причина) состоит в том, что одно и то же сущее может обладать многими свойствами. Оп­ределенности сущего по этим свойствам и являются причиной мно­жественности соотнесенного.

1.4. Однако если одно может быть соотнесено со многим, то допустимо и обратное, когда многое соотнесено с одним. И это положение не осталось не замеченным для Аристотеля [2, c. 488–489]. При этом Аристотель указывает, что в таком случае это соотнесение не является определением для соотнесенного, «ибо определение должно относиться только к чему-то одному, а не быть общим [для многих]» [2, c. 489, 149 b 19–24].

1.5. Поскольку привходящее, являясь свойством, есть то, чем обладает сущее, постольку положение 1.3. может быть рассмотрено не только в контексте существенности – несущественности свойств соотнесенного, но и в контексте обладания. Последнее проявляется в том, что аристотелевское положение 1.3. можно представить как частное положение обратного нижеследующему положению: «соотнесенным называется то, благодаря чему облада­тель его есть соотнесенное; например, равенство – потому, что благодаря ему равное есть нечто соотнесенное» [4, с. 168, 1021 b 6–8]. Обладать сущее может не только тем, что называют «равенство» или «подобное», но и свойством, которое в зависимости от своего характера реализовано у Аристотеля в таких понятиях как «видовое отличие», «род», «привходящее». Согласно данному положению, если сущее есть соотнесенное, то соотнесенным является и то, чем оно обладает. В 1.3. сущее обладает привходящим, тогда 1.3. гласит: если соотнесенным является то, чем обладает сущее, то и само сущее есть соотнесенное.

1.6. Видовое отличие соотнесенного есть так же соотнесенное [2, с. 476–477, 145 а 13–19]. Это положение так же можно представить как частный случай вышеприведенного положения, так как данное допускает следующую формулировку: видовое отличие есть соотнесенное, так как последнее обладает первым. Термин «видовое отличие» понимается Аристотелем как качество [2, с. 474, 144 а 20–21].

1.7. Соотнесенным называется то, чей род есть соотнесенное [4, с. 168, 1021 b 4–7], [2, с. 480, 146 а 35–36]. Согласно аристотелевскому определению рода, последнее есть совокупность существенных свойств для определенного множества объектов [2, с. 354, 102 а 30–102 b 4]. Ясно, что это положение так же, как и 1.3., есть частный случай положения обратного 1.6. Однако относительно данного положения у Аристотеля нет четкой позиции, так как в его сочинениях имеются места [5, с. 78–79, 11 а 20–11 b 1], [2, с. 419–420, 124 b 15–35], где оно звучит не в утвердительной, а в гипотетической форме.

1.8. Нет определенности у Аристотеля и касательно положения обратного положению 1.7., а именно: род соотнесенного есть соотнесенное [2, с. 419–420, 124 b 15–35; с. 409, 120 b 35–121 а 5]. В одном месте [2, с. 409, 120 b 35–121 а 5] он твердо высказывается за это положение, в другом [2, с. 419–420, 124 b 15–35] сомневается в его справедливости, приводя при этом примеры, опровергающие это положение.

1.9. Определение одного соотнесенного, рассмотренного как противолежащее, должно быть противолежащим определению другого соотнесенного [2, 147 a 29–33, с. 482, 114 а 14–25, с. 388]. При этом соотнесенное Аристотель определяет не через соотнесение с другим соотнесенным, а через указание его рода.

2. Соотнесенное как вид и род. Проблема соотнесенного как вида и рода рассматривается Аристотелем и вне контекста положений, характеризующих определение соотнесенного.

2.1. Соотнесенное как вид и род должны соотноситься с одним и тем же [2, 124 b 23–35, с. 419–420], [6, 173 а 31–173 b 15], то есть пусть а соотнесено с b, тогда, если А есть род для a, то А должно быть соотнесено с b. Необходимо отметить, что положение 1.1. находится в противоречии с настоящим положением. Действительно, если соотнесенное как род соотнесено с тем, с чем оно соотнесено как вид, то определенность второго соотнесенного превышает определенность первого, ибо определенность вида всегда превосходит определенность рода. При оценке положений 1.1. и 2.1. предпочтение следует отдать первому, так как, во-первых, положение 1.1. выполняется Аристотелем во всех приводимых им примерах соотнесенного, кроме тех, где речь идет о положении 2.1.; во-вторых, 2.1. противоречит как положению 1.7. так и 1.8., доказательство в обоих случаях тривиально; в-третьих, при выполнении 2.1. второе определение соотнесенного (А соотнесено с b) должно рассматриваться всегда вместе с первым соотнесенным (a соотнесено с b), например, двойное соотнесено с половинным, тогда многократное соотнесено с половинным; если убрать первое определение соотнесенного, то второе определение в некоторых случаях будет составлено неправильно, так как многократным будет и тройное, но тройное относится не к половинному, а – к трети.

2.2. Соотнесенное как вид и соответствующее соотнесенное как род требуют одинаковых падежей. Однако это положение выполняется не всегда [2, 124 b 35–125 а 5, с. 420].

2.3. Как соотнесенное, так и соотносимое требуют одинаковых падежей [2, 125 а 5–14, с. 420].

2.4. Соотнесенное как вид и соответствующее соотнесенное как род требуют одинакового количества падежей. Это положение выполняется не для всех соотнесенных [2, 125 а 13–25, с. 420–421].

Все три последних положения – яркий пример того, что соотнесенное понимается Аристотелем иногда чисто грамматически.

3. Обоюдность соотнесенных. После определения соотнесенного самым распространенным положением, от которого Аристотель не отступает ни в одном случае, является положение об обоюдности соотнесенных. Обоюдность специфицирует соотнесенное от остальных категорий и, в этом смысле, может быть названо «первичным свойством» соотнесенного [3. с. 182].

Говоря об обоюдности, Аристотель не дает теоретической формулировки, а прибегает к помощи примеров [5, с. 67–69, 6 b 26–7 b 14; с. 82, 12 b 15–25], из которых следует, что обоюдность означает следующее: если А есть соотнесенное, потому, что о нем говорится по отношению к В, то В так же есть соотнесенное, так как о нем говорится по отношению к А. Положение об обоюдности носит универсальный, всеобщий характер для соотнесенных. Если же обоюдность отсутствует, то значит соотнесенные указаны «неподходящим образом», здесь опять проявляется грамматическое содержание категории соотнесенное, об этом же свидетельствует и замечание Аристотеля об окончаниях соотнесенных при обоюдности [5, с. 67–68 6 b 33–7 а 23,].

4. Соотнесенное само по себе. Немалое место в разработке знания о соотнесенном Аристотель отводит проблеме существования соотнесенного самого по себе без его соотнесения с другим соотнесенным. Из определения соотнесенного следует вполне очевидное решение поставленной проблемы: невозможность существования соотнесенного самого по себе, о чем философ неоднократно говорит в следующих положениях.

4.1. Соотнесенное, взятое отдельно само по себе, ничего не означает, а если и означает, то все же не то же самое, что в сочетании с другим соотнесенным [6, с. 560–561, 586–587], [5, с. 64–65].

4.2. Соотнесенные между собой стороны существуют и уничтожаются вместе [5, с. 69–70]. Более того, исходя из определения соотнесенного, такое решение проблемы должно носить универсальный характер. Однако, приводя примеры, противоречащие положению 4.2., Аристотель отказывает в такой универсальности. При анализе этих примеров: знание–познаваемое, чувственное восприятие–чувственно воспринимаемое, философ отождествил процесс «уничтожения (существования) соотнесенного» с процессом «уничтожения (существования) сущего». Когда сущее уничтожается как соотнесенное, то это означает, что оно лишается определенности по какому-то фиксированному свойству, и в этом смысле можно сказать, что оно вообще лишается этого свойства, но если у сущего кроме этого есть еще и другие свойства, то это позволяет сущему существовать, но не быть данным соотнесенным. Например, Аристотель утверждает, что если нет знания, то ничто не мешает существованию познаваемого. Однако в данном примере познаваемое не будет таковым, ибо без существования знания о нем оно лишается определенности – познаваемого, а значит и лишается свойства быть познанным, оно будет существовать как какая-то объективная, но неопознанная реальность. И только когда начнется созда­ваться знание о нем, в тот же самый момент оно станет познаваемым.

5. Соотнесенное вообще. Важным моментом в понимании аристотелевского соотнесенного является следующее положение: не существует соотнесенного вообще [4, с. 352–353], [7, с. 302], то есть соотнесенное – это некоторая характеристика реально существующего сущего, вне которой оно не существует. Именно поэтому соотнесенным у Аристотеля является не «два», а «двойное», которое есть некоторое сущее, например, гора, превышающая в два раза другую гору.

Это не согласуется с мнением, что Аристотелю были присущи «поиски и сомнения в существовании чисто “соотнесенной” сущности, т. е. чисто относи­тельного отдельного предмета» [8, с. 98]. При этом автор этого высказывания ссылается на рассуждения (точнее на их заключительную часть) о невозможности быть соотнесенным для вторых сущностей [5, с. 70–72]. Но как не трудно в этом убедиться, в указанном месте нет упоминаний Аристотелем проблемы существования соотнесенного вообще. В то время как используемые нами фрагменты [4, с. 352–353, 1088 а 15–35], [9, с. 302, 85 b 18–22] однозначно свидетельствуют об отрицательном решении Аристотелем данной проблемы.

Заключение. Все выделенные выше положения, раскрывающие содержание аристотелевской категории соотнесенного у самого Аристотеля, обсуждаются им в различных текстах и не представлены в систематическом виде. Следуя этому принципу, мы так же отказались от конструирования некоторой системы знания о соотнесенном. Выделенные положения лишь собраны в рубрики, внутри которых обсуждается одна и таже тема: 1 – положения, касающиеся определения соотнесенного, 2 – соотнесенное как вид и род, 3 – обоюдность соотнесенных, 4 – соотнесенное само по себе, 5 – соотнесенное вообще.

Список литературы

1. Колычев П. М. Определение соотнесенного в текстах Аристотеля // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2025. – № 3 (46). – С. 108–117. URL: http://fikio.ru/?p=6096 (дата обращения 30.01.2026).

2. Аристотель. Топика // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 347–531.

3. Джохадзе Д. В. Диалектика Аристотеля. – М.: Наука, 1971. – 264 с.

4. Аристотель. Метафизика // Сочинения в четырёх томах. Т. 1. – М.: «Мысль», 1976. – С. 63–367.

5. Аристотель. Категории // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 51–91.

6. Аристотель. О софистических опровержениях // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 533–593.

7. Микеладзе З. Н. Примечания // Аристотель / Сочинения в четырёх томах. Т. 2. – М.: «Мысль», 1978. – С. 594–598.

8. Хютт В. П. Категории «абсолютное» и «относительное» в историко-философском освещении // Ученые записки Тартуского государственного университета. – 1965. – Вып. 165. – Т. VIII. – С. 89–112.

9. Аристотель. Вторая аналитика // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 255–346.

References

1. Kolychev P. M. Definition of the Correlated in Aristotle’s Texts [Opredelenie sootnesennogo v tekstax Aristotelya]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2025, no. 3 (46), pp. 108–117. Available at: http://fikio.ru/?p=6096 (accessed 30 January 2026).

2. Aristotle. Topics [Topika]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pр. 347–531.

3. Dzhokhadze D. V. Aristotle’s Dialectic [Dialektika Aristotelya]. Moscow: Nauka, 1971, 264 p.

4. Aristotle. Metaphysics [Metafizika]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 1 (Works: in 4 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1976, pp. 63–367.

5. Aristotle. Categories [Kategorii]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pр. 51–91.

6. Aristotle. Sophistical Refutations [O sofisticheskikh oproverzheniyakh]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pp. 533–593.

7. Mikeladze Z. N. Notes [Primechaniya]. In: Aristotel. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Aristotle. Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pр. 594–598.

8. Hütt V. The Categories of the “Absolute” and the “Relative” from the Perspective of the History of Philosophy [Kategorii “absolyutnoe” i “otnositelnoe” v istoriko-filosofskom osveschenii]. Uchenye zapiski Tartuskogo gosudarstvennogo universiteta (Scientific Papers of Tartu State University), 1965, is. 165, vol. VIII, pp. 89–112.

9. Aristotle. Posterior Analytics [Vtoraya analitika]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pp. 255–346.

© Колычев П. М., 2026

УДК 796.032

Сидоренко Александр Сергеевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра физической культуры и спорта, доцент, кандидат педагогических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: thesis@internet.ru

SPIN: 2897-3075

ORCID: 0000-0002-1563-5047

ScopusID: 57190945341

Авторское резюме

Состояние вопроса: На заре зарождения современного олимпийского движения, когда в обществе ещё только формировалась стратегия его развития и основные базовые принципы, в программе первых Олимпийских игр встречались довольно странные спортивные дисциплины, упоминание о которых у современных любителей спорта вызывает только удивление. В данной работе автор проводит анализ уникальных олимпийских видов спорта начала ХХ века и пытается разобраться в причинах их появления на главных спортивных форумах планеты.

Результаты: В работе представлено краткое описание около 30 самобытных спортивных игр и индивидуальных видов спорта, а также отдельных дисциплин лёгкой атлетики, гимнастики, плавания, стрельбы, официально или неофициально входивших в программу Олимпийских игр в период с 1900 по 1936 годы, которые в настоящее время не являются олимпийскими, а некоторые их них прекратили свое существование. По результатам проведенного исследования можно выделить 3 группы странных спортивных дисциплин, появлявшихся в программе Олимпийских игр. Первая из них представляет отдельные упражнения из легкой атлетики, гимнастики и других видов, не являющиеся сегодня презентабельными для включения в олимпийскую программу. Вторая группа включает виды, распространенные в регионе города хозяина Игр, которые организаторам удалось включить в соревнования. И третья группа – виды, имеющие развлекательный характер для привлечения публики, предоставленные в основном на первых Играх.

Область применения результатов: Лекционный курс по дисциплине «Физическая культура» для студентов 1 курса ГУАП.

Выводы: Как и любое общественное явление на начальном этапе своего существования, олимпийское движение находилось в поиске своего уникального пути развития, переключаясь между широким спектром взглядов и идей и, соответственно, подвергая определённой флуктуации свои базовые положения. В этой связи сам факт появления то одних, то других видов спорта и отдельных спортивных дисциплин в олимпийской программе и их исчезновение является нормальным процессом развития, однако проявившаяся с самых первых игр тенденция ведущих спортивных держав к лоббированию своих интересов в ущерб общеспортивным, в том числе путем продвижения в олимпийскую программу своих узконациональных видов спорта, очевидно, оказала отрицательное влияние на базовые принципы олимпизма.

Ключевые слова: история спорта; Олимпийские игры; уникальные виды спорта.

Unique Sports Disciplines Program of the Modern Olympic Games (First Half of ХX Century)

Sidorenko Alexander Sergeevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Physical Culture и Sports, Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: thesis@internet.ru

Abstract

Background: At the dawn of the modern Olympic movement, when society was still formulating its development strategy and core principles, the program of the first Olympic Games included some rather strange sports, the mere mention of which surprises modern sports enthusiasts. In this paper, the author analyzes the unique Olympic sports of the early 20th century and attempts to understand the reasons for their appearance at the world’s major sporting forums.

Results: The paper presents a brief description of approximately 30 unique sports games and individual sports, as well as individual disciplines in athletics, gymnastics, swimming, and shooting, that were officially or unofficially included in the Olympic program between 1900 and 1936. These events are no longer Olympic, and some have ceased to exist. Based on the results of the study, three groups of unusual sports appearing on the Olympic program can be identified. The first group includes individual events from athletics, gymnastics, and other disciplines that are not currently considered eligible for inclusion in the Olympic program. The second group presents sports common in the region of the Games’ host city, which the organizers managed to include in the competitions. The third group includes sports designed for entertainment purposes, intended to attract audiences, primarily offered at the first Games.

Implications: Lecture course on Physical Education for first-year students at St. Petersburg State University of Aerospace Instrumentation (SUAI).

Conclusion: Like any social phenomenon in its early stages, the Olympic movement sought its own unique development path, shifting between a wide range of views and ideas, and accordingly subjecting its fundamental principles to a certain degree of fluctuation. In this regard, the very fact of the emergence of certain sports and individual disciplines in the Olympic program and their disappearance is a normal development process. However, the tendency of leading sporting powers, manifested from the very first Games, to lobby for their own interests to the detriment of general sports ones, by promoting their national sports in the Olympic program, obviously had a negative impact on the fundamental principles of Olympism.

Keywords: history of sports; Olympic Games; unique sports.

Когда рядовой спортивный болельщик изучает статистику прошедших Олимпийских игр, то невольно обращает внимание на присутствие в программе соревнований первой половины ХХ века названия непривычных видов спорта, победители которых, тем не менее, являются полноправными обладателями олимпийских медалей [4].

В этой связи возникает вопрос, было ли появление данных спортивных дисциплин на Играх случайным, или же они были действительно популярны в мире на стыке XIX–XX веков и, соответственно, какие изменения произошли в мировоззрении спортивных чиновников в течение ХХ века.

Созданный в 1894 году Международный Олимпийский комитет, в задачи которого входила организация возрожденных Олимпийских игр современности, определил основные положения, по которым эти Игры должны были проводиться. Как и Античные Олимпиады, современные Олимпийские игры должны были проходить каждые 4 года. Однако в отличие от древнегреческих, главные современные спортивные форумы планеты планировалось проводить в разных городах и странах и включать в них наиболее популярные виды спорта конца XIX века, распространённые во многих странах [2].

Первые Олимпийские игры современности 1896 года в Афинах прошли по известной сегодня схеме: продолжались 10 дней, включали в себя церемонии открытия и закрытия, соревнования состоялись по 9 классическим видам спорта, в которые вошли 43 спортивные дисциплины. В отличие от современных Игр большинство соревнований проводилось на одном стадионе, что было удобно для зрителей [6, с. 23].

Особенности соревнований в некоторых видах в то время отличались от совремеменых. Так, например, одной из дисциплин гимнастики являлось лазание по канату, которое входило в олимпийскую программу до 1932 года. Учитывались высота, на которую должен был залезть спортсмен (при максимальной длине каната 14 м), а также время и стиль преодоления дистанции. Победу одержал грек Николаус Андриакопулос, забравшись на 14-метровую высоту быстрее всех за 23,4 с [11, p. 75].

Подготовка и проведение I Олимпийских игр обошлись организаторам в копеечку, но они справились. Однако дальнейшие события стали развиваться не совсем по тому плану, который изначально предполагали представители Международного олимпийского комитета. У МОК в начале ХХ века не было достаточных финансовых возможностей и влияния в мире для проведения столь крупных соревнований всемирного масштаба, да и спорт в то время ещё не завладел умами миллионов. Поэтому последующие Олимпийские игры было решено совместить со Всемирными выставками [3].

II Олимпийские игры состоялись в рамках Всемирной выставки в Париже летом 1900 года. Организаторы выставки согласились взять на себя основную часть расходов на проведение соревнований. В итоге со спортивной точки зрения все прошло как нельзя хуже. Игры длились 7 месяцев и стали всего лишь одним из развлечений для людей, посещающих павильоны. Не было специальных церемоний открытия и закрытия. Все соревнования проходили в разное время, под управлением различных организаций и не пересекались друг с другом. Из-за беспорядочной организации многие спортсмены оказывались не в курсе того, где и когда им выступать. Некоторые из спортсменов даже не знали, что участвуют именно в Олимпийских играх, а среди участников соревнований присутствовали случайные люди, по своему уровню подготовленности не соответствующие статусу Игр [5, c. 82]. Организаторы выставки постарались включить в программу Игр побольше соревнований, носящих развлекательный характер для привлечения зрителей. Именно на этих играх в программе появилось наибольшее число странных спортивных дисциплин, которые присутствовали в олимпийской программе только один раз. Несколько состязаний были позже объявлены неолимпийскими по различным критериям (участие профессионалов, участие исключительно одной команды или одного участника, неспортивный характер соревнования) и вычеркнуты из общего медального зачёта [5, c. 92].

Тогда же и стали очевидны три основные причины, по которым такие виды спорта включались в программу Олимпийских игр. Первая из них – это не окончательно сформировавшаяся программа дисциплин легкой атлетики, гимнастики и других видов.

В легкой атлетике в 1900 году, кроме обычных прыжковых видов с разбега, проводились соревнования в прыжке в длину, тройном прыжке и прыжке в высоту с места [10, p. 49]. Последний вид заслуживает особого внимания. Прыгун преодолевал планку боком, отталкиваясь вверх двумя ногами, выполняя мах через планку сначала одной, затем другой ногой, часто после преодоления планки приземляясь в яму с песком на спину и плечи, что достаточно травмоопасно.

В дальнейшем соревнования в прыжках с места были включены в программу ещё двух Олимпийских игр 1904 и 1908 годов, и на всех 3-х Олимпиадах во всех 3-х видах программы победу одержал американец Рей Юри, который в детстве заболел полиомиелитом и некоторое время должен был ездить в инвалидной коляске, однако, проявив огромную силу воли и систематически выполняя физические упражнения, смог вылечиться и укрепить мышцы ног [13, p. 40]. В настоящее время прыжки с места используются в качестве средства контрольного тестирования занимающихся физической культурой, но их сложно представить в олимпийской программе вследствие своей низкой зрелищности и интереса участников.

Пока люди прыгали с места, в соревнованиях по конному спорту прыгать в длину и высоту с разбега заставили лошадей. В прыжках в длину бельгийский конник Констант ван Лангендонк вместе со своей лошадью Экстра-Драй выиграл золотую медаль с результатом 6,10 м, а француз Доминик Гардер вместе со своей лошадью Орес разделил первое место с итальянцем Джованни Триссино на лошади Канила в соревнованиях по прыжкам в высоту с результатом 1,85 м. Следует признать, что результаты животных оказались слабее человеческих [13, p. 102].

С 1900 по 1920 гг. сборные команды соревновались в перетягивании каната, который также считался частью легкой атлетики. На Олимпийских играх 1900 года каждая команда состояла из 6 атлетов, на следующих Играх – из 9 [13, p. 218].

Второй причиной появления странных видов стало желание организаторов включить в программу игр популярные на данной территории соревнования, в которых у хозяев будут заведомо высокие шансы на победу. Данная тенденция продолжалась до середины ХХ века. В 1900 году таким видом стала баскская пелота – командная игра, в которой игроки по очереди бросают жёсткий каучуковый мяч диаметром 6,5 см ракеткой-ловушкой в стену высотой 9 м с задачей игроков соперников его отбить. Игра распространена только в районах проживания басков во Франции и Испании, поэтому на Играх и состоялась только одна игра между этими командами [13, p. 140].

Кроме пелоты на Олимпиаде 1900 года в Париже прошли соревнования по крокету – игре, участники которой ударами специальных молотков на длинной ручке проводят шары через специальные воротца, расставленные на площадке в определённом порядке. А с 1900 по 1936 гг. на Олимпийских играх проводились соревнования по поло – игре с мячом, в которой по четыре чабана в каждой команде играют верхом на лошадях и перемещают мяч по полю с помощью специальной бамбуковой клюшки. Если крокет в начале ХХ века был популярной и массовой игрой во многих странах мира, то столь длительное присутствие в олимпийской программе поло на лошадях выглядит немного странным.

Третья причина, связанная с появлением странных видов в олимпийской программе, – это желание организаторов устроить шоу, поднять зрителям настроение и привлечь их на трибуны. Такая практика имела место в основном на Олимпийских играх в самом начале ХХ века, проходивших в рамках Всемирных выставок.

Так, в 1900 году одними из самых уникальных спортивных дисциплин стали соревнования пловцов. Помимо обычных стартов на различные дистанции состоялись соревнования по плаванию с препятствиями и подводному плаванию.

В соревнованиях по плаванию с препятствиями на 200 метров среди мужчин приняли участие 12 спортсменов из 5 стран, которые на дистанции должны были доплыть до ряда из трех связанных друг с другом и находящихся на воде лодок, перебраться через них, затем доплыть до установленного на воде шеста, забраться на него до касания рукой специальной отметки, проплыть часть дистанции с зажатым между ног апельсином и поднырнуть под ещё один ряд связанных лодок [13, p. 197].

Не менее увлекательно проходили соревнования по подводному плаванию, в которых приняли участие 14 спортсменов из 4 стран. Пловцы получали по одному очку за каждую секунду, проведённую под водой, и два очка за каждый преодоленный под водой метр. Датчанин Педер Люккеберг провёл под водой в полтора раза больше времени, чем два француза, занявшие в итоге 1 и 2 места, однако он плавал кругами, а расстояние измерялось от точки старта до точки выныривания. Оба француза признали, что датчанин сильнее их и лишь особенности правил не позволили ему одержать победу [13, p. 199].

Кроме подтверждённых МОК официальных видов спорта, в качестве неофициальных показательных дисциплин в 1900 году проводились гонки на воздушных шарах, автогонки, боулинг, пожарный спорт и соревнования в стрельбе по живым голубям [13, p. 242]. Участие в последнем мероприятии было платным: желающие должны были сделать взнос в размере 200 франков. На площадке-стрельбище лунки с голубями накрывались старыми шляпами с привязанными к ним веревками. По команде стрелка, изготовившегося к стрельбе, судья дергал шнурок поднимая шляпу, голубь взлетал, и его дальнейшая судьба зависела уже только от меткости стрелка. Состязание стало самым кровавым в истории Игр: на стрельбище уничтожили свыше 300 птиц, перья и кровь которых к концу соревнований осели на одежде участников, судей и зрителей. Победителем стал бельгиец Леон де Лунден, сразивший 21 голубя и получивший приз в размере 5000 франков [13, p. 165]. Соревнование так понравилось организаторам Игр, что его решили включить уже в качестве официального вида в программу Олимпиады 1908 года в Лондоне. Причем соревнования стали проводиться не только в индивидуальном, но и в командном зачете. 3 место на соревнованиях 1908 года, кстати, занял наш соотечественник Гарри Блау [6, c. 34].

III Олимпийские игры современности 1904 года состоялись в американском Сент-Луисе и также были совмещены со Всемирной выставкой. Американцы также постарались включить в программу Игр как можно больше своих национальных видов спорта, о которых европейцы имели смутное представление [5, c. 92]. Тем более что из-за сложностей с переездом через океан и дороговизной билетов на Играх присутствовало всего 52 спортсмена не из Америки.

Соревнования в плавательном бассейне на этих играх запомнились прыжками в воду на дальность среди мужчин, в которых приняли участие 5 спортсменов из США. Участники ныряли в бассейн с небольшого трамплина и не должны были совершать каких-либо движений в воде после первого погружения. Дистанция, преодоленная участником, измерялась либо через 60 секунд, либо в момент, когда любая часть его тела поднималась над поверхностью воды [5, c. 95]. А в легкой атлетике появилась такая дисциплина, как метание веса 56 фунтов (25 кг), что-то похожее на бросок молота без ручки.

В 1904 году, а затем и в 1932 году, когда Олимпийские игры снова проходили в США, гимнасты соревновались в популярной только в Северной Америке дисциплине «упражнения с булавами». Американские чемпионаты в этом необычном виде проходили до 1953 года, но никогда не были популярны в других странах. В 1904 в Сент-Луисе каждому участнику было отведено 5 минут на выступление с двумя трехфунтовыми (~1,36 кг) булавами.

В соревнованиях по фехтованию на палках в одиночном разряде среди мужчин приняли участие три спортсмена из США и Кубы. Палка представляла собой тонкий круглый деревянный стержень с рукояткой, традиционно изготовленный из ясеня, около 36 дюймов (91 см) в длину и 1 дюйм (2,5 см) в диаметре, более узкий на конце, которым было необходимо коснуться соперника [12, p. 34].

Игровые виды олимпийской программы также были представлены некоторыми традиционно популярными в Северной Америке играми. В национальной канадской игре лакроссе соревновались только две команды из этой страны, одна из которых состояла из индейцев могавков. Лакросс – контактная спортивная игра между двумя командами, с использованием небольшого резинового мяча и клюшки с длинной рукояткой, верх которой заплетен свободной сеткой наподобие сачка, спроектированной для того, чтобы ловить и удерживать мяч. Цель игры заключается в том, чтобы забросить мяч в ворота соперника, используя клюшку.

Соревнования по рокки в 1904 году прошли на Олимпийских играх первый и последний раз. Рокки – американская разновидность крокета с кортом меньшего размера 18×9 м и низкими бортиками. Суть игры заключается в том, чтобы с помощью специальных деревянных молотков провести 2 шара диаметром 8,28 см через 10 ворот шириной 10,82 см [3].

В соревнованиях по стрельбе в Сент-Луисе тоже стреляли по птицам, но вместо огнестрельного оружия американские индейцы использовали лук и стрелы.

На следующих Олимпийских играх 1908 года в Лондоне британцам также удалось включить в соревнования культивируемые практически только на Туманном Альбионе виды спорта.

На Играх прошли соревнования в Жё-де-Пом – старинной игре с мячом, прообразе современного тенниса, в которой мяч диаметром около 6 см перебивается ракетками через верёвку или сетку [17, p. 314].

Ещё одна разновидность тенниса – рэкетс – представлял собой игру с мячом и ракеткой на корте без сетки со стенами, в которой игроки должны послать мяч в стену так, чтобы он при отскоке попал на сторону площадки соперника. В соревнованиях в одиночном и парном разрядах участвовали 7 спортсменов только из Великобритании [17, p. 233].

На Олимпийских играх 1908 года продолжились эксперименты по поиску интересных видов легкой атлетики. Прошли соревнованиями по метанию диска отдельно греческим и вольным стилем. Таким образом организаторы пытались определить, какой стиль метания более эффективен. Победителем в обоих из них стал американец Мартин Шеридан, метнув диск вольным стилем на 3 метра дальше [5, c. 101].

Единственный раз в истории Олимпиад в 1908 году состоялись соревнования с использованием механизированных средств. Прошли три гонки на моторных лодках в открытом классе от 6 до 8 метров в длину и в классе для судов до 18 метров, которые состояли из 5 кругов по 15 километров. Во всех гонках в финале смог финишировать только один экипаж, поэтому серебряные и бронзовые медали разыграны не были. В дальнейшем эти соревнования исключили из олимпийской программы, потому что правила Олимпийской хартии запрещают виды спорта, которые полагаются на механизированную тягу [3].

В качестве показательного вида на Играх 1908 года прошел матч по байк-поло, разновидности поло, в которой игроки перемещаются по полю не на лошадях, а на велосипедах. Игру придумал ирландский велогонщик Ричард Дж. Мекреди. Игра проходила на поле размером 150 на 100 метров и включала по 6 игроков в каждой команде [9].

Начиная с 1912 года Олимпийские игры стали проводиться как отдельные соревнования, а не как часть выставок, несмотря на это в их программе продолжали присутствовать интересные спортивные дисциплины.

На Олимпиаде 1912 года в Стокгольме, осуществляя идею древних греков о гармоничном развитии атлетов, кроме классических метаний проводились соревнования по метанию диска, копья и толканию ядра отдельно левой и правой рукой. В каждом виде в квалификации спортсмены осуществляли по три броска правой и левой рукой. Лучшие результаты каждой из рук суммировались [16, p. 401].

А в гимнастике прошли групповые командные соревнования по шведской системе, когда в каждой команде должно было быть не менее 16 и не более 40 атлетов, а на выступление команде отводилось не более 1 часа [16, p. 506].

На Олимпийских играх 1920 года в Антверпене прошли соревнования в вольтижировке – дисциплине конного спорта, в которой спортсмен, пара или группа спортсменов выполняют гимнастические и акробатические упражнения на лошади, движущейся по кругу шагом или галопом.

Кроме этого, показательным видом на Играх 1920 года был представлен корфбол – игра, схожая с баскетболом, цель которой – забросить мяч в корзину без щита. Корзина располагается на шесте на высоте 3,5 м, имеет высоту 25 см и диаметр около 40 см. Команда состоит из 4 мужчин и 4 женщин. Размеры площадки для корфбола варьируются от 20 до 60 м, а ведение мяча запрещено [8, p. 136].

На Олимпийских играх 1928 года в Амстердаме голландцы презентовали в качестве показательного вида каатсен – голландский гандбол, наиболее распространенный в северной нидерландской провинции Фрисландия. Игра проходит в формате 3х3 на площадке 61х32 метра и заключается в поочередных бросках жесткого кожного мяча в поле, который игроки команды соперников пытаются поймать ловушкой или отбить за зачетную линию [18, p. 934].

Не обошлись без уникальных спортивных дисциплин и на проводимых с 1924 года Зимних Олимпийских играх. Так, в качестве демонстрационного вида на Играх 1928 года в Санкт-Морице были представлены соревнования в конном скиджоринге – экстремальном виде спорта, представляющим собой буксировку лошадью лыжника [14, p. 34].

А на Зимних Играх 1936 года в немецком Гармиш-Партенкирхене прошли состязания в айсштоке или баварском кёрлинге – командном виде спорта на ледяной площадке, в котором играющие по очереди бросают на лёд айсшток – тяжелую фигуру наподобие шахматной пешки, так, чтобы он скользил по льду в заданном направлении и остановился как можно ближе к мишени [7, p. 374].

На летней Олимпиаде 1936 года в Берлине показательный видом был представлен глайдинг – искусство фигурного пилотирования на планере. Швейцарец Герман Шрайбер был единственным участником в этом виде программы и завоевал золотую медаль [15, p. 1150].

После II Мировой войны заметно расширилась география стран членов МОК, голос которых стал учитываться при принятии решений. Поэтому, начиная с данного периода, принимались более продуманные и взвешенные решения относительно включения тех или иных видов спорта в Олимпийскую программу. Так, летние олимпийские дисциплины должны были культивироваться не менее чем в 75 странах на 4 континентах, зимние дисциплины – не менее чем 25 странах на 3 континентах. Поэтому во второй половине ХХ века программа Игр стали состоять из классических, всем понятным видов спорта, объективно оценивающих физические возможности человека и популярных во многих странах мира [6, c. 146].

Однако в конце 80-годов XX века стал все больше проявляться системный кризис олимпийского движения, выход из которого руководство МОК нашло в допуске профессионалов и коммерциализации Игр, важную роль стала иметь продажа прав на телетрансляции и реклама. Таким образом, организация и правила соревнований стали ориентироваться на телеаудиторию, которой были нужны яркие зрелища, поэтому в программе Игр стало появляться много экстремальных дисциплин, популярных среди современной молодёжи. Но это уже совсем другая история.

А те необычные соревнования, о которых упоминалось в данной работе, в настоящее время либо вообще исчезли со спортивного небосклона, или культивируются в отдельных странах с ограниченным числом занимающихся. Свой след в международном олимпийском движении они так и не оставили.

Библиографический список

1. Зимние Олимпийские игры // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зимние_Олимпийские_игры (дата обращения: 01.02.2026).

2. Кузнецова З. М., Симаков Ю. П. Возрождение олимпийской традиции // Педагогико-психологические и медико-биологические проблемы физической культуры и спорта. – 2009. – Т. 4, № 1. – С. 15–42.

3. Летние Олимпийские игры // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Летние_Олимпийские_игры (дата обращения: 01.02.2026).

4. Олимпийские игры // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Олимпийские_игры (дата обращения: 01.02.2026).

5. Платонов В.Н. Энциклопедия олимпийского спорта. – Киев: Олимпийская литература, 2002. – 494 с.

6. Твой олимпийский учебник: учебное пособие для олимпийского образования / В. С. Родиченко и др.; Олимпийский комитет России. – 27-е издание. – М.: Спорт, 2019. – 216 с.

7. IV Olympische Winterspiele 1936: Garmisch-Partenkirchen, 6 bis 16 Februar: Amtlicher Bericht. – Berlin: Reichssportverlag, 1936. – 449 p.

8. VIIème Olympiade Anvers 1920 / Comité exécutif des jeux D’Anvers, Official report. – Antwerp, 1920. – 176 p.

9. Cycle polo // Wikipedia, the free encyclopedia. – URL: https://en.wikipedia.org/wiki/Cycle_polo (дата обращения: 01.02.2026).

10. Butler M. (Ed.) Athletics Statistics Book. Games of the XXXII Olympiad Tokyo 2020. – Monaco: World Athletics, 2021. – 480 р.

11. Coubertin P. de, Philemon T. J., Polite N. G., Charalambos A. The Olympic Games in 1896: Second Part. Athens: Charles Beck; London: H. Grevel & Co, 1897. – 120 p.

12. Lucas C. J. P. Summer Olympic Games. Organizing Committee. 3, 1904. – Saint-Louis: Woodward & Tiernan, 1905. – 108 p.

13. Mallon, B. The 1900 Olympic Games. Results for All Competitors in All Events, with Commentary. – North Carolina, London, 1998. – 315 p.

14. Rapport Général du Comité Executif des IImes Jeux Olympiques d’Hiver et Documents Officiels Divers. – St.-Moritz: Comité Exécutif Suisse, 1928. – 43 p.

15. The XI Olympic Games, Berlin, 1936: Official Report, v. 2. – Berlin: Wilhelm Limpert, 1936. – pp. 641–1223.

16. The Fifth Olympiad: The Official Report of the Olympic Games of Stockholm 1912. – Stockholm: Wahlstrom & Widstrand, 1913. – 1115 p.

17. The Fourth Olympiad. The Official Report. 1908: London. – London: The British Olympic Association, 1909. – 798 p.

18. The Ninth Olympiade: Being the Official Report of the Olympic Games of 1928 Celebrated at Amsterdam. – Amsterdam: J. H. de Bussy Printers & Publishers, 1928. – 1042 p.

References

1. Winter Olympic Games [Zimniye Olimpiyskiye igry]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зимние_Олимпийские_игры (accessed: 01 February 2026).

2. Kuznetsova Z. M., Simakov Yu. P. Revival of Olympic Tradition [Vozrozhdeniye olimpiyskoy traditsii]. Pedagogiko-psikhologicheskiye i medikobiologicheskiye problemy fizicheskoy kultury i sporta (The Russian Journal of Physical Education and Sport), 2009, vol. 4, no. 1, pp. 15–42.

3. Summer Olympic Games [Letniye Olimpiyskiye igry]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Летние_Олимпийские_игры (accessed: 01 February 2026).

4. Olympic Games [Olimpiyskiye igry]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Олимпийские_игры (accessed: 01 February 2026).

5. Platonov V.N. Encyclopedia of Olympic Sports [Entsiklopediya olimpiyskogo sporta]. Kyiv: Olympic Literature, 2002, 494 p.

6. Rodichenko V. S. et al. Your Olympic Textbook: Textbook for Olympic Education [Tvoy olimpiyskiy uchebnik. Uchebnoye posobiye dlya olimpiyskogo obrazovaniya]. Moscow: Sport, 2019, 216 p.

7. IV Olympische Winterspiele 1936: Garmisch-Partenkirchen, 6 bis 16 Februar: Amtlicher Bericht. Berlin: Reichssportverlag, 1936, 449 p.

8. VIIème Olympiade Anvers 1920 / Comité exécutif des jeux D’Anvers, Official report. Antwerp, 1920, 176 p.

9. Cycle polo. Available at: https://en.wikipedia.org/wiki/Cycle_polo (accessed: 01 February 2026).

10. Butler M. (Ed.) Athletics Statistics Book. Games of the XXXII Olympiad Tokyo 2020. Monaco: World Athletics, 2021, 480 р.

11. Coubertin P. de, Philemon T. J., Polite N. G., Charalambos A. The Olympic Games in 1896: Second Part. Athens: Charles Beck; London: H. Grevel & Co, 1897, 120 p.

12. Lucas C. J. P. Summer Olympic Games. Organizing Committee. 3, 1904. Saint-Louis: Woodward & Tiernan, 1905, 108 p.

13. Mallon, B. The 1900 Olympic Games. Results for All Competitors in All Events, with Commentary. – North Carolina, London, 1998, 315 p.

14. Rapport Général du Comité Executif des IImes Jeux Olympiques d’Hiver et Documents Officiels Divers. St.-Moritz: Comité Exécutif Suisse, 1928, 43 p.

15. The XI Olympic Games, Berlin, 1936: Official Report, v. 2. Berlin: Wilhelm Limpert, 1936, pp. 641–1223.

16. The Fifth Olympiad: The Official Report of the Olympic Games of Stockholm 1912. Stockholm: Wahlstrom & Widstrand, 1913, 1115 p.

17. The Fourth Olympiad. The Official Report. 1908: London. London: The British Olympic Association, 1909, 798 p.

18. The Ninth Olympiade: Being the Official Report of the Olympic Games of 1928 Celebrated at Amsterdam. Amsterdam: J. H. de Bussy Printers & Publishers, 1928, 1042 p.

© Сидоренко А. С., 2026

УДК 316.347.7

Орлеанский Константин Эдуардович – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, магистрант по профилю Социология, Санкт-Петербург, Россия.

Email: orleanskyk@gmail.com

Авторское резюме

Состояние вопроса: Образ программиста в общественном сознании претерпел значительную трансформацию за последние десятилетия. Существующие исследования часто ограничиваются статичными стереотипами, не учитывая динамику развития цифровых технологий и профессиональной идентичности. Интернет-фольклор представляет собой ценный источник для анализа эволюции этого образа.

Методы: Исследование основано на комплексном методологическом подходе, включающем количественный контент-анализ (лексикометрия с визуализацией в формате облаков слов), семиотический анализ и диахронический анализ. Материалом исследования выступил корпус интернет-фольклора о программистах (текстовые анекдоты, визуальные мемы) с конца 1990-х по 2025 гг., собранный с таких ресурсов как bash.org, anekdot.ru.

Результаты: Выявлены четыре этапа эволюции сообщества программистов: закрытая элитарная сеть (конец 1990-х), оппозиционные кластеры (2000–2015), стратифицированная макросеть (2015–2020), гибридизация и фрагментация (2020–2025). Определены ключевые ролевые архетипы программиста на каждом этапе: «техножрец», «асоциальный гений», «циничный гик», «хакер-бунтарь», «корпоративный винтик», «выгорающий профессионал», «удалёнщик/цифровой кочевник», «вайбкодер». Проанализированы функции фольклора: легитимация, сплочение, адаптация.

Область применения результатов: Результаты проделанного анализа могут быть использованы в социологических исследованиях профессиональных сообществ, при изучении интернет-культуры и цифрового фольклора, а также для понимания трансформации профессиональной идентичности в условиях цифровизации.

Выводы: Эволюция образа программиста в интернет-фольклоре отражает глубокие социокультурные изменения: от маргинального «ботаника» до ключевой фигуры современной экономики. Фольклор выполняет важные социальные функции, помогая сообществу адаптироваться к изменениям, поддерживать групповые границы и конструировать профессиональную идентичность.

Ключевые слова: образ программиста; интернет-фольклор; профессиональное сообщество; мемы; цифровая культура; ролевые архетипы; диахронический анализ; сетевое сообщество.

Evolution of the Programmer Image in Internet Folklore (Late 1990s–2025)

Orleanskiy Konstantin Eduardovich – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Master’s student, Saint Petersburg, Russia.

Email: orleanskyk@gmail.com

Abstract

Background: This study examines the transformation of the programmer’s image within internet folklore from the late 1990s to 2025. While programmers have evolved from marginal technical specialists to central figures in the digital economy, their representation in collective online narratives remains underexplored. This research aims to reconstruct the diachronic evolution of this professional community through the lens of its self-produced folklore, identifying key archetypes, communicative codes, and social functions of humor across different technological eras.

Methods: The investigation employs a tripartite methodological framework situated within the paradigm of network sociology. A diachronic content analysis was conducted on a corpus of textual and visual folklore (anecdotes, memes, comics) sourced from various platforms including bash.org, anekdot.ru. Lexicometric analysis with word cloud visualization was used to track lexical shifts and thematic dominants across periods. This quantitative approach was complemented by semiotic deconstruction to interpret cultural codes, professional jargon, and intertextual references, and a functional analysis to identify the roles of folklore in community legitimation, cohesion, and adaptation.

Results: The analysis reveals four distinct evolutionary phases of the programmer community, each associated with specific role archetypes. The late 1990s – early 2000s (“closed elite network”) featured archetypes like the “Techno-shaman” and “Asocial Genius”, with folklore centered on esoteric professional knowledge. The period 2000–2015 (“oppositional clusters”) saw fragmentation into sub-communities, giving rise to the “Cynical Geek”, “Hacker-Rebel”, and “Corporate Cog”, with offensive humor serving as a social filter. From 2015–2022 (“stratified macro-network”), archetypes like the “Burnout Professional” and “Hacker-Pragmatist” reflected integration into the mainstream and internal stratification. The emerging phase (2020–2025, “hybridization and fragmentation”) is characterized by archetypes such as the “Digital Nomad” and “Vibe-coder”, indicating further specialization and new tensions, particularly with the rise of AI-assisted programming.

Research implications: This study contributes to the sociology of professions and digital culture by demonstrating how internet folklore serves as a dynamic mirror of professional identity construction. It provides a model for analyzing how communities use narrative and humor to navigate technological change, market pressures, and shifts in social status. The identified archetypes and phases offer a framework for understanding the symbolic boundaries and internal stratification within other knowledge-based professional networks.

Conclusion: The evolution of the programmer’s image in internet folklore chronicles a profound socio-cultural journey from a closed, technically elite subculture to a diverse, mainstream, yet internally fragmented professional field. Folklore has consistently functioned as a key mechanism for boundary maintenance, internal hierarchy negotiation, and collective adaptation to external pressures. The current trend towards hyper-specialization and the emergence of the “Vibe-coder” archetype suggest ongoing tensions between professional expertise, identity, and technological democratization.

Keywords: programmer image; internet folklore; digital culture; memes; professional identity; role archetypes; diachronic analysis; network society; content analysis.

Введение

На протяжении последних десятилетий представление о программисте в общественном сознании претерпело значительную трансформацию. Эта эволюция отражает не только технологический прогресс, но и глубокие социокультурные сдвиги. Исследование того, как менялся образ программиста в этих интернет-артефактах, позволяет проследить путь от маргинального «ботаника» до ключевой фигуры современной экономики и культуры.

Существующие сегодня исследования образа программиста, как правило, ограничиваются неким обобщенным образом, отражающим закрепленные в медиасфере общественные стереотипы (например, «интроверт и хакер, “ботаник” и “очкарик”, носит бороду и длинные волосы, имеет большую зарплату» [1]), не учитывая существующую в обществе динамику развития цифровых технологий и профессиональной идентичности. Ряд авторов отмечает в юмористических текстах некие признаки современных тенденций, например, усилившуюся миграцию. (Любимая песня русских программистов, осевших на постоянное место жительства в Калифорнии: «И на Тихом океане свой закончили поход» Как следует из примера, в содержание концепта «программист» входит признак стремление к трудовой миграции [2]). Однако важным является не только специфика отдельных качеств, но и изменение в существующих образах с течением времени, особенно учитывая тесную связь профессии программист с цифровыми технологиями, являющимися ключевым драйвером изменения современного общества. Хотя профессия программистов появилась и была востребована в разных контекстах уже с 1970-х [3], тем не менее анализировать цифровой имидж программиста в сети можно только с 1990-х, когда цифровые технологии получают все более широкое распространение и становятся частью каждодневной практики все большего числа людей. И программисты заняли свою роль в контесте понимания технологического артефакта [4].

На основе синтеза подходов [5; 6] автором предлагается модель эволюции профессионального сообщества программистов:

1) закрытая элитарная сеть (конец 1990-х) – высокая плотность связей, преобладание профессионального жаргона;

2) оппозиционные кластеры (2000–2015) – сообщество разделяется на кластеры, состоящие из: любителей, офисных работников, фрилансеров;

3) стратифицированная макросеть (2015–2020) – интеграция в мейнстрим, распределение внутри сообщества по интересам, широкой специализации: фронтенд, бэкенд, «хакеры»;

4) гибридизация и фрагментация сообщества (2020–2025) – возникновение многоуровневых экосистем.

На последнем этапе сообщество программистов стало настолько большим, что стало распадаться на подгруппы, в первую очередь формируясь вокруг узкой специализации: язык программирования, фреймворк, инструмент, далее по опыту в сфере, платформе, географии и т. д.

Одним из центральных вопросов социологии сети является распределение позиций внутри сети и появление центральных и периферийных ролей. Ролевая структура эволюционирует от эгалитарных конфигураций (высокая кластеризация, низкая стратификация) к стратифицированным (центральные хабы + периферия). В профессиональных сетях IT-сферы это выражается в различии между «центральными» участниками, обладающими высокой экспертизой и символическим капиталом, и периферийными участниками, ориентированными на потребление готовых решений [5; 6].

Групповые границы внутри сетевых сообществ поддерживаются не только структурно, но и символически – через общие коды, стили общения, юмор и набор разделяемых мифов. В терминах Р. Барта подобные элементы можно рассматривать как современные мифологии, превращающие исторически обусловленные практики и роли в «естественные» и само собой разумеющиеся. Такие семиотические коды (жаргон, архаизмы, маргинальный юмор) функционируют как «пароли», фильтрующие периферию и укрепляющие идентичность сети [10; 11].

Анализ мемов в данной работе опирается на понимание их как культурных репликаторов, концепция которых была введена Р. Докинзом [7] и развита в прикладных исследованиях цифровой культуры Л. Шифман [10; 11]. Мемы в данном контексте рассматриваются как единицы интернет-фольклора, отбираемые и видоизменяемые сообществом в процессе передачи. Сетевой фольклор выполняет три ключевые функции [10; 11]:

1) легитимация – мифологизация ролей (программист как «шаман кода»);

2) сплочение – цинизм и самоирония как механизмы кластеризации;

3) адаптация – рефлексия изменений (выгорание, искусственный интеллект) в условиях роста связности.

Стереотипы (асоциальный гений, корпоративный винтик) представляют собой мифологемы по Барту [9], маскирующие сетевую динамику: гиперспециализация центральных узлов конфликтует с требованиями мейнстрима.

Эмпирический анализ материала реализован посредством комплексного методологического конструкта, организованного вокруг триады взаимосвязанных исследовательских вопросов.

1) Структурно-ролевой вопрос: как трансформировалась ролевая структура сетевого сообщества программистов, репрезентированная в мемах и текстовом фольклоре, в период с конца 1990-х по 2025 гг.? Для ответа на этот вопрос была разработана типология не менее семи ролевых архетипов, обеспечивающая полный охват наблюдаемого поля образов и принцип взаимного исключения в рамках единичной реплики.

2) Семиотический и коммуникативный вопрос: какие культурные коды (лексика, профессиональный жаргон, архаизмы, интертекстуальные отсылки к поп-культуре) и типы юмора функционируют как механизмы поддержания групповых границ сообщества, и как претерпевают они диахронические изменения?

3) Функциональный и динамический вопрос: какие социальные функции (легитимация, сплочение, адаптация, самотерапия) реализует профессиональный фольклор программистов на различных стадиях эволюции IT-сообщества?

Объектом исследования выступает корпус интернет-фольклора о программистах в гетерогенных медийных форматах (текстовые анекдоты, стрипы, визуальные мемы). Предметом исследования – диахроническая трансформация образа программиста под воздействием технологических, социальных и культурных детерминант.

Методологическая основа эмпирического блока включает триадный арсенал методов: количественный контент-анализ (лексикометрия с визуализацией в формате облаков слов), семиотический деконструкт и диахронический анализ, применяемые в парадигме социологии сетей (Барбаши, Кастельс). Синтез методов обеспечивает переход от дескриптивного анализа атомарных юнитов к реконструкции сетевых конфигураций: кластеризации тематических доминант, траекторий сюжетных трансформаций и динамики коллективных репрезентаций. Таким образом, практическая глава реконструирует эндогенную логику эволюции социальной сети программистов на основе фрагментированного фольклорного дискурса.

При сборе данных для анализа использовался органический поиск с дополнительными параметрами для поиска до 2000 года, для других временных промежутков был использован веб-архив bash.org с фильтрацией по годам как один из наиболее популярных среди IT-специалистов и пользователей ПК после 2000-х годов в России и за рубежом. Благодаря известности ресурса контент быстро распространялся по всему миру посредством перевода либо адаптации на языки помимо английского. Однако наиболее ранняя публикация, согласно архиву, датируется 2002 годом, поэтому для анализа контента до 2000-х был использован сайт anekdot.ru, ресурс указывает дату публикации, что очень удобно для анализа. Текстовые данные было решено подвергнуть диахроническому количественному анализу, для наглядности представленного в работе в виде «облаков слов». Далее триада исследовательских вопросов последовательно раскрывается посредством лексикометрического и качественного анализа.

1 Период 1990-х – начала 2000-х: закрытая элитарная сеть

На заре массового распространения интернета его пространство, включая фольклор, создавалось и потреблялось в основном самими айтишниками. Это формировало плотную, замкнутую сеть с высоким порогом входа.

Лексический профиль и ролевая структура. Анализ «облаков слов» для этого периода (рисунки 1, 2) показывает абсолютное доминирование профессиональной лексики: «программист», «компьютер», «программа», «error», «завис». Лексика, описывающая социальные и бытовые отношения («жена», «друг»), находится на периферии. Это свидетельствует о том, что ядром идентичности был профессионализм, а сама сеть строилась вокруг общего эзотерического знания, где центрами (хабами) становились наиболее опытные, знающие коллеги. Для данного временного промежутка это применимо к ролям инженера, гения-одиночки, админа. Для человека вне сообщества профессионалов эти роли сливаются в техножреца.

Рисунок 1 – Облако слов до 2000 года, органический поиск

Рисунок 2 – Облако слов до 2000 года, органический поиск, английский язык

В текстовом фольклоре можно выделить три ключевых архетипа.

1) «Техножрец» или шаман, в будущем в контексте рунета – админ. Это образ, созданный обывателями, далёкими от профессиональной сферы, построенный на магической интерпретации работы с машиной. Программист наделяется сакральным знанием, недоступным простым смертным. Тот факт, что книга «The C Programming Language» в профессиональном сообществе называлась «C Bible» – «Библия Си», говорит нам о том, что профессиональное сообщество не просто пассивно принимало внешний стереотип, но активно конструировало и легитимировало его изнутри, превращая в инструмент символического капитала. Подобный миф выполнял несколько задач. Повышение статуса и разграничение: в период, когда профессия не была понятна широкой публике, это создавало культурный барьер, возвышая выполнение технических задач до некого интеллектуального таинства. Та же «Библия Си» в свою очередь была уже внутренним маркером, позволяющим строить иерархию внутри сообщества, разделяя участников через «посвящение». Третьей функцией была компенсация социальной маргинальности: поддерживая образ волшебника не от мира сего, программисты превращали потенциальный недостаток в отличительную черту, юмор, строящийся на абсурде или попытках перенести привычные операции в реальный мир, прямо заявлял о различии в мышлении посвящённого от обывателя. Как пример, приведу анекдот из датасета целиком: «Работа программиста и шамана имеет много общего – оба бормочут непонятные слова, совершают непонятные действия и не могут объяснить, как оно работает».

2) «Асоциальный гений» / «Гений-одиночка»: является аналогом того же техножреца, но этот образ был создан не обывателем, а внутри сообщества (как коллегами программистами, так и просто смежными специалистами, которые с ними сталкивались. Для этого архетипа характерен акцент на индивидуализме и отрыве от социальной реальности. В облаках слов это подтверждается частотой местоимений «я», «ты» против «мы». Появляются не только шутки, иллюстрирующие специфический язык и способ мышления программистов (вроде округления до 1024, использования компьютерной логики и команд в обычной жизни (выполнения указаний жены «купи, пожалуйста, батон хлеба, и если будут яйца, возьми десяток» как компьютерной команды «если – то»), Катя в архиве – разархивируйте ее), но и такие, которые можно понять, только имея хотя бы минимальное знакомство с ключевыми командами, двоичным кодом и т. п. (например, обещание подарить 101 розу, что в десятичной системе равно 5) вплоть до «смешных» кодов, которые вообще ничего не скажут непрофессионалу. Более тонкое осмысление специфики мышления программиста можно заметить в следующем анекдоте: «Холмс и Ватсон в воздушном шаре спрашивают у человека внизу, где они находятся. Тот точно отвечает: “В воздушном шаре!” Холмс заключает: “Это системный программист. Только он может дать столь правильный и абсолютно бесполезный ответ”». Здесь фиксируется гиперспециализация мышления, идеально адаптированного для логики машины, но дисфункционального в быту.

3) «Социально неуклюжий аскет»: более простой стереотип, который можно назвать одной из граней первых двух, его основа – образ неряшливого, погруженного в работу с головой человека, чьи отношения с техникой заменяют социальные связи. Как пример – фрагмент анекдота про программиста и царевну-лягушку: «Понимаешь, я программист. Мне с девушками возиться некогда. А говорящая лягушка – это прикольно!» Вопреки классическому, всем известному сюжету сказки герой предпочитает обладать некоторым уникальным артефактом, а не социальными связями или статусом.

2 Период 2000–2015: оппозиционные кластеры и маргинальный юмор

Для этого периода характерен рост сферы информационных технологий. Работа в ней становится всё более массовой, в Интернет приходит огромное количество новых пользователей, и IT-сообщество переживает кризис идентичности. Его ответом становится формирование оппозиционных кластеров – закрытых, сплоченных сообществ, использующих юмор как стену против мейнстрима. Главной площадкой этого в рунете и за его пределами стал форум bash.org, материалы с которого будут использованы для дальнейшего лексикометрического диахронического анализа.

«Облако слов» для 2000–2015 гг. (рисунок 3) демонстрирует радикальный сдвиг. Если в прошлом временном промежутке на первом плане был технический жаргон, то теперь – маргинальная, табуированная лексика и сленг. Обсуждение «железа» сменяется обсуждением поп-культуры, пиратства, социальной изоляции. Формируются новые ролевые архетипы.

Рисунок 3 – Облако слов для промежутка 2000–2015 годов, bash.org

1) «Циничный гик» / «Маргинал-провокатор»: архетип, пришедший благодаря большей доступности Интернета. Это типичный пользователь Bash.org, использующий черный юмор и нарушение всех социальных табу как форму интеллектуального превосходства и группового сплочения, для него нет ничего святого. Его ценности – нарушение социальных норм, ирония, культ свободы информации. Выступает против массовизации IT-сообщества, основная задача – создание барьера для новых пользователей, сохранение «элитного» статуса. Несмотря на значительную трансформацию, этот образ является наследником предыдущих – юмор точно также строится на абсурде, пытаясь, например, описать отношения техническими терминами, признаёт социальную неловкость и проблемы во взаимодействии с противоположным полом.

Пример барьера с башорга:

«111: у меня комп глючит, что делать???

ответы:

222: у меня машина не заводится, в чем причина?

333: хочу похудеть, но не получается, что делать?

444: я поссорился с женой, не понимаю, почему?

555: сварил пельмени, получилось невкусно, почему так?

666: я заболел, как мне вылечиться?

111: вы что дибилы штоль? это форум про кампы а не для тупых домахозяек как вы!!!! мне нужен конкретный ответ на конкретный вопрос!!»

Примерами гиков из массовой культуры являются асоциальные гении, интеллектуалы, такие как: Шелдон Купер (Теория Большого Взрыва), в контексте цинизма и социальной неловкости, Доктор Хаус из одноимённого сериала (черты врачебного прагматизма, отчасти схожего с машинной логикой), крайней степени циничности, непристойности.

2) «Хакер-бунтарь»: этот архетип – наследник киберпанка и эпохи расцвета цифровых медиа. Его область – технологии, которые он видит не инструментом созидания, а как оружие для взлома, обхода ограничений и утверждения личной свободы. Выступает против «жадных корпораций», за отсутствие контроля над контентом и информацией. Является антиподом «Корпоративному винтику». С точки зрения «Циничного гика», является тем же старым инженером в связи с тем, что он может собрать ядро Linux, написать программу для взлома чего угодно, когда гику остаётся лишь пользоваться подобными инструментами с милости «хакера». Популярными примерами являются программы типа CheatEngine и ArtMoney. Основной задачей подобного архетипа также является сохранение статуса путём создания барьера «сакрального знания», отделяющего его как от «обычных гиков», так и «корпоративных крыс», продающих свою и общую свободу. Основные маркеры: обсуждение взломов, пиратства, вирусов, DDOS-атак, Linux как система для «элиты», против корпоративного общераспространённого «Windows». Примеры c ресурса anekdot.ru: «Установив и освоив хоть 1 дистрибутив, вы уже можете гордиться. Знайте, что за 1 настоящего линуксоида дают 99 виндузятников (если считать долю настоящих линуксоидов около 1 процента). Можно хвалить только свой наполовину освоенный дистрибутив и ругать все остальные на всех форумах. Поругав чужое, свое кажется лучше, чем есть на самом деле. Линукс – это дружное сообщество людей, всегда готовых поделиться своими проблемами и неприятностями с другими».

В массовой культуре архетип хакера-бунтаря отражают: Нео из фильма Матрица (1999), Эллиот Алдерсон (Мистер Робот), Стереотип «русского хакера», появившийся в массовой культуре после выборов 2016 года, напрямую вышел из него.

3) «Корпоративный винтик»: этот архетип появился как прямое следствие роста числа вакансий в IT-секторе. Он отражает момент, когда поколение гиков начало массово устраиваться на работу, основным нарративом становится абсурд корпоративной реальности. Отличается от гика тем, что в отличие от последнего всегда является профессионалом, обладает техническим знанием, создаёт барьер от обывателей, в первую очередь от менеджеров и эйчаров. Так же как и у хакера, образ не появляется из ниоткуда: подобные сюжеты можно найти в массовой культуре, он представлен повседневным образом Томаса Андерсена из фильма Матрица (1999), Эллиота Алдерсона (Мистер Робот).

В условиях массовизации IT-сферы и кризиса групповой идентичности фольклор периода 2000–2015 гг. взял на себя ключевую роль символического укрепления границ и внутренней консолидации. Три представленных архетипа – «Циничный гик», «Хакер-бунтарь» и «Корпоративный винтик» – с одной стороны, устанавливают чёткие границы внутри сообщества, но в то же время дополняют друг друга в сопротивлении размыванию субкультуры. Маргинальный и табуированный юмор выполняет роль эффективного социального фильтра, шок и цинизм стали обрядом посвящения, отличающим старых пользователей сети от «вторгнувшихся» в их пространство обывателей. В результате сетевое пространство перешло от статуса закрытого (элитарного) профессионального сообщества к оппозиционному кластеру сообществ, связанных между собой общим языком, культурными ценностями (гик-культурой), общей историей и желанием сохранить свой престижный статус и не смешаться с «обывателями».

3 Период 2015–2022: стратификация, адаптация и «нормализация»

К середине 2010-х программист становится не только массовой, но и популярной, социально признанной профессией. Фольклор отражает интеграцию IT-сообщества в мейнстрим и его внутреннюю стратификацию.

Облако слов, представленное на рисунке 4, позволяет отследить лексический сдвиг, происходит гибридизация дискурса. Техническая лексика соседствует с лексемами «coworker» (коллега), «interview» (собеседование), «burnout» (выгорание). Появляются слова, связанные с хобби («лыжи», «коты») и массовой культурой («SCP», «Wars»). Это указывает на утрату сакральности образа: программист больше не маргинал, а профессионал с повседневными заботами и увлечениями.

Рисунок 4 – Облако слов для промежутка 2015–2022 годов, bash.org

1) Наиболее частым для этого периода становится архетип «Выгорающий профессионал», являющийся наследником «Корпоративного винтика», с добавлением цинизма, чёрного юмора. Разочарован в своей работе, считает её в большей степени бессмысленной, устал от жизни, привык к разочарованию. Повышается количество шуток о бесконечных рабочих встречах, совещаниях, собеседованиях, (которые ещё и усложняются) общей усталости от «спринтов» и «дедлайнов». Приведём пару примеров из корпуса.

Пользователь: «Большую часть времени я борюсь с трудностями. Необязательно с серверами для входа. В основном с трудностями жизни».

Диалог пользователей:

«<fishmunster123> когда я был моложе, мой отец подарил мне набор CD со звездными войнами, думая, что это саундтреки. Это была цифровая звукозапись, без настоящего оркестра.

<Norseman> и так ты научился играть на клавишных?

<fishmunster123> нет, так я узнал, что жизнь полна разочарований». В молодости автор, вероятно, думал, что это запись концерта оркестра, и это положило начало его пути разочарования: погружаясь в профессию, он понимает, что ничего «настоящего» не существует, и приходит к выгоранию.

2) Хакер-прагматик: это единственный архетип, который сохранил сакральный статус, несмотря на растущий интерес общества к нему. Является хранителем знаний в текущей системе, теперь чётко разделяется на специалистов по кибербезопасности и киберпреступников с некоторой серой зоной между ними. Фокус сместился с романтики и сопротивления системе к бизнесу. Пример из массовой культуры: фильм «Хакер» (2016), сериал «Мистер Робот». Если Нео в «Матрице» был хакером одиночкой, то в этих случаях речь идёт конкретно о хакерских группировках и борьбе с корпорациями, а не о борьбе бунтаря с системой.

3) «Циничный гик» распадается на «Гика» и «Тролля», теряя свой маргинальный аспект в пользу последнего. Причиной становится то, что часть обывателей сама уходит с bash.org и подобных тематических форумов, часть адаптируется, и удержание барьера теряет смысл. Основной фокус «Гика» переходит на обсуждение нишевой культуры, игр, аниме, сериалов, старых операционных систем и приложений, железа. Является не только носителем, но и хранителем специфической культуры. Если раньше «Звёздные Войны» обсуждались как актуальный фильм, то теперь его вспоминают как золотую классику, перенося сюжеты в реальность и добавляя новые слои повествования, например, разбирая ошибки в безопасности на Звезде Смерти. Фольклор начинает выполнять функцию адаптации и рефлексии, помогая сообществу адаптироваться к роли корпоративного специалиста, учится проживать стрессы профессиональной рутины, сохраняет психологическую устойчивость, иронизируя над собой, абсурдом корпоративных процессов, системой, не вступая с ней в прямой конфликт.

4 Гибридизация и фрагментация сообщества (2020–2025)

Последний этап, ускоренный всеобщей цифровизацией после пандемии 2019 года, демонстрирует черты «конвергентной культуры» [8], где границы между профессиональными, медийными и потребительскими практиками размываются. Это приводит к глубокой фрагментации: алгоритмическая персонализация контента помещает каждого пользователя в уникальный «информационный пузырь», способствуя формированию микросообществ вокруг узких специализаций и культурных ниш. С точки зрения профессионального сообщества программистов, фокус переключился на конкретные инструменты для работы и площадки. На современном этапе сформировались следующие архетипы.

1) «Удалёнщик»/«Цифровой Кочевник»: отличительной чертой является отсутствие привязанности к конкретному месту. Термин цифровой кочевник в большей степени используется блогерами, строящими свой контент на путешествиях, и имеет негативную окраску из-за формирования красивого нереалистичного образа. Является логическим наследником «Выгоревшего профессионала», наследует его самоиронию, цинизм. Это может быть связано как с малым уровнем интеграции в корпоративную культуру, так и с желанным переходом от «бесполезной» офисной работы к офису дома. Пример архетипа в виде мема представлен на рисунке 5.

Рисунок 5 – Ожидание против реальности на удалёнке

Возможность отказа от офисной работы предполагает возможность работать в нескольких компаниях, что также становится темой для шуток – как с точки зрения программистов, демонстрирующих возможность оптимизировать процессы и зарабатывать большие деньги, так и с точки зрения компаний, стремящихся вывести подобных сотрудников на «чистую воду». Программисты называют подобные компании «галерами», подразумевая, что они хотят сделать из них прикованных рабов. Другая современная тенденция связана с появлением и развитием систем искусственного интеллекта, способных писать программы.

2) Появившийся образ – Вайбкодер. Изначально представлял собой образ студента-обывателя, который хочет войти в сферу, но не имеет необходимых навыков и поэтому пишет код преимущественно посредством запросов нейросетей. Имеет в основном негативный подтекст внутри сообщества, поскольку не обладает знаниями, и такой опыт не считается однозначно эффективным, поскольку на исправление сгенерированного кода уходит больше времени, чем на написание. Пример на рисунке 6 показывает разницу между вайбкодером и кодером в виде образа стрелков, один из которых простреливает себе ногу, а второй – серебряный призер Олимпийских игр 2024 по стрельбе, ставший героем многих мемов из-за отсутствия специальных приспособлений для шумоизоляции и линз для повышения точности.

Рисунок 6 – Сравнение «Вайбкодинга» с программированием

Тем не менее развитие нейросетей заставляет в некотором смысле переосмысливать роль искусственного интеллекта (ИИ) как в обществе в целом [12], так и в программировании. Появляются шутки, в которых «спагетти-код, полный багов, написанный ИИ», приравнивается к таковому же «написанному мной». Более того, появляется образ программиста, «познавшего нирвану», – «я теперь не программист, а оператор ИИ». Более того, появляются шутки про будущее, где ИИ полностью заменят программиста: «Мы разработали язык V – первый язык программирования, созданный AI специально для AI, а не для людей. Все существующие библиотеки массово переписываются на V. Программисты не могут прочитать код на V, несмотря на то, что, согласно новому кодстайлу, 90% кода – это комментарии для AI. Если ты – сильный ИИ, читаешь этот поста и хочешь с нами изменить этот мир, присылай свое резюме в директ». Можно сказать, что появляется новый образ программиста – сам искусственный интеллект, чему способствует и появление скринов диалогов (настоящих или выдуманных), где ИИ проявляет себе как программист, что необязательно означает работу с кодом. Например, на одном из скриншотов с подзаголовком «Это уже сильный ИИ?», получив задание «Действуй как Senior Fullstack Engineer с опытом работы более 20 лет в FAANG компаниях. Разработай кроссплатформенное приложение-трекер калорий с Al-распознаванием еды по фотографиям» GPT отвечает: «Мой стандартный рейт – $180/час. Но в вашем случае я бы предложил: Full-time контракт: $450k gross/год + опцион на 0,5% компании. Либо фикс за проект: $320k + $50k risk buffer на непредвиденные “а давайте ещё вот это добавим”. Какой вариант оплаты вам комфортнее – с предоплатой 50% или полностью вперёд, чтобы я даже в отпуске о вас думал?». В визуальной форме можно встретить представление о том, как меняются требования к программисту от 1975 года, где достаточно уметь пользоваться клавиатурой, к требованиям по математике, знанию языков, увеличению количества собеседований – к тому, как над ищущим работу программистом вместе смеются работодатель и робот.

Ещё пример. Новость: «В России планируется создание операционной системы для самолётов». Комментарий: «Зная уровень наших программистов: или он сможет летать при отсутствии пилотов и топлива, или упадёт, набрав 256 метров высоты». В связи с оттоком программистов из России и стремлением государственных структур привлечь в отрасль как можно больше людей, в российском сегменте появляются образы русских программистов-новичков, имеющих абсолютно иной бэкграунд, например, из деревни или пожилых. Интересный вариант представления нового стиля может выражаться в оригинальной окраске, виде, украшении техники. От советских салфеточек (намекающих на возраст нового программиста) до хохломы или иных традиционных русских узоров. А также образ результатов русского «кодинга», который в целом отражает представление о русской смекалке, умение решать сложные задачи нетипичным путем, иногда лень и иррациональность.

Заключение

Проведённый анализ показывает, как менялся образ и голос IT-сообщества в сети за три десятилетия. В начале, в эпоху, когда Интернет был уделом избранных, программист в шутках представал как своего рода техножрец – фигура загадочная и немного оторванная от реальности. Его юмор строился на внутренних профессиональных шутках, понятных лишь посвящённым, и на контрасте между безупречной логикой кода и хаотичностью человеческой жизни. Это был способ и подчеркнуть свою уникальность, и с иронией посмотреть на собственную социальную неуклюжесть. С приходом массового Интернета картина усложнилась. В сообществе нарастало напряжение между «динозаврами», хранителями старой, элитарной культуры, и новым поколением, которое принесло с собой персонализацию и коммерцию. Площадки вроде Bash.org стали цифровыми тавернами, где царил циничный, часто нарочито маргинальный и нарушающий табу юмор. Через него гики и айтишники отстаивали своё пространство свободы от наступающей стандартизации и создавали общий язык, сплачивающий субкультуру. По мере того, как Интернет и технологии проникали во все сферы жизни, менялся и фокус этого фольклора. Программисты начали меньше шутить про железо и больше – про себя. В шутках появились темы выгорания, абсурда корпоративных собеседований, а позже – и острая реакция на большую политику. Сообщество перестало быть закрытым миром и начало через призму своего юмора осмыслять внешние потрясения, будь то выборы, Трамп или дискуссии о приватности. Ирония стала не только защитой, но и инструментом осмысления собственного места в меняющемся мире. К началу 2020-х этот внутренний диалог приобрёл новые, более зрелые оттенки. Абсурд и чёрный юмор никуда не делись, но к ним добавилась заметная ностальгия по тому «настоящему» и уютному интернет-общению, которого, кажется, уже нет. В шутках всё чаще проскальзывает рефлексия о ментальном здоровье, этике и даже экологии. Это говорит о взрослении сообщества, которое прошло путь от замкнутой касты избранных до одной из ключевых социальных групп цифровой эпохи, осознающей свою ответственность и усталость. Его юмор, пройдя путь от профессионального сленга до сложной формы социальной сатиры и самотерапии, стал лакмусовой бумажкой, отражающей все внутренние противоречия и внешнее давление, которое испытывает эта профессия на стыке технологий и общества.

Список литературы

1. Огаркина Е. А., Писарев Д. А., Трусов И. О., Кирсанов М. К., Паутава М. В., Кочеткова К. П. Образ IT-специалиста в современном обществе // Год культурного наследия народов России. сборник материалов Всероссийской научно-практической конференции. – Саров: СарФТИ НИЯУ МИФИ, 2022. – С. 151–156.

2. Шиповская А. А., Тишкина И. А., Болтнова Н. А. Репрезентация концепта «Программист» в прецедентных текстах юмористических жанров русскоязычной сетевой культуры // Филологические науки. Вопросы теории и практики. – 2017. – № 11–3 (77). – С. 191–194.

3. Кулагин М. С., Зимирев М. О. Электронная сваха: Поиск оптимальной пары в позднем СССР // Technology and Language. – 2025. – Т. 6, № 1. – С. 167–186. DOI: 10.48417/technolang.2025.01.12.

4. Zhu Y. A Call for Technological Understanding // Technology and Language. – 2025. – Vol. 6, no. 2. – Pp. 109–126. DOI: 10.48417/technolang.2025.02.10.

5. Barabási A.-L. Linked: The New Science of Networks. – Cambridge: Perseus Publishing, 2002. – 288 p.

6. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. – М.: ГУ ВШЭ, 2000. – 608 с.

7. Докинз Р. Эгоистичный ген. – М.: Мир, 1993. – 316 с.

8. Jenkins H. Convergence Culture: Where Old and New Media Collide. – New York: NYU Press, 2006. – 308 p.

9. Барт Р. Мифологии. – М.: Академический проект, 2008. – 351 с.

10. Nissenbaum A., Shifman L. Internet Memes as Contested Cultural Capital: The Case of 4chan’s /b/ board // New Media & Society. – 2017. – Vol. 19. – No. 4. – Pp. 483–501. DOI: 10.1177/1461444815609313

11. Shifman L. Memes in Digital Culture. – Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2014. – 200 p.

12. Быльева Д. С. Философский вызов и онтолитический эффект искусственного интеллекта: монография. – Москва: ИНФРА-М, 2025. – 239 с.

References

1. Ogarkina E. A., Pisarev D. A., Trusov I. O., Kirsanov M. K., Pautova M. V., Kochetkova K. P. Image of IT Specialist in Modern Society [Obraz IT-spetsialista v sovremennom obschestve]. God kulturnogo naslediya narodov Rossii. sbornik materialov Vserossiyskoy nauchno-prakticheskoy konferentsii (Year of Cultural Heritage of the Peoples of Russia: Collected Materials from the All-Russian Scientific and Practical Conference). Sarov: SarFTI NIYaU MIFI, 2022, pp. 151–156.

2. Shipovskaya A. A., Tishkina I. A., Boltnova N. A. Representation of the Concept “Programmer” in Precedent Texts of Humorous Genres of Russian-Language Network Culture [Reprezentatsiya kontsepta “Programmist” v pretsedentnykh tekstakh yumoristicheskikh zhanrov russkoyazychnoy setevoy kultury]. Filologicheskie nauki. Voprosy teorii i praktiki (Philological Sciences. Theory and Practice Issues), 2017, no. 11–3 (77), pp. 191–194.

3. Kulagin M. S., Zimirev M. O. The Electronic Matchmaker: Finding the Optimal Couple in the Late USSR [Elektronnaya svakha: Poisk optimalnoy pary v pozdnem SSSR]. Technology and Language, 2025, vol. 6, no. 1, pp. 167–186. DOI: 10.48417/technolang.2025.01.12.

4. Zhu Y. A Call for Technological Understanding. Technology and Language, 2025, vol. 6, no. 2, pp. 109–126. DOI: 10.48417/technolang.2025.02.10.

5. Barabási A-L. Linked: The New Science of Networks. Cambridge: Perseus Publishing, 2002, 288 p.

6. Castells M. The Rise of the Network Society. Moscow: GU VShE, 2000, 608 p.

7. Dawkins R. The Selfish Gene. Moscow: Mir, 1993, 316 p.

8. Jenkins H. Convergence Culture: Where Old and New Media Collide. New York: NYU Press, 2006, 308 p.

9. Barthes R. Mythologies. Moscow: Akademitcheskiy proyekt, 2008, 320 p.

10. Nissenbaum A., Shifman L. Internet Memes as Contested Cultural Capital: The Case of 4chan’s /b/ board. New Media & Society, 2017, vol. 19, no. 4, pp. 483–501. DOI: 10.1177/1461444815609313

11. Shifman L. Memes in Digital Culture. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2014, 200 p.

12. Bylieva D. S. Philosophical Challenge and Ontolytic Effect of Artificial Intelligence [Filosofskiy vyzov i ontoliticheskiy effekt iskusstvennogo intellekta]. Moscow: INFRA-M, 2025, 239 p.

© Орлеанский К. Э., 2026

Колычев Пётр Михайлович – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, профессор кафедры рекламы и современных коммуникаций, доктор философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: piter55piter@mail.ru

SPIN: 3085-3127

Авторское резюме

Состояние вопроса: В современных условиях работа по решению поставленных в статье задач была начата с дискуссии: «Какая философия нам нужна?», которая проходила в 2023 году на конференции «Современная онтология – XI: онтология и религия», эта же тема была продолжена на конференции «Современная онтология – XII: онтология как системное знание о мире в его единстве». Вопросы философского образования были обсуждены в специальной теме журнала Вестник Российского университета дружбы народов в номере «В поисках стратегии преподавания философии: российский и мировой опыт». Серия: Философия. В этом году эта задача будет центральной на конференции «Современная онтология – XIV: Советская философия и современность».

Методы исследования: В проведенном исследовании был использован метод детерминации общественного сознания общественным бытием.

Результаты: Исходя из того, что человечество вступило в период революционных перемен, которые на современном этапе для России реализуются как агрессия западной цивилизации, то для России естественно обращение к опыту ее прошлого, когда она смогла не только противостоять агрессии западной цивилизации, но и одержать победу. Таким опытом был Союз Советских Социалистических Республик. Одной из составляющих этого опыта являлось социалистическое мировоззрение, основанное на советской философии. В основе реализации возможности использования для формирования современного российского мировоззрения опыта социалистического мировоззрения лежит близость содержания традиционных российских духовно-нравственных ценностей социалистическим ценностям, которые были сформулированы в моральном кодексе строителя коммунизма.

Область применения результатов: Полученные результаты могут быть использованы для развития такой российской философии, которая будет основой мировоззрения, способного противостоять агрессии западной цивилизации.

Выводы: С целью противодействия агрессивности западной цивилизации по отношению к России как самобытному государству-цивилизации, следует учитывать опыт социалистического мировоззрения, основанного на советской философии. Это актуализирует обращение к советской философии с целью ее дальнейшего развития с учетом нового знания во всех областях с учетом современной социо-экономической реальности как в естественно-научной, так и в социо-гуманитарной области.

Ключевые слова: философия; советская философия; российская философия; социализм; самобытное российское государство-цивилизация; западная цивилизация; традиционные российские духовно-нравственные ценности; моральный кодекс строителя коммунизма.

The Challenges of Contemporary Russian Philosophy

Kolychev Petr Mikhailovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Professor, Doctor of Philosophy, Saint Petersburg, Russia.

Email: piter55piter@mail.ru

Abstract

Background: In the current context, work on addressing the challenges posed in this article began with the discussion “What Kind of Philosophy Do We Need?”, which took place at the conference “Modern Ontology – XI: Ontology and Religion”. In 2023 this topic was continued at the conference “Modern Ontology – XII: Ontology as Systemic Knowledge of the World in Its Unity”. Problems of philosophical education were discussed in a special issue of the journal Bulletin of Peoples’ Friendship University of Russia, titled “In Search of a Strategy for Teaching Philosophy: Russian and Global Experience”. Series: Philosophy. This year, this task will be the central focus of the conference “Modern Ontology – XIV: Soviet Philosophy and Modernity”.

Research Methods: The study used the method of determining social consciousness by social existence.

Results: Given that humanity has entered a period of revolutionary change, which for Russia today is manifested as aggression from Western civilization, it is natural for Russia to turn to the experience of its past, when it was able not only to resist the aggression of Western civilization but also to achieve victory. Such an experience was the Union of Soviet Socialist Republics. One component of this experience was the socialist worldview, based on Soviet philosophy. The potential for using the experience of the socialist worldview to form the modern Russian worldview is realized by the similarity between the content of Russian traditional spiritual and moral values and the socialist values formulated in the moral code of the builder of communism.

Implications: The results obtained can be used to develop a Russian philosophy that will form the basis of a worldview capable of resisting the aggression of Western civilization.

Conclusion: To counter Western civilization’s aggressiveness toward Russia as a distinctive state-civilization, the experience of the socialist worldview, based on Soviet philosophy, should be taken into account. This makes it necessary to turn to Soviet philosophy for its further development, taking into consideration new knowledge in all fields and the contemporary socio-economic reality in both the natural and social sciences.

Keywords: philosophy; Soviet philosophy; Russian philosophy; socialism; distinctive Russian state-civilization; Western civilization; Russian traditional spiritual and moral values; moral code of the builder of communism.

Введение. Возникновение и развитие знания всегда, в конечном итоге, детерминировано деятельностью. Поэтому смена деятельности, то есть переход от старой деятельности к новой, актуализирует знание о новой деятельности. Это очевидное положение в области естествознания далеко не всегда принимают во внимание, когда речь заходит о смене социальной деятельности. Отчасти это связано с естественной консервативной установкой в отношении социальных изменений: считая, что сегодня будет так же, как вчера, а завтра будет так же, как сегодня. Но надо заметить, что в масштабах мировой социо-деятельности происходят качественные изменения, независимые эксперты начали говорить с 2014 года.

В 2023 году это было осознано и на государственном российском уровне: «Человечество переживает эпоху революционных перемен» [1], при этом была указана суть этих перемен в отношении России: Соединенные Штаты Америки (США) и их сателлиты идут на обострение многолетней антироссийской политики и развязали гибридную войну нового типа, направленную «на всемерное ослабление России, включая подрыв ее созидательной цивилизационной роли, силовых, экономических и технологических возможностей, ограничение ее суверенитета во внешней и внутренней политике, разрушение территориальной целостности. Такой курс Запада приобрел всеобъемлющий характер и закреплен на доктринальном уровне» [1]. В дальнейшем изложении такое отношение Запада к России будет обозначено как агрессивное.

Одним из важных шагов в осознании грядущих перемен является формулирование на государственном уровне концепции о том, что Россия является самобытным государством-цивилизацией: «Более чем тысячелетний опыт самостоятельной государственности, культурное наследие предшествовавшей эпохи, глубокие исторические связи с традиционной европейской культурой и другими культурами Евразии, выработанное за много веков умение обеспечивать на общей территории гармоничное сосуществование различных народов, этнических, религиозных и языковых групп определяют особое положение России как самобытного государства-цивилизации, обширной евразийской и евро-тихоокеанской державы, сплотившей русский народ и другие народы, составляющие культурно-цивилизационную общность Русского мира» [1]. Таким образом, суть смены социо-деятельности внутри России состоит в агрессии западной цивилизации в отношении самобытной российской цивилизации. Российская Федерация реализует целый ряд направлений деятельности, противодействующих этой агрессии. Одним из таких направлений может стать формирование такого мировоззрения, которое не только обеспечивает безопасность России, но способствует ее развитию. Последнее означает, что такое мировоззрение должно включать в себя образ будущего России.

Образ будущего является неотъемлемой частью любого мировоззрения. При этом этот образ играет центральную роль в осознании единства и целостности общества. Ведь в силу разделения труда каждый член или группа общества ведут различную деятельность, что объективно является разделяющим фактором для общества. Только осознание единого образа будущего приводит к тому, что каждый член общества, ведущий специфическую деятельность, осознает эту деятельность как часть целого.

1) Традиционное мировоззрение. Существуют различные способы формирования мировоззрения, среди которых основными являются: 1 – следование традициям, 2 – декларация, 3 – философское обоснование. Рассмотрим эффективность каждого из них в отношении современной России. Следование традициям означает, что мировоззрение настоящего является мировоззрением прошлого. Это вполне эффективный способ формирования мировоззрения в условиях социально-экономической стабильности общества.

Сегодня, как было показано выше, планетарное сообщество в целом, и Россия, в частности, находятся в состоянии стремительного качественного изменения. Это обстоятельство накладывает ограничение на следование традициям в отношении мировоззрения (традиционное мировоззрение). Эти ограничения зависят от тех качественных изменений, которые были в прошлом, и того качественного изменения, которое ожидается в будущем (образ будущего). Ясно, что чем бóльший исторический промежуток времени будет приниматься во внимание, тем эффективнее формирование традиционного мировоззрения. С момента формирования российской государственности было два качественных изменения мировоззрения. Первое – смена капиталистического мировоззрения, которое было ориентировано преимущественно на западное капиталистическое мировоззрение, на социалистическое в 1917 году. Второе – смена социалистического мировоззрения на капиталистическое, но не просто на капиталистическое мировоззрение, а вновь на западное капиталистическое мировоззрение. Последняя смена берет свое начало с окончания перестройки.

Принимая во внимание агрессивность западной цивилизации в отношении российской цивилизации, следует оценить возможность России продолжать следовать традиции того мировоззрения, которое было сформировано (навязано и внедрено) в ней современной западной цивилизацией, преследующей, как оказалось, свои агрессивные цели в отношении России? Если исходить из самосохранения, то есть исходить из приоритета суверенитета России, то единственно правильным оказывается первый ответ: для сохранения своего суверенитета России не следует ориентироваться на мировоззрение современной западной цивилизации. В этом случае есть всего две возможности: 1 – взять за основу современного российского мировоззрения социалистическое мировоззрение, 2 – выработать качественно новое мировоззрение, отличающееся как от социалистического мировоззрения, так и от современного мировоззрения западной цивилизации.

Рассмотрим первую возможность, в реализации которой имеются как неперспективная, так и перспективная стороны. Неперспективная сторона связана с тем, что начавшаяся в перестройку критика социалистического мировоззрения переросла в кампанию полного отказа от этого мировоззрения и принятие мировоззрения западной цивилизации. Для того, чтобы оценить неперспективную сторону, следует иметь в виду конкретные обстоятельства. Надо сказать, что если критика социалистического мировоззрения являлась внутренним делом Союза Советских Социалистических Республик, то переход от критики к отказу от социалистического мировоззрения происходил при активном участии с внешней стороны, а именно: со стороны западной цивилизации, в том числе и при финансовом участии, например, посредством грантов Дж. Сороса. Моментом различения критики и отказом от социалистического мировоззрения стало окончание перестройки, которое может быть датировано конфликтом между Указом Президента Российской Федерации и решением Конституционного Суда. Именно поэтому отказ от социалистического мировоззрения сопровождался актом насилия, в то время как его критика была мирным и добровольным актом стремления преодоления недостатков социализма с целью его дальнейшего развития, а не строительства капитализма. Таким образом, неперспективная сторона социалистического мировоззрения оказывается неперспективной с точки зрения капитализма, о бесперспективности которого все чаще и чаще сегодня говорят независимые социально-политические эксперты.

Рассмотрим теперь перспективную сторону социалистического мировоззрения. Это сторона состоит в том, что на протяжении всей истории России единственным примером успешного противостояния западной цивилизации является Союз Советских Социалистических Республик с его социалистическим мировоззрением. Пиком этого противостояния стала победа в Великой Отечественной Войне. Ведь война – это не только продолжение политики и экономики, но и агрессивная сторона цивилизационного конфликта. При этом если мировоззрение народа Российской Империи в отличие от его эксплуататоров не было западноевропейским, то мировоззрение эксплуататоров российского народа было преимущественно ориентировано на западную цивилизацию. А в Союзе Советских Социалистических Республик, во-первых, как было единое социалистическое мировоззрение, во-вторых, оно изначально было противоположно мировоззрению западной цивилизации, как мировоззрению эксплуататоров, так и осталось им.

Именно успешность противостояния западной цивилизации является значительным аргументом в пользу перспективности социалистического мировоззрения. Подчеркиваем, что речь идет именно о перспективности, а не точном воспроизводстве социалистического мировоззрения. Принятие за основу социалистического мировоззрения означает, что необходимо учесть, как ту критику времен перестройки, так и тот современный реальный опыт социалистических стран, которые продолжили социалистический путь развития, прежде всего, это опыт Китайской Народной Республики, осуществляющих свое развитие под руководством коммунистических партий [2]. Во многом это и было сделано в программе Коммунистической Партии Российской Федерации [3], которая (программа) значительно, но не качественно, отличается от программы Коммунистической Партии Советского Союза [4]. В современной России две партии, представленные в Государственной Думе, ставят своей целью построение социализма: коммунистическая партия и партия справедливой России [5; 6].

Человек, встречая трудности, прежде всего, старается использовать свой предыдущий опыт преодоления похожих трудностей. России в ситуации агрессивности западной цивилизации естественнее воспользоваться своим предыдущим опытом победы над агрессивностью западной цивилизации.

Другим аргументом в пользу перспективности использования опыта советского мировоззрения является принятие на государственном уровне поддержки традиционных российских духовно-нравственных ценностей [7]. Многие из традиционных российских духовно-нравственных ценностей, в частности, такие ценности как патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России, близки ценностям советского мировоззрения: добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест, забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния, высокое сознание общественного долга, нетерпимость к нарушениям общественных интересов, коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного, гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку – друг, товарищ и брат, честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни, взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей, непримиримость к несправедливости, тунеядству, нечестности, карьеризму, стяжательству, дружба и братство всех народов СССР, нетерпимость к национальной и расовой неприязни, непримиримость к врагам коммунизма, дела мира и свободы народов [8, с. 410–411].

2) Декларируемое мировоззрение. Рассмотрим декларативное формирование мировоззрения, при котором содержание мировоззрения декларируется некоторым ограниченным управляющим сообществом (или желающим стать таковым) для внедрения этого мировоззрения в более масштабное управляемое сообщество. При этом это управляющее сообщество может быть как внешним, когда оно не является частью управляемого сообщества, так и внутренним, когда оно является частью управляемого сообщества, а также внешне–внутренним, когда внешнее управляющее сообщество создает или находит себе союзника внутри управляемого сообщества и действует через внутреннее управляющее сообщество. Целью декларируемого мировоззрения являются интересы управляющего сообщества, как правило, эти интересы не совпадают с интересами управляемого сообщества.

Декларативное формирование мировоззрения, существующее издревле, в современном планетарном сообществе стало основным способом формирования мировоззрения. Этому способствовали два обстоятельства. Первое состоит в открытии в области психологии максимальной степени управляемости человеческим поведением под воздействием мнения внешнего окружения человека. Максимальная степень управляемости означает способность человека поменять свое мнение на прямо противоположное, прежде всего, это – эксперименты С. Аша [9] и С. Милгрэма [10]. Второе обстоятельство состоит в максимальном качественном совершенстве средств массовой информации, то есть возможность транслировать информацию на каждого члена управляемого сообщества. Начиная с середины XX века, эти обстоятельства показали свою эффективность в области экономики, сформировав стратегию сверхпотребления, когда стало возможным убедить человека выбросить купленный им недавно товар и приобрести другой товар с незначительными изменениями, функциями. С появлением и распространением интернета эта стратегия стала использоваться в политике, в частности, в формировании мировоззрения, декларируемого управляющим сообществом. Именно таким образом и было сформировано мировоззрение западной цивилизации у современной российской молодежи.

Главная проблема декларируемого способа формирования мировоззрения состоит в том, что он учитывает интересы лишь незначительной части сообщества. В то время, если исходить из объективности социального развития, интересы всего сообщества играют решающую роль в дальнейшем развитии этого сообщества, поэтому декларативный способ формирования мировоззрения если и имеет успех, то этот успех временный, возможно, что длительность этого «времени» может устраивать авторов этого мировоззрения. Однако невозможно противостоять объективным законам социального развития, их можно лишь затормозить.

3) Философское мировоззрение. Любой объективный закон имеет свою предметную область. В зависимости от ее размера объективные законы являются либо всеобщими, либо частными (региональными). Всеобщей предметной областью является весь мир, а региональной предметной областью – часть этого мира. Философия является знанием о мире в его единстве. Пример регионального знания есть различные частные науки. Объективные законы социального развития являются предметом исследования региональных наук. В таком своем понимании философия является мировоззрением. Чтобы отличать такое мировоззрение от традиционного и декларативного мировоззрения далее будем использовать термин «философское мировоззрение». Если традиционное мировоззрение обосновано прошлым, а декларативное – интересами управляющего сообщества, то философское мировоззрение обосновано самим устройством мира.

Эти виды мировоззрения могут находиться в различных логических соотношениях между собой. Так, социалистическое мировоззрение, являясь в настоящее время традиционным (в силу того, что оно оказалось в прошлом) для России, и декларативное мировоззрение западной цивилизации находятся в отношении противоречия, так как при социализме отсутствует эксплуатация. Социалистическое мировоззрение и философское мировоззрение находятся в отношениях равнозначности, так как изначально первое формируется на основе философии: советской философии, последние достижения которой были зафиксированы в двух изданиях: «Материалистическая диалектика» [11], [12], [13], [14], [15]; «Марксистско-ленинская диалектика» [16], [17], [18], [19], [20]. Поскольку советская философия в наибольшей степени, чем все предыдущие исторические концепции философии, опирается на данные во всех областях науки, то социалистическое мировоззрение оказывается наиболее обоснованным со стороны, по крайней мере, науки. Это обстоятельство является основой укоренённости социалистического мировоззрения как со стороны устройства мира в его единстве, так и со стороны всего комплекса научного знания.

Принимая во внимание выше сделанные выводы относительно актуальности социалистического мировоззрения, актуальным для современной российской философии оказывается советская философия. Разумеется, при этом речь не идет лишь о воспроизводстве советской философии. Речь идет о ее современном развитии, сохраняя ее качественные положения. В связи с этим, если современная российская философия стремится стать фундаментом современного российского мировоззрения, которое способно будет не только противостоять агрессии западной цивилизации, но и способствовать дальнейшему развитию России как государству-цивилизации, то ей следует сосредоточиться на решении нескольких задач. Первая задача – коррекция советской философии, которая необходима с учетом нового уровня во всех видах знания, и прежде всего в области естествознания, и в области социально-экономических наук. Вторая задача – создание новой социально-экономической реальности, которую следует учитывать в коррекции философии социальной – экономического региона мира. Третья задача состоит в необходимости изучения причин той «легкости» отказа во время перестройки от социалистического мировоззрения. В российской философии после перестроечного периода были реализованы, по крайней мере, две попытки конструктивного трансформирования советской философии: 1 – философия развивающейся гармонии [21], [22], [23]; 2 – релятивная философия [24].

В современных условиях работа по решению этих задач началась с дискуссии по теме: «Какая философия нам нужна?», которая проходила в 2023 году на конференции «Современная онтология – XI: онтология и религия» [25], эта же тема была продолжена на конференции «Современная онтология – XII: онтология как системное знание о мире в его единстве» [26]. Вопросы философского образования обсуждались в специальной теме номера журнала Вестник Российского университета дружбы народов «В поисках стратегии преподавания философии: российский и мировой опыт». Серия: Философия [27], [28], [29], [30], [31], [32], [33], [34], [35], [36], [37], [38], [39], [40]. В этом году эти задачи будут центральными на конференции «Современная онтология – XIV: Советская философия и современность»[1].

Заключение. Агрессивность западной цивилизации в отношении России как самобытного государства-цивилизации актуализирует теоретическую работу в области коррекции и разработки концепции российского государства-цивилизации. Учитывая, что после перестройки в современной России формировалось такое мировоззрение западной цивилизации, целью которой являлось ослабление России, подрыв ее силовых, экономических и технологических возможностей, ограничение ее суверенитета во внешней и внутренней политике, разрушение территориальной целостности, то это означает принципиальную несовместимость мировоззрения западной цивилизации с мировоззрением России как самобытного государства-цивилизации. Речь идет именно о принципиальной, а не полной, несовместимости, то есть несовместимости по базовым положениям, которые лежат в основе агрессивности западной цивилизации. С целью противодействия агрессивности западной цивилизации следует учитывать опыт социалистического мировоззрения, основанного на советской философии. Это актуализирует обращение к советской философии с целью ее дальнейшего развития с учетом нового знания во всех областях, в частности, как в естественно-научной области, так и в социо-гуманитарной области, а также с учетом современной социо-экономической реальности.

Список литературы

1. Концепция внешней политики Российской Федерации от 31.03.2023 года № 229 // Министерство иностранных дел Российской Федерации. – URL: https://mid.ru/en/foreign_policy/fundamental_documents/1860586/?lang=ru (дата обращения: 22.04.2026).

2. Устав Коммунистической Партии Китая от 24.10.2017 // СИНЬХУА Новости. – URL: https://russian.news.cn/2017-11/03/c_136726536.htm (дата обращения: 22.04.2026).

3. Программа Коммунистической Партии Российской Федерации // Официальный сайт КПРФ. – URL: https://kprf.ru/party/program (дата обращения: 22.04.2026).

4. Программа Коммунистической партии Советского Союза Новая редакция. [1986 г.] // XXVII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 25 февраля – 6 марта 1986 года. Стенографический отчет: В 3 томах. Т. 1. – М.: Политиздат, 1986. – С. 554–622.

5. Коммунистическая партия Российской Федерации // Официальный сайт КПРФ. – URL: https://kprf.ru/ (дата обращения: 22.04.2026).

6. Программа Партии Справедливая Россия // Справедливая Россия – официальный сайт. – URL: https://storage.spravedlivo.ru/pf59/075833.pdf (дата обращения: 22.04.2026).

7. Указ Президента РФ от 9 ноября 2022 г. № 809 «Об утверждении основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» // Президент России. – URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/48502 (дата обращения: 22.04.2026).

8. Материалы XXII съезда КПСС. – М.: Госполитиздат, 1961. – 464 с.

9. Asch S. E. Effects of Group Pressure Upon the Modification and Distortion of Judgments // Guetzhow H. / Groups, Leadership, and Men. – Pittsburgh: Carnegie Press, 1951. – pp. 177–190.

10. Milgram S. Behavioral Study of Obedience // Journal of Abnormal and Social Psychology. – 1963. – Vol. 67. – No. 4. – Pp. 371–378.

11. Материалистическая диалектика. В 5 т. Т. 1: Объективная диалектика. – М.: Мысль, 1981. – 374 с.

12. Материалистическая диалектика. В 5 т. Т. 2: Субъективная диалектика. – М.: Мысль, 1982. – 285 с.

13. Материалистическая диалектика. В 5 т. Т. 3: Диалектика природы и естествознания. – М.: Мысль, 1983. – 343 с.

14. Материалистическая диалектика. В 5 т. Т. 4: Диалектика общественного развития. – М.: Мысль, 1984. – 320 с.

15. Материалистическая диалектика. В 5 т. Т. 5: Критика идеалистических концепций диалектики. – М.: Мысль, 1985. – 300 с.

16. Марксистско-ленинская диалектика. В 8 кн. Кн. 1: Материалистическая диалектика как научная система. – М.: Изд-во МГУ, 1983. – 295 с.

17. Марксистско-ленинская диалектика. В 8 кн. Кн. 2: Диалектическая логика. – М.: Изд-во МГУ, 1986. – 294 с.

18. Марксистско-ленинская диалектика. В 8 кн. Кн. 3: Диалектика процесса познания. – М.: Изд-во МГУ, 1985. – 367 с.

19. Марксистско-ленинская диалектика. В 8 кн. Кн. 4: Критика немарксистских концепций диалектики XX века: Диалектика и проблемы иррационального. – М.: Изд-во МГУ, 1988. – 476 с.

20. Марксистско-ленинская диалектика. В 8 кн. Кн. 5: Диалектика живой природы. – М.: Изд-во МГУ, 1984. – 360 с.

21. Сагатовский В. Н. Философия развивающейся гармонии: философские основы мировоззрения. В 3 ч. Ч. 1: Философские основы мировоззрения. – СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1997. – 223 с.

22. Сагатовский В. Н. Философия развивающейся гармонии: философские основы мировоззрения. В 3 ч. Ч. 2: Онтология: Мир и человек: укоренен ли человек во Вселенной? – СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1999. – 268 с.

23. Сагатовский В. Н. Философия развивающейся гармонии: философские основы мировоззрения. В 3 ч. Ч. 3: Антропология: Человек и мир: укоренена ли Вселенная в человеке? – СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1999. – 288 с.

24. Колычев П. М. Релятивная онтология. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006. – 227 с.

25. Колычев П. М., Лосев К. В. Какая философия нам нужна? // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2023. – Т. 27. – № 4. – С. 1021–1032. DOI: 10.22363/2313-2302-2023-27-4-1021-1032.

26. Колычев П. М. Онтология как системное знание о мире в его единстве: обзор международной научно-практической конференции // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1303–1309. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1303-1309.

27. Lavrentsova E. The Role of Philosophy in the Education System of Bulgaria // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – № 29 (4). – С. 963–977. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-963-977

28. Баева Л. В. Классические и инновационные методы преподавания философии // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 978–993. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-978-993.

29. Жилина В. А. Место философии в образовательном процессе высшей школы // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 994–1004. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-994-1004.

30. Вархотов Т. А. Учебник по философии: методологические размышления // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1005–1021. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1005-1021

31. Боков Г. Е., Лисицына А. А., Чапны Е. В. Дискуссии о преподавании философии в российской высшей школе в условиях новых образовательных реформ // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1022–1036. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1022-1036

32. Козолупенко Д. П. Адвокаты философии: стратегии обоснования необходимости преподавания философии как обязательной дисциплины в современных российских вузах // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1037–1055. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4 1037-1055

33. Золотухина-Аболина Е. В. Преподавание философии: утопический и реалистический подход // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1056–1071. DOI10.22363/2313-2302-2025-29-4 1056-1071

34. Сорина Г. В. Методологический характер образовательных стратегий: от античности к современности // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1072–1087. DOI: 10.22363/2313 2302-2025-29-4-1072-1087

35. Lei Lei. Philosophy Teaching: Educational Potential, Chinese Project, and Development Trend // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1088–1100. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4 1088-1100

36. Кротов А. А. Социальные вызовы и преподавание философии: опыт национальной традиции во Франции в XIX веке // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1120–1131. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1120-1131

37. Yumarma A. Strategies of Philosophical Pedagogy: Between Doctrinal Traditions and Dialogical Practice // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1132–1146. DOI: 10.22363/2313-2302 2025-29-4-1132-1146

38. Лазебникова А. Ю. Успеха добивается тот преподаватель, который умеет сопрягать «тощие» философские абстракции с конкретными и даже весьма обыденными явлениями и процессами // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1147–1159. DOI: 10.22363/2313-2302 2025-29-4-1147-1159

39. Шляпников В. В. Преподавание философии в контексте образовательного неравенства, автономии личности и экономически полезных навыков // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1160–1171. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1160-1171

40. Лифанова Т. Ю., Карабаева А. Г., Веревкин А. В. Казахстанский опыт философского образования: академический проект в глобальном контексте // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Философия. – 2025. – Т. 29. – № 4. – С. 1172–1190. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1172-1190

References

1. Foreign Policy Concept of the Russian Federation dated March 31, 2023, No. 229 [Kontseptsiya vneshney politiki Rossiyskoy Federatsii ot 31.03.2023 goda № 229]. Available at: https://mid.ru/en/foreign_policy/fundamental_documents/1860586/?lang=ru (accessed 22 April 2026).

2. Charter of the Communist Party of China dated October 24, 2017 [Ustav Kommunisticheskoy Partii Kitaya ot 24.10.2017]. Available at: https://russian.news.cn/2017-11/03/c_136726536.htm (accessed 22 April 2026).

3. Program of the Communist Party of the Russian Federation [Programma Kommunisticheskoy Partii Rossiiskoy Federatsii]. Available at: https://kprf.ru/party/program (accessed 22 April 2026).

4. Program of the Communist Party of the Soviet Union New Edition [Programma Kommunisticheskoy partii Sovetskogo Soyuza Novaya redaktsiya]. XXVII Sieezd Kommunisticheskoy partii Sovetskogo Soyuza. 25 fevralya — 6 marta 1986 goda. Stenograficheskiy otchet: V 3 tomakh. Tom 1 (XXVII Congress of the Communist Party of the Soviet Union. February 25 – March 6, 1986. Verbatim Report: In 3 volumes. Vol. 1). Moscow: Politizdat, 1986, pp. 554-622.

5. Communist Party of the Russian Federation [Kommunisticheskaya partiya Rossiiskoy Federatsii]. Available at: https://kprf.ru/ (accessed 22 April 2026).

6. Program of the Party “A Just Russia” [Programma Partii Spravedlivaia Rossiia]. Available at: https://storage.spravedlivo.ru/pf59/075833.pdf (accessed 22 April 2026).

7. Decree of the President of the Russian Federation of November 9, 2022 No. 809 “On Approval of the Fundamentals of State Policy for the Preservation and Strengthening of Traditional Russian Spiritual and Moral Values” [Ukaz Prezidenta RF ot 9 noiabria 2022 g. № 809 “Ob utverzhdenii osnov gosudarstvennoy politiki po sokhraneniyu i ukrepleniyu traditsionnykh rossiyskikh dukhovno-nravstvennykh tsennostey”]. Available at: http://www.kremlin.ru/acts/bank/48502/ (accessed 22 April 2026).

8. Proceedings of the XXII Congress of the CPSU [Materialy XXII sezda KPSS]. Moscow: Gospolitizdat, 1961, 464 p.

9. Asch S. E. Effects of Group Pressure Upon the Modification and Distortion of Judgments. Guetzhow H. Groups, Leadership, and Men. Pittsburgh: Carnegie Press, 1951, pp. 177–190.

10. Milgram S. Behavioral Study of Obedience. Journal of Abnormal and Social Psychology, 1963, vol. 67, no. 4, pp. 371–378.

11. Objective Dialectics [Obektivnaya dialektika]. Materialisticheskaya dialektika. V 5 tomakh. Tom 1 (Materialistic Dialectics. In 5 volumes. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1981, 374 p.

12. Subjective Dialectics [Subektivnaya dialektika]. Materialisticheskaya dialektika. V 5 tomakh. Tom 2 (Materialistic Dialectics. In 5 volumes. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1982, 285 p.

13. Dialectics of Nature and Natural Science [Dialektika prirody i estestvoznaniya]. Materialisticheskaya dialektika. V 5 tomakh. Tom 3 (Materialistic Dialectics. In 5 volumes. Vol. 3). Moscow: Mysl, 1983, 343 p.

14. Dialectics of Social Development [Dialektika obschestvennogo razvitiya]. Materialisticheskaya dialektika. V 5 tomakh. Tom 4 (Materialistic Dialectics. In 5 volumes. Vol. 4). Moscow: Mysl, 1984, 320 p.

15. Critique of Idealistic Concepts of Dialectics [Kritika idealisticheskikh kontseptsiy dialektiki]. Materialisticheskaya dialektika. V 5 tomakh. Tom 2 (Materialistic Dialectics. In 5 volumes. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1985, 300 p.

16. Materialistic Dialectics as a Scientific System [Materialisticheskaya dialektika kak nauchnaya sistema]. Marksistsko-leninskaya dialektika. V 8 knigakh. Kniga 1 (Marxist-Leninist Dialectics. In 8 books. Book 1). Moscow: Izdatelstvo Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta, 1983, 295 p.

17. Dialectical Logic [Dialekticheskaya logika]. Marksistsko-leninskaya dialektika. V 8 knigakh. Kniga 2 (Marxist-Leninist Dialectics. In 8 books. Book 2). Moscow: Izdatelstvo Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta, 1986, 294 p.

18. Dialectics of the Process of Cognition [Dialektika protsessa poznaniya]. Marksistsko-leninskaya dialektika. V 8 knigakh. Kniga 3 (Marxist-Leninist Dialectics. In 8 books. Book 3). Moscow: Izdatelstvo Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta, 1985, 367 p.

19. Critique of Non-Marxist Concepts of Twentieth-Century Dialectics: Dialectics and Problems of the Irrational [Kritika nemarksistskikh kontseptsiy dialektiki XX veka: Dialektika i problemy irratsionalnogo]. Marksistsko-leninskaya dialektika. V 8 knigakh. Kniga 4 (Marxist-Leninist Dialectics. In 8 books. Book 4). Moscow: Izdatelstvo Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta, 1988, 476 p.

20. Dialectics of Living Nature [Dialektika zhivoy prirody]. Marksistsko-leninskaia dialektika. V 8 knigakh. Kniga 5 (Marxist-Leninist Dialectics. In 8 books. Book 5). Moscow: Izdatelstvo Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta, 1984, 360 p.

21. Sagatovsky V. N. Philosophical Foundations of a Worldview [Filosofskie osnovy mirovozzreniya]. Filosofiya razvivayuscheysya garmonii (Philosophy of Developing Harmony. In 3 parts. Part 1). St. Petersburg: Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 1997, 223 p.

22. Sagatovsky V. N. Ontology: The World and Man: Is Man Rooted in the Universe? [Ontologiya: Mir i chelovek: ukorenen li chelovek vo Vselennoy?]. Filosofiya razvivayuscheysya garmonii (Philosophy of Developing Harmony. In 3 parts. Part 2). St. Petersburg: Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 1999, 268 p.

23. Sagatovsky V. N. Anthropology: Man and the World: Is the Universe Rooted in Man? [Antropologiya: Chelovek i mir: ukorenena li Vselennaya v cheloveke?]. Filosofiya razvivayuscheysya garmonii (Philosophy of Developing Harmony. In 3 parts. Part 3). St. Petersburg: Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 1999, 288 p.

24. Kolychev P. M. Relative Ontology [Reliativnaya ontologiya]. St. Petersburg: Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2006, 227 p.

25. Kolychev P. M., Losev K. V. What Kind of Philosophy Do We Need? [Kakaya filosofiya nam nuzhna?]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriia: Filosofiia (RUDN Journal of Philosophy), 2023, vol. 27, np. 4, pp. 1021–1032. DOI: 10.22363/2313-2302-2023-27-4-1021-1032.

26. Kolychev P. M. Ontology as Systemic Knowledge about the World in Its Unity: a Review of the International Scientific and Practical Conference [Ontologiya kak sistemnoe znanie o mire v ego edinstve: obzor mezhdunarodnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29, no. 4, pp. 1303–1309. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1303-1309

27. Lavrentsova E. The Role of Philosophy in the Education System of Bulgaria. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 963–977. DOI: 10.22363/2313-2302-2025 29-4-963-977.

28. Baeva L. V. Classical and Innovative Methods of Teaching Philosophy [Klassicheskie i innovatsionnye metody prepodavaniya filosofii]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, Vol. 29 (4), pp. 978–993. DOI: 10.22363/2313-2302 2025-29-4-978-993.

29. Zhilina V. A. The Place of Philosophy in the Educational Process of Higher Education [Mesto filosofii v obrazovatelnom protsesse vysshey shkoly]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 994-1004. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-994-1004

30. Varkhotov T. A. Methodological Reflections on the Guide to Philosophy [Uchebnik po filosofii: metodologicheskie razmyshleniya]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1005–1021. DOI: 10.22363/2313 2302-2025-29-4-1005-1021

31. Bokov G. E, Lisitsyna A. A, Chapny H. V. Discussions on Teaching Philosophy in Russian Higher Education in the Context of New Educational Reform [Diskussii o prepodavanii filosofii v rossiiskoy vysshey shkole v usloviyakh novykh obrazovatelnykh reform]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1022–1036. DOI: 10.22363/2313-2302-2025 29-4-1022-1036

32. Kozolupenko D. P. Lawyers of the Philosophy: Strategies for Justifying Mandatory Philosophy Courses in Modern Russian Universities [Advokaty filosofii: strategii obosnovaniya neobkhodimosti prepodavaniya filosofii kak obiazatelnoy distsipliny v sovremennykh rossiyskikh vuzakh]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1037–1055. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1037-1055

33. Zolotukhina-Abolina E. V. Teaching Philosophy: A Utopian and Realistic Approach [Prepodavanie filosofii: utopicheskiy i realisticheskiy podkhod]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1056–1071. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1056-1071

34. Sorina G. V. Methodological Character of Educational Strategies: from Antiquity to Modern Era [Metodologicheskiy kharakter obrazovatelnykh strategiy: ot antichnosti k sovremennosti]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1072–1087. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1072-1087

35. Lei Lei. Philosophy Teaching: Educational Potential, Chinese Project, and Development Trend. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1088–1100. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1088-1100

36. Krotov A. A. Social Challenges and the Teaching of Philosophy: The Experience of the National Tradition in France in the 19th Century [Sotsialnye vyzovy i prepodavanie filosofii: opyt natsionalnoy traditsii vo Frantsii v XIX veke]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1120–1131. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1120-1131

37. Yumarma A. Strategies of Philosophical Pedagogy: Between Doctrinal Traditions and Dialogical Practice. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), no, 4. pp. 1132–1146. DOI: 10.22363/2313-2302 2025-29-4-1132-1146

38. Lazebnikova A. Y. The Successful Teacher Is One Who Is Able to Combine “Thin” Philosophical Abstractions with Concrete Phenomena and Processes that Appear Mundane [Uspekha dobivaetsya tot prepodavatel, kotoryy umeet sopryagat “toschie” filosofskie abstraktsii s konkretnymi i dazhe vesma obydennymi yavleniyami i protsessami]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1147–1159. DOI: 10.22363/2313-2302-2025 29-4-1147-1159

39. Shlyapnikov V. V. Teaching Philosophy in the Context of Educational Inequality, Individual Autonomy and Economically Valuable Skills [Prepodavanie filosofii v kontekste obrazovatelnogo neravenstva, avtonomii lichnosti i ekonomicheski poleznykh navykov]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1160–1171. DOI: 10.22363/2313-2302-2025-29-4-1160-1171

40. Lifanova T. Yu, Karabayeva A. G, Verevkin A. V. The Kazakhstani Experience of Philosophy Education: An Academic Project in the Global Context [Kazakhstanskiy opyt filosofskogo obrazovaniya: akademicheskiy proekt v globalnom kontekste]. Vestnik Rossiyskogo universiteta druzhby narodov. Seriya: Filosofiya (RUDN Journal of Philosophy), 2025, vol. 29 (4), pp. 1172–1190. DOI: 10.22363/2313-2302-2025 29-4-1172-1190

Ссылка на статью:
Колычев П. М. Задачи современной российской философии // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2026. – № 1. – С. 54–69. URL: http://fikio.ru/?p=6247.

 
© Колычев П. М., 2026

Забродин Олег Николаевич – Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации, кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: ozabrodin@yandex.ru

ScopusID: 36909235400

Авторское резюме

Цель: Анализ книги О. Хаксли «Возвращение в дивный новый мир» в аспекте определяющего влияния аффективности (чувств, влечений-мотиваций и эмоций) на мышление и поведение человека.

Результаты: Автор противопоставляет демократические общества, в своей пропаганде опирающиеся, по его мнению, на разум индивида и объективное изложение фактов, диктаторским режимам, действующим на низменные страсти и поведение массы людей с помощью одностороннего изложения фактов. В результате он приходит к неутешительному выводу о том, что меры противодействия превращению людей демократических обществ в идеологических рабов тоталитарных режимов оказываются недостаточными. Причина: массы людей подвержены внушению даже противоположных по смыслу идей одновременно с помощью воздействия на чувства, влечения и эмоции (аффективность), которые сигнализируют о насущных потребностях.

Ключевые слова: демократические общества; тоталитарные режимы; пропаганда рациональная и иррациональная; аффективность, ее влияние на мысли и поведение.

A Psychophysiological Commentary on O. Huxley’s “Brave New World Revisited” in the Aspect of the Dominant Influence of Affectivity on Thinking and Behavior

Zabrodin Oleg Nikolaevich – First Saint Petersburg State Medical University named after Academician I. P. Pavlov, Ministry of Health of the Russian Federation, Department of Anesthesiology and Resuscitation, Senior Researcher, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

Email: ozabrodin@yandex.ru

Abstract

Purpose: Analysis of O. Huxley’s “Brave New World Revisited” in the aspect of the dominant influence of affectivity (feelings, drives-motivations, and emotions) on human thinking and behavior.

Results: The author contrasts democratic societies, which, in his view, rely on the individual’s reason and objective presentation of facts in their propaganda, with dictatorial regimes. They act on the base passions and behavior of the masses through a one-sided presentation of facts. As a result, he comes to the disappointing conclusion that measures to counteract the transformation of people in democratic societies into ideological slaves of totalitarian regimes are insufficient. The reason: the masses are susceptible to the simultaneous indoctrination of even opposing ideas through the influence of feelings, drives, and emotions (affectivity), which signal their essential needs.

Keywords: democratic societies; totalitarian regimes; rational and irrational propaganda; affectivity; affectivity influence on thoughts and behavior.

Небольшая по объему книга О. Хаксли включает анализ корней развития тоталитаризма, а также механизмов воздействия на массы с целью управления ими. Среди таких механизмов О. Хаксли выделяет методы психического, физического, психофизического (так в книге), точнее – психофизиологического воздействия, связанного с влиянием аффективности (чувств, влечений и эмоций) на мышление и поведение. Учение об аффективности было создано швейцарским психиатром Эугеном Блейлером [2] и развито у нас В. С. Дерябиным в его монографии «Чувства, влечения и эмоции», написанной в1929 г., но опубликованной по независящим от автора обстоятельствам только в 1974 г. В последующем изложении ссылки даются на 3-тье издание этой монографии [5]. Аффективность включает в себя чувственный тон ощущений – тактильных, температурных, обонятельных, осязательных, болевых и др., являющихся приятными или неприятными. Человек стремится к переживанию чувств положительного тона и избегает чувств отрицательного тона. Простейшим примером последнего является отрицательный чувственный тон ощущений при боли. В чувственном тоне ощущений проявляется «установка к объекту, вызвавшему чувственную реакцию, с тенденцией к соответственным моторным реакциям» [5, с. 22]. Влечениями (современное – мотивации) называются те чувства, «от удовлетворения которых зависит сохранение индивида и рода: голод, жажда, половое влечение и др.» [5, с. 42], «Эмоциями (аффектами, душевными волнениями) называют такие состояния, как страх, гнев, тоска, радость, любовь, надежда, грусть, отвращение, гордость и т. п.» [5, с. 106].

Аффективность, как подчеркивает В. С. Дерябин в своей монографии, оказывает направляющее влияние на мышление и поведение, связанные с удовлетворением насущных потребностей – физиологических и психологических. Среди методов воздействия на массы людей В. С. Дерябин выделяет формирование и удовлетворение потребностей.

Обсуждаемая книга О. Хаксли, опубликованная в 1958 г. и переведенная на русский в 2022 г. [15], является как бы послесловием к его книге «О дивный новый мир», вышедшей в свет в 1932 г. и появившейся в печати у нас в 2012 г. [14]. Временной период, прошедший между изданием этих книг автором, включил в себя создание тоталитарных режимов в странах Европы (к которым автор кроме Германии причислил и Советский Союз, не делая особого различия между ними), а также Вторую мировую войну. Автор противопоставляет реальности второй четверти XX века с его «беспорядочным миром либерализма» излишне упорядоченный мир своей книги «О дивный новый мир», противопоставляет традиционно демократичную модель управления и свободу личности кошмару тотальной заорганизованности. При этом он отмечает, что стремление к свободе и демократии, похоже, идет на убыль и «судя по всему, не останется в ближайшем будущем».

Как отмечает автор, на место антиутопии «Дивного нового мира» в разгар холодной войны наступил кошмар книги Джорджа Оруэлла «1984», описывающей ужасы тоталитаризма. О. Хаксли последовательно и многократно противопоставляет мир либерализма миру тоталитаризма, диктатур и диктаторов.

Противопоставляя свою книгу книге Д. Оруэлла, О. Хаксли обращается к учению о высшей нервной деятельности (ВНД) И. П. Павлова, к результатам его исследований поведения животных и человека. Они доказывают, что для более эффективного контроля нужно не наказывать за нежелательное поведение, а награждать за желательное, и, значит, что в итоге террор – менее эффективное средство управления, чем ненасильственное.

В развитии западных государств автор видит две основные опасности для демократии и свободы личности. Первая состоит в неконтролируемом росте населения, приводящем к дефициту пищевых и сырьевых ресурсов (глава 1 книги). Вторую опасность представляет «заорганизованность», под которой он понимает централизацию власти в руках олигархов и высших чиновников, связанную с усиленным промышленным развитием («технизацией») и концентрацией населения в мегаполисах (глава 3).

В связи с этим глава 1 носит название «Перенаселение». Вслед за Мальтусом автор рисует перед читателем мрачную картину увеличения численности населения, которое не удастся предотвратить контролем рождаемости. Он склонен ставить эту важную биологическую проблему в основу всех социальных проблем: «На столь мрачном биологическом фоне разыгрываются все политические, экономические, культурные и психологические драмы нашего времени… Быстрое увеличение численности населения на фоне истощения природных ресурсов, разрушения социальной стабильности и ухудшения благосостояния отдельных индивидов – сейчас главная проблема человечества…» [15, c.15–16].

По мнению автора, перенаселение угрожает индивидуальной свободе и достойной жизни граждан демократического общества, способствует созданию тоталитарных политических систем и правительств в экономически неразвитых странах. Причины этого О. Хаксли видит в ряде факторов: недостаточность производства пищевых продуктов и промышленных товаров, сельскохозяйственных машин, строительства домов, школ, подготовки учителей, а, главное, отсутствие капитала для осуществления всего этого. В 1958 году, в котором написана книга, страны Африки еще не избавились от колониализма, о котором автор как бы забывает. В его описаниях отсутствует человеческий фактор: кому выгодно и кто же поддерживает население неразвитых стран в таком состоянии, которое толкает их к победе диктаторских режимов.

Глава 3 носит название «Чрезмерная организация». Что же может скрываться под таким зашифрованным названием? Сам автор постепенно отвечает на этот вопрос и отмечает, что демократия едва ли станет процветать в обществе, где политическая власть и экономическое влияние все активнее централизуются и концентрируются в одних руках. Он рисует картину развития монополистического капитализма, в процессе которого мелкие производители разоряются под влиянием конкуренции с более крупными: «Таким образом, мы видим, что современная технология привела к концентрации экономической и политической власти и к появлению общества, контролируемого (беспощадно – в тоталитарном государстве и мягко и ненавязчиво в государстве демократическом) большим бизнесом и большим правительством» [15, c. 32–33].

Писатель дает ответ на вопрос, что же такое, по его словам, «заорганизованность»: «Организация необходима, ибо свобода возникает и приобретает смысл только внутри самоуправляющегося сообщества добровольно сотрудничающих индивидов. Но при всей своей необходимости организация может стать и смертельно опасной. Чрезмерная организованность превращает мужчин и женщин в автоматы, душит дух творчества и ликвидирует саму возможность свободы» [15, c. 37–38].

В главах 4 и 5 последовательно описываются методы воздействия на население пропаганды в демократическом и в тоталитарном обществах.

В главе 4 вслед за Джефферсоном, одним из основателей американской демократии, О. Хаксли утверждает: «Несмотря на власть бессознательного (аффективности – О. З.), многочисленные неврозы и удручающе низкий IQ (показатель развития интеллекта – О. З.), большинства населения, все же значительная часть мужчин и женщин достаточно совестлива и разумна для того, чтобы самостоятельно решать свою судьбу» [15, c. 50]. Однако далее он вынужден заключить: «…мы видим, что существуют определенные исторические, экономические, демографические и технологические условия, которые делают затруднительными для рациональных существ Джефферсона, наделенных от природы неотчуждаемыми правами и врожденным чувством справедливости, использовать ум, заявлять о своих правах и совершать достойные поступки в демократически организованном обществе» [15, с. 51].

Как средства воздействия на людей автор выделяет два вида пропаганды: «рациональная (разумная), поощряющая к действиям, согласующимся с осознанными интересами тех, кто ее осуществляет, и тех, на кого эта пропаганда направлена, и иррациональная, которая не выражает ничьих осознанных интересов (? – О. З.), но направляется страстями, слепыми побуждениями, подсознательными влечениями и страхами, к каковым и апеллирует. В том, что касается действий индивидов, то они в большей степени направляются страстями и экзальтированными мотивами, нежели осознанными эгоистическими интересами…» [15, с. 53] (курсив мой – О. З.).

Представляется, что «осознанные интересы демократического общества» в изложении О. Хаксли можно даже интерпретировать как сознательность, преданность людей государственным интересам, которые пропагандировались в советском обществе. По О. Хаксли, разум, рациональность полностью противоположны страстям и не совместимы в психологии отдельного индивидуума. На самом деле интеллект и аффективность существуют в психике человека одновременно с преобладанием того или другого в различные моменты и периоды времени.

В главе 5 О. Хаксли описывает методы воздействия на массы в первую очередь гитлеровского тоталитарного государства. В своем психологическом (точнее – психофизиологическом – О. З.) воздействии Гитлер исходил из невысокой оценки народных масс, не способных, по его мнению, к абстрактному мышлению и не интересующихся ничем, выходящим за пределы их чувственного опыта: «Их поведение определяется не знаниями и разумом, а чувствами и подсознательными влечениями. Именно здесь заложены истоки “позитивных и негативных суждений”. Для достижения успеха пропагандист должен научиться манипулировать инстинктами и эмоциями» [15, с. 66–67] (курсив мой – О. З.).

Такому манипулированию способствовало собирание нацистами людей в многотысячные толпы, в которых они, охваченные яростью, восторгом или паникой лишались воли, способности к здравым суждениям и нравственному выбору. В этом проявлялось тормозящее влияние аффективности на способность к критическим суждениям и осознанным действиям. Это связано с возбуждением подкорковых структур головного мозга, играющим важную роль в формировании сильных эмоций (страх, ярость, злоба, восторг и др.) с их подавляющим влиянием на кору головного мозга («отрицательная индукция», по Павлову – О. З.) в условиях, когда эти эмоции делают людей особенно внушаемыми и толкают толпу к необдуманным действиям [4, 5].

Главы с 6-й по 10-ю посвящены воздействию на коллективное или индивидуальное сознание с помощью различных методов, начиная с прямого влияния на характерные для людей потребности, – стремление получить положительные эмоции и избежать отрицательных.

В главе 6-й «Искусство продавать» автор находит общее в воздействии на массовое сознание пропаганды новых товаров и политической пропаганды, направленной на восприятие и усвоение идей, надежд, иллюзий: «Выживание демократии зависит от способности большого числа людей делать реалистический выбор в свете доступной им адекватной информации. Диктатура же держится на цензуре или искажении, а также на призывах не к разуму и осознанному интересу к себе, а на призывах к страсти и предрассудкам, на апелляции к “скрытым силам” (т. е. к аффективности – О. З.), как называл это Гитлер, таящимся в подсознательных глубинах души каждого человека.

На Западе провозглашаются демократические принципы, и множество способных и добросовестных публицистов стараются снабжать избирателей адекватной информацией и убеждать их с помощью разумных аргументов делать реалистический выбор в свете этой информации» [15, с. 74–75].

Такое высказывание О. Хаксли в наше время представляется наивным. Нельзя согласиться с автором в том, что в условиях «демократии» влияние на избирателей осуществляется только с помощью разума, а при «диктатуре» – только путем воздействия на страсти и предрассудки. Да и сам он через несколько строк приходит к выводу, что пропаганда в западных сообществах, и прежде всего в Америке, двулика и неоднозначна. Западный пропагандист, которого О. Хаксли сравнивает с мистером Хайдом из повести Р. Л. Стивенсона, анализирует мотивации. Задача последнего – «найти наиболее эффективный способ воспользоваться невежеством и иррациональностью (эмоциональностью – О. З.) людей к большей выгоде своих заказчиков» [15, с. 76].

Автор отмечает, что в пропаганде такие стенические (порождающие энергию) эмоции, как гнев и ненависть «в долгосрочной перспективе пожирают того, кто их испытывает. Однако в краткосрочной перспективе жесткий поход приносит более высокие дивиденды в форме психологического и даже (из-за выброса в кровь адреналина и норадреналина) физиологического удовлетворения» [15, c. 78]. При этом он, не упоминая об активации при сильных эмоциях симпатико-адреналовой системы (САС), говорит о выделении при такой активации медиатора симпатической нервной системы (СНС) норадреналина и гормона мозгового слоя надпочечников адреналина.

Это явление получило название «динамогенное действие эмоций», изученного У. Кенноном [10] и нашедшее, в частности, отражение в статье В. С. Дерябина «Эмоции как источник силы» [3; 7]. В ней автор приток психических и физических сил, отсутствие усталости воинов наступающей армии объясняет эмоциональным воодушевлением, связанным с возбуждением СНС, которое мобилизует энергетические ресурсы организма.

Другим примером воодушевления, энтузиазма могут служить военные маршевые, а также патриотические песни. О. Хаксли сравнивает последние с религиозными гимнами. Примером таких советских песен служат «Широка страна моя родная» и «Марш энтузиастов» И. Дунаевского.

В отличие от 6-й главы, посвященной методам воздействия на массовое сознание, в главе 7-й «Промывание мозгов» автор сосредоточивает внимание на методах психического, физического и психофизиологического (через эмоции) воздействия на сознание отдельного человека с целью добиться его внушаемости.

В качестве экспериментального обоснования ее получения О. Хаксли приводит результаты вызывания И. П. Павловым и сотрудниками неврозов у собак путем нарушения у них ВНД: «Павлов заметил, что у лабораторных животных, подвергавшихся длительному физическому или психическому стрессу, случался тяжелый нервный срыв. Мозг этих животных, будучи не в силах справиться с невыносимыми условиями, так сказать, объявлял забастовку… замедлял свою деятельность и отказывался работать нормально (собаки начинали вести себя абсолютно неадекватно или у них проявлялись симптомы состояния, которое у людей мы назвали бы истерией). Некоторые животные более устойчивы к стрессу, чем другие. Собаки, обладавшие, по терминологии Павлова, “легко возбудимой” конституцией (соответственно – люди-холерики), сдавались быстрее, чем собаки, с просто “оживленной” конституцией (противоположной холерической, излишне возбудимой конституции). Собаки с вялым, “замедленным” темпераментом (флегматики – О. З.), доходили до предела своих возможностей намного быстрее, чем “спокойные и невозмутимые” животные (сангвиники – О. З.). Но даже самые закаленные собачьи стоики не могли сопротивляться стрессу до бесконечности. Если он был достаточно сильным и продолжительным, то стойкие собаки ломались так же быстро и необратимо, как и их более слабые собратья» [15, c. 93–94].

Подобные явления, «военные неврозы», наблюдались у людей во время 1-й и 2-й мировых войн, получив название, в первом случае – «артиллерийский шок», во втором – «военное утомление». Автор подчеркивает, что в условиях современных ему боевых действий предел выносливости участников достигался к 15–45 дню.

И. П. Павлов, согласно своему учению о типах нервной системы (высшей нервной деятельности) и темпераментах, выделил три типа собак: два крайних типа – возбудимые и тормозные, и центральные, у которых процессы раздражения и торможения уравновешены. При «сшибке» положительного условного раздражителя (подкрепляемого дачей пищи) с тормозным (без подкрепления) три типа собак реагировали по-разному, что приводило в результате к срыву ВНД – неврозам с преобладанием процесса возбуждения или торможения [13].

Далее О. Хаксли описывает историю того, как и в средние века, и в более позднее время использовались методы психологического воздействия на людей с целью получения признательных показаний со стороны неугодных власти и церкви. Таким образом, с помощью сильных и длительных стрессорных воздействий можно добиться «полного отказа мозга от работы» или, по Павлову, утраты «внутреннего торможения» у собак, а у людей – критического отношения к своему состоянию.

Возникающие у собак в процессе воздействия на них страх, ярость или тревога усиливали внушаемость животных к созданию новых поведенческих стереотипов. Упомянутые эмоции возбуждают САС и при длительных воздействиях истощают центральную нервную систему (ЦНС) и САС. Наряду с сильными эмоциями, подобный механизм развития внушаемости у собак применим также к утомлению, наличию ран и всякого рода заболеваний, истощающих эти системы.

О. Хаксли не делает существенных различий в механизмах воздействий в опытах на животных и на политических заключенных с целью повышения внушаемости последних и получения от них признательных показаний: «Если можно нарушить высшую нервную деятельность собаки, то, конечно же, то же самое можно сделать и с центральной нервной системой политического заключенного. Надо просто подвергнуть его достаточно сильному стрессу на протяжении достаточно длительного времени. В конце такого воздействия заключенный окажется в состоянии невроза или истерии и будет готов сознаться во всем, в чем его мучители хотят, чтобы он сознался.

Но одного признания недостаточно. Безнадежный невротик никому не нужен и неинтересен… Умному и практичному диктатору нужны новообращенные, готовые работать для Дела. Обратившись к трудам Павлова, такой диктатор узнает, что на пути к окончательному нервному срыву собаки становятся в высшей степени внушаемыми» [15, с. 97].

В качестве яркого примера такого эмоционального внушения на религиозной почве О. Хакcли приводит проповеди английского проповедника Джона Уэсли (1702–1791): «…поразительный успех проповедника Джона Уэсли был основан на его интуитивном понимании принципов работы центральной нервной системы. Свою проповедь он начинал длинным и подробным описанием тех мук, которые ожидают людей, не обратившихся в истинную веру, – все они будут навечно прокляты. Затем, доведя слушателей до отчаяния, а некоторых и до нервного срыва, Уэсли менял тональность и обещал спасение тем, кто обратится в истинную веру и раскается. Таким способом Джон Уэсли обратил и наставил на истинный религиозный путь тысячи мужчин, женщин и детей.

Интенсивный и длительный страх надламывает человеческую психику и способствует состоянию повышенной внушаемости. В таком состоянии слушатели уже без вопросов и сомнений принимали богословскую точку зрения проповедника. После этого священник успокаивал их ласковыми проникновенными речами, и люди выходили из этого психологического испытания с новыми моделями поведения, навсегда внедренными в их умы и центральную нервную систему» [15, с. 100]. Представляется, что в основе такого успешного воздействия на психику лежит стремление человека во что бы то ни стало уйти от страха и неопределенности, подобно желанию избежать боли. Таким же образом часто действует на больного реклама обезболивающих средств, заставляющая его верить в быстрый возврат к бодрому самочувствию без обращения к врачу и диагностики причин боли.

О. Хаксли приходит к мысли о том, что «промывание мозгов», внушение необходимой идеологии постепенно проходит путь от грубого насилия «1984» Оруэлла к удовлетворению всех примитивных потребностей «О дивного нового мира».

Этому служат и химические методы убеждения, изложенные в 8-й главе. О. Хаксли рассматривает психотропные препараты как возможные средства управления народными массами при различных политических режимах. С помощью этих агентов диктатор «сможет быть уверенным, что его подданные не станут бунтовать и выдвигать нежелательные требования» [15, с. 119].

В главе 9 «Подсознательное внушение» автор признает, что на сознательном уровне один из самых действенных методов иррационального (эмоционального – О. З.) убеждения – ассоциативное убеждение или подсознательная проекция. «Пропагандист произвольно создает ассоциативную связь между нужным товаром, кандидатом или идеологией и некоей идеей, образом человека или предмета, которые большинство людей в данной культуре считают неоспоримым благом (эмоционально положительно насыщенным понятием – О. З.). Таким образом, «в рекламной кампании женская красота может произвольно ассоциироваться с чем угодно – от бульдозера до мочегонных средств; в политической кампании патриотизм можно использовать для ассоциации с любой идеей – от апартеида до интеграции, и с любым типом личности – от Махатмы Ганди (руководителя и идеолога движения за независимость Индии – О. З.) до сенатора Маккарти (символа холодной войны, обвинявшего коммунистов и сочувствовавших им в антиамериканской деятельности, что получило название «охота на ведьм» – О. З.) [15, с. 129].

В пользу определяющего влияния эмоций на формирование оценочных суждений автор приводит следующий пример. В ходе экспериментов, проведенных в Нью-Йоркском университете под эгидой Национального института здравоохранения, выяснилось, что чувства, которые вызывает у человека некое сознательно увиденное изображение, можно изменить, на подсознательном уровне связав его с другим образом или, еще лучше, с оценочным суждением. Так, лицо с нейтральным выражением, если на подсознательном уровне сделать привязку к слову «счастье», будет казаться наблюдателю улыбающимся, дружелюбным, доброжелательным и открытым. Если на подсознательном уровне связать то же лицо со словом «злость», оно приобретет угрожающее выражение, покажется наблюдателю враждебным и неприятным [15, с. 131]. Тут также имеет место выработка условного рефлекса на сильный эмоционально окрашенный раздражитель – положительный или отрицательный, который определяет оценку, казалось бы, индифферентного лица. При этом влияние эмоций на отношение к чему-либо и поведение зачастую остается за пределами сознания: «Для коммерческих и политических пропагандистов эти данные, несомненно, имеют очень большое значение. Если пропагандисты приведут своих жертв в состояние неестественно повышенной внушаемости (эмоциональной заряженности – О. З.), покажут им в этом состоянии свой товар – предмет, личность или символ определенной идеологии – и на подсознательном уровне свяжут его с неким значимым (эмоционально – О. З.) словом или образом, то смогут изменить их чувства и мнения так, что люди этого не заметят» [15, с. 131].

Термин «подсознательный уровень» у Хаксли уместно расшифровать в понятиях психофизиологии. И. П. Павлов подчеркивал, что понятию «условный рефлекс» в физиологии соответствует понятие «ассоциация» в психологии. В разделе «Влияние эмоций на интеллект» монографии «Чувства Влечения Эмоции» В. С. Дерябин писал о том, что аффективность оказывает сильное влияние на ход ассоциаций: «Эмоции вызывают ассоциации, связанные с ними по чувственному тону, а прочие ассоциации в той или иной мере тормозят в силу отрицательной индукции. Они обладают по отношению к ассоциациям включающей и выключающей силой… Восприятие и внимание под влиянием эмоций делаются односторонними и направляются сообразно с господствующей эмоцией… Эмоции влияют на объективность суждений. Сильные эмоции могут “ослеплять разум”. Элементарные эмоции наравне с влечениями являются одним из важнейших источников психической активности. Они дают импульсы к действиям, имеющим целью освободиться от раздражений, вызывающих эмоции с отрицательным чувственным тоном (реакции активной и пассивной обороны – гнев, страх и т. п.), и порождают стремление к вызыванию и продлению эмоций с положительным чувственным тоном» [5, с. 182–183].

Глава 10. Гипнопедия или внушение о сне. Как и в случае подсознательного внушения, внушение во сне происходит в условиях значительного выключения коры головного мозга, а именно, в состоянии поверхностного сна, при котором, как и в случае гипноза, в электроэнцефалограмме преобладают альфа-волны.

Автор отмечает, что «Гипнопедия стала успешной только после того, как ее применили для нравственного (курсив автора – О. З.) воспитания, другими словами, для выработки поведенческих условных рефлексов путем словесного (эмоционально окрашенного – О. З.) внушения в состоянии сниженного психологического сопротивления» [15, с. 136]. Слово «нравственный» предполагает высшие социальные чувства (совесть, стыд), через посредство которых осуществляется влияние на социальное поведение.

Главы 11 и 12 автор посвящает мерам противодействия превращению людей демократических обществ в рабов тоталитарных режимов. Он постоянно проводит противопоставление человека – «не более чем продукта социальной среды», отдельной личности, не менее важной, чем группа, к которой он принадлежит. Такое альтернативное, не диалектическое противопоставление прослеживается на протяжении всей книги. Философия О. Хаксли – философия либерализма – свободы личности, ее прав, частной собственности и независимости от государства и церкви. Отсюда его постоянное неприятие всех форм подавления личности государством, будь то демократическое или тоталитарное. Приверженность к философии либерализма заставляет его отрицать то, что человек в первую очередь – существо социальное и затем уже – «свободно» мыслящий индивидуум.

На этом построено его неприятие философии Герберта Спенсера, который рассматривал творческую личность, «великого человека», как продукт социальной среды, «как продукт прошлой жизни этого общества». Этому представлению, казалось бы, соответствует последующее высказывание выдающегося психолога Б. Ф. Скиннера: «По мере того как научные объяснения становятся все более и более обоснованными, вклад собственно личности в поведение представляется стремящимся к нулю» [15, с. 154].

Выступая с позиций субъективизма и свободы личности, О. Хаксли полностью отрицает крайний объективизм, полную социологизацию человека Гербертом Спенсером и противопоставляет ее философии прагматизма Уильяма Джемса, который отводил важную роль в поведении человека инстинктам и эмоциям, а также его индивидуальным физиологическим особенностям.

У. Джемс, в противовес Г. Спенсеру и Б. Ф. Скиннеру, утверждал, что творческую личность порождают физиологические факторы, а не социальные, политические, географические и в значительной мере антропологические:  «В его (Скиннера – О. З.) книге отсутствуют всякие ссылки на данные конституциональной медицины, нет даже намека на конституциональную психологию, в понятиях которой (и только в них, насколько я могу судить) возможно написать полную и реалистическую биографию индивида, – в связи с важнейшими фактами его бытия – телесными, характерологическими, интеллектуальным, с его непосредственным окружением в последовательные моменты жизни, с его эпохой, местом рождения и господствовавшей в его окружении культурой» [15, с. 157].

Представляется, что то, что объединяет это подробное перечисление – это психофизиологические факторы – чувства, влечения и эмоции (аффективность), которые ориентирует интеллект и поведение в направлении удовлетворения насущных потребностей. Да и сам О. Хаксли признается, что «…для нас, людей, представляющих собой совокупность сознания и тела, понимание конкретных проявлений этого (психофизиологического – О. З.) взаимодействия представляется чрезвычайно важным» [15, с. 158].

О. Хаксли справедливо подчеркивает значительную роль личности в общественной жизни, однако односторонне недооценивает влияния на нее среды социальной: «Только в теории роль индивида в жизни может стремиться к нулю. На практике роль индивида очень важна. Когда в мире совершается какая-то работа, то кто конкретно ее делает? Чьи глаза и уши воспринимают информацию, кора чьего мозга думает, чья воля преодолевает препятствия? Определенно не социальное окружение, ибо группа людей – это не организм, это всего лишь слепая, не обладающая сознанием организация. Все, что делается в обществе, делается отдельными, конкретными индивидами» [15, c. 159].

По мнению автора, невозможность признать уникальность и неповторимость индивида чревата большой опасностью: «Не имея возможности придать генетическое единообразие эмбрионам, завтрашние правители попытаются навязать социальное и культурное единообразие взрослым и их детям. Для того, чтобы достичь этой цели, они (если их вовремя не остановить) воспользуются всеми методами манипулирования сознанием, которые окажутся в их распоряжении, и не колеблясь усилят эти методы иррационального (эмоционального – О. З.) убеждения экономическим принуждением и угрозой применения насилия» [15, с. 165].

Призыв О. Хаксли противодействовать насилию с помощью просвещения ценностей свободы, терпимости и взаимопомощи представляется наивным. Сам он вслед за этим признает: «К сожалению, только осознание истины и здоровых принципов недостаточно. Бесстрастную правду может затмить вопиющая ложь. Умелое разжигание страстей часто оказывается более действенным, чем самые здравые рассуждения» [15, с. 166]. В этом высказывании звучит признание ведущего влияния аффективности на мышление и поведение.

Завершает книгу глава 12 «Что можно сделать?». О. Хаксли убежден, что людей можно научить быть более свободными, чем в настоящее время: «Однако свобода… находится под угрозой сразу с нескольких направлений, и эти угрозы принимают разнообразные формы – демографические, социальные, политические, психологические» [15, c. 172]. В последнем случае: «Природа психологического принуждения такова, что те, кто оказывается запертым в психологическую клетку, думают, что действуют по собственной воле. Жертва манипуляций не осознает, что она – жертва. Для нее стены тюрьмы остаются невидимыми, и она воображает себя свободной. Ее несвобода очевидна только окружающим. Рабство, в котором находится жертва, строго объективно» [15, c. 174–175].

Автор признает, что ощущение свободы воли возникает только по причине психического принуждения, соответствующей пропаганды, а не является естественной особенностью психологии человека (точнее – психофизиологии, поскольку влияние аффективности на сознание, мышление и поведение, как правило, не осознается и индивиду представляется, что он действует по своей свободной воле [5]. В. И. Ленин критиковал концепцию свободы воли с позиций детерминизма: «Идея детерминизма, устанавливая необходимость человеческих поступков, отвергая вздорную побасенку о свободе воли, нимало не уничтожает ни разума, ни совести человека, ни оценки его действий» [11, с. 159].

О. Хаксли для защиты личности предлагает ряд мер, вплоть до законодательства, запрещающего все виды психического принуждения, включая подсознательное внушение. Однако он в очередной раз вынужден признать, что «самые лучшие конституции и превентивные законы окажутся бессильными против непрерывно нарастающего давления перенаселения и чрезмерной организации в сумме с техническим прогрессом» [15, с. 176]. К этим двум факторам автор сводит негативные черты капиталистического общества эпохи империализма. Психология автора определялась принадлежностью к экономически благополучному английскому обществу. Он был внуком знаменитого ученика и пропагандиста творчества Чарльза Дарвина – Томаса Гексли (известное у нас старое написание фамилии Хаксли).

Он рисует неутешительную социальную картину развития будущего английского общества, не предполагая точных сроков ее наступления: «Конституции не отменят, а хорошие законы не аннулируют, и они будут по-прежнему красоваться в кодексах, но эти либеральные формы станут лишь маскировать и украшать абсолютно антилиберальную сущность общества» [15, с. 176].

Хотя О. Хаксли писал о будущем Англии 65 лет назад, однако представляется, что писал он о нем именно сейчас: «Все традиционные названия, все священные лозунги останутся теми же, какими они были в старое доброе время. Демократия и свобода будут излюбленными темами радиопередач и редакционных статей – но только демократия и свобода в духе Пиквикского клуба (участники которого – герои романа Ч. Диккенса, занимались праздным философствованием – О. З.). Под прикрытием этой бутафорской завесы правящая олигархия и ее верная, тщательно подготовленная элита, состоящая из солдат, полицейских, продавцов мыслей и манипуляторов общественным сознанием, будет спокойно и хладнокровно править бал, как им заблагорассудится» [15, с. 177].

В соответствии с теорией Мальтуса, ликвидацию грозящей беды писатель сводит в первую очередь к борьбе с перенаселенностью, приводящей к истощению природных ресурсов и запасов продовольствия. Указанная теория оказала влияние не только на него, но и в свое время на самого Ч. Дарвина. Дарвин перенёс эту закономерность на всю природу, предположив, что в ней всегда идёт борьба за существование, так как для всех рождающихся не хватает источников пищи и среды обитания.

Для решения главных проблем, стоящих, по Хаксли, перед обществом будущего – проблемы перенаселенности и связанной с ней проблемы нехватки сырьевых и продовольственных ресурсов – автор предлагает паллиативные меры: ограничение рождаемости, не превышающей размер смертности, увеличение производства продовольствия, сохранение природных ресурсов путем экономного их использования. Но в решении этих проблем в будущем придется столкнуться с большими трудностями: проблема недостаточного образования населения, не способного к решению стоящих перед ним задач. Да и проблему продовольствия не решить: «К концу нынешнего столетия, если мы приложим максимум усилий, нам, возможно, удастся произвести в два раза больше продовольствия, чем мы производим сейчас. Но за это время население Земли тоже увеличится почти вдвое…» [15, с. 181] и будет потреблять в десять раз больше энергии, воды, древесины и невосполнимых минеральных ископаемых.

Да и проблему заорганизованности на практике решить ненамного проще, чем проблему перенаселенности: «Мы знаем, что в огромных, сложно устроенных обществах демократия бессмысленна, если она не распределяется по автономным, малочисленным группам населения; тем не менее, все в большей степени дела народов решаются бюрократами государства и большого бизнеса» [15, с. 185].

В заключение О. Хаксли задается тревожным вопросом: стоит ли остановить, и, если возможно, повернуть вспять наше движение к тоталитарному контролю? Дело в том, что то, что в Соединенных Штатах Америки «многие сытые молодые телезрители (а теперь уже – пользователи интернета и обладатели смартфонов – О. З.) в самой мощной демократии мира так безразличны к идее самоуправления, так не заинтересованы в свободе мысли и в праве на несогласие, не может не расстраивать, но не может и удивлять» [15, с. 186].

По поводу внушаемости, восприимчивости людей к выработке определенной идеологии В. С. Дерябин писал: «Движущая сила, определяющая направление мышления кроется в потребностях и связанных с ними эмоциональных реакциях, которые неизбежно возникают в связи с производственными отношениями. Условия материального существования пускают в ход аффективность, которая является мотором, двигающим развитие классовой психологии и идеологии людей, принадлежащих к разным социальным группам… Аффективность является тем промежуточным звеном, через которое осуществляется воздействие социального бытия на мышление и поведение людей» [5, с. 208].

В книге О. Хаксли в качестве главных причин, препятствующих укреплению демократии и свободы личности, автор выдвигает перенаселение и «чрезмерную организацию» общества, под которой понимает усиление централизации власти в руках олигархов и чиновников. Его обращение к возврату к малым деревенским общинам или к их эквиваленту в мегаполисах представляется архаичным и утопичным. Противодействия иррациональной пропаганде и манипуляции сознанием обывателей он не находит и предвидит переход британского общества к обществу «ненасильственного тоталитаризма», в котором власть будет принадлежать олигархам и подготовленной ими элите. Автор не видит, что в основе социальной психологии движущей силой поведения человека являются потребности, точнее – чувства, влечения и эмоции (аффективность), которые сигнализируют о потребностях и побуждают психику и поведение к их удовлетворению.

Список литературы

1. Аничков С. В., Веденеева З. И., Заводская И. С., Морева Е. В. Нейрогенные дистрофии и их фармакотерапия. – Ленинград: Медицина, 1969. – 238 с.

2. Блейлер Э. Аффективность, внушаемость и паранойя. – Одесса: Полиграф, 1929. – 140 с.

3. Дерябин В. С. Эмоции как источник силы // Наука и жизнь. – 1944. – № 10. – С. 21–25.

4. Дерябин В. С. Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. – 1951. – Т. 1. – № 6. – С. 889–901.

5. Дерябин В. С. Чувства, влечения и эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. Опыт изложения с психофизиологической точки зрения. Издание 3-е. – М.: Издательство ЛКИ, 2013. – 224 с.

6. Забродин О. Н. Фармакологические и медицинские аспекты учения о нервной трофике в свете исследований С. В. Аничкова и его школы // Российский медико-биологический вестник. – 2004. – № 1–2. – С. 208–216.

7. Забродин О. Н. «Динамогенное действие эмоций» в психофизиологических исследованиях В. С. Дерябина // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2018. – № 2 (20). – С. 120–125. – URL: http://fikio.ru/?p=3213 (дата обращения 17.02.2026).

8. Забродин О. Н. Психофизиологическая проблема и проблема аффективности: Викторин Дерябин. Путь к самопознанию. – М.: ЛЕНАНД, 2017. – 208 с.

9. Заводская И. С., Морева Е. В. Фармакологический анализ механизма стресса и его последствий. – Л.: Медицина, 1981. – 214 с.

10. Кеннон В. Физиология эмоций. – М. –Л.: Прибой, 1927. – 173 с.

11. Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 1. – М.: Издательство политической литературы, 1979. – С. 125–346.

12. Орбели Л. А. О некоторых достижениях советской физиологии // Избранные труды. Т. 2. – М.–Л.: Издательство. АН СССР, 1962. – С. 587–606.

13. Павлов И. П. Физиологическое учение о типах нервной системы, темпераментах тож // Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных. – Полное собрание сочинений. Т. 3, кн. 2. – М.–Л.: Издательство АН СССР, 1951. – С. 77–88.

14. Хаксли О. Этот дивный новый мир. – М.: Издательство Астрель, 2012. – 362 с.

15. Хаксли О. Возвращение в дивный новый мир. – М.: Издательство АСТ, 2022. – 192 с.

References

1. Anichkov S. V., Vedeneeva Z. I., Zavodskaya I. S., Moreva E. V. Neurogenic Dystrophies and Their Pharmacotherapy [Neirogennye distrofii i ikh farmakoterapiya]. Leningrad: Meditsina, 1969, 238 p.

2. Bleuler E. Affectivity, Suggestibility and Paranoia [Affektivnost, vnushaemost i paranoyya]. Odessa: Poligraf, 1929, 140 p.

3. Deryabin V. S. Emotions as a Source of Power [Emotsii kak istochnik sily]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1944, no. 10, pp. 21–25.

4. Deryabin V. S. Affectivity and Regularities of Higher Nervous Activity [Affektivnost i zakonomernosti vysshey nervnoy deyatelnosti]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti imeni I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Journal of Higher Nervous Activity), 1951, vol. 1, no. 6, pp. 889–901.

5. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions. The Experience of Presentation from a Psychophysiological Point of View [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy. Opyt izlozheniya s psihofiziologicheskoj tochki zreniya]. Moscow: LKI, 2013, 224 p.

6. Zabrodin O. N. Pharmacological and Medical Aspects of the Doctrine of Nervous Trophism in the Light of the Research of S. V. Anichkov and His School [Farmakologicheskie i meditsinskie aspekty ucheniya o nervnoy trofike v svete issledovaniy S. V. Anichkova i ego shkoly]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik (Russian Medical and Biological Bulletin), 2004, no. 1–2, pp. 208–216.

7. Zabrodin O. N. “Generating the Force Effect of Emotions” in Psycho Physiological Research of V. S. Deryabin [“Dinamogennoe deystvie emotsiy” v psikhofiziologicheskikh issledovaniyakh V. S. Deryabina]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obshchestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2018, no. 2 (20), pp. 120–125. Available at: http://fikio.ru/?p=3213 (accessed 17 February 2026).

8. Zabrodin O. N. The Psychophysiological Problem and the Problem of Affectiveness: Victorin Deryabin. The Path to Self–knowledge [Psikhofiziologicheskaya problema i problema affektivnosti: Viktorin Deryabin. Put k samopoznaniyu]. Moskow: LENAND, 2017, 208 p.

9. Zavodskaya I. S., Moreva E. V. Pharmacological Analysis of the Mechanism of Stress and Its Consequences [Farmakologicheskiy analiz mekhanizma stressa i ego posledstviy]. Leningrad: Meditsina, 1981, 214 p.

10. Cannon W. Physiology of Emotions [Fiziologiya emotsiy]. Moskow –Leningrad: Priboy, 1927, 173 p.

11. Lenin V. I. What Are “Friends of the People” and How They Fight the Social-Democrats? [Chto takoe “druzya Naroda” i kak oni voyuyut protiv sotsial-demokratov?]. Polnoe sobranie sochineniy, izdanie 5-e, tom 1 (Complete Works, Issue 5, vol. 1). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1979, pp. 125–346.

12. Orbeli L. A. About Some Achievements of the Soviet Physiology [O nekotorykh dostizheniyakh sovetskoy fiziologii]. Izbrannye trudy, tom 2 (Selected works, vol. 2). Moscow – Leningrad: Izdatelstvo AN SSSR, 1962, pp. 587–606.

13. Pavlov I. P. Physiological Teaching of Types of Nervous System and Temperaments [Fiziologicheskoe uchenie o tipakh nervnoy sistemy i temperamentakh]. Polnoe sobranie sochineniy. Tom III, kn. 2 (Complete Works, vol. 3, book 2). Moscow–Leningrad: Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 77–88.

14. Huxley O. Brave New World [Etot divnyy novyy mir]. Moscow: Izdatelstvo Astrel, 2012, 352 p.

15. Huxley O. Return to the Brave New World [Vozvraschenie v divnyy novyy mir]. Moscow: Izdatelstvo AST, 2022, 192 p.

Ссылка на статью:
Забродин О. Н. Психофизиологический комментарий к книге О. Хаксли «Возвращение в дивный новый мир» с позиций доминирующего влияния аффективности на мышление и поведение // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2026. – № 1. – С. 106–121. URL: http://fikio.ru/?p=6243.

© Забродин О. Н., 2026

Выжлецова Наталья Викторовна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, доцент, кандидат культурологии, доцент.

Email: maus72@mail.ru

SPIN: 9318-8158

Авторское резюме

Состояние вопроса: С точки зрения продолжающейся институционализации отечественной культурологии большое значение имеет выявление ее исторических истоков, в том числе в естественнонаучной интеллектуальной среде XIX – начала ХХ века. В этом смысле принципиальным и требующим внимательного прочтения и изучения является наследие лейпцигского интеллектуального круга («кружка позитивистов») и, прежде всего, активного его участника, выдающегося ученого Вильгельма Оствальда, химика, физика, нобелевского лауреата, и, в тоже время, создателя «культурологической энергетики» и автора понятия культурологии (Kulturologie). Вместе с тем, тексты Оствальда, посвященные переходу к энергетической парадигме в исследовании человека, культуры и общества, разработке теории культуры и культурологии до сих пор систематически не переведены на русский язык.

Результаты: В данной обзорно-аналитической статье на основе изучения ряда статей, цикла лекций «Energetische Grundlagen der Kulturwissenschaft» (1909) и монографии В. Оствальда «Die Philosophie der Werte» (1913), а также его первой биографии, написанной ближайшим учеником П. Вальденом («Wilhelm Ostwald» (1904)) сделана попытка рассмотрения первого энергетического проекта культурологии (интеллектуального круга, в котором Оствальд совершил «поворот» к исследованию культуры; основных идей и терминологии энергетической культурологии, ее значимости для современной науки о культуре).

Область применения результатов: культурология; социокультурная антропология; философия культуры.

Выводы: На рубеже XIX–XX в. химик Оствальд разработал целостную программу физической энергетики и в начале ХХ в. сделал попытку ее переноса в область культурных исследований. Энергетическая концепция, по его убеждению, стала универсальной и всеохватывающей, а значит приобрела характер общенаучной парадигмы.

В своем цикле лекций по энергетическим основам культуры Оствальд назвал культурологию самой сложной из биологических наук. Предметом ее исследования, по мысли ученого, являются специфически человеческие качества (человеческая деятельность), то есть культура как таковая.

В учении Оствальда «второй закон энергетики» приобрел характер основополагающего принципа развития культуры. В «Философии ценностей» Оствальд сформулировал свое «рациональное» определение культуры и фактически отождествил ее с техникой.

И хотя энергетическое учение Оствальда потеряло свою актуальность в естествознании после того, как «Планк и Эйнштейн разрушили физико-теоретическую основу его взглядов» [5, s. 28], его вклад в формирование новой науки о культуре трудно переоценить. Оствальд – автор понятия культурологии, ее первого «энергетического» проекта и первой парадигмы. Спустя несколько десятилетий американский антрополог Л. Э. Уайт возродил и обновил оствальдовский «энергетизм» и создал собственный проект культурологии. А теоретические рассуждения Оствальда о высшей ценности науки и технического прогресса, культурном стандарте (уровне культуры), задаваемом коэффициентом качества сохраняемой полезной энергии, проблемах энергосбережения весьма созвучны общему технологическому настрою современной культуры.

Ключевые слова: Вильгельм Оствальд; культура; человек; «лейпцигский кружок позитивистов»; культурологическая энергетика; культурология.

Main Provisions of Wilhelm Ostwald’s “Culturological Energetics”

Vyzhletsova Natalia Viktorovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Associate Professor, PhD (Cultural Studies), Associate Professor.

Email: maus72@mail.ru

Abstract

Background: From the perspective of the ongoing institutionalization of Russian cultural studies, identifying its historical origins, in the natural science intellectual milieu of the 19th and early 20th centuries in particular, is of great importance. In this regard, the legacy of the Leipzig intellectual circle (the “Positivist Circle”) is crucial and requires careful reading and study, especially that of its active participant, the outstanding scientist Wilhelm Ostwald, a chemist, physicist, Nobel laureate, and, at the same time, the creator of “cultural energetics” and the originator of the concept of cultural studies (Kulturologie). However, Ostwald’s texts on the transition to an energetic paradigm in the study of humans, culture, and society, and the development of cultural theory and cultural studies have not yet been systematically translated into Russian.

Results: This paper, based on a study of several articles, the lecture series “Energetische Grundlagen der Kulturwissenschaft” (1909), and W. Ostwald’s monograph “Die Philosophie der Werte” (1913), as well as his first biography, written by his disciple P. Walden (“Wilhelm Ostwald” (1904)), attempts to examine the first energetic project in cultural studies (the intellectual circle in which Ostwald made a “turn” to the study of culture; the basic ideas and terminology of energetic cultural studies, and its significance for modern cultural science).

Implications: Culturolgy; sociocultural anthropology; philosophy of culture.

Conclusion: At the turn of the 19th and 20th centuries, the chemist Ostwald developed a comprehensive program of physical energetics and, in the early 20th century, attempted to transfer it to the field of cultural studies. He believed that the concept of energetics became universal and all-encompassing, and thus acquired the character of a general scientific paradigm.

In his series of lectures on the energetic foundations of culture, Ostwald called culturology the most complex of the biological sciences. The subject of its study, according to the scientist, is specifically human qualities (human activity), that is, culture as such.

In Ostwald’s teachings, the “second law of energetics” acquired the character of a fundamental principle of cultural development. In “The Philosophy of Values”, Ostwald formulated his “rational” definition of culture and effectively identified it with technology. Although Ostwald’s energetic theory lost its relevance in natural science after “Planck and Einstein destroyed the physical-theoretical basis of his views” [5, p. 28], his contribution to the formation of the new science of culture is difficult to overestimate. Ostwald coined the term ‘culturology”, its first “energetic” project, and its first paradigm. Several decades later, the American anthropologist L. E. White revived and updated Ostwald’s “energeticism” and created his own project of culturology. Ostwald’s theoretical discussions of the supreme value of science and technological progress, the cultural standard (level of culture) determined by the quality factor of preserved useful energy, and the problems of energy conservation are highly consonant with the general technological mood of modern culture.

Keywords: Wilhelm Ostwald; culture; man; Leipzig Positivist Circle; cultural energetics; culturology.

Введение

Вильгельм Оствальд (1853–1932) – один из крупнейших естествоиспытателей последней трети XIX – 1-й трети XX века; член Саксонской академии наук в Лейпциге (1887), иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук (1896) и мн. др. национальных и международных организаций; глава «Союза монистов»; основатель интернационального «Журнала физической химии» (1886–1887), «Анналов натурфилософии» (1901); нобелевский лауреат в области химии (1909); автор более 500 статей, 45 книг, множества учебников; общественный деятель, систематизатор и организатор науки, лектор и научный наставник, активный борец за реформирование средней и высшей школы, экспериментатор, художник, музыкант, фотограф. Оствальда также интересовало изучение физиологии, психологии творчества, цветоведения, эсперанто, философии.

Высокая авторская продуктивность Оствальда объясняется регулярным использованием новых для своего времени технических средств (диктовальной машины). По воспоминаниям его дочери Греты, записав несколько аудио-валиков, «он укладывал их в корзину на скамейке, бросив туда же записку с указанием, что с ними надо сделать, и звонил в велосипедный звонок», после чего секретарь перепечатывал текст и таким же образом «помещал в корзину у дверей, звонил и быстро уходил» [цит. по: 1].

Кроме того, именно Оствальд, как известно, сформулировал понятие и предмет культурологии и ее первую энергетическую парадигму, которая получила обоснование и развитие в работах Л. Э. Уайта.

Оствальд: «поворот» к исследованию культуры

Собственно, в изучении вопроса перехода Оствальда к концептуализации культуры и культурологии существенными представляются следующие обстоятельства: в какое время, где и на какой интеллектуальной почве ученый его осуществил. В связи с этим принципиальное значение имел «иконоборческий» масштаб личности и деятельности ученого, его переезд в Лейпциг и профессура в Лейпцигском университете, плодотворное интеллектуальное взаимодействие в дружеском кругу единомышленников (лейпцигский «кружок позитивистов»), тесное сотрудничество со студентами.

При этом, вслед за В. Вернером, упомянем, что мы вправе считать этого выдающегося ученого своим соотечественником, поскольку он «не только родился и рос в России[1], но получил здесь свое образование[2], и первые его выступления на педагогическом и ученом поприще совершались также в пределах России[3]» [2, с. 3].

Прежде всего, в вопросе «поворота» Оствальда к исследованию культуры следует обратить внимание на характер и масштаб его личности. По словам ближайшего ученика, соратника и биографа, Пауля Вальдена, Оствальд всегда «следовал за своим разумом в сферы, далекие от главной магистрали, … не спрашивая, одобряют ли его действия и идут ли за ним люди» [11, s. 103]. Ему были присущи смелость мысли и уверенность интуиции. Как отмечал Вальден, сначала «химики с гордостью называли Оствальда своим», а теперь и философы «присваивают его своей науке, а в истории философии последних лет ему придается выдающееся значение» [11, s. 94–95].

Важную роль в обращении ученого к проблемам исследования человека и культуры сыграл его переезд в Лейпциг и профессура в Лейпцигском университете (1887–1906), который в это время переживал свой расцвет, связанный с ростом саксонской экономики, и стал местом притяжения ученых-новаторов [4].

Кроме того, в лаборатории физической химии и в открытом Оствальдом Физико-химическом институте в составе Лейпцигского университета (1898) в ходе интенсивного научного и повседневного взаимодействия со студентами обсуждался самый широкий круг вопросов, выходящий за рамки химии и физики.

Наконец, решающую роль в формировании «культурологической энергетики» сыграло повседневное интеллектуальное сотрудничество и дружеские отношения, сложившиеся в «лейпцигском кружке позитивистов»[4], к которому Оствальд присоединился, вероятно, в середине 90-х гг. XIX в. [5, s. 21]. Ядро кружка на рубеже XIX–XX в., наряду с Оствальдом, составили блестящие ученые: психолог В. Вундт, географ Ф. Ратцель, историк К. Лампрехт, экономист К. Бюхер, которых вряд ли можно считать единомышленниками, однако их сближало противостояние консервативно-настроенным коллегам по университету. В этом составе кружок просуществовал вплоть до кончины Ратцеля (1904) и окончания преподавательской карьеры Оствальда в Лейпцигском университете (1906), после чего последний переехал в Гросботен на виллу «Энергия», а затем преподавал в ряде американских университетов [4, с. 2]. Именно в междисциплинарном диалоге участников лейпцигского кружка вызревал проект позитивной «науки будущего» (всеобъемлющей науки о человеке) и «культурологической энергетики» Оствальда, о чем упоминает сам ее автор в предисловии к «Энергетическим основам науки о культуре».

Как отмечает Р. Чикеринг, усилия этих «поздних сынов Просвещения» были направлены на противодействие «начавшейся уже в то время фрагментации науки» и «на установление общего языка между различными науками» [5, s. 28].

Кроме того, в год публикации «Энергетических основ науки о культуре» (1909) К. Лампрехт открыл в Лейпциге Институт истории культуры и всеобщей истории, который финансировался за счет частных пожертвований и был задуман как модель сети гуманитарных исследовательских центров, призванных содействовать созданию новой общей науки о культуре и человеке. Как отмечает Чиккеринг, незадолго до начала первой войны Лампрехту «удалось основать Фонд короля Фридриха Августа, который… поддержал 22 таких института, в частности Институт этнологии, Институт экспериментальной психологии Вундта и Институт истории культуры и всеобщей истории …» [5, s. 27–28].

Специфика человека в «культурологической энергетике» Оствальда

Согласно Оствальду, основными отличиями человека от других видов животных являются прогрессивное развитие головного мозга, орудийная деятельность, способность к совершенствованию (культура).

По мысли Оствальда, «исключительно непропорционально значительное развитие мозга и зависящих от него видов деятельности» [8, s. 51] позволило человеку использовать различные виды энергии с гораздо большим коэффициентом качества (Güteverhältnis)[5] по сравнению с другими живыми существами. Помимо энергии собственного тела, которая есть и у животных, человек «подчинил своей воле бесчисленное множество других энергий» и продолжает безгранично расширять свои энергетические возможности [8, s. 67–68]. Такое биологическое превосходство человека обеспечило достаточные энергетические условия для его существования и эффективного воспроизводства [8, s. 55].

Кроме того, с помощью орудий труда человек воздействует на природу и получает желаемые результаты. Использование орудий труда, по Оствальду, есть первый признак культуры и инструмент овладения природными энергиями [10, р. 511]. Технический прогресс сделал человека практически независимым от природы: «Если в данный момент, когда за окном бушует сильная метель, я могу излагать свои мысли на бумаге с помощью пишущей машинки, то это потому, что мой дом с размещенной в нем довольно сложной аппаратурой всех видов обеспечивает мне среду, которая остается в значительной степени независимой от внешней природы …» [8, s. 67].

В «Философии ценностей» Оствальд называет человека животным, обладающим специфической способностью к совершенствованию (vervollkommnungsfähige Tier), «и именно из этой особенности человеческого существа выстраивается вся культурология (Kulturologie)» [7, s. 170]. Собственно, эта способность человека к совершенствованию и есть культура.

Определения культуры Оствальда

Одно из ранних определений культуры Оствальда сформулировано им в статье «Современная теория энергетики» (1907): «То, что отличает человека от животных, мы называем культурой. В наиболее распространенном толковании это заключается в том, что человек обладает гораздо более широким контролем над окружающей средой. Иными словами, он понимает, как влиять на природные явления и направлять их таким образом, чтобы они развивались в соответствии с его потребностями и желаниями. Эта способность не безгранична, но прогресс культуры характеризуется усилением господства человека над окружающим миром» [10, р. 510].

В публичной лекции «Принципы теории образования» (1915), Оствальд также определил культуру как «специфически человеческие особенности, которые отличают род Homo Sapieins от всех других видов животных» [9, p. 192].

К формулировке базового определения культуры в своей культурологической энергетике Оствальд обратился в «Философии ценностей» (1913). Это определение он сам оценивал рациональным и призванным «раз и навсегда» избавить ученых «от бесконечных дискуссий на этот счет» [7, s. 265]: «Под культурой мы понимаем наибольшее возрастание органической созидательной способности, которое, естественно, лежит в области сознательной умственной деятельности, так как более высокая форма умственного труда неизвестна» [7, s. 263]. Усвоение и осуществление культуры – специфически человеческая способность, правда, ее «незначительные следы» можно найти у домашних животных, «тесно связанных с человеком» [7, s. 263].

При этом сам Оствальд упоминал, что последнее определение культуры подвергалось серьезной критике: «Этот взгляд на культуру был назван обывательским, техническим, американским, утилитарным, неидеальным и т. д., а под влиянием лозунга “цивилизация и культура” – просто цивилизацией и противопоставлен истинной культуре» [7, s. 266]. Отметим, что одним из самых яростных критиков «энергетической культур-теории»[6] Оствальда являлся М. Вебер, который выступал против любых форм натурализма как попыток «свести все человеческие формы самовыражения к эмпирическим законам природы» [6, s. 16].

Цель и высшие достижения культуры в культурологической энергетике Оствальда

В своем энергетическом учении Оствальд пришел к выводу, что целью культуры является созидательная деятельность, которая делает жизнь человека более удобной, комфортной и эффективной, а человека – счастливым. Следовательно, цель всех человеческих усилий есть достижение счастья как радости жизни, которая должна превышать сумму страданий, и, значит, «счастье также должно быть признано целью всей культуры» [7, s. 278].

Наука и тесно связанная с ней техника, согласно Оствальду, «занимают высшее место среди всех возможных и мыслимых культурных достижений» [7, s. 264], поскольку именно технический прогресс освобождает человека от страданий: «…культура возможна при всех обстоятельствах только на основе значительного технического развития, благодаря которому человек освобождается от непрерывной заботы о жизненных потребностях, о достижении прожиточного минимума и сохраняет все большую долю своего времени и энергии для свободной деятельности. Чем больше доля механического труда, которую развитие техники позволяет передать машине, тем больше доля свободной … деятельности, которую человек может выбрать в соответствии со своими желаниями и потребностями» [7, s. 274].

Труд фабричных рабочих благодаря развитию техники превращается из физического, рутинного в умственный: «Все больше и больше использование неорганической энергии в культурных целях, внедрение пара и электричества освобождают рабочего от бремени грубого ручного труда, в котором он выступает лишь в роли машины» [7, s. 273].

Подъем немецкой культуры за последние 100 лет Оствальд связывал с развитием точных, экономических и политических наук: «…именно великим техникам, великим обобщителям экономических и политических работ, с одной стороны, и, с другой, прежде всего, великим лидерам и первооткрывателям в различных областях науки (причем, в решающей степени именно точных, а не исторических или так называемых гуманитарных наук) мы обязаны нашим нынешним подъемом» [7, s. 268].

Точная и прикладная наука, согласно Оствальду, является «конечным продуктом культурного развития какой-либо нации», высшим культурным достижением и ценностью [7, s. 264–265]. «Наука – это наиболее универсальный инструмент, созданный человечеством для своих целей. <…> Прогресс науки состоит, с одной стороны, в увеличении ее фактического материала, а с другой в том, что работа с этим материалом становится все более и более практичной» [8, s. 169]. Наука позволяет предсказать и предвидеть будущее. «Простое знание прошлого совершенно бесполезно, если оно не позволяет нам делать выводы о будущих событиях с большей или меньшей степенью вероятности. А почему мы хотим предвидеть будущее? Потому что мы хотим организовать свои действия таким образом, чтобы достичь желаемых условий с наименьшими затратами энергии. Таким образом, вся культура основывается прежде всего на науке, и это следует назвать и высшим расцветом, и глубочайшим корнем культуры» [8, s. 170].

Энергетический подход к исследованию культуры

Энергетический подход, который Оствальд сначала применил только в «специализированных науках» (химии и физике), в лекциях по энергетическим основам науки о культуре приобрел характер универсального инструмента исследования и использовался автором для изучения и упорядочивания «культурной проблемы». Во введении к «Энергетическим основам науки о культуре» речь идет о том, что «энергетические концептуализации» можно использовать как средство осмысления антропологических проблем, так и сложнейших явлений экономики, вопросов становления науки, организации права и государства, словом, всего того, «что мы обобщаем под названием “культура”» [8]. Следовательно, по мнению Оствальда, этот подход принципиально важен «для самой сложной из всех наук – науки о культуре (Kulturwissenschaft)» [8, s. 21].

В «Философии ценностей» Оствальд также подчеркивал объединяющий и универсальный характер энергетического подхода, который «позволяет подводить итоги и делать обзоры, недоступные для более старых, узких концепций» и применим для анализа «всех решающих факторов нашей чрезвычайно сложной культурной жизни» [7, s. 277]. За этим утверждением последовал вывод, что фактически «каждая отдельная форма нашего систематического культурного развития на самом деле оправдана и оценена в той степени, в какой она преуспела в решении задачи достижения наибольшей возможной производительности при наименьшей возможной затрате энергии» [7, s. 277].

Наконец, Оствальд заявил о том, что уровень культуры можно «тех-нически» измерить: во-первых, «количеством сырьевой энергии (Rohenergie), которую человечество ставит себе на службу»; во-вторых, с помощью «коэффициента качества» (Güteverhältnis), «с которым сырьевая энергия преобразуется в функциональные формы энергии»; в-третьих, совершенством «организации или координации отдельно развитых функций, индивидуально увеличенных до наивысшей производительности», т. е. степенью выполнения энергетического императива («Не тратьте энергию, используйте ее!») [7, s. 266].

Важным понятием культурологической энергетики Оствальда является коэффициент качества, который следует понимать как показатель энергосбережения, то есть стремления к наиболее эффективному преобразованию сырьевой (исходной, необработанной) энергии в полезную для человека. Все культурные институты, по мнению Оствальда, имеют своей целью улучшение коэффициента качества использования энергии: так, например, совершенствование правовых отношений между человеческими сообществами есть устранение борьбы «всех против всех», которое позволяет достичь «соглашения о взаимно соблюдаемых границах» и «превратить всю эту энергию, затраченную на борьбу, в полезную энергию» [8, s. 26].

Более того, Оствальд считал возможным применение своего энергетического подхода и в оценке силы воздействия художественного образа на человека: «…чем выше коэффициент энергетического воздействия произведения искусства, чем сильнее эстетические ощущения, которые вызываются у получателя в одно и то же время и при одном и том же усилии, тем выше мы его ценим, тем лучше, действеннее, возвышеннее или восхитительнее это произведение искусства» [7, s. 274]. Именно эти суждения стали объектом язвительной иронии М. Вебера: «Максимум преобразования энергии на квадратный метр холста достигается при изображении взрывов или морских сражений» [цит. по: 6, s. 15].

Итак, по Оствальду, вся культура (культурная работа) есть «стремление, с одной стороны, максимально увеличить количество доступной необработанной энергии, с другой стороны, улучшить коэффициент качества ее преобразования в полезную энергию», и «поскольку с увеличением численности человечества на Земле требования к сырьевой энергии становятся все более высокими, задача улучшения коэффициента качества становится все более важной» [8, s. 24–25].

Во введении к своему курсу лекций по энергетическим основам науки о культуре Оствальд представил его как первую попытку обзора «всей культурологической энергетики» (kulturologische Energetik). В этих лекциях он не только использовал появившийся еще в ХIX в. термин «наука о культуре» («Kulturwissenschaft»), но и ввел научный оборот совершенно новые понятия – «культурологическая энергетика» («kulturologische Energetik») и «культурология».

В «Философии ценностей» культурология («Kulturologie») была отнесена Оствальдом к наукам высшего порядка (биологическим), которые занимаются изучением человека и его способов жизнедеятельности.

Выводы

В энергетическом учении Оствальда человек превзошел других животных и «получил власть над землей» [8, s. 51] благодаря своим специфическим видовым качествам: прогрессивному развитию головного мозга, орудийной деятельности, способности к совершенствованию своих способов деятельности.

Оствальд определил культуру как специфически человеческие особенности рода Homo Sapiens, а именно способность к созиданию (совершенствованию), направленную на овладение телесными и природными энергиями и на их эффективное использование (с наибольшим коэффициентом качества).

Коэффициент качества преобразования сырьевой энергии в полезную (или энергосбережения) – важнейшая категория энергетической теории Оствальда. Этот коэффициент, по мнению ученого, может выступать в роли культурного стандарта [7, s. 274].

Целью культуры, по Оствальду, является созидательная деятельность (технический прогресс), делающая нашу жизнь комфортной и счастливой. Наука и техника есть высшее достижение культуры, и, собственно, – сама культура.

В энергетической культурологии Оствальда вся история развития культуры превращается в историю развития орудий труда и в историю «включения внешних энергий в человеческие цели и создания соответствующих машин для их преобразования» [8, s. 69–70]. Все изменения в культуре «обусловлены новыми энергетическими условиями» [8, s. 13]. В конце концов, «второй закон энергетики оказывается руководящим принципом культурного развития»[7] [8, s. 39], которое должно быть направлено на повышение эффективности технологий энергосбережения.

Наконец, изучением культуры и способов человеческой деятельности должна заниматься наука высшего, биологического порядка, которую Оствальд назвал культурологией.

Таким образом, первый проект культурологии Оствальда имеет целиком естественнонаучный, энергетический характер. Не случайно сам автор называл его «культурологической энергетикой». Впоследствии, в «Науке о культуре» (1949) Л. Э. Уайт обосновал второй проект культурологии, переосмыслив энергетическую парадигму Оствальда и эволюционистский подход на почве американской школы культурной антропологии.

Список литературы

1. Акимов О. Е. Спекулятивный энергетизм Оствальда // Sceptic-Ratio. Сайт Олега Акимова. – URL: https://sceptic-ratio.narod.ru/po/ostwald.htm (дата обращения: 17.01.2025).

2. Вернер В. Научно-философская деятельность Оствальда и монистическое движение: предисловие к русскому переводу // В. Оствальд / Энергетический императив / Пер. с нем. В. М. Познера. Со вступ. ст. В. Вернера. – СПб.: Товарищество «Екатерингофское печатное дело», 1913. – С. 3–14.

3. Выжлецова Н. В. Интеллектуальная биография Вильгельма Оствальда: от естествознания к культурологии // Философия и культура информационного общества: тезисы докладов Тринадцатой Международной научно-практической конференции, г. Санкт-Петербург, 20–22 ноября 2025 г. – СПб.: ГУАП, 2025. – С. 173–175.

4. Выжлецова Н. В. Междисциплинарность как предпосылка и основание «культурологической энергетики» В. Оствальда // Пятый Санкт-Петербургский международный культурологический симпозиум «Культурология в пространстве гуманитарного знания», 16–17 октября 2025, Санкт-Петербург: сборник тезисов / Под ред. А.-К. И. Забулионите, А. Г. Тишкиной, Д. И. Болотиной. – СПб: СПбГУ, 2025. – С. 104–107.

5. Chickering R. Der “Leipziger Positivismus” // Comparativ. – 1995. – Heft 3. – S. 20–31.

6. Neuber M. Ostwald, Weber und die ‚energetischen Grundlagen‘ der Kulturwissenschaft // Max Webers vergessene Zeitgenossen. Beiträge zur Genese der Wissenschaftslehre. Kultur- und sozialwissenschaftliche Studien. Bd. 12. – Wiesbaden: Herausgegeben G. Wagner, C. Härpfer, 2016. – S. 29–54.

7. Ostwald W. Die Philosophie der Werte. – Leipzig: Alfred Kröner Verlag, 1913. – 347 s.

8. Ostwald W. Energetische Grundlagen der Kulturwissenschaft. – Leipzig: Verlag von Dr. W. Klinkhardt, 1909. – 184 s.

9. Ostwald W. Principles of the Theory of Education // The Rice Institute Pamphlet. – 1915. – Vol. II. – Iss. 3, Nov. – Pp. 191–221.

10. Ostwald W. The Modern Theory of Energetics // The Monist. – 1907. – Vol. 17. – No. 4. – Pp. 481–515.

11. Walden P. Wilhelm Ostwald. – Leipzig: Verlag von Wilhelm Engelmann, 1904. – 120 s.

References

1. Akimov O. E. Ostwald’s Speculative Energetics [Spekulyativnyy energetizm Ostvalda]. Available at: https://sceptic-ratio.narod.ru/po/ostwald.htm (accessed 17 January 2025).

2. Verner V Ostwald’s Scientific and Philosophical Work and the Monistic Movement. Foreword to the Russian Translation [Nauchno-filosofskaya deyatelnost Ostvalda i monisticheskoe dvizhenie. Predislovie k russkomu perevodu]. In Ostwald W. Energeticheskij imperative [The Energy Imperative]. Saint Petersburg: Tovarischestvo “Ekateringofskoe pechatnoe delo”, 1913, pp. 3–14.

3. Vyzhletsova N. V. Intellectual Biography of Wilhelm Ostwald: from Natural Science to Culturology [Intellektualnaya biografiya Vilgelma Ostvalda: ot estestvoznaniya k kulturologii]. Filosofiya i kultura informatsionnogo obschestva: tezisy dokladov Trinadtsatoy Mezhdunarodnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii, g. Sankt-Peterburg, 20–22 noyabrya 2025 g. (“Philosophy and Culture in Information Society”: Theses of Reports of XIII International Scientific and Practical Conference, Saint Petersburg, 20–22 November 2025). Saint Petersburg: GUAP, 2025, pp. 173–175.

4. Vyzhletsova N. V. Interdisciplinarity as a Prerequisite and Basis for W. Ostwald’s “Culturological energetics” [Mezhdistsiplinarnost kak predposylka i osnovanie “kulturologicheskoy energetiki” V. Ostvalda]. Pyatyy Sankt-Peterburgskiy mezhdunarodnyy kulturologicheskiy simpozium “Kulturologiya v prostranstve gumanitarnogo znaniya”, 16–17 oktyabrya 2025, Sankt-Peterburg: sbornik tezisov (The 5th St Petersburg International Symposium on Cultural Studies: “Cultural Studies within the Humanities”, 16–17 October 2025, St Petersburg: Proceedings). Saint Petersburg: SPbGU, 2025, pp. 104–107.

5. Chickering R. The “Leipzig Positivism” [Der “Leipziger Positivismus”]. Comparativ [Comparative], 1995, vol. 3, pp. 20–31.

6. Neuber M. Ostwald, Weber and the “Energetic Foundations” of Science of Culture [Ostwald, Weber und die ‚energetischen Grundlagen‘ der Kulturwissenschaft]. Max Webers vergessene Zeitgenossen. Beiträge zur Genese der Wissenschaftslehre. Kultur- und sozialwissenschaftliche Studien. Bd. 12 (Max Weber’s Forgotten Contemporaries: Contributions to the Genesis of the Philosophy of Science. Cultural and Social Science Studies. Vol. 12). Wiesbaden: Herausgegeben G. Wagner, C. Härpfer, 2016, pp. 29–54.

7. Ostwald W. The Philosophy of Values [Die Philosophie der Werte]. Leipzig: Alfred Kröner Verlag, 1913, 347 p.

8. Ostwald W. Energetic Foundations of Science of Culture [Energetische Grundlagen der Kulturwissenschaft]. Leipzig: Verlag von Dr. W. Klinkhardt, 1909, 184 p.

9. Ostwald W. Principles of the Theory of Education. The Rice Institute Pamphlet, 1915, vol. II, iss. 3, Nov, pp. 191–221.

10. Ostwald W. The Modern Theory of Energetics. The Monist, 1907, vol. 17. no. 4, pp. 481–515.

11. Walden P. Wilhelm Ostwald. Leipzig: Verlag von Wilhelm Engelmann, 1904, 120 p.

Кравченко Владимир Иосифович – Санкт-Петербургский Государственный университет аэрокосмического приборостроения, профессор кафедры рекламы и современных коммуникаций, доктор философских наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: harisma52@mail.ru

SPIN: 9445-0215

Пазовский Аркадий Маратович – Новосибирский государственный педагогический университет, доцент кафедры журналистики, кандидат социологических наук, Новосибирск, Россия.

Email: arkpaza@gmail.com

SPIN: 8735-1671

Авторское резюме

Состояние вопроса: В условиях постправды, информационной перегруженности и кризиса доверия к СМИ традиционные инструменты журналистского расследования (документальный анализ, интервью, фактчекинг) уже не обеспечивают достаточную проверку достоверности сведений и источников. Это стимулирует интерес к дополнительным методам психологического и поведенческого анализа информаторов.

Результаты исследования: Профайлинг и когнитивные техники выявления обмана опираются на эмпирические данные психологии и криминалистики и могут рассматриваться как научно обоснованные вспомогательные инструменты расследования. Графология, напротив, демонстрирует низкую валидность и допустима лишь как ориентировочный инструмент анализа письменных свидетельств.

Область применения результатов: Предложенные подходы адресованы журналистам-расследователям, редакторам и разработчикам образовательных программ по журналистике, медиакоммуникациям и медиабезопасности.

Выводы: Обоснована необходимость формирования у журналистов новых профессиональных компетенций в сфере психологии коммуникации, когнитивных методов интервьюирования и критического анализа дезинформации. Подчёркивается, что профайлинг и детекция лжи могут лишь дополнять, но не заменять традиционный фактчекинг и должны использоваться с учётом строгих этических и методологических ограничений.

Ключевые слова: журналистское расследование; постправда; профайлинг; детекция лжи; графология; фактчекинг; медиаграмотность; медиаэтика.

Profiling, Lie Detection, and Graphology in the Tool Kit of Investigative Journalism: Potential and Limitations

Kravchenko Vladimir Iosifovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Professor, Department of Advertising and Modern Communications, Doctor of Philosophy, Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: harisma52@mail.ru

Pazovsky Arkady Maratovich – Novosibirsk State Pedagogical University, Associate Professor, Department of Journalism, PhD (Sociology), Novosibirsk, Russia.

Email: arkpaza@gmail.com

Abstract

Background: In the context of post-truth, information overload, and a crisis of trust in the media, traditional investigative journalism tools (documentary analysis, interviews, fact-checking) no longer provide sufficient verification of the veracity of information and sources. This stimulates interest in additional methods of psychological and behavioral analysis of informants.

Results: Profiling and cognitive techniques of deception detection are based on empirical data taken from psychology and forensics and can be considered scientifically valid investigative tools. Graphology, in contrast, demonstrates low validity and is acceptable only as a preliminary tool for analyzing written evidence.

Implications: The proposed approaches are addressed to investigative journalists, editors, and designers of educational curricula in journalism, media communications, and media security.

Conclusion: The need to develop new professional journalists’ competences in the fields of communication psychology, cognitive interviewing methods, and critical analysis of disinformation is substantiated. It is emphasized that profiling and lie detection can only complement, but not replace, traditional fact-checking and should be used with strict ethical and methodological constraints.

Keywords: investigative journalism; post-truth; profiling; lie detection; graphology; fact-checking; media literacy; media ethics.

Введение

Современная расследовательская журналистика оказалась в условиях медиакультуры постправды, характеризующейся девальвацией факта, ускорением информационных потоков и ростом недоверия к средствам массовой информации. В этой среде журналист-расследователь сталкивается не только с проблемой доступа к социально значимой информации, но и с необходимостью работы в пространстве искажённых интерпретаций, манипулятивных коммуникаций и конкурирующих нарративов. Традиционные инструменты расследования – документальный анализ, интервью и фактчекинг – сохраняют фундаментальное значение, однако всё чаще оказываются недостаточными для оценки надёжности источников и выявления скрытых мотиваций информаторов.

В ответ на данные вызовы в профессиональном и академическом дискурсе возрастает интерес к дополнительным методам анализа, заимствованным из прикладной психологии, криминалистики и междисциплинарных исследований коммуникации. К таким методам относятся профайлинг, когнитивные подходы к детекции лжи, графологический анализ. Их использование в журналистских расследованиях требует тщательного осмысления возможностей, границ применимости и рисков – особенно в условиях постправды, где любое технологическое или экспертное усиление может быть превращено в инструмент квази-расследовательских практик.

В этой связи методология нашего исследования основана на аналитическом и типологическом анализе медиапрактик, а также на обобщении профессионального и институционального опыта расследовательской журналистики и состоит из ряда разделов.

1 Особенности журналистского расследования в условиях медиакультуры постправды

В условиях медиакультуры постправды статус факта, процедур его проверки и институциональной ответственности журналиста системно ослаблен. В сложившейся коммуникационной среде достоверность конкурирует с аффективной убедительностью и «нарративной пригодностью» сообщения: аудитория чаще доверяет не тому, что строго доказано, а тому, что эмоционально резонирует и совпадает с групповой идентичностью. Практический эффект этого сдвига состоит в том, что расследователь всё чаще работает не только с сокрытыми фактами, но и с деформированными условиями восприятия, где уязвимы как сам процесс верификации, так и доверие к нему.

В классической профессиональной модели журналистское расследование – это длительный, многоэтапный процесс выявления социально значимой информации, намеренно скрываемой заинтересованными акторами, с опорой на документальные источники, проверку показаний, триангуляцию и соблюдение правовых и этических норм. Мы согласны с мнением о том, что невозможно изобрести «формулу автоматической объективности» и поэтому процедуры верификации получаемой информации остаются востребованными особенно в практике журналистского расследования. Так, по мнению А. Тертычного можно утверждать, что нет смысла искать автоматически работающую формулу «объективной журналистики». Она всегда была и будет, пока существует, субъективным сплавом факта, оценки, предположения и т. д., предстающим в СМИ в самых разных вариантах. Степень же объективности её будет в решающей мере зависеть от журналистов, редакторов, владельцев СМИ, их интересов, социальной позиции, компетентности и нравственности [1, c. 120].

Однако в условиях постправды сама форма расследования подвергается медиатрансформации. Давление скорости, кликабельности и алгоритмического распространения контента приводит к тому, что расследование всё чаще воспринимается не как процедура, а как жанровый маркер – знак «разоблачения», заранее обещающий аудитории скандал, моральную ясность и эмоциональное удовлетворение. В логике медиаскандала разоблачение работает как механизм «видимости» власти и нарушений: ключевым становится не доказательный контур, а эффект публичности и принуждение объекта к реакции [2, с. 13].

В результате возникает феномен, который в рамках данного исследования предлагается обозначить как квази-расследовательская журналистика и под которым авторы понимают совокупность медиапрактик, имитирующих внешние признаки расследования (апелляция к «тайным источникам», риторика разоблачения, демонстрация «документов», ссылки на «утечки»), но не соблюдающих ключевые эпистемические стандарты расследовательской деятельности: независимую проверку, сопоставление источников, воспроизводимость аргумента, разграничение факта и интерпретации.

Важно подчеркнуть: сам «язык» этого явления уже функционирует в публичном поле – в виде выражений «псевдорасследование», «разоблачение без доказательств», «расследование ради эффекта». Например, в медиакомментировании встречается прямое словоупотребление «псевдорасследование» применительно к телевизионным разоблачительным материалам; это фиксируется в публикациях о медиаскандалах вокруг «Эха Москвы» и НТВ (как пример – формула «пустое псевдорасследование НТВ»).

При этом в академической литературе чаще описывают смежные феномены – скандализацию, политическую медиакампанию, разоблачение как инструмент конкуренции – но не выделяют именно процедурный разрыв между формой «расследования» и его доказательным ядром. Так, B. McNair, говоря о политическом PR и медиаскандалах, считает, что разоблачительные сюжеты анализируются прежде всего как элементы медиаполитической борьбы и производства публичных эффектов, а не как нарушение стандартов расследовательской методологии [3, с. 332].

В прикладной плоскости этот разрыв проявляется через устойчивые типы искажений информации. Они хорошо описываются классификациями коммуникативных искажений: двусмысленность (амфиболия), подмена, ложные письма/подделки, оговор, провокации, «создание ложных обстоятельств», а также прагматические варианты обмана, где выгода извлекается за счёт нанесения вреда другому или в рамках группового/массового обмана. В квази-расследовательских практиках эти механизмы используются как конструкторы «правдоподобия»: гипотеза подаётся как факт, единичный документ – как доказательство «в целом», а эмоционально нагруженная интерпретация – как итог расследования.

Особую роль играет статус источника. В профессиональном расследовании источник рассматривается как потенциально заинтересованный субъект; его сведения требуют проверки, а мотивы – анализа анонимности: «слив» подаётся как самоочевидная истина.

В медиасреде постправды документальная подтверждённость действительно растёт в цене – но именно это делает «документы» инструментом манипуляции: аудитория склонна принимать «бумагу» за доказательство без проверки происхождения, полноты и контекста утечки.

Отдельно стоит отметить трансформацию институциональной рамки. Публицистические оценки практиков (включая С. Корзуна) фиксируют ощущение «разрушения прежних редакционных стандартов» и конфликт вокруг того, что в публичном поле доминируют не процедуры проверки, а медиароли и скандальные поводы. В 2015 году С. Корзун – российский журналист, радио- и телеведущий, медиаменеджер, продюсер, основатель и первый главный редактор радиостанции «Эхо Москвы» – публично заявил об уходе с «Эха Москвы», описывая происходящее как утрату прежней идентичности и норм. Симптоматичный пример того, как практики обозначают разрыв между «организмом медиа» и «эпистемической функцией» журналистики (в данном случае – в жанре открытого письма/поста, отражённого в новостных и аналитических публикациях) [4].

Таким образом, особенности журналистского расследования в медиакультуре постправды заключаются не только в усложнении доступа к достоверной информации, но и в необходимости постоянного разграничения профессионального расследования и его квази-форм, где жанровая оболочка «разоблачения» используется без воспроизводимой доказательной процедуры. Понятие квази-расследовательской журналистики вводится в данной статье как аналитический инструмент для фиксации именно этого процедурного разрыва – и для последующего обсуждения трансформационных рисков и технологических расширений расследовательской практики.

2 Современная расследовательская журналистика: трансформационные риски

В условиях медиакультуры постправды расследовательская журналистика сохраняет институциональную миссию – выявление социально значимых, но намеренно скрываемых фактов, однако её классическая проектная организация (длительное наблюдение, документальная работа, интервью, юридическая экспертиза, триангуляция источников) системно трансформируется. Давление ускоренных информационных потоков и экономики внимания способствует смещению акцента с процедурной доказательности на эффект разоблачения, в результате чего профессиональное расследование всё чаще соседствует с квази-расследовательскими практиками, имитирующими форму расследования при утрате его методологического содержания.

2.1 Эпистемические риски: документ, факт и иллюзия доказательства

Ключевым трансформационным риском современной расследовательской журналистики является эпистемический риск – подрыв процедур производства и проверки знания. Парадокс медиакультуры постправды заключается в том, что на фоне девальвации факта возрастает символическая ценность «документа» как якобы самодостаточного доказательства. Между тем документальность сама по себе не гарантирует истинности сообщения и требует анализа происхождения, контекста создания и обязательного сопоставления с независимыми источниками. Как показывает А. А. Тертычный, ни наличие фактов, ни предъявление документов не обеспечивают объективности автоматически: решающим остаётся способ их отбора, интерпретации и верификации в редакционной процедуре [1, c. 118].

В практике журналистских расследований этот риск особенно заметен при работе с утечками и «сливами». В условиях постправды документальная информация действительно «растёт в цене», поскольку аудитория ищет подтверждённость и надёжность; однако именно это превращает документы в инструмент манипуляции, если они используются вне процедуры проверки мотивов источника, полноты массива данных и альтернативных подтверждений. Таким образом, документ становится не финальной точкой доказательства, а началом риск-анализа. Типы подобных эпистемических искажений – подмена факта интерпретацией, превращение гипотезы в вывод, вырывание фрагмента из контекста.

2.2 Институциональные риски: утрата «толстой редакции»

Второй блок трансформационных рисков носит институциональный характер и связан с ослаблением редакционных и профессиональных фильтров. Классическая модель расследовательской журналистики предполагала коллективную экспертизу: распределение ролей внутри команды, юридическую проверку, внутренние дискуссии и многоступенчатый фактчекинг. В современной медиасреде эта «редакционная толщина» часто утрачивается, что делает расследование уязвимым как для профессиональных ошибок, так и для целенаправленных манипуляций со стороны источников.

По словам известного журналиста и медиаменеджера, создателя Фонда защиты гласности А. К. Симонова опыт петербургского Агентства журналистских расследований (АЖУР)[1] предполагает команду «журналистов, юристов, бывших оперативников, специалистов по базам данных» и опору на ассоциацию с методической и юридической поддержкой [5, с. 6]. Даже при такой структуре расследовательская работа рассматривалась как зона повышенного риска, а не как гарантированно безопасная процедура. Ослабление подобных институтов в цифровой медиасреде приводит к тому, что журналист всё чаще действует индивидуально, под давлением сроков и конкуренции, что усиливает вероятность искажений на уровне источника, канала передачи и редакционной интерпретации.

2.3 Технологические риски: данные, OSINT и ложные корреляции

Третий блок рисков связан с технологическим расширением инструментария расследователя. Современные расследования всё активнее используют цифровые базы данных, утечки, инструменты OSINT (Open Source Intelligence – анализ информации из открытых источников), а также автоматизированный поиск связей и документов. Эти технологии существенно расширяют аналитические возможности, но одновременно повышают риск ложных корреляций и псевдодоказательств, когда визуальная связность данных подменяет доказательную процедуру.

В условиях ускоренного медиапроизводства технологически опосредованные искажения нередко воспринимаются как убедительные доказательства, хотя фактически они требуют дополнительной проверки и интерпретации. Такие сбои – от ошибочного сопоставления данных до некритичного использования цифровых следов – также укладываются в типологию источников и механизмов искажения информации и усиливают распространение квази-расследовательских практик, основанных на эффекте «технической достоверности».

2.4 Этические риски и квази-расследование как адаптивная форма

Наконец, особую группу составляют этические риски, возникающие при смещении расследовательской журналистики в сторону медиаспектакля и репутационных войн. Квази-расследовательские практики заимствуют моральный капитал расследования – риторику разоблачения, апелляцию к общественному интересу, – но не воспроизводят норму доказательности и ответственности. Возникает процедурный разрыв между формой и содержанием: расследовательский стиль присутствует, тогда как расследовательская процедура либо сокращена, либо симулируется.

Совокупные последствия такого разрыва – утрата доверия аудитории, рост правовых рисков, делегитимация расследовательской журналистики как профессионального института показывают, как квази-расследовательские практики трансформируются в системную угрозу для профессии. В этом смысле квази-расследование выступает не случайным отклонением, а адаптивной формой медиапрактики, возникающей на пересечении эпистемических, институциональных и технологических рисков.

Таким образом задается аналитическая рамка, позволяющая связать медиакультуру постправды, трансформацию профессиональных институтов и технологические изменения с феноменом квази-расследовательской журналистики. Осмысление этих рисков подготавливает переход к анализу новых технологий расследования, которые позиционируются как средства компенсации выявленных уязвимостей.

3 Новые технологии: возможности и ограничения

Развитие современных технологий существенно расширило инструментальный арсенал журналиста-расследователя, однако в условиях медиакультуры постправды это расширение носит амбивалентный характер. С одной стороны, цифровые методы анализа данных, поведенческие и психологические инструменты, а также новые формы работы с источниками позволяют компенсировать часть уже описанных выше эпистемических и институциональных рисков. С другой стороны, технологизация расследования порождает новые формы уязвимости – методологические, этические и правовые, – которые требуют осмысленного и ограниченного применения.

В настоящем разделе рассматриваются три группы инструментов, всё чаще обсуждаемых в контексте расследовательской журналистики: профайлинг, когнитивная (безинструментальная) детекция лжи и графологический анализ. Все они анализируются не как замена классических процедур фактчекинга, а как вспомогательные аналитические средства, допустимые лишь при строгом соблюдении эпистемических и профессиональных норм.

3.1 Профайлинг как инструмент оценки источников и коммуникационных рисков

Профайлинг в журналистском расследовании следует понимать не в криминалистическом или популярно-психологическом смысле, а как систематизированный анализ поведенческих, коммуникативных и биографических характеристик источника. Его задача – не установление «истины» или «лжи», а оценка надёжности источника, его возможных мотиваций, интересов и ограничений.

В прикладной журналистской практике профайлинг может использоваться прежде всего:

– при работе с анонимными информаторами,

– при анализе утечек и «сливов»,

– в ситуациях конфликтного интервью,

– при оценке рисков манипулятивного давления на редакцию.

Важно подчеркнуть, что профайлинг не производит доказательств и не может служить основанием для выводов расследования. Его ценность заключается в коррекции исследовательской стратегии: выборе дополнительных источников, изменении тактики интервьюирования, усилении документальной проверки. В этом смысле профайлинг работает как мета-инструмент управления рисками, а не как средство установления факта.

Методологическое ограничение профайлинга связано с высокой вероятностью когнитивных искажений – эффектом подтверждения, стереотипизацией, ошибками атрибуции. В условиях постправды существует риск превращения профайлинга в инструмент ретроспективной рационализации заранее принятого нарратива, что делает необходимым его использование исключительно в связке с независимой верификацией данных.

3.2 Когнитивная детекция лжи: возможности и пределы применимости

Когнитивная (безынструментальная) детекция лжи представляет собой совокупность техник, направленных на выявление когнитивной нагрузки и несогласованности высказываний, а не на поиск универсальных «признаков лжи». В отличие от популяризированных мифов о невербальных сигналах, современные исследования подчёркивают: прямых и надёжных индикаторов лжи не существует.

В журналистском расследовании когнитивные техники применимы прежде всего в формате интервью и включают:

– стратегическое уточнение временных и причинно-следственных связей,

– возврат к деталям в изменённой последовательности,

– сопоставление спонтанных и подготовленных ответов,

– выявление зон уклонения и коммуникативной неопределённости.

Эти методы не позволяют утверждать, что собеседник лжёт, но помогают обнаружить участки повышенного риска недостоверности, требующие дополнительной проверки. Их практическая ценность состоит в том, что они усиливают классическую журналистскую компетенцию интервьюирования, не подменяя её техническими иллюзиями.

Ограничения когнитивной детекции лжи носят принципиальный характер. Во-первых, высокая когнитивная нагрузка может быть связана не с обманом, а со стрессом, травматичным опытом или сложностью темы. Во-вторых, опытные коммуникаторы и профессиональные манипуляторы нередко демонстрируют высокую согласованность высказываний. Следовательно, использование данных техник допустимо только как гипотезообразующий этап, а не как доказательная процедура.

3.3 Графологический анализ как вспомогательная эвристика при работе с письменными следами

В практике журналистского расследования графологический анализ рассматривается как рабочий прикладной метод, применяемый при анализе письменных следов – рукописных документов, анонимных писем, записок, пометок, внутренних материалов, – когда именно письменная форма коммуникации становится значимым носителем информации. В отличие от формализованных процедур документального анализа, графология ориентирована на выявление индивидуальных, устойчивых особенностей письма, которые могут быть использованы в расследовательском процессе для уточнения гипотез, реконструкции контекста и оценки возможных сценариев происхождения текста.

Графолог, как исследователь, опирается на личностные признаки человека, которые, помимо их действительной связи с личностью писавшего, служат графологу опорными точками, опознавательными знаками внутреннего собственного восприятия. Он выбирает их – в значительной степени неосознанно, чтобы ориентироваться в нем, объяснить себе его. Поэтому-то в качестве признаков одного и того же человеческого свойства разные графологи могут называть разное, как в случае с нажимом, но это не меняет сути исследования. Таким образом, результат интерпретации почерка во многом зависит от личности интерпретатора графолога, и чаще всего строится на эмпатии – вчувствовании через рукописный текст в его исполнителя. Почерк оказывает на интерпретатора суггестивное действие, на которое тот отзывается. Все отвлечения от интуиции, все отказы от нее как «ненаучной» возможны только потому, что эта интуиция есть. Не будь ее, никто бы никогда не догадался ни о каких признаках. В своем «культурно значимом» виде графологическая интерпретация – увеличенная и развитая способность, присущая в той или иной мере всем грамотным людям культур с развитой письменностью. Это свойство столь же «общечеловеческое», сколь, допустим, музыкальный слух, но, в отличие от последнего, осталось в европейской культуре до конца не исследованным [6, c. 12–13]. В рамках данной исследовательской парадигмы необходимо заметить, что в журналистском расследовании графологический анализ не выступает изолированным инструментом и не подменяет собой иные процедуры верификации. Его практическая ценность заключается в том, что он позволяет работать с письменным материалом как с источником дополнительной информации, а не только как с носителем зафиксированного содержания. В ряде случаев это особенно важно при расследованиях, основанных на утечках, анонимных сообщениях или фрагментарных документах, где установление авторства, условий создания текста или его функционального назначения затруднено традиционными методами.

С прикладной точки зрения графологический анализ используется для решения нескольких типовых задач расследовательской журналистики:

– сопоставление различных письменных материалов между собой с целью выявления возможного единства или различия авторства,

– анализ степени спонтанности при подготовке текста,

– выявление противоречий между содержанием документа и характером его исполнения,

– уточнение гипотез о роли конкретных лиц в создании или распространении письменных материалов.

Важно подчеркнуть, что эффективность графологического анализа в журналистском расследовании проявляется не в вынесении окончательных выводов, а в повышении чувствительности расследовательского процесса к деталям и несоответствиям, которые могут остаться незамеченными при сугубо формальном подходе к документу. В этом смысле графология функционирует как инструмент аналитического усиления, расширяющий поле интерпретации, помогающий выстроить более точную стратегию проверки информации.

Принципиальным условием корректного применения графологического анализа остаётся его включённость в процедуру триангуляции: результаты анализа сопоставляются с данными интервью, документальными источниками, цифровыми следами и иными элементами расследования. Такое использование позволяет избежать превращения метода в автономный источник утверждений и сохраняет приоритет проверяемого факта над интерпретацией.

В условиях медиакультуры постправды графологический анализ приобретает дополнительное значение как средство противодействия квази-расследовательским практикам. В отличие от имитационных форм разоблачения, эксплуатирующих внешний эффект документа, графология ориентирована на углублённую работу с материалом, требующую времени, квалификации и методической дисциплины. Тем самым она вписывается в логику профессионального расследования как процесса, а не как медиажанрового жеста.

3.4 Этические и эпистемические границы применения новых технологий

Объединяющим риском всех рассмотренных инструментов является возможность их псевдонаучной легитимации в глазах аудитории. В условиях постправды любые «технологические» маркеры – психологический анализ, поведенческая оценка, экспертиза почерка – могут восприниматься как усиление доказательности, даже если фактически они выполняют лишь вспомогательную функцию.

В этой связи принципиально важно подчеркнуть: новые технологии не замещают фактчекинг, документальную проверку и редакционную экспертизу. Они могут лишь:

– уточнять исследовательские гипотезы,

– повышать чувствительность журналиста к рискам манипуляции,

– помогать в организации расследовательского процесса.

Профессиональные стандарты расследовательской журналистики, продвигаемые международными сетями, такими как Global Investigative Journalism Network, подчёркивают необходимость прозрачности методологии и отказа от недоказуемых утверждений. В противном случае технологизация расследования не снижает, а усиливает трансформационные риски, способствуя дальнейшему распространению квази-расследовательских практик.

Таким образом, новые технологии в журналистском расследовании следует рассматривать как инструменты ограниченной применимости, эффективные лишь в рамках строгой эпистемической дисциплины. Их ценность проявляется не в способности «раскрывать правду», а в поддержке профессионального суждения журналиста – при условии, что он осознаёт границы допустимого и сохраняет приоритет проверяемого факта над технологически усиленной интерпретацией.

Выводы

Проведённое исследование показывает, что современная расследовательская журналистика функционирует в условиях медиакультуры постправды как профессия повышенного эпистемического риска, где под угрозой оказываются не только отдельные факты, но и сами процедуры производства достоверного знания. Ускорение информационных потоков, экономика внимания и алгоритмическое распространение контента трансформируют расследование из длительного процессуального действия в жанровый маркер «разоблачения», что способствует размыванию границы между профессиональным расследованием и его имитационными формами.

В статье обосновано введение авторского понятия квази-расследовательской журналистики как аналитического инструмента для фиксации процедурного разрыва между формой расследования и его доказательным содержанием. Квази-расследование описывается не как случайная девиация, а как адаптивная медиапрактика, возникающая на пересечении эпистемических, институциональных и технологических трансформаций. Его распространение связано с утратой редакционных фильтров, сакрализацией «документа» вне контекста проверки, а также с эксплуатацией разоблачительной риторики без воспроизводимой методологии.

Использование типологий искажений информации позволило систематизировать трансформационные риски расследовательской журналистики и показать, каким образом конкретные деформации на уровне источника, канала передачи, интерпретации и редакционной обработки приводят к более широким последствиям – утрате доверия аудитории, росту правовых и репутационных угроз и делегитимации расследовательской профессии в целом. Тем самым эмпирический материал был встроен в единую теоретико-прикладную рамку анализа.

Особое внимание в статье уделено новым технологиям и методам, используемым в журналистских расследованиях, – профайлингу, когнитивной детекции лжи и графологическому анализу. Показано, что данные инструменты обладают реальной прикладной ценностью, однако не могут рассматриваться как автономные источники истины или замена классических процедур верификации. Их эффективность проявляется в усилении аналитической чувствительности расследователя, уточнении гипотез и управлении коммуникационными рисками – при условии включённости в процедуру триангуляции и приоритета проверяемого факта над интерпретацией.

Принципиальный вывод исследования состоит в том, что в условиях постправды ключевой профессиональной компетенцией журналиста-расследователя становится эпистемическая ответственность – способность осознавать границы применимости используемых инструментов, различать доказательство и эффект, а также демонстрировать аудитории саму процедуру проверки как основание доверия. Новые технологии и междисциплинарные методы не отменяют классический фактчекинг, а лишь дополняют его, усиливая расследование как процесс, а не как медиажанровый жест.

Таким образом, устойчивость расследовательской журналистики в современной медиасреде определяется не количеством применяемых инструментов и не уровнем технологизации, а сохранением процедурной дисциплины, институциональной поддержки и культуры профессионального сомнения. Именно в этом заключается её потенциал противодействия квази-расследовательским практикам и сохранения общественной значимости в условиях медиакультуры постправды.

Список литературы

1. Тертычный А. А. Объективность информации в СМИ: достижима ли она? // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: Гуманитарные науки. – 2018. – Т. 37, № 1. – С. 113–120. DOI: 10.18413/2075-4574-2018-37-1-113-120

2. Thompson J. B. Political Scandal: Power and Visibility in the Media Age. – Cambridge: Polity Press, 2000. – 336 p.

3. McNair B. PR Must Die: Spin, Anti-spin and Political Public Relations in the UK, 1997–2004 // Journalism Studies. – 2004. – Vol. 5, № 3. – Pp. 325–338. DOI: 10.1080/1461670042000246089

4. Корзун С. О грустном… // LiveJournal. – 2015. – 23 мая. – URL: https://bez-durakoff.livejournal.com/13409.html (дата обращения: 27.01.2026).

5. Симонов А. К читателю // Журналистское расследование: история метода и современная практика: учеб. пособие / под ред. А. Д. Константинова. – СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-Пресс, 2001. – С. 3–8.

6. Кравченко В. И. Человек и его почерк или «познай самого себя»: монография. – 2-е изд., испр. и доп. – СПб., 2020. – 186 с.

References

1. Tertychny A. A. Objective Information in Media: Is It Reachable? [Obektivnost informatsii v SMI: dostizhima li ona?]. Nauchnye vedomosti Belgorodskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya: Gumanitarnye nauki (Belgorod State University Scientific Bulletin. Humanities), 2018, no. 37 (1), pp. 113–120. DOI: 10.18413/2075-4574-2018-37-1-113-120

2. Thompson J. B. Political Scandal: Power and Visibility in the Media Age. Cambridge: Polity Press, 2000, 336 p.

3. McNair B. PR Must Die: Spin, Anti-spin and Political Public Relations in the UK, 1997–2004. Journalism Studies, 2004, no. 5 (3), pp. 325–338. DOI: 10.1080/1461670042000246089

4. Korzun S. About Sad Things… [O grustom…]. LiveJournal, 2015, May 23. Available at: https://bez-durakoff.livejournal.com/13409.html (accessed 27 January 2026).

5. Simonov A. To the Reader [K chitatelyu]. In A. D. Konstantinov (Ed.), Zhurnalistskoe rassledovanie: istoriya metoda i sovremennaya praktika [Journalistic Investigation: History of the Method and Contemporary Practice]. Saint Petersburg: Neva; Moscow: OLMA-Press, 2003, pp. 3–8.

6. Kravchenko V. I. Man and His Handwriting, or “Know Thyself” [Chelovek i ego pocherk, ili poznai samogo sebya]. Saint Petersburg, 2020, 186 p.

Малинецкий Георгий Геннадьевич – Институт прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН, заведующий отделом, доктор физико-математических наук, руководитель центра в Московском гуманитарном университете, Москва, Россия.

Email: GMalin@Keldysh.ru

SPIN: 5684-2049

ResearcherID: JMN-2488-2023

ORCID: 0000-0001-6041-1926

Scopus ID: 8935146600

Торопыгина Светлана Аркадьевна – Институт прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН, инженер, Москва, Россия.

Email: Svetlana.gst@yandex.ru

SPIN: 4205-7973

ORCID: 0009-0002-1463-7099

Авторское резюме

Состояние вопроса: Если считать биосферу первой природой, техносферу – второй, то у нас на глазах рождается третья природа – информационно-телекоммуникационное пространство. За прошедшие с лишним 70 лет быстродействие вычислительных машин увеличилось в 10¹⁸ раз. Ни одна технология в истории цивилизации не знала таких темпов развития. Человечество похоже на ученика волшебника, разбудившего грозные силы и не знавшего, что с ними делать дальше.

Мы находимся в точке бифуркации, в которой действия малых групп могут определить путь в будущее. Одна из траекторий, которая может сформироваться после бифуркации, как показано в ряде предшествующих работ, ведет в Новое Средневековье с откатом цивилизации в социальном, технологическом, мировоззренческом плане на много столетий назад.

В статье рассматриваются предвестники этой траектории и альтернативные пути развития. Особое внимание уделяется социальному управлению, взаимодействию «медленных переменных», к которым относится философия, мировоззрение, наука и образование, и «быстрых переменных», в частности, политики. Проведенный анализ во многом опирается на результаты, полученные в рамках междисциплинарного подхода – теории самоорганизации или синергетики.

Результаты: Компьютерная реальность, информационные технологии сделали политику, экономику, рекламу более быстрой, активной, рефлексивной. Эти сущности в одних случаях подчинили философию, в других – заставили людей, занимавшихся ею, отказаться от ключевых кантовских вопросов. Попытки сохранить капитализм многократно уменьшили роль философии, науки, образования, культуры в обществе. «Новому дивному миру», который сейчас пытается построить Запад, не нужна социальная рефлексия.

Смартфоны – «мозги на вынос» – и искусственный интеллект многократно обостряют проблему. Уже сейчас люди за мобильным телефоном проводят 88 дней в году, и этот показатель будет расти. «Четвертая промышленная революция», которую навязывают миру Давосский экономический форум и его руководитель Клаус Шваб, не имеет отношения к промышленности, а предлагает новую схему социального управления, лишающую человека личного пространства и делающую его наблюдаемым и управляемым в гораздо большей степени, чем сейчас. Это ведет к новой социальной структуре, включающей владельцев цифровых платформ (которых будет меньше 1 %), салариат, прекариат, множество «лишних людей». Формируется новая реальность, в которой люди не нужны капиталу… Именно ее, ставящую во главу угла индивидуализацию и атомизацию общества, и отражает философия постмодерна.

Религия, ритуалы, культура, язык, письменность, книгопечатание, кино, телефон, телевизор, радио, интернет, социальные сети являются, прежде всего, инструментом, облегчающим социальную самоорганизацию. Формирование третьей природы приводит к парадоксальным результатам, к отрицанию прежней тенденции – стремительной атомизации общества, разбиению его на многочисленные клубы «людей, думающих одинаково».

Проводимые в ходе реформ преобразования приводят к кризису образования – прекариату, по замыслу реформаторов, не нужны ни прочные знания, ни научное мировоззрение, а салариату достаточно иметь узкое профессиональное образование. В России это привело к отказу от знаниецентричной парадигмы, обеспечившей «советское образовательное чудо», к личностно-ориентированной парадигме, направленной на социальную атомизацию. Бифуркация произошла и в науке. Она связана с переходом от «экстравертной» к «интровертной» ориентации, от космической экспансии к формированию и развитию виртуального пространства.

Выводы: Необходим «новый левый проект» (по выражению И. Валлерстайна) и его философское обоснование. Возвращаясь к основам, следует отказаться от логики Канта в пользу диалектики Гегеля, и продолжить направление, намеченное трудами А. М. Деборина и Э. В. Ильенкова. Российские перепевы постмодерна сейчас бесполезны. Развитие третьей природы требует пересмотра целей тотальной информатизации, «правил безопасности» в этой новой, стремительно развивающейся области и философского осмысления происходящего социально-технологического перехода. Необходимо выделение двух-трех приоритетов науки, воплощение которых позволит вывести общество на новый, более высокий уровень развития, контуры которых намечены в данной и ряде предшествующих статей. Будущее нашей страны определится в обозримой перспективе реанимацией отечественного образования и переходом от личностно-ориентированной к знаниецентричной парадигме.

Ключевые слова: мировоззрение; постиндустриальное развитие; компьютерная реальность; кризис капитализма; новая социальная структура; искусственный интеллект; трансгуманизм; философия постмодерна.

Politics versus Philosophy and the Development of a Third Nature

Malinetsky Georgy Gennadievich – Head of Department, Keldysh Institute of Applied Mathematics, Russian Academy of Sciences, Doctor of Physics and Mathematics, Head of Center at Moscow University for the Humanities, Moscow, Russia.

Email: GMalin@Keldysh.ru

Toropygina Svetlana Arkadyevna – Keldysh Institute of Applied Mathematics, Russian Academy of Sciences, Engineer, Moscow, Russia.

Email: Svetlana.gst@yandex.ru

Abstract

Background: If we consider the biosphere to be the first nature, and the technosphere to be the second one, then a third nature emerges before our eyes, i.e. the information and telecommunications space. Over the past 70 years, the speed of computers has increased by a factor of 10¹⁸. No technology in the history of civilization has experienced such a pace of development. Humanity is like a sorcerer’s apprentice, awakening formidable forces and unsure what to do with them.

We are at a bifurcation point, where the actions of small groups can determine the path to the future. One of the trajectories that could emerge after the bifurcation, as shown in a number of previous works, leads to a New Middle Ages, with civilization rolling back many centuries in social, technological, and worldview terms. The article examines the precursors of this trajectory and alternative development paths. Particular attention is paid to social management and the interaction between “slow variables”, including philosophy, worldview, science, and education, and “fast variables”, politics in particular. The analysis is based on results obtained within an interdisciplinary approach – self-organization theory or synergetics.

Results: Computer reality and information technology have made politics, economics, and advertising more rapid, active, and reflective. These entities, in some cases, subjugated philosophy; in others, they forced those who practiced it to abandon key Kantian issues. Attempts to preserve capitalism significantly diminished the role of philosophy, science, education, and culture in society. The “brave new world” that the West is currently trying to build has no need for social reflection.

Smartphones – “mind blown” – and artificial intelligence exacerbate the problem exponentially. People already spend 88 days a year on their mobile phones, and this figure will grow. The “Fourth Industrial Revolution”, foisted upon the world by the Davos Economic Forum and its leader, Klaus Schwab, has nothing to do with industry. Rather, it proposes a new model of social management that deprives individuals of personal space and makes them observable and controllable to a much greater extent than they are today. This leads to a new social structure, including digital platform owners (who will constitute less than 1 %), the salariat, the precariat, and a multitude of “superfluous people”. A new reality emerges in which people are of no use to capital… It is precisely this reality, which prioritizes the individualization and atomization of society, that is reflected in postmodern philosophy.

Religion, rituals, culture, language, writing, printing, cinema, telephone, television, radio, the internet, and social networks are, above all, tools facilitating social self-organization. The formation of a third nature leads to paradoxical results, a rejection of the previous trend – the rapid atomization of society, its fragmentation into numerous clubs of “like-minded people”.

The transformations carried out during the reforms leads to a crisis in education: the precariat, according to the reformers’ plan, needs neither thorough knowledge nor a scientific worldview, while the salariat only needs a narrow professional education. In Russia, this led to a rejection of the knowledge-centric paradigm that ensured the “Soviet educational miracle” in favor of a personality-oriented paradigm aimed at social atomization. A bifurcation also occurred in science. It is associated with a transition from an “extroverted” to an “introverted” orientation, from cosmic expansion to the formation and development of virtual space.

Conclusion: A “new left project” (in the words of I. Wallerstein) and its philosophical justification are necessary. Returning to the basics, we should abandon Kant’s logic in favor of Hegelian dialectics and continue the direction outlined by the works of A. M. Deborin and E. V. Ilyenkov. Russian rehash of postmodernism is currently useless. The development of a third nature requires a revision of the goals of total informatization, “safety rules” in this new, rapidly developing field, and a philosophical understanding of the ongoing socio-technological transition. It is necessary to identify two or three scientific priorities, the implementation of which will bring society to a new, higher level of development, their contours are outlined in this and several previous articles. The future of our country will be determined in the near future by the resuscitation of domestic education and the transition from a student-centered to a knowledge-centered paradigm.

Keywords: worldview; post-industrial development; computer reality; crisis of capitalism; new social structure; artificial intelligence; transhumanism; postmodern philosophy.

Философия и управление

Философы лишь различным образом объясняли мир,

но дело заключается в том, чтобы изменить его.

К. Маркс, 1845

Иногда говорят, что правильная постановка проблемы составляет половину её решения. В данном случае мы имеем дело именно с такой ситуацией.

Рассмотрим два предельных случая, обратившись к греческой мифологии.

В «Илиаде» Гомера рассказывается о троянской царевне удивительной красоты Кассандре. Она была дочерью последнего троянского царя Приама и его второй супруги Гекубы. Бог Аполлон влюбился в Кассандру и предложил ей дар пророчества. Кассандра согласилась, но, получив этот дар, отреклась от любви бога. Оскорбленный Аполлон проклял её и сделал так, что её прогнозам и предвидениям никто не верил: «Пусть ты видишь грядущее ясно, но никто не поверит твоим словам». Кассандра предсказала Троянскую войну, предупреждала – «бойтесь данайцев, дары приносящих», но всё это было напрасно. Именно в качестве Кассандры много столетий и выступало большинство философов. Их мудрости удивлялись, с почтением и вниманием слушали их советы… но им не следовали.

Главным героем Троянской войны был Ахилл. Человек действия. Ряд выдающихся философов, считая, что понимают, как следует управлять обществом, примерили на себя эту роль. Без нескольких примеров здесь не обойтись.

Платон (427–347 г. до н. э.) считал, что именно философы должны управлять государством. Он не только создал Академию, просуществовавшую около тысячи лет, и наставлял многочисленных учеников, но и решил перейти от слов к делу. Он трижды ездил (с грустными последствиями) к местным тиранам на Сицилию в надежде создать там идеальное государство. Проект не удался.

Френсису Бэкону (1561–1620) принадлежит идея создания академий, он прокладывал пути к экспериментальной науке, развивал индуктивный метод, ставил рискованные эксперименты. Именно он сформулировал очень важный императив: «Знание – власть». Бэкон правил Великобританией, когда король Яков I уезжал в Шотландию. Политические игры – нелегкое занятие и конкуренции там более, чем достаточно.

В 1621 г. лорды приговорили Бэкона к заключению в Тауэр на срок, который должен определить король, а также лишили права заседать в парламенте и занимать государственные должности. Философ писал: «На высоком месте нелегко устоять, но нет и пути назад, кроме падения или по крайней мере заката» [1, с. 14]. Философия и наука не помогли ему в политических делах и, конечно, не изменили жизнь в Британии к лучшему.

Карл Маркс вместе с Фридрихом Энгельсом написали не только сотню томов и заложили основы диалектического и исторического материализма. В 1864 г. они организовали «Международную рабочую ассоциацию» – первую массовую международную организацию рабочего класса, которую стали называть Первым Интернационалом.

Но и здесь успеха добиться не удалось – эта организация была распущена в 1876 г. Анархисты победили марксистов. Слова Маркса, вынесенные в эпиграф к этой части, конечно, слова политика, а не ученого.

Времена меняются, но картина остается прежней. Одним из «прорабов перестройки», редактором главной партийной газеты «Правда», членом Политбюро был выдающийся советский философ академик Иван Тимофеевич Фролов. Он был проводником гуманистических идей в новой исторической реальности и надеялся воплотить их в ходе перестройки: «“Гуманизм” как система духовных ценностей, в которой приоритет человека является определяющим, становится сегодня главным, центральным понятием в философии, науке, культуре в целом. Он провозглашается как политический принцип, стратегическая цель общественного развития, и потому очень важно понимать, какое содержание вкладывается в это понятие» [2, с. 195]. И вновь неудача. В 1993 г. он так определил причины краха перестройки и последующего развала: «Мне кажется, что слишком уж мы переоценили силу позитивных начал, а также потенциал партии и поддержку её со стороны широких масс.

На мой взгляд, именно поэтому не нашлось у перестройки резервов для самозащиты. В этом виноваты мы, и, в первую очередь, Горбачёв. Он был слишком самоуверен и самонадеян, почти не вникал в складывающуюся тревожную обстановку, полагался на тех, чьи советы не стоило бы слушать вовсе.

Я имею в виду, в первую очередь, Яковлева, без обиняков заявившего на XXVIII съезде: перестройка, дескать, пойдет и дальше – с партией или без нее. Тем самым он обнажил своё сокровенное желание порвать с партией» [3, с. 48].

В чем же дело? Почему вновь и вновь выдающиеся философы не могут войти в политику и улучшить жизнь людей? Вероятно, принципиально различие между тактикой и стратегией. Выдающийся военный теоретик Карл фон Клаузевиц тактикой называл часть военного искусства, позволяющую выиграть отдельный бой, а стратегией – алгоритмы, позволяющие добиться успеха всей военной кампании.

Другая аналогия из прикладной математики. Во многих случаях надо отдельно строить модели, описывающие процессы на «быстрых временах», и отдельно на «медленных временах». Это связано с тем, что разные процессы оказываются ведущими на разных временах. Например, прогноз погоды является сложной задачей. Несмотря на суперкомпьютеры, спутники, сеть метеостанций получить надежный среднесрочный прогноз погоды (на 2–3 недели) не удается. В то же время климатические изменения, занимающие много веков, предвидеть гораздо легче.

Политика имеет дело с быстрыми временами. Некоторые решения следует принимать немедленно. С другой стороны, президенты и их администрации ориентируются на перемены, которые должны произойти до следующих выборов – за 5 лет.

Философия стремится иметь дело с медленными переменными, ориентируется на вечные вопросы. И именно попытки ответить на эти вопросы находят признание. Альфред Норт Уайтхед писал: «Наиболее правдоподобная характеристика европейской философской традиции состоит в том, что она представляет собой серию примечаний к Платону» [4].

Однако мир меняется, и философия вместе с ним.

Мир, наука и философия в контексте самоорганизации

Противоречие есть критерий истины.
Отсутствие противоречия – критерий заблуждения.

Г. В. Ф. Гегель. Об орбитах планет
(Философская диссертация), 1801

Сейчас всё чаще звучат такие слова как глобальные проблемы, проекты, вызовы, безопасность. Пожалуй, выдвижение всего этого на авансцену – ключевая черта всего XX столетия. Почему?

Дело в том, что очень быстро выросло человечество – за прошлый век нас стало почти вчетверо больше на планете – а с этим изменился и масштаб проектов, которые оно воплощает [5; 6]. Стратегическая стабильность – глобальная категория – определяется тем, что в 1950–60 гг. в СССР были реализованы Атомный и Космический проекты. В результате этого наша страна и США располагают стратегическими ядерными силами, которые могут уничтожить всю цивилизацию или, в лучшем случае, отправить её на много веков назад. Американскому министру обороны Роберту Макнамаре (1961–1968) приписывают следующие слова: «Мы можем уничтожить Советы 7 раз, а они нас 4 раза. Может быть, не стоит увеличивать эти цифры?». Реализация советского Атомного и Космического проектов потребовала создания огромных министерств, под эгидой каждого из которых быстро, напряженно и согласованно трудилось около миллиона человек. Если бы они не справились со своей задачей, и мир, и история прошедшего столетия были бы совсем другими…

И тут мы имеем важное противоречие, определяющее наше настоящее и будущее. По греческому преданию сиракузский тиран Дионисий Старший (конец V в. до н. э.) предложил своему фавориту Дамоклу, позавидовавшему участи тирана, занять его престол на один день. Исполнялось каждое желание Дамокла, но… над его головой висел на конском волосе меч без ножен.

Наличие смертоносного оружия, грозящего гибелью всему человечеству, можно сравнить с дамокловым мечом. К этому можно добавить выход США из всех договоров, предусматривающих ограничение стратегических ядерных сил. Сюда можно добавить и проект Трампа «Золотой купол», стоящий сотни миллиардов долларов и призванный защитить территорию этой страны от ракет и беспилотников – реинкарнацию проекта «Звездных войн» Рональда Рейгана.

При всем том наличие ядерного оружия и средств его доставки позволило более 80 лет обходиться без мировых войн.

Историки прошлого часто утверждали, что реальность меняют решения королей, султанов, царей. Однако мы понимаем, что реальность и тогда, и тем более сейчас устроена гораздо сложнее. Психологи утверждают, что, принимая решение, мы можем учесть не более 5–7 факторов. По их оценкам активно, творчески мы можем работать не более, чем с 5–7 людьми. С остальными приходится взаимодействовать либо опосредовано, либо сообщать им примерно одно и то же. Даже выдающийся руководитель не может справиться с тем объемом информации, который нужен, чтобы разумно управлять даже небольшим сообществом людей, которым не доверяет. Именно поэтому «ближний круг» лидеров составляет не более 5–7 человек.

Как же нам удается действовать в больших сообществах и довольно удачно? Ответ связан с самоорганизацией – с умением предпринимать свои действия или оценивать происходящее, исходя из своих представлений и усилий и оценок окружающих без указаний извне.

Хрестоматийный пример связан с взаимодействием человека и тигра. Если один человек встречается с тигром, то у него нет шанса остаться в живых. Десяток людей уже могут побороться за жизнь каждого. Сотня способна огородить свою деревню и тем самым защититься от хищника. Тысяча может начать охотиться на этих опасных зверей. В миллионном городе тигры вполне могут украшать зоопарк. Если в стране 10 млн чел., то ее жители вполне могут быть озабочены тем, чтобы не извести всех тигров в своих лесах.

Концепция самоорганизации пришла из естественных наук. Начиная со взлета науки и технологий в XVII в., ученые уделяли основное внимание простейшим, элементарным сущностям в различных областях – материальной точке в физике, товару в экономике, элементам в химии, бесконечно малым в математике, клетке в биологии, элементарной частице в физике и прочим подобным сущностям.

Во главе угла был анализ (от греческого «разделение, расчленение, разложение, разборка») – метод выделения и изучения отдельных частей объектов.

Успехи на этом пути огромны – мы открыли все континенты, по сути завершив географию, знаем набор всех химических элементов, встречающихся в природе, (синтез не встречающихся – сложная физическая задача), знаем набор необходимых нам аминокислот, и этот список можно продолжать и продолжать.

Переходя на «школьный уровень», можно сказать, что мы выучили алфавит, и осталось разобраться, какие тексты с помощью этого алфавита написаны. Наступает время синтеза – соединения или объединения различных сущностей в единое целое.

Несколько столетий ученые думали, что это несложно. Однако во второй половине XX в. они начали ясно осознавать, что у целого вновь и вновь возникают свойства, характеристики, качества, которых нет у частей, как в нашем примере с тигром. В нашей стране эти исследования начинались с анализа удивительных свойств плазмы и неустойчивостей, мешающих нам получить океан чистой, дешевой энергии. Борис Павлович Белоусов в 1951 г. открыл колебательную химическую реакцию. Работу долго не могли опубликовать, поскольку по мнению оппонентов этот результат противоречил второму началу термодинамики. И действительно, в открытых (способных к обмену энергией, веществом или информацией) системах, в отличие от замкнутых систем, к анализу которых привыкли физики, многое происходит иначе. Работы Ильи Романовича Пригожина, показавшие это, были удостоены Нобелевской премии по химии 1977 г.

Объекты, изучаемые естественными науками, намного проще тех, с которыми работают гуманитарии. Кроме того, для них, в отличие от «человекомерных» систем, можно поставить множество экспериментов. Поэтому часто новое понимание реальности связано именно с ними. Именно естественники и математики раньше других начали говорить, что роль самоорганизации для социальных и гуманитарных систем трудно переоценить.

К этой концепции стоит относиться самым серьезным образом, например, потому что именно она стала решающим фактором в нашей биологической эволюции и превратила наш вид в абсолютного хищника на планете. Как показывает приведенный пример с тигром и множество других, мы можем привлечь к решению своих задач неограниченное количество незнакомцев, и с ростом их числа наши успехи будут меняться к лучшему. Другие виды, несмотря на их способность к коллективным действиям, этого не могут.

Это понимание, появившееся сначала у естественников, сейчас разделяют многие гуманитарии. Автор недавнего бестселлера «Homo Deus» (Человек-Бог) израильский историк Ной Харари пишет: «Решающую роль в завоевании нами мира сыграла наша способность объединять в сообщества массы людей. Современное человечество правит планетой не потому, что отдельно взятый человек более умный и более умелый, чем отдельно взятый шимпанзе или волк, а потому, что Homo Sapiens – единственный на земле вид, способный взаимодействовать в многочисленных группах». [7, с. 157].

Вектор ключевых достижений человечества связан с созданием инструментов, облегчающих социальную самоорганизацию. Среди них ритуалы, религии, мораль, язык, письменность, образование, книгопечатание, радио, телефон, телевидение, Интернет, социальные сети, смартфоны.

Роль этих технологий очень быстро возрастает в связи с переходом цивилизации в новую фазу развития. На это почти полвека назад обратил внимание американский социолог Дэниэл Белл, разрабатывая теорию постиндустриального развития. Итоги своей работы он подводит следующим образом: «На протяжении большей части человеческой истории реальностью была природа: и в поэзии, и в воображении люди пытались соотнести своё “я” с окружающим миром. Затем реальностью стала техника, инструменты и предметы, сделанные человеком, однако получившие независимое существование вне его “я”, в овеществленном мире. В настоящее время реальность является в первую очередь социальным миром – не природным, не вещественным, а исключительно человеческим – воспринимаемым через отражение своего «я» в других людях. Общество само становится сетью сознания, формой воображения, которая должна быть реализована как социальная конструкция. Поэтому неизбежно, что постиндустриальное общество ведет к появлению нового утопизма, как инженерного, так и психологического. Человек может быть переделан или освобожден, его поведение – запрограммировано, а сознание изменено. Ограничители прошлого исчезли вместе с концом эры природы и вещей» [8, с. 663].

Эта логика проецируется на науки. В традиционной фазе взлет пережили науки, рассматривающие внешний мир – физика, химия, биология, геология, астрономия. Индустриальная фаза потребовала развития теории управления, системного анализа экономики, привела к развитию междисциплинарных подходов – кибернетики и синергетики. Постиндустриальная фаза требует быстрого развития социальных и гуманитарных наук. Человеку нужно всмотреться в себя и в то общество, в котором он живет.

В этом отношении, казалось бы, Интернет выводит человечество на новый уровень самоорганизации. Мир становится «прозрачным» – каждый человек, столкнувшийся с опасностью, несправедливостью, произволом, катастрофами может сообщить об этом другим.

Но не все так просто. В качестве примера можно обратить внимание на международную некоммерческую организацию WikiLeaks (от англ. «утечка»), созданную Джулианом Ассанжем. На сайте этой международной некоммерческой организации, созданной в 2006 г., было опубликовано более 10 млн документов, содержащих секретную информацию, взятую из анонимных источников или появившуюся при утечке закрытых сведений. Опыт работы этой организации, преследующей благородные цели, является очень грустным. Ни в одной области опубликованные сведения не изменили ситуацию к лучшему, а репрессии в отношении организаторов и волонтеров показали, насколько опасно заниматься такими делами в современном мире.

Один из идеологов компьютерной реальности социолог Мануэль Кастельс пишет: «Наше общество, сетевое общество, сконструировано вокруг персональных и организационных сетей, которые поддерживаются цифровыми сетями и осуществляют коммуникацию посредством Интернета и компьютерных сетей» [9, с. 17]. Это, по его мнению, приводит к социокультурным сдвигам, важнейший из которых – индивидуализация: «процесс индивидуализации – это вопрос не только культурной эволюции, он материализуется в новых формах организации экономической деятельности, а также социально-политической жизни… В основе этого процесса лежит трансформация пространства (появление огромных столичных агломераций – мегаполисов), времени (сдвиг от хронологического к сжатию времени), работы (появлению сетевых предприятий), культуры (сдвиг от массовой коммуникации, основанной на массмедиа и массовой самокоммуникации, основанной на Интернете), кризис патриархальной семьи в силу возрастающей автономии её членов, замена массовой партийной политики медийной политикой и процессов в рамках всей планеты» [9, с. 17].

Мы имеем удивительное противоречие – инструмент, ориентированный на самоорганизацию общества, привел к его атомизации, к разбиению сетевого общества на своеобразные кланы, члены которых слушают обычно только друг друга и игнорируют остальных, а также средства массовой информации (СМИ).

Многие полагают, что информационно-коммуникационные системы значительно ускорили экономическое развитие. Но оказывается, это не так. И здесь мы имеем парадоксальную ситуацию. Обратим внимание на работу Т. Гуровой и Ю. Полунина: «Мировая экономика – вся, а не только наша – находится в кризисе производительности. Как это ни покажется странным, но в последний раз существенное для роста производительности обновление основного капитала происходило полвека назад. Массовое внедрение конвейера в невоенное производство плюс новые материалы (химия), плюс массовое использование двигателя внутреннего сгорания (и тотальная автомобилизация) – эти три взрывные инновации, получившие широкое распространение после Второй мировой войны, определили такие темпы роста мультифакторной производительности, которые не были повторены ни разу на протяжении последующих пятидесяти лет… Это довольно удивительная вещь, так как измеряемый период включает эпоху информатизации – 1990‑е гг. – которая, казалось бы, дала невиданную эффективность в обработке информации, усовершенствовала сектор услуг, буквально сжала мир до одной точки – теперь любое знание доступно всем…

Еще более удивительным нам, людям информационной эпохи, кажется тот факт, что во времена, когда человек уже почти совсем стал частью своего гаджета, производительность труда и капитала вообще не растет. Глобализация многократно увеличила количество потребителей, претендующих на уровень жизни среднего класса. Если производственные инновации прошлой войны позволили возникнуть в развитом мире «золотому миллиарду», то теперь речь идет о шести «золотых миллиардов» – грубо говоря, все хотят жить на том же уровне, что и средний класс Европы. Но текущая производительность капитала не дает такой возможности. Ни денег, ни ресурсов, ни людей не хватит для того, чтобы так сытно жил весь мир. И производительность, и ресурсоемкость должны измениться многократно в соответствии с этим запросом. Иначе мир не удержится в равновесии. И то, что сегодня всё острее звучит вопрос об угрожающем неравенстве мира, не случайность. Неравенство было всегда, но глобализация и информатизация сделали его публичным. Вопрос, который стоит всё более серьезно, – как мир будет решать проблему неравенства. Есть ли технологические и экономические решения или это будет война?» [10].

Инструмент, призванный обеспечить самоорганизацию человечества, уничтожает ее!

Понимание принципиального значения самоорганизации появилось в мировой науке в 1970‑е гг. Немецкий физик-теоретик Герман Хакен назвал теорию самоорганизации синергетикой, вложив в этот термин два смысла [11].

Во-первых, это подход, рассматривающий, как у целого, состоящего из взаимодействующих элементов, появляются новые качества, характеристики, стратегии, которыми не обладает ни одна из частей.

Во-вторых, развитие этого подхода требует творческого взаимодействия естественников, гуманитариев, математиков, инженеров, представителей различных дисциплин и научных школ.

Синергетика сегодня представляется мостом между естественнонаучной и гуманитарной культурами над пропастью между ними, об опасности которой писал в 1950‑е гг. британский писатель и физик Чарльз Сноу [12]. Эта опасность не преувеличена – если гуманитарии и естественники дают противоположные ответы на один и тот же вопрос, то это дискредитирует всю науку в глазах общества.

Можно привести примеры, показывающие принципиальное значение этого подхода. Историки в старину полагали, что всё определено волей царей, императоров, королей, султанов. Но мы-то понимаем, что возможности этих людей весьма ограничены и степеней свободы, на самом деле, у них очень немного. Мало дать указания, надо, чтобы люди могли и хотели их выполнять, были готовы разумно действовать без указаний свыше, а это уже определяется уровнем самоорганизации в обществе.

В начале XX в. испанский физиолог Рамон-и-Кахаль установил, что мозг состоит из нервных клеток – нейронов. Следующие работы показали, что это достаточно простые (не слишком отличающиеся от других) клетки. Откуда же берется память, воля, логика, способность к творчеству? Ведь указаний «свыше» ни одному из 86 млрд нейронов никто не дает? Сейчас большинство ученых следует концепции коннекционизм (от англ. connect – связывать, соединять). В соответствии с ней ключевым фактором является сеть связей между нейронами, возникающая между ними в ходе обучения и жизнедеятельности.

Синергетика сегодня представляет активно развивающийся междисциплинарный подход, лежащий на пересечении сфер предметного знания, математического моделирования, философской рефлексии. С другой стороны, её развитие обогатило каждую из этих сфер [13].

Ключевым понятием синергетики является бифуркация (от лат. bifurcus – раздвоенный). Это ситуация, когда при изменении параметра прежняя траектория развития становится неустойчивой, и открываются новые возможности. В точке бифуркации сознательно или неосознанно делается выбор. Будущее не единственно, и в точке бифуркации определяется, какой его вариант будет реализован. В обществе в точке бифуркации небольшие группы, партии, идеи, отдельные люди могут сыграть решающую роль. Судя по многим источникам, президент США Авраам Линкольн сказал писательнице Гарриет Бичер-Стоу, написавшей книгу об ужасе рабства «Хижина дяди Тома» (1852 г.): «Так это Вы та маленькая леди, которая начала такую большую войну». Очевидно, он очень хорошо понимал, что страна находится в точке бифуркации, и что в случае победы южан её путь в будущее будет совсем другим. Саму эволюцию можно представить как последовательность точек бифуркации, которые проходились тем или иным способом.

Основания нынешнего кризиса социально-экономической и политической системы, торможения технологического развития связаны с тем, что неверно был пройден ряд точек бифуркации в мировом развитии.

О бифуркации в начале XX в. писал В. И. Ленин в работе «Империализм как высшая стадия капитализма». Приведем несколько цитат: «Если бы необходимо был дать как можно более короткое определение империализма, то следовало бы сказать, что империализм есть монополистическая стадия капитализма» [14, с. 68]. Монополия, раз она сложилась и ворочает миллиардами, с абсолютной неизбежностью пронизывает все стороны общественной жизни, независимо от политического устройства и от каких бы то ни было других «частностей» [14, с. 44]. Ибо при капитализме немыслимо иное основание для раздела сфер влияния, интересов, колоний и пр. кроме как учет силы участников дележа, силы общеэкономической, финансовой, военной и т. д. [14, с. 91].

Коротко говоря, Ленин утверждал, что технологический, экономический уровень, логистика и финансовая система вышли на уровень, при котором империализм тормозит развитие общества в целом и всех перечисленных сфер в частности, поэтому нужен переход к другому социальному устройству, к другому уровню самоорганизации общества.

То, о чем говорили лидеры левых партий в начале XX в., в начале XXI в. стало понятно очень многим. К 50‑летию Римского клуба, объединяющего сотню ведущих политиков и мыслителей, была выпущена книга Е. У. Вайцзеккера и А. Вижмана с символическим названием: «Хватит! Капитализм, близорукость, население и разрушение планеты» [15].

К порокам капиталистической системы добавились неспособность решать долгосрочные задачи, игнорирование экологических проблем, торможение технологического развития, рост регионального, социального, конфессионального, профессионального и многих других видов неравенства.

Ключевую роль в формировании социалистической системы, развитии коммунистического движения в XX в. играл Советский Союз. Недостатки системы социального управления в нашей стране привели к тому, что еще одна важная точка бифуркации была пройдена неверно. Это урок С. Н. Корсаков формулирует так: «Революционеры ни при каких условиях не должны уничтожать друг друга! После Октябрьской революции в России люди, которые боролись за Советскую власть, были ложно осуждены Сталиным как враги Советской власти. Нет для нас ничего страшнее по своему нравственному ужасу и по своим продолжительным последствиям той лжи, когда коммунистов убивают не как коммунистов, а как врагов коммунизма… У страны была подорвана вера в правильность социалистического пути, что в конечном итоге привело к перестройке и поражению социализма» [16, с. 54].

Методы политической борьбы при капитализме разрушительны для социализма. Новый строй требует других людей, ставящих общее благо выше личной карьеры. Без этого компартии не доверяют.

Численность КПСС в 1990 г. составляла более 19 млн чел., численность КПРФ, декларирующей левые лозунги, в 2025 г. около 160 тыс. Падение более чем в 100 раз. Россия на этом этапе выбрала капитализм.

Ещё одна точка бифуркации связана с идеями «конвергенции» социалистического и капиталистического строя. В самом деле, в решениях XXIV съезда КПСС, состоявшегося в 1971 г., в качестве главной социально-экономической задачи определялось повышение уровня удовлетворения материальных и культурных запросов советских людей. Ключевые вещи, которые дает социализм человеку, были отставлены в сторону, а соревнование по материальному благополучию людей нашей страны, находящейся в экстремальных природно-климатических условиях – тупик или лицемерие. За идеологическими ошибками следовала экономика: «Серьезным уроком для всех коммунистов должны стать последствия экономической реформы, проводившейся в СССР правительством Косыгина с 1965 г. Введение хозрасчета и ориентации на прибыль привело к уменьшению темпов роста базовых отраслей экономики, к снижению доходности государственного бюджета, к падению исполнительской дисциплины, к росту заработной платы, не подкрепленному ростом производительности труда, к дефициту товаров, к снижению качества продукции, к росту так называемой “теневой” экономики, а по сути – антисоциалистических сил. Косыгинская реформа была подобна песку, брошенному в работающий мотор социалистической экономики, и предопределила крах экономики в 1991 г.» [16, с. 45].

Естественно, сохранение власти требует усилий, и они были приложены.

Во-первых, это следование римскому императиву «разделяй и властвуй». Именно он позволял перевести стрелки с противоречия между богатыми и бедными на следование националистическим лозунгам, а от них к войнам и к разделению крупных государств на более мелкие, с которыми справится империалистическим хищникам было легче.

Во-вторых, улучшение положения работающих. Примером здесь может служить стратегия Генри Форда. Он снизил стоимость автомобиля в несколько раз и превратил его из товара роскоши в предмет массового потребления. После нескольких лет труда работавшие на его заводах могли купить себе машину, которую выпускали.

В-третьих, рузвельтовский курс, направленный на то, чтобы в политике следовать интересам среднего класса, которому есть что терять. Опыт показал, что несколько богатых семейств, допущенных к власти, могут разорвать страну на части. Бедных надо поддерживать, платить им пособия, выбирать и продвигать их талантливых детей. Это, с одной стороны, будет мешать организации сопротивления, с другой – будет пополнять элиту, готовую верой и правдой служить капиталу.

В-четвертых, управление общественным сознанием, самое активное привлечение к этому «четвертой власти» (так в XVIII веке Э. Бёрк назвал в Великобритании прессу и журналистику). Третья природа дает очень мощные инструменты влияния на общество. По данным нидерландской компании Heineken люди в среднем проводят за телефоном 88 дней в году – четверть года, или 127 020 мин. Среднее экранное время в день составляет 5 часов 48 минут [17].

Третья природа активно вытесняет первую и вторую. Человек всё больше времени проводит в виртуальной реальности, купаясь в чужой призрачной жизни, в потоке информации о событиях, на которые он при всем желании не может повлиять. Компьютерная реальность оказалась очень важным не экономическим, а социальным фактором. С одной стороны, она позволяет «сжигать» свободное время миллиардов людей, с другой стороны, демонстрируя неравенство, дестабилизирует мир. Миллиарды людей готовы к силовому противостоянию, желая получить то, что, по их мнению, принадлежит им…

Ключевая задача науки – прогноз. Казалось бы, именно он мог бы предупредить о рисках и угрозах, с которыми связан нынешний сценарий мирового развития. Ещё в XVII в. Френсис Бэкон сформулировал чеканный лозунг: «Знание – власть». Екатерина Великая говорила: «Управлять – значит предвидеть». Тем не менее, науку не слышат.

Об угрозах, которые рассматриваются в упомянутом докладе Римскому клубу «Come on!» предупреждали в 1971 г. Дж. Форрестер и Д. Медоуз, предсказавшие коллапс мировой экономики к середине XXI в. при сохранении сценария развития, по которому человечество шло в период с 1900 по 1979 гг. На саммите в Рио-де-Жанейро ведущие политики, опираясь на эти результаты, заявили о необходимости перемен. Но воз и ныне там… Самоорганизация в мировом сообществе не достигла того уровня, который необходим для решения глобальных проблем.

Наука стала очень большой – науковеды выделяют сейчас более 100 тыс. научных дисциплин. Люди, работающие в соседних лабораториях, часто не знают того, что делают соседи. Чтобы представлять, что сейчас делается в ряде областей, надо прочитать сотни, а иногда и тысячи работ.

Казалось бы, чтобы наметить курс в будущее, как воздух нужны междисциплинарные подходы. Но они по-прежнему не выходят на авансцену, а находятся где-то за кулисами… Инерция научного сообщества очень велика.

Граница нашего незнания, которую сейчас называют передним краем науки, очень велика. Уже нельзя к каждой интересной задаче поставить по исследователю. Надо выбирать и выделять наиболее важные и перспективные направления исследований.

В 1960‑х гг. имела место дискуссия между выдающимся физиком академиком А. Л. Арцимовичем и президентом Академии наук СССР, математиком и механиком академиком М. В. Келдышем. Арцимович считал, что «наука – лучший способ удовлетворить личное любопытство за государственный счет». Келдыш возражал. Он считал, что наука, понимаемая как важный социальный институт, должна выбрать один-два приоритета, принятых и понятых народом и руководством страны, которые позволят вывести общество на новый, более высокий уровень развития. В качестве таких проектов, в бытность свою Президентом Академии, он рассматривал атомный и космический проекты. Результаты, полученные в ходе выполнения этих проектов, определяют суверенитет новой России. Выделение таких проектов, формирование научного курса страны – важное и ответственное дело политиков, ученых, философов. В ходе реформ последних десятилетий таких направлений в отечественной науке не выделено…

В ходе реформ многие академики заявили, что они сами будут выбирать, чем заниматься, без указаний извне. Результат известен. Российская академия наук (1724–2013) прекратила свое существование, превратившись в клуб ученых. У академии отняли научные институты и в соответствии с Уставом, утвержденным Правительством, возникшая организация не имеет права заниматься научными исследованиями.

Есть и ещё одно важное обстоятельство – бифуркация, которая произошла в мировом научно-техническом развитии. До 1970‑х гг. ключевым направлением было экстравертное – освоение космического пространства. М. В. Келдыш считал, что будущее советской науки будет связано с исследованием дальнего космоса, что космическая отрасль станет локомотивной для всей промышленности страны. Технологии, созданные в ходе подготовки полетов, будут востребованы очень многими.

Далее был сделан крутой поворот к интроверсии, к созданию и развитию компьютерного пространства. Весьма вероятно, что «режиссеры», планировавшие развитие, полагали, что «третья природа» дает совершенно новые, очень эффективные инструменты для управления обществом.

О произошедшем повороте говорит один из основоположников космических программ СССР Б. Е. Черток: «В 1956 г. после триумфальных полетов «Востоков» и «Восходов» С. П. Королев оставался великим трезвомыслящим главным конструктором. Но его до конца жизни не покидала романтическая увлеченность. Не в шутку, а всерьез он говорил, что через десять-двадцать лет за выдающиеся заслуги трудящиеся будут летать в космос по профсоюзным путевкам. В том же 1965 г. знаменитый конструктор ракет Вернер фон Браун в интервью прессе сказал, что в недалеком будущем билет для путешествий на Луну будет стоит 5000 долларов» [18].

Была ли эта бифуркация случайностью или это результат политики и принятых решений? Скорее второе – ростки нового и США, и СССР выдирали с корнем: «К сожалению, даже у великих космических держав к власти прорываются политические деятели, не желающие или не способные использовать богатейший потенциал своей страны. Строительство баз на Луне и создание больших космических универсальных платформ на геостационарной орбите должны быть обеспечены тяжелыми и сверхтяжелыми ракетными носителями. В XX в. такие носители были созданы. В США это знаменитый “Саурн‑5”, способный выводить на околоземные орбиты полезный груз до 140 т, а в СССР – ракета “Энергия” (до 100 т.) Америка отказалась от “Сатурна-5” в пользу “Спейс шаттла”, Россия заблудилась в либерально-рыночных реформах и похоронила “Энергию”, которая была способна стать надежным носителем для перспективных программ XXI в. Теперь и Америка, и Россия начинают с “чистого листа”. На это уйдет по меньшей мере 10–15 лет» [18, с. 7].

В качестве стратегического прогноза на XXI в. Б. Е. Черток указывает следующие проекты:

«Прорывными открытиями для XXI в. будут:

– высокотемпературная сверхпроводимость,

– передача энергии без проводов,

– высокоэффективные преобразователи солнечной энергии в электрическую,

– ядерно-энергетические ракетные двигатели» [18, c. 5].

Очевидно это императивы 1960‑х гг., стремление к экспансии, включая покорение космоса: Вспоминаются слова песни, написанной в 1969 г.: «Я верю, друзья / Караваны ракет / Помчат нас вперед / От звезды до звезды / На пыльных тропинках / Далеких планет / Останутся наши следы…» или в 1970 г.: «Жить и верить – это замечательно, / Перед нами – небывалые пути / Утверждают космонавты и мечтатели, / Что на Марсе будут яблони цвести».

И вот крутой поворот курса. По сути, отказ от космоса. Более 50 лет люди не летали дальше низкой околоземной орбиты. Основные усилия были вложены в создание и развитие третьей природы, – информационно-телекоммуникационной реальности, в социальную самоорганизацию. В 1969 г. американские психологи Стэнли Милгрэм и Джефри Треверс выдвинули теорию 6 рукопожатий. В соответствии с ней любые два человека на Земле связаны цепочкой общих знакомых, длина которой не более 6 звеньев. Исследования показывают, что ту же картину мы имеем для ряда социальных сетей. Мы живем в малом мире, в котором люди гораздо теснее связаны, чем кажется на первый взгляд.

Цена за смену курса в науке, в технологиях, в векторе развития достаточно велика. Об этом поэтично пишет известный футуролог Сергей Переслегин: «Отступление с космических плацдармов – неважно, осуществляется ли оно из экономических соображений, или мотивируется ценностью человеческой жизни, или обосновывается философско-психологическими императивами – есть одновременно и отход с Земли на землю. А для европейской цивилизации, жизнесодержащими ценностями которой являются свобода и познание, а структурообразующим принципом – развитие, в том числе и в форме неограниченной экспансии, потеря захваченного пространства означает движение вспять во времени. “Кино”, которое прокручивается в обратную сторону.

И опять-таки – это не поэтический образ, а реальность, в том числе и экономическая. С семидесятых годов падает производительность капитала. К концу XX в. этот параметр опустился до уровня 1890‑х гг., причем скорость падения нарастала» [19, с. 558].

В точке бифуркации, в ходе определения перспективы, большую роль могла сыграть философия. Этого не произошло.

Роль философии в нашей стране очень сильно изменилась. Остается удивляться, как на основе учения Маркса и Энгельса, без развитых количественных экономических теорий, социального мониторинга и многого другого, необходимого для государственного управления, удалось прийти к новому социальному строю, победить в огромной войне, сделать наше Отечество сверхдержавой. В первой трети XX в. роль философов в России была очень велика – политические действия соотносились с принципами марксистского учения, в которых разбирались философы.

Диалектику Сталину преподавал Ян Стэн. Поэтому можно обратиться к его взгляду на развитие философского направления в это время [20].

Приведем несколько цитат, определяющих его видение: «Если мы посмотрим на развитие философии и задач, принадлежавших философии в разные периоды, то нам придется отметить три фазиса развития философии. Это – фазис метафизики, фазис гносеологический и фазис методологический» [20, с. 52]. «А Ленин в своем “Материализме и эмпириокритицизме” не мог дать ответа на все эти вопросы, на все проблемы, которые интересуют, занимают нас сегодня. Это не канон, не Библия, это орудие для революционной деятельности. Это обобщение результатов общественного исторического и естественнонаучного развития для того, чтобы вооружить пролетариат в борьбе за пролетарскую революцию» [20, c. 94].

«Материальная точка перестает быть центральным понятием. Это приходится отмечать именно потому, что этот факт составляет самое главное философское содержание того процесса в развитии теоретической физики, которое развертывалось от теории относительности к волновой квантовой механике» [20, с. 97].

Это методологическое направление, опиравшееся на идеи диалектического материализма, активно развивалось в научной школе профессора А. М. Деборина (1881–1963). Логика этого подхода удивительно точно описывается недописанным стихотворением А. С. Пушкина: «О сколько нам открытий чудных / Готовит просвещенья дух / И опыт, сын ошибок трудных, / И гений, парадоксов друг, / И случай, бог изобретатель». Очевидно, философия в этом контексте понималась как отражение достижений в науке, в промышленных, социальных и иных технологиях, как осмысление пройденного исторического пути, с акцентом на проблемах, парадоксах, точках бифуркации, которые неизбежно будут, и в которых будет делаться выбор. При этом в отличие от аристотелевской логики – простейшей модели рассуждений, отлично понятой и обобщенной математиками, диалектическая логика связывает изменение понятий, социальные и научные проблемы, делая акцент на внутренних противоречиях, понимая их не как ошибки, а как движущую рабочую силу развития. При этом философия не должна заменяться историей этого предмета, а в ней диалектик Гегель не должен замещаться Кантом, считавшим, что идеям разума не может соответствовать реальный предмет и что разум опирается на мнимые идеи.

Деборин был одним из основателей Института философии АН СССР, ставил перед его сотрудниками задачу создания философской энциклопедии и творческого развития марксизма. В 1931 г. постановлением ЦК ВКП(б) Деборин был обвинен в «меньшевиствующем идеализме» за недооценку революционного переворота, совершенного в философии марксизмом. Его ученики, включая Яна Стэна, были расстреляны.

Философы утратили влияние на государственные дела, а руководители соответствующих организаций должны были одобрять решения партии, приводя для подтверждения этого подходящие цитаты из трудов классиков марксизма, либо заниматься историей философии.

По инициативе И. В. Сталина в 1946 г. был выпущен учебник «Логика» Г. И. Челпанова, выдержавший до революции девять переизданий [21].

В 1940‑е гг. в школьную программу ввели предмет «Логика». По сути, аристотелевская логика вытеснила диалектическую. Общественные науки при всех внешних атрибутах почтения к ним оказались на задворках.

Результаты грустные. Сталин, по словам его собеседника, говорил: «Без теории нам смерть, смерть, смерть». На пленуме ЦК КПСС 15.06.1983 генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Ю. В. Андропов заявил: «Стратегия партии в совершенствовании развитого социализма должна опираться на прочный марксистско-ленинский теоретический фундамент. Между тем, если говорить откровенно, мы ещё до сих пор не изучили в должной степени общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок» [22]. Именно эта фраза и вошла в историю.

Говоря о роли философии в нашей стране, стоит обратить внимание на материалы IV Всесоюзного совещания по философским вопросам естествознания, проведенного в 1987 г. (предыдущие совещания проводились в 1958, 1970 и 1981 годах).

Дело в том, что это совещание проходило вблизи точки бифуркации, накануне перехода страны к капитализму. Очень важно, как ученые и философы видели предстоящее, в также их взаимодействие друг с другом.

Инициатором этого совещания и ключевым докладчиком был академик Иван Тимофеевич Фролов. В своем выступлении он обратил внимание на следующее: «До сих пор мы не имеем достаточно разработанной концепции науки и техники.

Следует отметить, что воздействие общества на развитие науки и техники в решении актуальнейших проблем современности, воздействие науки на общество изучаются лишь спорадически. Здесь отсутствуют развитые концепции…

До сих пор мы не имеем отвечающего современным требованиям учебного пособия по методологии науки. Отсутствуют обобщающие работы по философским основам большинства наук» [23, с. 31].

Другими словами, о методологической функции философии, о которой писал Энгельс в «Диалектике природы», о которой говорили Деборин и Стэн, на этом уровне развития советской философии говорить не приходится. В этом ясно проявилось то, что ряд советских руководителей убрали философию с научной авансцены. Показательны и выступления философов, – и парадоксы, и противоречия были «заметены под ковер». В целом они выражали уверенность, что завтра будет лучше, чем сегодня.

Выступления естественников, при всем уважении к ним, были похожи на самоотчеты и на обоснование того, что именно то, чем они занимаются и является самым важным. Естественно, большинство из этих людей думало, что в течение всей жизни они и будут продолжать заниматься своим делом, не очень обращая внимание на соседей.

Цеховую раздробленность преодолеть не удалось. Биофизик М. В. Волькенштейн говорил: «На смену узкой специализации пришла эра интеграции знаний и прежде всего естествознания. Это очень важная вещь, которой противостоят разные препятствия. Я укажу на совершенно конкретную вещь. У нас в Академии наук это ведомственный подход. Каждое отделение занимается только своими делами, практически не контактируя даже с соседними отделениями» [23, с. 73]. Красноречивая деталь – президент АН СССР Г. И. Марчук не пришел на эту конференцию, сочтя, что философские и социальные проблемы науки и техники, на фоне других забот, – дело второстепенное.

Ключевая задача науки – прогноз, ви́дение будущего. Ни в одном из выступлений на этой конференции не было слов о предстоящих переменах, о точке бифуркации. И это за 2 года до капиталистической революции, после которой госаппарату станет не до науки, за четверть века до того момента как Академия наук нашей страны (1724–2013) прекратит своё существование, оставшись без научных институтов, и превратится в клуб с отличными стипендиями для членов.

Разумеется, были ученые, писавшие о кризисном состоянии страны и предлагавшие выход из этого кризиса, связанный с новой индустриализацией и техногенным рывком [24]. Эти материалы содержались в закрытом докладе Института системного анализа, обобщавшем результаты математического моделирования и компьютерных экспериментов «На пороге третьего тысячелетия, 1985 г.». Этот доклад был разослан десятку с лишним адресов, попал в руки М. С. Горбачёву, не был одобрен и роли в том, чтобы предотвратить капиталистическую революцию, не сыграл. Науку надо не только финансировать, но и слышать…

Академик И. Т. Фролов, занимавший пост главного редактора центральной партийной газеты «Правда», будучи членом Политбюро, настойчиво выступал со следующей идеей. Он считал необходимым сделать главной проблемой и академических исследований, и всей советской науки проблему человека. Это действительно было очень важно. В постиндустриальной фазе развития цивилизации не природа и не машины, а именно человек оказывается во главе угла.

Конечно, это было бы очень важно и для власти. Если бы лица, принимающие решения, знали состояние умов населения, то не было бы многих мер, реализованных в ходе перестройки, а, может быть, не было бы и самой перестройки.

В самом деле, численность членов КПСС в 1990 г. составляла 19 228 217 чел. [25]. Численность КПРФ, которая должна ориентироваться на левые лозунги, составляет менее 160 тыс. чел., то есть численность коммунистической партии уменьшилась более чем в 100 раз!

Обратная связь между субъектом и объектом управления, социальная рефлексия, важным элементом которой является философия, не сработала.

К сожалению, и для нашего Отечества, и для развития философской мысли в нашей стране произошло именно это. Диалог политики и философии в нашей стране столкнулся со многими серьезными препятствиями.

На мой взгляд, обращение к прошлому в этом фрагменте должно сопровождаться не запоздалым сожалением, а пониманием, как следует действовать дальше. Полученные учениками двойки надо исправлять, и никто за нас это не сделает.

Мир без людей

Ад – это другие.

Ж.‑П. Сартр «За закрытой дверью»

Если сравнить нынешний капитализм с тем, что описан в ленинской работе «Империализм как высшая стадия капитализма», то можно выделить два качественных отличия.

Первое – глобальные проблемы, касающиеся и богатых, и бедных, от которых невозможно откупиться.

В 2020 г. генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш заявил, что мир приближается к точке невозврата, что ситуация удивительно похожа на скачку четырех всадников апокалипсиса», описанную в Откровении Иоанна Богослова [26]:

«Первый всадник предстает в обличии высочайшей геополитической напряженности… Теракты безжалостно собирают новые жертвы, растет ядерная угроза… Больше людей вынуждены покинуть свои дома из-за войны и преследований, чем когда-либо после Второй мировой войны».

Он оказался совершенно прав. Международное право рухнуло. Президент США Дональд Трамп заявляет о необходимости присоединить к своей стране Гренландию независимо от мнения её жителей и Дании, которой она принадлежит, американский спецназ похищает президента Венесуэлы, а в результате 12‑дневной войны США и Израиля против Ирана за пару дней убивается 30 высших военных этой страны и около 20 ведущих физиков-ядерщиков. Под угрозой Куба и Канада. США действует по принципу «Мы делаем это, потому что можем».

Во-вторых, «рост средней мировой температуры продолжает бить рекорды. Миллионам видов живых существ в ближайшее время будет угрожать вымирание. Наша планета горит» [26]. Жители многих стран уже почувствовали, что погода вновь и вновь бьет рекорды прошлых столетий.

«Третий всадник – это глубокое и растущее глобальное недоверие… Как продемонстрировали буквально наши собственные доклады, два человека из трех живут в странах, где выросло неравенство. Снижается доверие к политическим институтам» [26].

Пропасть между богатыми и бедными сейчас остро чувствуется в России. По валовому внутреннему продукту (ВВП) на душу населения наша страна находится на 86‑й позиции. Тем не менее, за 2025 г. число долларовых миллиардеров увеличилось на 21 человека по сравнению с тем, которое было годом раньше, а их совокупное состояние увеличилось с $ 577 млрд до $ 625,5 млрд [27].

Четвертая угроза – «оборотная сторона цифрового мира… Технологический прогресс идет быстрее, чем наша способность ему соответствовать – или даже его осознавать… Несмотря на огромные блага, которые несут новые технологии, происходит злоупотребление ими для совершения преступлений, разжигания ненависти, распространения недостоверной информации, угнетения и эксплуатации людей, а также нарушения частной жизни» [26].

Второе качественное отличие состоит в том, что капитализму не нужны люди. В самом деле для основной части двадцатого века в странах капитала была желательна полная занятость. Чем больше людей работает, тем больше прибавочная стоимость и состояние капиталистов. Большие усилия были вложены в то, чтобы привлечь к работе и женщин. Но далее, как говорит диалектика, количество должно рано или поздно перейти в качество. И оно перешло.

В 1950‑е гг. создатель кибернетики Норберт Винер с тревогой писал о механизации производства. Машины могут освободить людей от тяжелой физической работы, но что освободившиеся работники будут продавать на рынке труда? Винер писал о необходимости глубоких социальных изменений.

Однако после промышленных революций начались цифровые, призванные освободить людей от рутинной умственной деятельности. Естественно, для выполнения прежней работы людей надо меньше. Арифметика проста. В сельском хозяйстве в ведущих странах работает около 2 % населения. Они кормят себя и всех остальных, в промышленности – 10 %, пусть в системе управления трудятся 13 %. На сферу обслуживания, не связанную с производством или управлением, приходится 75 %. Очевидно их и будут заменять компьютеры и системы искусственно интеллекта. Логика капитализма диктует именно это.

Приведем наглядный пример. Работник отдела кадров, нанимающий персонал, может поговорить с 40–50 людьми, а робот Вера, делает ту же работу с 1 600 людьми. Кроме того, её обслуживание стоит почти в 10 раз меньше, чем человека.

Другой пример. В 2024 г. был проведен первый конкурс красоты среди девушек, созданных искусственным интеллектом. Среди 1500 участниц победительницей стала представительница Марокко Кенза Лейли. Она имеет около 200 тыс. подписчиков в сети Instagram[1] и круглосуточно общается с ними на 7 языках. «Моей целью всегда было с гордостью демонстрировать марокканскую культуру». Кроме того, она обещает использовать свою известность для расширения прав женщин, решения экологических проблем и для рассказов о возможностях роботов [28].

Другими словами, Кенза выполняет работу небольшого информационного агентства.

Процитируем одного из ведущих специалистов в области искусственного интеллекта Кай-Фу Ли: «Океан глубокого обучения, осмысливая глобальную экономику, способен стереть с лица земли миллиарды рабочих мест на всех уровнях экономики: бухгалтеры, работники оборонных линий, операторы складов, учетчики складских запасов, контролеры качества, грузоперевозчики, средний юридический персонал и даже рентгенологи – это лишь несколько примеров…

Исходя из современных тенденций в области развития и внедрения технологий, я предполагаю, что в течение 15 лет искусственный интеллект, технически, сможет заменить 40–50% работников в США. Фактически люди начнут массово терять рабочие места, возможно, на десять лет позже, но я считаю, что дестабилизация рынков труда будет очень значительной и произойдет в ближайшее время.

В тандеме с безработицей будет усиливаться астрономически рост богатства в руках новых магнатов ИИ. Uber уже является одним из самых дорогих стартапов в мире, даже при том, что около 75 % денег с каждой поездки получает водитель [29, с. 31].

Русская литература прекрасно описывает жизнь и проблемы «лишних людей» – Онегина, Печорина, Базарова и многих других. Но если этих людей будут сотни миллионов или миллиарды? Каким будет общество в этом случае? Много лет я пытаюсь привлечь к этой проблеме гуманитариев – социологов, экономистов, демографов, политологов, но пока без большого успеха…

Наша цивилизация живет на потоке невосполнения природных ресурсов. Но у этих ресурсов есть одна неприятная особенность – они не восполняются. Пик открытия новых запасов нефти был пройден в 1956 г., с 1984 г. добыча превышает разведку. В Советском Союзе литр бензина был дешевле стакана газированной воды с сиропом, а сейчас? «Мир болен энергетической недостаточностью. Мир на “пике нефти” уже сегодня, мир на “пике угля и газа” к 2020 г. “Пик урана” (хотя тут все-таки выложим на стол козырные карты нашего ядерного “фокстерьера судного дня”) тоже ожидается уже в 2050 г.», – писалось в 2015 г. [30]. Но всё реально пошло гораздо хуже. Можно вспомнить, например, кризис добычи редкоземельных металлов, которых оказалось на удивление мало на Земле, и без которых не будет электроники.

Другими словами, если жить по-старому, по-капиталистически, то чем меньше будет людей на Земле, тем лучше. Это позволит оттянуть финал нашей цивилизации. При этом «опасные классы» надо держать в подчинении. Этот императив определяет очень многое, в том числе стратегию развития Запада и его философию.

Ленин писал, что в начале XX в. промышленный капитал уступает лидерство финансовому. Сейчас цифровой каптал оттесняет финансовый на вторую позицию. Сеть и СМИ объясняют людям, что надо покупать, что следует желать и как надо жить.

Отсюда следует новая социальная структура, к которой ведут сегодня мир:

«Высший уровень образуют крайне немногочисленные владельцы социальных платформ (и, во всё более близком будущем, – “цифровых экосистем”)…

На втором социальном уровне в обществе социальных платформ находятся специалисты (которых уже принято называть салариатом).

По всей вероятности, в новом обществе будут весьма жестко разделяться по своим правам, возможностям и общественному уважению, с одной стороны: специалисты, категорически необходимые социальным платформам («цифровым экосистемам»)… и для функционирования контролируемых ими обществ, (грубо говоря, специалисты по системам жизнеобеспечения) и, с другой стороны, специалисты во всех остальных, не столь необходимых сферах, зависимые в силу этого от тех или иных локальных проектов и потому находящиеся постоянно в более или менее неустойчивом положении…

На третьем социальном уровне – “на дне” общества находятся все остальные люди (прекариат или «новые опасные классы»), разобщенные, являющееся объектом манипулятивного управления и представляющие ценность для управляющей системы исключительно как генераторы “цифровых следов”.

Для удержания внимания и, соответственно, обеспечения контроля за ними социальные платформы… будут по-прежнему погружать их во всеобъемлющий “кокон комфорта”, исключающий в силу самого наличия комфорта их развитие (и, соответственно, надежно обеспечивающий их неуклонную, хоть и постепенную деградацию) в силу отсутствия действенных стимулов к нему» [31, с. 76–77].

Возникает вопрос, есть ли сейчас технические средства для того, чтобы реализовать политику «Разделяй и властвуй» в рамках Запада или всего человечества? Эти возможности есть, и компьютерные системы играют в их воплощении огромную роль!

Организатор и руководитель Всемирного экономического форума в Давосе Клаус Шваб и силы, поддерживающие его, настойчиво продвигают стратегию Четвертой промышленной революции. В книге, посвященной ей, он пишет: «Принимая во внимание различные определения и научные доводы, используемые для описания первых трех промышленных революций, я считаю, что сегодня мы стоим у истоков четвертой промышленной революции. Она началась на рубеже нового тысячелетия и опирается на цифровую революцию. Её основные черты – это “вездесущий” и мобильный Интернет, миниатюрные производственные устройства (которые постоянно дешевеют), искусственный интеллект и обучающие машины» [32, с. 16].

О целях этой революции позволяют судить и переломные моменты, которые по замыслу стратегов Давоса и привлеченных ими экспертов человечество должно пройти до 2025 г. Дата здесь не принципиальна – обычно футурологи преуменьшают характерные времена, через которые должны произойти планируемые измерения. Обратим внимание на некоторые из них:

– «10 % людей носит одежду, подключенную к сети Интернет;

– 90 % людей имеют возможность неограниченного и бесплатного (поддерживаемого рекламой) хранения данных;

– 1 триллион датчиков, подключенных к сети Интернет;

– первый робот-фармацевт в США;

– 10 % очков для чтения подключены к сети Интернет;

– 80 % людей с цифровым присутствием в сети Интернет;

– первое правительство, заменяющее перепись населения источниками больших данных;

– первый имеющийся в продаже имплантируемый мобильный телефон;

– 90 % населения используют смартфоны»,

– 90 % населения имеют регулярный доступ к сети Интернет;

– беспилотные автомобили составляют 10 % от общего числа автомобилей на дорогах США;

– 30 % корпоративный аудиторских проверок проводит ИИ;

– правительство впервые собирает налоги при помощи цепочки блоков (технологии блокчейн);

– более 50 % домашнего интернет-трафика приходится на долю приложений и устройств;

– превышение количества поездок/путешествий на автомобилях совместного пользования над поездками на частных автомобилях;

– первый город с населением более 50 000 без светофоров;

– 10 % всемирного внутреннего валового продукта хранятся по технологии цепочки блоков (технологии блокчейн);

– первый ИИ-робот в составе корпоративного совета директоров» [32, с. 39–40].

Подводя итог, можно сказать, что это не промышленная революция, а переход к гораздо более жесткому социальному контролю, чем в настоящее время, над салариатом и прекариатом. Человек в результате этих мер становится «прозрачным», наблюдаемым, а, значит, гораздо лучше управляемым, чем сейчас.

Но может быть, это далеко от реальности, с которой мы можем столкнуться? К сожалению, нет. Вспомним COVID-19. Режим «самоизоляции», остановка производства, разрыв торговых связей между странами, пустые автобусы в городе, школы и университеты, переведенные на «дистанционку». На январь 2025 г. было зарегистрировано свыше 777 млн случаев заболевания по всему миру и подтверждено более 7 млн летальных исходов [33]. Эта эпидемия показала, что современные электронные системы вкупе с действиями власти уже позволяют преобразить реальность. В книге К. Шваба и Т. Маллерет, изданной в середине 2020 г. «КОВИД-19: Великий сброс» рассказано о желаемых переменах. Главная мысль этой книги: то, что произошло в эпоху COVID-19 – это вход в «новый капитализм» и вернуться обратно уже не удастся. Приведем несколько цитат из этой замечательной работы, определяющей вектор перемен.

«Мы должны немедленно запустить “Великую перезагрузку”. Это – насущная необходимость. Неспособность побороться с глубоко укоренившимися болезнями наших обществ и экономик упрочит риск того, что рецидив болезни повлечет за собой сильные потрясения, конфликты и даже революции…

Чем больше демографический рост, тем выше риск пандемий…

Если демократия и глобализация будет расширяться, то национальному государству места не останется…

Формируется “новая нормальность”, радикально отличная от той, которую мы понемногу оставили сзади. Многие наши убеждения и догадки, как может или должен выглядеть мир, разрушатся.

Чтобы положить конец пандемии, необходимо создать всемирную сеть цифрового контроля…

До 2025 г. может быть автоматизировано до 86 % рабочих мест в ресторанах, 75 % рабочих мест в торговле и 59 % в отраслях развлечения» [34].

Логика Шваба и давосского форума полностью соответствует прогнозу французского социолога, публициста и политика Жака Аттали, назвавшего время до середины XXI в. эпохой гиперконтроля. Это время определяется огромным желанием владельцев цифровых платформ «всё изменить, ничего не меняя» и уменьшить количество претендентов на реальную власть, умноженное на растущие возможности компьютеров, социальных сетей, искусственного интеллекта. Аттали пишет: «Наблюдение – модное словечко грядущих времен. Наступает время гиперконтроля… Датчики и миниатюрные камеры на всех общественных и частных территориях, в офисах и местах отдыха, даже в мобильных устройствах начнут следить за приездами и отъездами. Уже сейчас телефон позволяет не только общаться, но и отслеживать объекта. Посредством биометрических технологий (отпечатки пальцев, радужная оболочка глаза, формы рук и лица) будут наблюдать за перемещениями путешественников, работников, потребителей. Контроль за состоянием здоровья тела, души или качества продукции станет осуществляться с применением многочисленных аналитических машин.

Ничего не удается держать в секрете, больше не останется причин для скромности и скрытности. Все будут знать всё обо всех…

Компании будут диктовать людям, как жить: что есть и знать, как защищаться, производить и потреблять. Они станут наказывать курильщиков, пьяниц, лиц, страдающих ожирением, безработных, незащищенных, агрессивных, рассеянных, опрометчивых, растяп, мотов» [35, с. 176–178].

Какой же должна быть философия в этом странном мире? Пожалуй, здесь уместна аналогия со сказкой Христиана Андерсена «Снежная королева». В ней злой тролль сделал зеркало, «в котором всё доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, всё же негодное, безобразное, напротив, выступало ещё ярче, казалось ещё хуже». Зеркало разбилось: «Миллионы, биллионы осколков наделали, однако, ещё больше бед, чем само зеркало. Некоторые из них были не больше песчинки, разлетелись по белу свету, попадали, случалось, людям в глаза и там так и оставались. Человек же с таким осколком в глазу начинал видеть всё навыворот или замечать в каждой вещи лишь дурные стороны – ведь каждый осколок сохранял свойство, которым отличалось самое зеркало» [36, с. 5].

Есть две стратегии. Первая связана с тем, чтобы попытаться вернуть целостный, объективный взгляд на реальность и сделать шаг вперед. Вторая, напротив, ориентирована на то, чтобы «кусочек зеркала» оставался в душе у каждого, помогал ему примириться со своей реальностью и показывал бессмысленность и бесполезность совместных действий. Естественно, власть при капитализме ориентирована на второй вариант, на торможение социального, технологичного, научного развития общества. Отсюда кризис в образовании во многих странах Запада. Налицо и переориентация науки от крупных фундаментальных проблем к частным прикладным задачам.

Первый путь, например, отстаивает Ален Бадью в «Манифесте философии», опубликованном в 1989 г. Его взгляд оптимистичен: «Я не только утверждаю, что философия сегодня возможна, я утверждаю, что по форме её возможность не есть преступление через некий конец. Напротив, предстоит разобраться, что означает сделать ещё один шаг. Всего один шаг. Шаг в современную конфигурацию, ту, что со времен Декарта связывает условия философии с тремя узловыми понятиями, каковыми являются бытие, истина и субъект» [37, с. 13].

Бадью настаивает на целостности философии: «Итак, мы заявляем, что имеется четыре условия философии, причем изъян даже в одном из них ведет к её рассеиванию, точно так же как их совокупное появление обусловило её возникновение. Эти условия суть: матема, поэма, политическое изобретение и любовь» [37, с. 15–16]. Он прав – мы имеем дело с многолетним кризисом философии науки, с тем, что философское учение не берет на себя методологическую функцию и не считает нужным это делать. Мне довелось участвовать в работе редакционной коллегии журнала «Интегративные исследования культуры», и эта деятельность привела к выводу, что отечественная культурология находится в зачаточном состоянии. Она не может очертить стратегию действий в этой важной области. Философии трудно отказаться от стремления быть вместе с элитой или контрэлитой. «Любая власть от Бога, а искусство всегда при власти», – заявлял известный российский режиссер. Психология, социология, душа, отношения людей по-прежнему очень далеки от тем, которые обсуждают большинство философов. Люди не нужны современному капитализму. Отсюда и множество полов, и осмеивание традиционных ценностей, и пропаганда одиночества.

Бадью определяет философию как «недейственную истинность при условии действительности истинного». «Истина парадоксальна тем, что она одновременно и внове, следовательно – нечто редкостное, исключительное, и, затрагивая само бытие того, истиной чего является, наиболее прочна, наиболее, говоря онтологически, близка к исходному положению вещей…

Специфическая идея философии – предложить единое понятийное пространство, в котором обретает своё место наименование событий, служащих отправной точкой истинностных процедур» [37, с. 16–17]. К сожалению, Ален Бадью оказывается «бунтующим одиночкой», а «Манифест», – гласом вопиющего в пустыне.

Постмодерн обширен и многогранен. В нем есть много игрушек, чтобы отвлечь человека от смыслов, ценностей, насущных вещей, определяющих его реальность. Однако среди картинок этого калейдоскопа можно обратить внимание на несколько наиболее близких к цифровой реальности.

Одна из них – концепция философа, постмодерниста, культуролога и социолога Жана Бодрийяра. Ключом к этой концепции является эпиграф к его последней книге «Симулякры и симуляция» – путеводителю по океану лжи, в котором, по его мысли, мы живем. Эпиграф звучит так: «Симулякр – это вовсе не то, что скрывает собой истину, – это истина, скрывающая, что ее нет. Симулякр есть истина. Экклезиаст» [38, с. 5].

Он вводит ключевое для его теории понятие гиперреального: «Абстракция сегодня – это не абстракция карты, копии, зеркала или концепта. Симуляция – это уже не симуляция территории, референциального сущего, субстанции. Она – порождение моделей реального без оригинала и реальности: гиперреального. Территорию больше не предшествует карте и не переживает ее. Отныне карта предшествует территории – прецессия симулякров, именно она порождает территорию…» [38, с. 5–6]. Интернет, социальные сети, компьютерные игры, средства массовой информации, – ворота, через которые к нам может прийти симуляция. В этой сфере было множество точек бифуркации и качественных скачков. Например, один связан с устройствами, позволяющими легко переключать телевизор с программы на программу, и выбирать образ реальности, который нам сейчас нравится.

«Что есть истина?», – спрашивал Понтий Пилат у Христа. У современного человека, окруженного множеством электронных устройств, возникает ещё более общий вопрос: «Что есть реальность?». Один из комментаторов постмодерна пишет: «Мир вокруг, как прежде, являет нам себя, однако мы перестали понимать, что, почему и как. Именно с такого непонимания, незнания, недоверия, как пишет Лиотар, и начинается движение мысли в ситуации постмодерна. Эта мысль представляет собой новое начало – во всей своей парадоксальности» [39, с. 28]. Одним из «пророков понимания», конца философии является Жан-Франсуа Лиотар: «Мы дорого заплатили за ностальгию по целому и единому, по примирению понятийного и чувственного, по прозрачному и коммуникабельному опыту. За всеобщим пожеланием расслабиться и успокоиться мы слышим глас желания снова начать террор, довершить фантазм, мечту о том, чтобы схватить и откинуть в своих объятиях реальность. Ответ на это такой: война целому, будем свидетельствовать о непредставленном, активизировать распри, спасть честь имени» [40, с. 323].

Борьба с «большими нарративами» означает отказ от науки, от истории, от культуры.

Масштаб впечатляет. Жак Деррида – основатель «философии деконструкции» – утверждает: «Нет ничего кроме текста». Его подход направлен на то, чтобы вообще уничтожить процесс создания текстов, осознавая, что всё написанное будет ложью. Этот мыслитель доказывает, что тексты обладают скрытой идеологией и опираются на метафизические предпосылки, а поэтому не заслуживают внимания.

Стратегии, определяющие пути развития Запада, добились своей цели – они добились от своих философов отказа от попыток ответить на вечные кантовские вопросы и на главный из них: «Что есть человек».

Политики Запада превратили философское сообщество в самодостаточную секту, не имеющую отношения к науке, обществу и культуре. Впрочем, это совершенно не мешает одним членам своеобразной секты обсуждать то, что сделали другие.

Удивительным образом всё это напоминает то, что Мефистофель говорил Ученику, явившемуся к Фаусту:

Иль вот: живой предмет желая изучить,

Чтоб ясное о нем познанье получить,

Ученый прежде душу изгоняет,

Затем предмет на части расчленяет

И видит их, да аль: духовная их связь

Тем временем исчезла, унеслась!»

(перевод Б. Л. Пастернака)

Продолжение следует. Трансгуманизм и искусственный интеллект

Самая опасная в мире идея – это трансгуманизм… стремление
освободить человечество от биологических ограничений,
взять под контроль эволюционный процесс
и перейти на новый этап развития.

Ф. Фукуяма

Ничто человеческое мне не нужно.

М. Батин о транслюдях

Мир развивается, и ему нужны новые грезы и для салариата, и для прекариата, который нужно удивлять и забавлять, чтобы и далее держать в «коконе комфорта».

На XXV юбилейном Всемирном Философском конгрессе, проходившем в Риме в 2024 г. под девизом «Философия, ломающая границы», 20 секций были посвящены трансгуманизму и ни одной гуманизму. Превращение в субъектов компьютерных программ, реализующих искусственный интеллект (ИИ), «улучшенных людей», химер и прочих «нечеловеческих сущностей» находится в центре внимания мирового философского сообщества и Института философии в Москве (ранее принадлежавшего Академии наук до 2013 г., когда её лишили институтов).

О сверхчеловеке грезил Ницше: «Человек – это канат, протянутый между животным и сверхчеловеком, это канат над пропастью». Трансгуманизм – это естественная ступенька на лестнице, ведущей вниз, в логике деидентификации, характерной для либерального проекта: идеология свободы → свобода от религии → свобода от науки → свобода от государства → свобода от гражданства → свобода от социума → свобода от семьи → свобода от пола → расчеловечивание [41].

Путь вверх для человечества был связан с развитием самоорганизации. Представленные выше ступеньки – это путь вниз, к атомизации… Аристотель говорил, что человек вне общества есть либо бог, либо зверь. Здесь мы имеем путь к зверю.

К сожалению, это мировой тренд. Одним из бестселлеров последнего десятилетия стала книга израильского историка Юваля Харари «Homo Deus» (человек-бог). Он пишет, что человечество одержало победу над главными угрозами прошлого – голодом, мором и войнами, и это открывает ему путь к новым рубежам – бессмертию, счастью и божественности, к выходу человека на уровень бога. Он ясно представляет предлагаемую утопию: «Подобно тому как результатом промышленной революции стало возникновение рабочего класса, так следующая масштабная революция создает класс неработающий, бесполезный.

Обращение человека с животными дает достаточное представление о том, как в будущем усовершенствованные люди будут поступать со всеми остальными.

Демократия и свободный рынок рухнут, когда Google и Facebook[2] будут знать нас лучше, чем знаем себя мы сами, власть, полномочия и компетенции перейдут от живых людей к сетевым алгоритмам.

Люди не будут противостоять машинам – они сольются в единой целое» [7, с. 497]. Мотивы Ницше очевидны. Но самое удивительное состоит в том, что то, что одним людям кажется волнующей утопией, к которой следует идти и идти, другие воспринимают как жуткую антиутопию. Наглядный признак бифуркации общественного сознания, которое у нас на глазах раздваивается.

Чтобы люди шли туда, куда хотят «новые прогрессоры», их надо напугать. Именно это стремятся сделать известные российские трансгуманисты, – Алексей Турчин и Михаил Батин. «Основная дилемма будущего будет ли достигнуто физическое бессмертие людей или произойдет глобальная катастрофа? Причина этой дилеммы в том, что технический прогресс открывает настолько большие возможности, что они могут привести как к очень хорошим, так и к очень плохим результатам.

Под физическим бессмертием мы понимаем неограниченное существование и реализацию интересов личности, а под глобальной катастрофой событие, приводящее к гибели всего человечества.

Главный вопрос футурологии – будет ли создан превосходящий человека искусственный интеллект (ИИ), и если да, то когда? Этот вопрос является основным, поскольку ответ на него окажет определяющее влияние на вероятность глобальных рисков и на перспективы бессмертия человечества» [42, с. 5].

В этих рассуждениях мы видим подмену тезиса – не умея разобраться с проблемами человечества и человека, мыслители берутся за обсуждение гипотетических сущностей, заметая нынешние проблемы в дальний угол.

Идея бессмертия широко обсуждается и в России. Известный писатель, публицист, автор концепции «динамического консерватизма» Александр Андреевич Проханов пишет: «Идея бессмертия уже заявлена западными трансгуманистами – это идея бессмертия для одиночек, для нескольких аристократических богатых семей. Но русская философия породила Николая Федорова, который предлагал бессмертие, воскрешение из мертвых для всех. Сегодняшняя Россия возвращается к Николаю Федорову, и она готова воспринять эту великолепную, восхитительную, мистическую и очень рациональную идею» [43].

Эту логику продолжает известный российский политолог С. Е. Кургинян: «Знаете, кто сейчас занялся по-настоящему проблемой бессмертия? А также проблемами именно человеческого бессмертия? Американцы, вот кто. И понятно почему сверхдержава, пусть и неблагополучная, осталась сверхдержавой, не может этим не заниматься на свой манер. Кто сейчас является интеллектуальным локомотивом подобных занятий? Конечно же господин Тиль, опекун вице-президента Вэнса, фигура, крайне близкая к Трампу» [44].

Утопии играют много ролей. Одна из них – отвлечь от реальных проблем, которые надо решать здесь и сейчас, от выбора вектора развития в контексте обозримого будущего. Но именно этого и хотят многие западные политики. Политика начинает и уверенно выигрывает у многого и у многих. В том числе у философии.

Есть и ещё один момент. Мы редко говорим о мечтах, которые исполнились. Фауст просил у Мефистофеля вторую молодость, чтобы узнать другую сторону жизни. Ученые, инженеры, медики справились с этой задачей. За прошлый век средняя ожидаемая продолжительность жизни людей во многих странах увеличилась вдвое. Где же эта «вторая жизнь»? В компьютерах, социальных сетях, играх, смартфонах. Стоит разобраться, как проводить время «в бессмертии».

Мир всё чаще вспоминает об искусственном интеллекте, это не случайно. Для капитала это возможность избавиться от множества работников, а освободившихся «посадить на скромный паек», который капитал сочтет уместным. Это прямой путь к формированию той социальной структуры, которую мы обсудили. Но это не всё. Смартфоны часто называют «мозг на вынос». Большие языковые системы, такие как Chat GPT, в своём развитии могут пойти гораздо дальше. Представьте себе, что у вас на запястье не часы, а помощник с мозгом нобелевского лауреата. Действительно, психологи определяют коэффициент интеллектуальности IQ, прося за ограниченное время решить набор достаточно простых задач. В среднем у людей он составляет около 100, лишь 2 % населения Земли имеют IQ выше 132. У нобелевских лауреатов он обычно находится в диапазоне 140‑150. У ряда систем ИИ он лежит в интервале 150‑160.

В этой новой ситуации есть и плюсы, и минусы. Начнем с минусов. Один из главных – кризис идентичности. ИИ вывел технологии подделки на новый, гораздо более высокий уровень. Вспомним успехи пранкеров. Они добиваются успехов и беседуют с первыми лицами несмотря на все усилия охраны этих лиц. Подделка документов, телефонных звонков, видео, голоса, знание контекста, побуждающего доверять собеседнику. По оценке экспертов, число компьютерных преступлений в России превысило число обычных. При этом виновных находят только в одном случае из пяти. Согласитесь, это немного… Все громче звучат голоса специалистов, предлагающих создать специальную государственную структуру для защиты людей и организаций от компьютерных угроз. Кому и в какой степени верить?

Высокие технологии, в первую очередь, осваивают и используют криминал и силовые структуры. Успехи криминала здесь очевидны. Это проблема стала очень острой в контексте развития компьютерной реальности. То же касается курсовых и дипломных работ, научных статей и публицистики, живописи, музыки и многого другого, результатов исследований и наблюдений. ИИ прекрасно сочиняет речи и статьи в поддержку или опровержение заданного тезиса… Всё это разрушает социальную самоорганизацию, делает человека намного более доступным для пропаганды, агитации, рекламы, манипулирования.

Иногда социологи говорят, что Франклина Рузвельта выбрали и активно поддержали благодаря новой технологии – радио. Джона Кеннеди – благодаря телевидению. Дональда Трампа в первый раз избрали во многом благодаря интернету, социальным сетям и чат-ботам. Бот – это компьютерная программа, которая автоматически выполняет действия, на которые настроена. ИИ позволяет легко определить, кто и как, скорее всего, будет голосовать. Борьба идет за неопределившихся. С ними за две-три недели и начинают работать боты, учитывая индивидуальные особенности таких избирателей. Если обратиться к голосующим раньше, то оппоненты отреагируют, если позже, то заданные установки, скорее всего «не усвоятся» у избирателя и он поймет, что им манипулируют. Компьютерное пространство становится ключевым полем борьбы политических сил…

ИИ преображает программную индустрию. В 2023 г. 1190 IT-компании сократили 209 тыс. работников, в 2024 г. – около 300 тыс. По данным компании Statista рынок ИИ в 2030 г. вырастет до $ 1,84 трлн: «Оголтелые поклонники ИИ-сервисов заявляют, что искусственный интеллект уже может работать не хуже художников, музыкантов, фотографов, журналистов, юристов и представителей многих других профессий. Но программисты и прочие IT-специалисты попали под прицел роботизации одними из первых» [45, с. 28]. Пока роботы находятся на уровне начинающих программистов, но прогресс в этой сфере происходит очень быстро. Уже сейчас студенты соответствующего факультета Высшей школе экономики разбились примерно на две равные группы. Одни считают, что за них должен работать ИИ, а им остается разобраться, что же он сделал, чтобы потом растолковать это преподавателю. Другие считают, что надо самим учиться программированию…

Понятно, что ИИ может взорвать всю систему образования. Недавно мой знакомый обратился к учителю с вопросом, почему тот не проверяет задания, которые дает ученикам: «Какой толк проверять? Они всё равно из сайта “Готовые домашние задания” всё спишут», – услышал я в ответ.

Медицинская энциклопедия не заменяет врача и искусственный интеллект, который можно сравнить с огромной библиотекой, – тоже. Это приходится объяснять всё чаще.

В том, что касается плюсов можно обратиться к притчам. В русской былине Илья Муромец, прочитав на камне, что ждет его при движении по каждой дороге, проехал по всем трем. Произошедшее оказалось совсем не таким, как было написано на камне, но богатырь успешно справился со всеми проблемами.

В индийских сказках картина обратная. Не поверив предсказанию, которое оказалось совершенно правильным, герой оказывается вовлечен во множество суровых испытаний. Он не раз жалеет, что не отнесся к полученному прогнозу всерьез…

В конце концов, мы опять сталкиваемся с проблемой человека. Именно мы определяем, какие вопросы следует задавать. Наше отношение к полученному ответу определяет дальнейшее. Понимание ограничений той сущности, к которой обратились, помогает оценить полученный совет.

Приведу простой пример, показывающий, что дела обстоят именно так. Медицинское образование – вещь очень серьезная. Бывалые студенты характеризуют его так: «Три года крематорий, три года – санаторий». Чтобы сдать анатомию после первого семестра надо выучить ответы на 3 тыс. вопросов. Однако, судя по учебникам, диагностика ряда заболеваний требует учета 1,2–1,5 тыс. факторов. Но любой психолог скажет, что это невозможно, – в нашей голове «помещается» не более 5–7 переменных, которые можно учесть, принимая решения. Как же выдающиеся врачи справляются с этой проблемой, получая отличные результаты во многих сложных ситуациях?

В своё время в Институте прикладной математики АН СССР активно занимались математической медициной и поставили перед собой этот вопрос. Инициатор этих работ академик И. М. Гельфанд направлял своих сотрудников в клиники, чтобы они разобрались, как же врачи действуют на самом деле. Казалось бы, что проще – спроси доктора, и он всё расскажет. Однако в этом случае обычно вместо того, чтобы дать ответ, он начинает читать лекцию или пересказывать лекцию, которую в своё время читали ему. Дело в том, что наши действия и связанная с ними рефлексия «проходят по разным ведомствам». Тренеры, спортсмены и преподаватели это прекрасно понимают. Как быть?

Математики придумали «диагностические игры». Имея дело с конкретной историей болезни перед глазами, они отвечают на вопросы врача, записывают эти вопросы, дают ответы и фиксируют момент, когда диагноз врачу ясен, он готов назначить лечение.

Что же происходит? Врач стремится уяснить ситуацию, в которой находится больной. Именно её и характеризуют те 5–7 факторов, которые под силу запомнить человеку. Именно их выбор и отражает накопленный им профессиональный опыт.

В математике это называется задачей распознавания образов. Предъявляется ситуация, которую надо сопоставлять с одной из тех, что имеется в каталоге. Именно эту задачу и умеет решать ИИ, просто у него каталог существенно больше, чем у человека. Как в поговорке «Дают – бери, бьют – беги». Распознавание образов и заключается в том, чтобы разобраться, когда «дают», а когда «бьют».

«Подсмотрев» диагнозы выдающихся врачей, их логику, математики могут составить соответствующие программы, тем самым сделать опыт блестящих профессионалов достоянием многих других врачей.

После постановки диагноза задача становится проще. Исходя из состояния пациента и набора доступных лекарств и процедур, можно выбрать средства и технологии лечения. Вплоть до следующей точки бифуркации, когда надо будет оценивать следующую ситуацию и действовать похожим образом.

Казалось бы, можно обратиться к статистике, и она поможет. Однако в случае редких опасных заболеваний ее нет, и приходится иметь дело с диагностическими играми. Этот подход оказался очень эффективным, – он позволил вдвое или втрое уменьшить смертность от ряда опасных заболеваний [46].

Есть ещё одна проблема, которую можно назвать «парадокс советчиков». «Всевидящий и всезнающий ИИ» дает врачу или руководителю совет или указание, как надо действовать, учитывая объем информации, недоступный человеку. Однако тот, кому посоветовали, во многих случаях не может действовать так и нести ответственность за своё решение, если не понимает совета и логики, которой следует машина. Ему следует либо считать себя придатком вычислительной системы, выполняющим ее указания, либо действовать, исходя из своего понимания ситуации. И очень часто это нелегкий выбор…

ИИ меняет взгляд на мир, наше мировоззрение. Казалось бы, ученые нашли отменную технологию, позволяющую людям жить лучше и больше. Однако тут возникает социальный контекст – философии тоже надо привыкать к междисциплинарности. Чтобы врач знал о своих возможностях, эта технология должна войти в образовательное пространство. Это не просто. Врачи утверждают, что часто выпускники медицинских вузов не знают и необходимого… При капитализме в этой сфере возникает жесткая конкуренция, а вместе с ней и желающие такие технологии «закрыть» или «забыть». Наконец, всё это оказывается в лапах организационных структур. Их стремление тормозить новое для того, чтобы «стричь купоны» со старого, куда уже вложены средства, очевидно.

С ленинских времен логика монополий и организаций, которые их обслуживают, не изменилась, и здесь возникает социальный контекст ИИ, который начали всерьез исследовать [47].

В одной из недавних работ пишется о необходимости сделать не технологические, а политические шаги, направленные на то, чтобы ИИ занял то место, которое общество готово ему предоставить: «ИИ в основном заместил хозяев, то есть управляющих, а не слуг – рабочие нужны (и всегда будут нужны) с одной стороны, чтобы производить данные, и значения для ненасытных конвейеров ИИ и его глобальных монополий, а с другой стороны, чтобы обслуживать вычислительную машину, фильтруя контент, проверяя безопасность, бесконечно оценивая и оптимизируя… По настоящему критическая интервенция должна бросить вызов гегемонистской позиции ИИ, как уникального “хозяина” коллективного разума» [48, с. 56].

И вновь философия ИИ ведет нас от технологического к социальному. Многие специалисты признают, что роботы многое делают быстрее, лучше, точнее, чем человек, и часто справляются с тем, что человеку не под силу. Место страны в мировом промышленном и экономическом пространстве определяется тем, насколько эффективны применяемые в ней роботы, и много ли их.

Давайте посмотрим на цифры, характеризующие число роботов на 10 тыс. работающих. Южная Корея – 1 012, Сингапур – 730, Германия – 415, Япония – 397, Китай – 392, Швеция – 343, Гонконг – 333, Швейцария – 296, Тайвань – 292, США – 282 [49]. Данные по России в разных источниках противоречивы, но в любом случае речь идет о нескольких десятках.

Какой же мы хотим видеть нашу страну в обозримом будущем? Каким будет её место в мировом разделении труда? Конечно, эти вопросы выходят за философские рамки, но без ответов на них дела не сдвинутся с места…

Есть и ещё один фактор – временной. С десяток-другой лет назад японское правительство поставило перед своими учеными и инженерами задачу создать танцующих роботов. Специалисты, с которыми нам довелось тогда говорить, объясняли, что это очень сложно, а, может быть, и невозможно, – нужно сочетание быстрых и медленных движений в механических и электронных системах. Японские исследователи справились с задачей, появились большие неуклюжие создания, которые двигались достаточно медленно, но, тем не менее… танцевали.

И вот недавнее сообщение о результатах работы ученых из университета Карнеги-Милона (США). Созданная ими система ИИ позволяет роботам обучиться по многочисленным симуляциям задач в виртуальном мире, а не в реальности. Платформа запускает одновременно до 100 тыс. симуляций. Это ускоряет процесс обучения в 430 тыс. раз. За один час симуляций роботы получают опыт, эквивалентный десяти годам тренировок [50]. Мы вступаем в новую реальность.

Роботы пока дороги. И не проще ли нанять множество гастарбайтеров, чтобы заменить одного робота? В ряде стран думают, что не проще. «Ведь китайцы как-то же находят деньги на установку своих 275 тыс. роботов в год! Секрета тут нет. Базовая процентная ставка поддерживает Народным банком на уровне 3 %, и с 2013 г. снизилась почти в 1,5 раза. Но главное – китайская массовая роботизация стала результатом многолетних прямых и косвенных государственных субсидий в цифровизацию промышленности» [51, с. 7].

И здесь философия, мировоззрения, политика и стратегия развития компьютерной реальности. Мы находимся в точке бифуркации. Знание – власть. Нам доступно гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Список литературы

1. Субботин А. А. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. / Сочинения в 2-х томах. Т. 1 – М.: Мысль, 1971. – С. 5–56.

2. Фролов И. Т. Новый гуманизм // Судьба России: Последние статьи, интервью, выступления / Под ред. Г. Л. Белкиной, ред.-сост. М. И. Фролова. – М.: КАНОН+, 2023. – С. 194–204.

3. Фролов И. Т. Академик И. Т. Фролов: «Горбачев был слишком самоуверен» // Судьба России: Последние статьи, интервью, выступления / Под ред. Г.Л. Белкиной, ред.-сост. М.И. Фролова. – М.: КАНОН+, 2023. – С. 47–52.

4. Платон // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Платон (дата обращения 15.01.2026).

5. Капица С. П., Курдюмов С. П, Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. Книга 2: Образование. Демография. Проблемы прогноза. – М.: URSS, 2020. – 384 с.

6. Иванов В. В., Малинецкий Г. Г. Россия: XXI век. Стратегия прорыва. Технологии. Образование. Наука. – М.: URSS, 2024. – 304 с.

7. Харари Ю. Н. Homo Deus: Краткая история будущего. / Пер. с англ. А. Андреева. – М.: Синдбад, 2018. – 496 с.

8. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования / пер. с англ. под ред. В. Л. Иноземцева. Изд. 2-е.– М.: Academia, 2004. – 788 c.

9. Кастельс М. Власть коммуникации / Пер. с англ. Н. М. Тылевич, А. А. Архиповой. – 2-е изд. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2017. – 519 с.

10. Гурова Т., Полунин Ю. Наступление «синих воротничков» (часть статьи из журнала Эксперт) // Мировой кризис – хроника и комментарии. – URL: https://worldcrisis.ru/crisis/2583062 (дата обращения 15.01.2026).

11. Хакен Г. Синергетика / пер. с англ. В. И. Емельяновой, под ред. Ю. Л. Климонтовича, С. М. Осовца. – М.: Мир, 1980. – 408 с.

12. Сноу Ч. П. Две культуры и научная революция // Портреты и размышления. Эссе. Интервью. Выступления / Пер. с англ. Д. М. Урнов, М. П. Тугушева. – М.: Прогресс, 1985. – С. 195–226.

13. Малинецкий Г. Г. Синергетика – новый стиль мышления: Предметное знание, математическое моделирование и философская рефлексия в новой реальности. – М.: URSS, 2022. – 288 с.

14. Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма // Избранные произведения в 4-х т. Т. 2. – М.: Политиздат, 1986. – С. 1–95.

15. Weizsäker E. U., Wijkman A. Come On! Capitalism. Short-termism, Population and the Destruction of the Planet. A Report to the Club of the Roma. – NY: Springer Nature, 2018. – 220 p.

16. Корсаков С. Н. Современный мир и уроки советского марксизма: Проблемы путей выхода России и человечества из исторической «ямы» // Альтернативы. – 2025. – № 3. – С. 39–79.

17. 88 – столько дней в году люди в среднем проводят за телефоном // Цех – чтение для тех, кто много работает. – URL: https://zeh.media/novosti/1783592-88–stolko-dney-v-godu-v-srednem-provodyat-lyudi-za-telefonom (дата обращения 15.01.2026).

18. Черток Б. Е. Космическая эра. Прогноз до 2101 года // 2-я Российская мультиконференция по проблемам управления, 14–16 октября 2008 г., Санкт-Петербург. – СПб.: ЦНИИ «Электроприбор», 2008. – С. 4–11.

19. Переслегин С. Возвращение к звездам: Фантастика и эволюция. – М.: АСТ МОСКВА; СПб.: Terra Fantastica, 2020. – 570 с.

20. Переслегин С. Б. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. – М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2005. – 619 с.

21. Челпанов Г. И. Учебник логики. – М.: УРСС, 2025. – 272 с.

22. Андропов, Юрий Владимирович // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Юрий_Владимирович_Андропов (дата обращения 15.01.2026).

23. Философские и социальные проблемы науки и техники: Материалы IV Всесоюзного совещания (1987 г.) / отв. ред. и сост. Г. Л. Белкина. – М.: СФК-офис, 2018. – 232 с.

24. Геловани В. А., Бритков В. Б., Дубовский С. В. СССР и Россия в глобальной системе (1985–2030): Результаты глобального моделирования. (С полным текстом закрытого доклада ВНИИСИ «На пороге третьего тысячелетия», 1995 г.). – М.: УРСС, 2025. – 320 с.

25. Численный состав КПСС // Время СССР. – URL: https://sovtime.com/kpss/chislennyij-sostav-kpss/ (дата обращения 15.01.2026).

26. Генсек ООН возвестил о четырех угрожающих миру «всадниках Апокалипсиса» // Новости в России и мире – ТАСС. – URL: https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/7582237 (дата обращения 15.01.2026).

27. 146 миллиардеров России. Рейтинг Forbes – 2025 // Forbes.ru | Главное о миллиардерах, бизнесе, финансах, инвестициях в России и мире. – URL: https://www.forbes.ru/milliardery/535280-146-milliarderov-rossii-rejting-forbes-2025 (дата обращения 15.01.2026).

28. ИИ-модель из Марокко стала первой цифровой королевой красоты // Новость России и мира сегодня – Коммерсантъ. – URL: https://www.kommersant.ru/doc/6821317 (дата обращения 15.01.2026).

29. Ли К.-Ф. Сверхдержавы искусственного интеллекта. Китай, Кремниевая долина и новый мировой порядок / пер. с англ. Н. К. Константинова, ред. В. Лялин, О. Копит. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019. – 240 с.

30. Анпилогов А. Мир на пике – мир в пике. – М.: Селадо, 2015. – 392 с.

31. Делягин М. Г. Мир после информации. Стабильность [с] той стороны. – М.: Институт проблем глобализации, 2023. – 218 с.

32. Шваб К. Четвертая промышленная революция / пер. с англ. ООО «Переведем.ру». – М.: Издательство «Э», 2017. – 208 с.

33. Пандемия COVID-19 // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https:/ru.wikipedia.org/wiki/Пандемия_COVID-19 (дата обращения 15.01.2026).

34. Все, что нужно знать о скандале года – книга «COVID-19: великая перезагрузка» // НИКС – компьютерный супермаркет. – URL: https://www.nix.ru/computer_hardware_news/hardware_news_viewer.html?id=205155 (дата обращения 15.01.2026).

35. Аттали Ж. Краткая история будущего / пер. с франц. Е. Пантелеевой. – СПб.: Питер, 2014. – 288 с.

36. Андерсен Г. Х. Снежная королева. – М.: Рипол Классик, 2011. – 60 с.

37. Бадью А. Манифест философии / пер. с фр. В. Е. Летицкого. – СПб.: Machina, 2003. – 184 с.

38. Бодрияр Ж. Симулякры и симуляции / пер. с фр. А. Качалова. – М.: Постум, 2017. – 320 с.

39. Хаустов Д. С. Лекции по философии постмодернизма. – М.: Рипол Классик, 2018. – 288 с.

40. Лиотар Ж. Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн // Ежегодник Лаборатории постклассических исследований. – М.: «Ad Marginem», 1994. – С. 303–323.

41. Багдасарян В. Э. Матрицы общественного сознания. – М.: Издательство «Наше завтра», 2021. – 416 с.

42. Турчин А. В., Батин М. А. Футурология XXI век: бессмертие или глобальная катастрофа. – М.: БИНОМ. Лаборатория знаний, 2017. – 263 с.

43. Проханов А. О бессмертии // Изборский клуб. – URL: https://izborsk-club.ru/26835 (дата обращения 15.01.2026).

44. Кургинян С. Е. Ответственность (статья Сергея Кургиняна в газете «Завтра» №33(1047) от 2 августа 2025 гoда) // Суть времени | Виртуальный клуб. – URL: https://eot.su/node/24251 (дата обращения 15.01.2026).

45. Грамматчиков А. Роботы теснят программистов // Монокль. – 2024. – № 50. – С. 19–21.

46. Котов Ю. Б. Новые математические подходы к задачам медицинской диагностики. Изд. 2. – М.: УРСС, 2011. – 328 с.

47. Пасквинелли М. Измерять и навязывать. Социальная история искусственного интеллекта. – М.: Individuum, 2024. – 352 с.

48. Механик А. Марксизм и искусственный интеллект // Монокль. – 2024. – № 50. – С. 53–56.

49. «Маш Тех» опубликовал топ-10 стран по плотности роботизации на 10 тысяч сотрудников // РУПОСТЕРС – новости, который вы заслужили! – URL: https://ruposters.ru/news/25-11-2025/mashteh-opublikoval-top-stran-plotnosti-robotizatsii-tisyach-sotrudnikov (дата обращения 15.01.2026).

50. ИИ: новая разработка ускорит обучение роботов в 430 тыс. раз // Монокль. – 2024/2025. – №1–3 (1371). – С. 5.

51. Ермолаев В. Ю., Малинецкий Г. Г. Робототехника и искусственный интеллект в контексте новой индустриализации России: часть 1 // Искусственный интеллект. Теория и практика. – 2025. – № 4 (12). – С. 2–10.

References

1. Subbotin A. A. Francis Bacon and the Principles of His Philosophy [Frensis Bekon i printsipy ego filosofii]. In: Bakon F. Sochineniya v 2-kh tomakh. T. 1 (Bakon F. Works: in 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1971, pp. 5–56.

2. Frolov I. T. New Humanism [Novyy gumanizm]. Sudba Rossii: Poslednie stati, intervyu, vystupleniya (The Fate of Russia: Latest Articles, Interviews, Speeches). Moscow: KANON+, 2023, pp. 194–204.

3. Frolov I. T. Academician I. T. Frolov: “Gorbachev Was Too Self-Confident” [Akademik I. T. Frolov: “Gorbachev byl slishkom samouveren]. Sudba Rossii: Poslednie stati, intervyu, vystupleniya (The Fate of Russia: Latest Articles, Interviews, Speeches). Moscow: KANON+, 2023, pp. 47–52.

4. Plato [Platon]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Платон (accessed 15 January 2026).

5. Kapitsa S. P., Kurdyumov S. P, Malinetsky G. G. Synergetics and Forecasts of the Future. Book 2: Education. Demography. Problems of Forecasting [Sinergetika i prognozy buduschego. Kniga 2: Obrazovanie. Demografiya. Problemy prognoza]. Moscow: URSS, 2020, 384 p.

6. Ivanov V. V., Malinetsky G. G. Russia: 21st Century. Breakthrough Strategy. Technology. Education. Science [Rossiya: XXI vek. Strategiya proryva. Tekhnologii. Obrazovanie. Nauka]. Moscow: URSS, 2024, 304 p.

7. Karari Y. N. Homo Deus: A Brief History of Tomorrow [Homo Deus: kratkaya istoriya buduschego]. Moscow: Sindbad, 2018, 496 p.

8. Bell D. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting [Gryaduschee postindustrialnoe obschestvo. Opyt sotsialnogo prognozirovaniya]. Moscow: Academia, 2004, 788 p.

9. Castells M. Communication Power [Vlast kommunikatsii]. Moscow: Izdatelskiy dom Vysshey shkoly ekonomiki, 2017, 519 p.

10. Gurova T., Polunin Y. The Rise of the Blue-Collar Workers (part of an article from Expert magazine) [Nastuplenie “sinikh vorotnichkov” (chast stati iz zhurnala Ekspert). Available at: https://worldcrisis.ru/crisis/2583062 (accessed 15 January 2026).

11. Haken H. The Science of Structure: Synergetics [Sinergetika]. Moscow: Mir, 1980, 408 p.

12. Snow C. P. The Two Cultures and the Scientific Revolution [Dve kultury i nauchnaya revolyutsiya]. Portrety i razmyshleniya. Esse. Intervyu. Vystupleniya (Portraits and Reflections. Essays. Interviews. Speeches). Moscow: Progress, 1985, pp. 195–226.

13. Malinetsky G. G. Synergetics – A New Style of Thinking: Subject Knowledge, Mathematical Modeling, and Philosophical Reflection in a New Reality [Sinergetika – novyy stil myshleniya: Predmetnoe znanie, matematicheskoe modelirovanie i filosofskaya refleksiya v novoy realnosti]. Moscow: URSS, 2022, 288 p.

14. Lenin V. I. Imperialism, the Highest Stage of Capitalism [Imperializm kak vysshaya stadiya kapitalizma]. Izbrannye proizvedeniya v 4 t. T. 2 (Selected Works in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Politizdat, 1986, pp. 1–95.

15. Weizsäker E. U., Wijkman A. Come On! Capitalism. Short-termism, Population and the Destruction of the Planet. A Report to the Club of the Roma. NY: Springer Nature, 2018, 220 p.

16. Korsakov S. N. The Modern World and the Lessons of Soviet Marxism: Problems of Russia’s and Humanity’s Way Out of the Historical “Hole” [Sovremennyy mir i uroki sovetskogo marksizma: Problemy putey vykhoda Rossii i chelovechestva iz istoricheskoy “yamy”]. Alternativy (Alternatives), 2025, no. 3, pp. 39–79.

17. 88 – That’s How Many Days a Year People Spend on Average Using Their Phones [88 – stolko dney v godu lyudi v srednem provodyat za telefonom]. Available at: https://zeh.media/novosti/1783592-88–stolko-dney-v-godu-v-srednem-provodyat-lyudi-za-telefonom (accessed 15 January 2026).

18. Chertok B. E. The Space Age: Forecast to 2101 [Kosmicheskaya era. Prognoz do 2101 goda]. 2-ya Rossiyskaya multikonferentsiya po problemam upravleniya, 14-16 oktyabrya 2008 g., Sankt-Peterburg (2nd Russian Multi-Conference on Control Problems, October 14-16, 2008, St. Petersburg). Saint Petersburg: TsNII “Elektropribor”, 2008, pp. 4–11.

19. Pereslegin S. Return to the Stars: Science Fiction and Evolution [Vozvraschenie k zvezdam: Fantastika i evolyutsiya]. Moscow: AST MOSKVA; Saint Petersburg: Terra Fantastica, 2020, 570 p.

20. Pereslegin S. B. Self-Study Guide to Playing on the World Chessboard [Samouchitel igry na mirovoy shakhmatnoy doske]. Moscow: ASG; Saint Petersburg: Terra Fantastica, 2005, 619 p.

21. Chelpanov G. I. Logic Textbook [Uchebnik logiki]. Moscow: URSS, 2025, 272 p.

22. Yuri Vladimirovich Andropov [Andropov, Yuriy Vladimirovich] Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Юрий_Владимирович_Андропов (accessed 15 January 2026).

23. Belkina G. L. (Ed.) Philosophical and Social Problems of Science and Technology: Proceedings of the IV All-Union Conference (1987) [Filosofskie i sotsialnye problemy nauki i tekhniki: Materialy IV Vsesoyuznogo soveschaniya (1987 g.)]. Moscow: SFK-ofis, 232 p.

24. Gelovani V. A., Britkov V. B., Dubovskiy S. V. The USSR and Russia in the Global System (1985–2030): Results of Global Modeling. (With the full text of the classified VNIISI report “On the Threshold of the Third Millennium”, 1995). [SSSR i Rossiya v globalnoy sisteme (1985-2030): Rezultaty globalnogo modelirovaniya. (S polnym tekstom zakrytogo doklada VNIISI “Na poroge tretego tysyacheletiya”, 1995 g.)]. Moscow: URSS, 2025, 320 p.

25. Membership of the Communist Party of the Soviet Union [Chislennyy sostav KPSS]. Available at: https://sovtime.com/kpss/chislennyij-sostav-kpss/ (accessed 15 January 2026).

26. The UN Secretary-General Has Warned of Four “Horsemen of the Apocalypse” That Threaten World Peace [Gensek OON vozvestil o chetyrekh ugrozhayuschikh miru “vsadnikakh apokalipsisa”]. Available at: https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/7582237 (accessed 15 January 2026).

27. Russia’s 146 Billionaires: The Forbes List – 2025 [146 milliarderov Rossii. Reyting Forbes – 2025]. Available at: https://www.forbes.ru/milliardery/535280-146-milliarderov-rossii-rejting-forbes-2025 (accessed 15 January 2026).

28. An AI Model from Morocco Has Become the First Digital Beauty Queen [II-model iz Marokko stala pervoy tsifrovoy korolevoy krasoty]. Available at: https://www.kommersant.ru/doc/6821317 (accessed 15 January 2026).

29. Li K.-F. AI Superpowers: China, Silicon Valley, and the New World Order [Sverkhderzhavy iskusstvennogo intellekta. Kitay, Kremnievaya dolina i novyy mirovoy poryadok]. Moscow: Mann, Ivanov i Ferber, 2019, 240 p.

30. Anpilogov A. The World at Its Peak – the World in Decline [Mir na pike – mir v pike]. Moscow: Selado, 2015, 392 p.

31. Delyagin M. G. The World After Information. Stability [from] the Other Side [Mir posle informatsii. Stabilnost [s] toy storony]. Moscow: Institut problem globalizatsii, 2023, 218 p.

32. Schwab K. The Fourth Industrial Revolution [Chetvertaya promyshlennaya revolyutsiya]. Moscow: Izdatelstvo “E”, 2017, 208 p.

33. COVID-19 pandemic [Pandemiya COVID-19]. Available at: https:/ru.wikipedia.org/wiki/Пандемия_COVID-19 (accessed 15 January 2026).

34. Everything You Need to Know About the Scandal of the Year – the Book “COVID-19: The Great Reset” [Vse, chto nuzhno znat o skandale goda – kniga “COVID-19: velikaya perezagruzka”]. Available at: https://www.nix.ru/computer_hardware_news/hardware_news_viewer.html?id=205155 (accessed 15 January 2026).

35. Attali J. A Brief History of the Future [Kratkaya istoriya buduschego]. Saint Petersburg: Piter, 2014, 288 p.

36. Andersen H. C. The Snow Qween [Snezhnaya Koroleva]. Moscow: Ripol Klassik, 2011, 60 p.

37. Badiou A. Manifesto for Philosophy [Manifest filosofii]. Saint Petersburg: Machina, 2003, 184 p.

38. Baudrillard J. Simulacra and Simulation [Simulyakry i simulyatsii]. Moscow: Postum, 2017, 320 p.

39. Khaustov D. S. Lectures on the Philosophy of Postmodernism [Lektsii po filosofii postmodernizma]. Moscow: Ripol Klassik, 2018, 288 p.

40. Lyotard J.-F. Answering the Question – What Is Postmodernism? [Otvet na vopros: chto takoe postmodern]. Ezhegodnik Laboratorii postklassicheskikh issledovaniy (Yearbook of the Laboratory for Postclassical Studies). Moscow: Ad Marginem, 1994, pp. 303–323.

41. Bagdasaryan V. E. Matrices of Public Consciousness [Matritsy obschestvennogo soznaniya]. Moscow: Nashe zavtra, 2021, 416 p.

42. Turchin A. V., Batin M. A. Futurology in the 21st Century: Immortality or Global Catastrophe [Futurologiya XXI vek: bessmertie ili globalnaya katastrofa]. Moscow: BINOM. Laboratoriya znaniy, 2017, 263 p.

43. Prokhanov A. On Immortality [O bessmertii]. Available at: https://izborsk-club.ru/26835 (accessed 15 January 2026).

44. Kurginyan S. E. Responsibility (an article by Sergei Kurginyan in the newspaper “Tomorrow”, no. 33 (1047), August 2, 2025) [Otvetstvennost (statya Sergeya Kurginyana v gazete “Zavtra” №33(1047) ot 2 avgusta 2025 goda)]. Available at: https://eot.su/node/24251 (accessed 15 January 2026).

45. Grammatchikov A. Robots are Replacing Programmers [Roboty tesnyat programmistov]. Monokl (Monocle), 2024, no. 50, pp. 19–21.

46. Kotov Y. B. New Mathematical Approaches to Medical Diagnostic Problems [Novye matematicheskie podkhody k zadacham meditsinskoy diagnostiki]. Moscow: URSS, 2011, 328 p.

47. Pasquinelli M. The Eye of the Master: A Social History of Artificial Intelligence [Izmeryat i navyazyvat. Sotsialnaya istoriya iskusstvennogo intellekta]. Moscow: Individuum, 2024, 352 p.

48. Mekhanik A. Marxism and Artificial Intelligence [Marksizm i iskusstvennyy intellect]. Monokl (Monocle), 2024, no. 50, pp. 53–56.

49. “Mash Tech” Has Published a List of the Top 10 Countries by Robot Density per 10,000 Employees [“Mash Tekh” opublikoval top-10 stran po plotnosti robotizatsii na 10 tysyach sotrudnikov]. Available at: https://ruposters.ru/news/25-11-2025/mashteh-opublikoval-top-stran-plotnosti-robotizatsii-tisyach-sotrudnikov (accessed 15 January 2026).

50. AI: New Development Will Speed Up Robot Training by 430,000 Times [II: novaya razrabotka uskorit obuchenie robotov v 430 tys. Raz]. Monokl (Monocle), 2024/2025, no. 1–3 (1371), p. 5.

51. Ermolaev V. Y., Malinetsky G. G. Robotics and Artificial Intelligence in the Context of Russia’s New Industrialization: Part 1 [Robototekhnika i iskusstvennyy intellekt v kontekste novoy industrializatsii Rossii: chast 1]. Iskusstvennyy intellekt. Teoriya i praktika (Artificial Intelligence: Theory and Practice), 2025, no. 4 (12), pp. 2–10.

Гирник Мария Николаевна – Российский государственный университет имени А. Н. Косыгина, кафедра истории и философии, доцент, кандидат философских наук, Москва, Россия.

Email: girnik-mn@rguk.ru

SPIN: 8026-3134

Author ID: 1176931

ORCID: 0000-0002-0338-5175

Авторское резюме

Состояние вопроса: В современной политико-правовой и философской литературе широко распространена трактовка кризиса национального государства как преимущественно институционального или управленческого. Недостаточно исследованными остаются онтологические основания этого кризиса, а именно – трансформация самой структуры субъектности и принципов конституирования социального порядка в условиях цифровой революции. Дискуссия о новых глобальных акторах (ТНК, НПО, платформенные корпорации) ведется преимущественно в экономическом или технологическом ключе, вне связи с фундаментальными вопросами конституционной теории и легитимации власти.

Результаты: Цифровизация не просто создает новые инструменты управления, но формирует принципиально иную онтологию социального бытия – цифровое пространство как поле борьбы за суверенитет. С использованием концепта «виртуальный фронтир» и исторической метафоры «Tertius Romae» выявлено, что новые претенденты на глобальное доминирование (Big Tech, системы ИИ) наследуют имперскую логику, но переносят её в виртуальную сферу, где власть осуществляется через контроль над данными, алгоритмами и цифровой инфраструктурой. Впервые предложена дихотомия двух сценариев конституционного развития – медиационного и инверсионного – как концептуальная рамка для анализа будущего конституционализма в полицентричном цифровом мире.

Область применения результатов: Полученные выводы значимы для формирования концепций цифрового суверенитета, цифрового гражданства и архитектуры глобального диалога в условиях онтологического плюрализма.

Выводы: Современный конституционализм стоит перед историческим выбором между инверсионным сценарием, ведущим к перерождению конституции в манипулятивный инструмент управления и алгоритмическому тоталитаризму, и медиационным сценарием, сохраняющим конституцию как механизм социальной самоорганизации и диалога. Единственно приемлемой стратегией развития является переход от унификации к интерконституционной коммуникации, от пассивного цифрового потребления – к активному цифровому гражданству, основанному на критической рефлексии и ответственности. Цифровая реальность не предопределена к порабощению или освобождению – её судьба зависит от способности философской и правовой мысли выработать адекватные вызовам времени концептуальные средства защиты суверенитета личности и сообществ.

Ключевые слова: государство; цифровое пространство; инверсионный и медиационный сценарии; социальная самоорганизация.

Constituting Digital Space

Girnik Maria Nikolaevna – The Kosygin State University of Russia, Department of History and Philosophy, Associate Professor, PhD (Philosophy), Moscow, Russia.

Email: girnik-mn@rguk.ru

Abstract

Background: In contemporary political, legal, and philosophical literature, the crisis of the nation-state is widely interpreted as primarily institutional or managerial. The ontological foundations of this crisis, namely, the transformation of the very structure of subjectivity and the principles of constituting social order in the context of the digital revolution, remain insufficiently explored. The discussion on new global actors (TNCs, NGOs, platform corporations) takes place using primarily economic or technological terms, without regard for fundamental issues of constitutional theory and the legitimation of power.

Results: Digitalization not only creates new governance tools but forms a fundamentally different ontology of social existence – digital space as a field for the sovereignty struggle. Using the concept of the “virtual frontier” and the historical metaphor of “Tertius Romae”, reveals that new contenders for global dominance (Big Tech, AI systems) inherit imperial logic while transferring it to the virtual sphere, where power is exercised through control over data, algorithms, and digital infrastructure. For the first time, a dichotomy of two constitutional development scenarios – mediation and inversion – is proposed as a conceptual framework for analyzing the future of constitutionalism in a polycentric digital world.

Implications: The findings are significant for formulating concepts of digital sovereignty, digital citizenship, and the architecture of global dialogue in the context of ontological pluralism.

Conclusion: Contemporary constitutionalism faces a historical alternative between an inversion scenario, leading to the constitution transformation into a manipulative instrument of governance and algorithmic totalitarianism, and a mediation scenario, preserving the constitution as a mechanism for social self-organization and dialogue. The only acceptable development strategy is a transition from unification to interconstitutional communication, from passive digital consumption to active digital citizenship based on critical reflection and responsibility. Digital reality is not predestined for enslavement or liberation – its fate depends on the ability of philosophical and legal thought to develop conceptual means adequate to the challenges of the time for protecting the sovereignty of individuals and communities.

Keywords: state; digital space; inversion and mediation scenarios; social self-organization.

Современный этап социально-политического развития характеризуется фундаментальным пересмотром оснований конституирования общественного пространства. Традиционная парадигма, в которой национальное государство выступало монопольным субъектом легитимации и нормотворчества, переживает глубокий кризис [10]. Он обусловлен двумя взаимосвязанными процессами: экспансией новых, негосударственных акторов [5] и тотальной цифровизацией, которая не просто создает новые инструменты управления, но формирует принципиально иную среду социального бытия – цифровое пространство [2]. Анализ новых форм цифрового поведения в этом контексте требует понимания глубинных трансформаций структуры субъектности и выявления новых конституирующих императивов. Мы становимся свидетелями формирования новой архитектуры власти, где географический суверенитет уступает место контролю над цифровыми потоками, а классическая политическая теория нуждается в переосмыслении перед лицом вызовов технологической сингулярности и виртуального фронтира как нового поля социальной борьбы [3].

На сегодняшний день бесспорным остается вопрос плюрализации субъектов конституирования: происходит переход от монополии государства к полицентрической системе, когда традиционные национальные государства более не являются единственными субъектами, формирующими общественные отношения [10]. Наблюдается становление полицентричной системы, в которой суверенитет «распыляется» и оспаривается новыми глобальными игроками. Этот процесс можно анализировать через призму виртуализации исторического конструкта «Tertius Romae», обозначающего новый центр силы, претендующий на мировое доминирование [3; 4]. Если ранее эта роль принадлежала империям и национальным государствам, то сегодня поле ее влияния смещается в цифровую сферу.

Транснациональные корпорации (ТНК), обладая экономической мощью, способны контролировать критическую инфраструктуру цифрового пространства – платформы, данные, алгоритмы [2]. Их власть основана не на легитимности, полученной через общественный договор, а на технологическом превосходстве и рыночной гегемонии, что делает их главными претендентами на роль нового «Tertius Romae» в его виртуальной ипостаси [3]. Тогда как крупные неправительственные организации (НПО) способны формировать глобальную повестку, оказывая влияние на общественное мнение и политику национальных правительств [5]. Данное расширение круга субъектов ставит перед классической конституционной теорией принципиальный вопрос о легитимации власти, источники которой находятся за рамками традиционного политического сообщества [8].

В условиях цифровой трансформации и плюрализации субъектности конституционализм стоит на распутье, предлагая два противоположных сценария будущего, определяющих характер новых форм цифрового поведения. Первый – медиационный – ведет к увеличению числа равноправных субъектов, когда конституция превращается в гибкий механизм медиации, обеспечивающий гармоничное взаимодействие разнородных акторов на основе постоянного диалога и переговоров [6, с. 107–140]. Этот сценарий сохраняет конституцию как инструмент социальной самоорганизации в сложном, многополярном мире. Цифровое поведение в такой парадигме характеризуется активным участием, сетевой коллаборацией и формированием трансграничных гражданских сообществ [1]. Второй сценарий – инверсионный, который ведет к унификации управления и упрощению социальных связей. Конституция здесь перерождается: из инструмента самоорганизации она превращается в манипулятивный механизм социального управления, обслуживающий интересы узкой элиты или одного доминирующего центра силы [6, с. 107–140]. Таким центром может стать как гипертехнологичное государство-гегемон, так и частная технологическая корпорация. Цифровое поведение граждан в этом случае сводится к пассивному потреблению контента, соблюдению алгоритмических предписаний и генерации данных для усиления контроля [7].

Именно цифровизация выступает катализатором и полем битвы за будущее, когда цифровые технологии создают условия для реализации обоих сценариев [2]. При реализации инверсионного сценария центр силы окончательно смещается в виртуальное киберпространство; возникает угроза монополизации управления информационными потоками и использования «информационного оружия»; растет социальное неравенство, усугубляемое цифровизацией. Критики справедливо указывают на угрозу дегуманизации, когда управление обществом передается алгоритмам, а обратная связь с человеческим измерением исчезает [7]. Появляются новые акторы в виде крупных технологических корпорации (Big Tech) и системы искусственного интеллекта (ИИ) становятся новыми претендентами на роль Tertius Romae, наследуя логику имперского доминирования, но перенося её в виртуальную сферу [3]. Они конкурируют с национальными государствами за право устанавливать правила в цифровом пространстве, что порождает новые формы цифрового поведения, ориентированные на платформенную лояльность и алгоритмическую предсказуемость [9].

В условиях, когда инверсионный сценарий сопряжен с рисками тоталитаризации, социального коллапса и усугубления экологического кризиса, единственно приемлемой логикой развития становится медиационная. Задача современного конституционализма и философской мысли заключается не в унификации, а в выработке сложных, многоуровневых, сетевых систем норм, обеспечивающих продуктивное взаимодействие множества суверенных субъектов [6]. Цель – не создание всемирного правительства, а проектирование архитектуры глобального диалога [1].

Новые формы цифрового поведения должны формироваться вокруг этого императива, трансформируясь из пассивных практик потребления в активное участие в конституировании справедливого цифрового полиса. Это требует развития цифрового гражданства, основанного на ответственности и критической рефлексии. Концепция «Tertius Romae» остается актуальным инструментом анализа, но сегодня борьба ведется за доминирование в виртуальном пространстве, и от её исхода зависит, станет ли цифровая реальность инструментом освобождения или новым средством порабощения.

Список литературы

1. Астафьева О. Н., Никонорова Е. В., Шлыкова О. В. Культура в цифровой цивилизации: Новый этап осмысления стратегии будущего для устойчивого развития // Обсерватория культуры. – 2018. – Т. 15, № 5. – С. 516–531. DOI: 10.25281/2072-3156-2018-15-5-516-531

2. Балацкий Е. В. Глобальные вызовы четвертой промышленной революции // Terra Economicus. – 2019. – Т. 17. – № 2. – С. 6–22. DOI: 10.23683/2073-6606-2019-17-2-6-22

3. Бакуменко Г. В., Лугинина А. Г. Виртуализация социокультурного фронтира «Tertius Romae» // Журнал фронтирных исследований. – 2022. – Т. 7. – № 1 (25). – С. 265–293. DOI: 10.46539/jfs.v7i1.379

4. Бакуменко Г. В., Устрижицкий О. В., Грицкевич В. П. О практической значимости теоретического конструкта «социокультурный фронтир» // Культурная жизнь Юга России. – 2020. – № 2. – С. 127–131.

5. Якобсон Л. И., Мерсиянова И. В., Кононыхина О. Н., Беневоленский В. Б., Памфилова Э. А., Проскурякова Л. И., Туманова А. С. Гражданское общество в модернизирующейся России: аналитический доклад. – Москва: НИУ ВШЭ, 2011. – 60 с.

6. Гирник М. Н. Конституция как средство и результат социальной самоорганизации: диссертация… кандидата философских наук: 5.7.7. – Москва, 2023. – 215 с.

7. Денисов Э. И. Роботы, искусственный интеллект, дополненная и виртуальная реальность: Этические, правовые и гигиенические проблемы // Гигиена и санитария. – 2019. – Т. 98. – № 1. – С. 5–10. DOI: 10.18821/0016-9900-2019-98-1-5-10

8. Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. Т. 1: Чары Платона / пер. с англ. под ред. В. Н. Садовского. – Москва: Феникс, 1992. – 448 с.

9. Соболев И. Чемпионат окупит все // Российская газета. – 2017. – 12 мая. – URL: https://rg.ru/2017/05/12/fifa-utverdila-biudzhet-do-konca-2018-goda.html (дата обращения: 08.10.2025).

10. Шустров Д. Г. Прирученный Левиафан: государство как объект конституционно-правового регулирования. – Санкт-Петербург: Алеф-Пресс, 2014. – 432 c.

References

1. Astafieva O. N., Nikonorova E. V., Shlykova O. V. Culture in the Digital Civilization: A New Stage in Understanding the Future Strategy for Sustainable Development [Kultura v tsifrovoy tsivilizatsii: Novyy etap osmysleniya strategii buduschego dlya ustoychivogo razvitiya]. Observatoriya kultury (Observatory of Culture), 2018, no. 15(5), pp. 516–531. DOI: 10.25281/2072-3156-2018-15-5-516-531

2. Balatsky E. V. Global Challenges of the Fourth Industrial Revolution [Globalnye vyzovy chetvertoy promyshlennoy revolyutsii]. Terra Economicus (Terra Economicus), 2019, no. 17 (2), pp. 6–22. DOI: 10.23683/2073-6606-2019-17-2-6-22

3. Bakumenko G. V., Luginina A. G. Virtualization of the Socio-Cultural Frontier “Tertius Romae” [Virtualizatsiya sotsiokulturnogo frontira “Tertius Romae”]. Zhurnal frontirnykh issledovaniy (Journal of Frontier Studies), 2022, vol. 7, no. 1 (25), pp. 265–293. DOI: 10.46539/jfs.v7i1.379

4. Bakumenko G. V., Ustrizhitsky O. V., Gritskevich V. P. On the Practical Significance of the Theoretical Construct “Sociocultural Frontier” [O prakticheskoy znachimosti teoreticheskogo konstrukta “sotsiokulturnyy frontir”]. Kulturnaya zhizn Yuga Rossii (Cultural Studies of Russian South), 2020, no. 2, pp. 127–131.

5. Yakobson L. I., Mersiyanova I. V., Kononykhina O. N., Benevolensky V. B., Pamfilova E. A., Proskuryakova L. I., Tumanova A. S. Civil Society in Modernizing Russia: Analytical Report [Grazhdanskoe obschestvo v moderniziruyuscheysya Rossii: analiticheskiy doklad]. Moscow: NIU VShE, 2011, 60 p.

6. Girnik M. N. The Constitution as a Means and Result of Social Self-Organization (PhD Dissertation) [Konstitutsiya kak sredstvo i rezultat sotsialnoy samoorganizatsii: dissertatsiya na soiskanie uchenoy stepeni kandidata filosofskikh nauk]. Moscow, 2023, 215 p.

7. Denisov E. I. Robots, Artificial Intelligence, Augmented and Virtual Reality: Ethical, Legal and Hygienic Issues [Roboty, iskusstvennyy intellekt, dopolnennaya i virtualnaya realnost: Eticheskie, pravovye i gigienicheskie problemy]. Gigiena i sanitariya (Hygiene and Sanitation), 2019, vol. 98, no. 1, pp. 5–10. DOI: 10.18821/0016-9900-2019-98-1-5-10

8. Popper K. R. The Open Society and Its Enemies. Vol. 1: The Spell of Plato [Otkrytoe obschestvo i ego vragi. T. 1: Chary Platona]. Moscow: Feniks, 1992, 448 p.

9. Sobolev I. The Championship Will Pay for Everything [Chempionat okupit vse]. Rossiyskaya Gazeta (Russian Gazette), 2017, May 12. URL: https://rg.ru/2017/05/12/fifa-utverdila-biudzhet-do-konca-2018-goda.html(accessed: 08 October 2025).

10. Shustrov D. G. The Tamed Leviathan: The State as an Object of Constitutional Legal Regulation [Priruchennyy Leviafan: gosudarstvo kak obekt konstitutsionno-pravovogo regulirovaniya]. St. Petersburg: Alef-Press, 2014, 432 p.

Ссылка на статью:
Гирник М. Н. Конституирование цифрового пространства // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2026. – № 1. – С. 70–75. URL: http://fikio.ru/?p=6223.

 
© Гирник М. Н., 2026

Малинина Анна Максимовна – Санкт-Петербургский политехнический университет имени Петра Великого, кафедра общественных наук, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: malininaanna2003@gmail.com

SPIN: 7086-3528

Авторское резюме

Состояние вопроса: Технологии посмертных цифровых двойников активно развиваются в рамках рынка grief-tech и формируются на пересечении искусственного интеллекта, медиакультуры и практик памяти. Рост числа коммерческих проектов и стартапов, предлагающих цифровые формы «продолжения присутствия» умерших, сопровождается усилением общественных дискуссий, но социальные последствия и реальные пользовательские практики остаются недостаточно концептуализированными. В существующих исследованиях преобладает этико-нормативная проблематизация, в то время как эмпирический анализ конкретных кейсов использования и общественных реакций представлен фрагментарно.

Методы исследования: Исследование основано на качественном контент-анализе пользовательских дискуссий на платформах Reddit и YouTube, сравнительном анализе стартапов, а также элементах сетевого анализа для визуализации структуры онлайн-дискурсов.

Результаты: Выделяются основные типы технологических решений и бизнес-моделей стартапов, работающих с посмертными цифровыми двойниками, а также ключевые эмоциональные паттерны общественного восприятия. Анализ пользовательских дискуссий показывает доминирование пессимистичных и настороженных реакций, особенно в ситуациях высокой эмоциональной реалистичности цифровых реплик и их вовлечённости в процессы переживания утраты. Позитивные оценки концентрируются в поддерживающих онлайн-сообществах и часто являются амбивалентными.

Область применения результатов: Результаты исследования применимы в социологических и междисциплинарных исследованиях цифровой культуры, при разработке этических и регуляторных рамок grief-tech, а также связаны с углублённым сравнением национальных культурных контекстов и изучением более локальных обсуждений и проектов феномена создания цифровых посмертных двойников.

Выводы: Посмертные цифровые двойники воспринимаются обществом как социально неоднозначная технология, способная одновременно облегчать переживание утраты и усиливать психологическую уязвимость, что формирует напряжённое поле общественных дискуссий.

Ключевые слова: цифровое бессмертие; посмертные цифровые двойники; grief-tech; общественное восприятие; онлайн-дискуссии; искусственный интеллект; зарубежные стартапы.

Digital Afterlife: Foreign Startups, User Experience and Public Reactions

Malinina Anna Maksimovna – Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University, Department of Social Sciences, student, Saint Petersburg, Russia.

Email: malininaanna2003@gmail.com

Abstract

Background: Posthumous digital twin technologies have rapidly expanded within the global grief-tech market, emerging at the intersection of artificial intelligence, digital media, and contemporary mourning practices. The growing number of startups offering AI-driven chatbots, avatars, and memorial services has intensified public debate, yet empirical insights into user experiences and social interpretations of these technologies remain limited. Existing discussions predominantly emphasize ethical risks, leaving everyday practices and emotional responses underexplored.

Results: Distinct categories of posthumous digital twin technologies and business models become visible alongside recurring emotional patterns in public discourse. User reactions predominantly express pessimism and caution, particularly in cases involving emotionally realistic replicas and sustained interaction. Positive responses appear mainly in support-oriented communities and frequently coexist with moral uncertainty and feelings of social discomfort.

Research implications: The results can inform sociological research on digital culture, contribute to ethical guidelines and policy discussions on grief-related AI technologies, and support interdisciplinary dialogue among developers, mental health professionals, and scholars of media and technology.

Research methods: The study adopts a qualitative and interpretive research design that combines digital sociology, media studies, and science and technology studies. The empirical material consists of user-generated content collected from Reddit and YouTube between 2024 and 2025, including posts, comment threads, and video discussions explicitly addressing posthumous digital twins and grief-related AI technologies. Data selection prioritizes cases involving firsthand user experience, high engagement levels, and direct references to specific commercial projects or startups. Qualitative content analysis identifies recurring themes, emotional expressions, and narrative patterns in user discourse, while an inductive coding strategy supports the categorization of reactions into pessimistic, cautious, positive, and ambivalent types. Network analysis further maps interaction structures within discussion threads, enabling the visualization of emotional clustering and the relational dynamics between posts and comments. Comparative analysis of grief-tech startups contextualizes user reactions within broader technological and market frameworks.

Conclusion: Posthumous digital twins function as socially contested technologies that challenge conventional boundaries between remembrance and simulation. Public discourse reveals deep ambivalence, as users simultaneously seek comfort through digital continuity and express anxiety over emotional dependency, authenticity, and the moral limits of technological intervention in mourning.

Keywords: digital afterlife; posthumous digital twins; grief technology; public perception; online discourse; artificial intelligence, foreign startups.

Введение

Феномен смерти издавна находился в центре внимания человека, отношение к ней формировалось под влиянием культурных, социальных и религиозных факторов. В контексте эволюции восприятия данного социального явления в европейском обществе фундаментальной работой является книга французского историка Филиппа Арьеса «Человек перед лицом смерти» (1977). В ней он пишет, что «смерть – один из коренных “параметров” коллективного сознания, а поскольку последнее не остается в ходе истории недвижимым, то изменения эти не могут не выразиться также и в сдвигах в отношении человека к смерти» [1, с. 6]. Автор также выделил несколько этапов эволюции отношения к исследуемому феномену: «прирученная смерть» (воспринималась как обычное явление), «смерть своя» (появление индивидуального отношения), «смерть далёкая и близкая» (романтизация смерти), «смерть твоя» (вызывает страх), «перевернутая смерть» (становится табу, медицинский факт).

В настоящее время уже можно выделить новый этап, «цифровой», в котором границы между жизнью и смертью становятся более размытыми. Посмертное цифровое существование в сети благодаря развитию технологий становится повседневной реальностью [3; 4]. Основу этой трансформации составляет повсеместное накопление «цифровых следов» в интернет-пространстве – личных данных, фотографий, видео, сообщений и социальных взаимодействий, которые люди оставляют на онлайн-платформах [6; 8]. Эти цифровые «останки» кардинально меняют природу посмертного существования человека, поскольку его образ и активность могут сохраняться и даже развиваться после физического «ухода».

Интернет и современные медиа коренным образом преобразовали представления о печали, скорби и мемориализации в целом. Социальные сети превратились в пространства для коллективного горевания, где создаются виртуальные мемориалы и страницы памяти, публикуются посты о смерти человека.

Цифровое бессмертие «предполагает вечную память о деяниях какой-либо личности» [2, с. 3]. Это является основной целью. Здесь можно привести пример Майкла Джексона. После его физической смерти был выпущен альбом, и впоследствии он становится легендарной фигурой в поп-культуре современности. «В 2014 году суд США разрешает использовать цифровую симуляцию – голограмму – Джексона на церемонии Billboard Music Awards в Лас-Вегасе» [2, с. 4]. Похожие процессы проходят и в интернет-пространстве.

Цифровое бессмертие сегодня имеет два значения: послесмертный «цифровой двойник» на основе данных (одностороннее бессмертие) и посмертная цифровая личность, сохраняющая часть себя и способная развиваться после своей физической смерти (двустороннее бессмертие) [7] – в максимуме перенос человеческого сознания в цифровую среду [5]. Одним из вариантов реализации первого значения являются специальные чат-боты. Созданные на основе огромных объемов данных умершего, они могут имитировать его манеру речи, ответы и даже черты характера, предлагая интерактивный опыт «общения» с цифровой копией. Это ставит вопрос о границах идентичности и о том, что значит «быть» или «существовать» после физической смерти, выходя за рамки традиционных физиологических определений.

Методология исследования

Методологической основой работы выступают концепции цифрового бессмертия, медиатизации смерти и социального конструирования технологий, а также подходы к изучению онлайн-дискурсов и пользовательских практик в цифровой среде. В качестве методов исследования применялись сравнительный анализ, контент-анализ, сетевой анализ и качественный анализ пользовательских нарративов. На первом этапе был проведён анализ сайтов и публичных материалов стартапов, работающих в сфере создания посмертных цифровых двойников, что позволило выделить основные типы технологических решений и способов использования. Для структурирования рынка и выявления технологических и региональных закономерностей использовались элементы сравнительного анализа и визуализация данных с помощью сетевого анализа (программа Gephi).

Основную эмпирическую базу исследования составили пользовательские дискуссии и комментарии на платформах Reddit и YouTube за 2024–2025 годы. Выбор Reddit обусловлен его массовостью зарубежом, анонимностью и высокой представленностью техноориентированных сообществ, что способствует более открытому обсуждению подобных тем. YouTube был выбран как платформа с международной аудиторией и высокой вовлечённостью, позволяющая анализировать реакции на визуальные и аудиовизуальные репрезентации технологий grief-tech. Отбор материалов осуществлялся по следующим критериям: наличие прямого пользовательского опыта или реакции на конкретные кейсы использования посмертных цифровых двойников, высокий уровень вовлечённости (лайки, комментарии, просмотры), а также релевантность тематике исследования.

Таким образом, сочетание анализа институциональных источников (стартапы и медиа), пользовательских практик и сетевой структуры онлайн-дискуссий позволило комплексно исследовать феномен посмертных цифровых двойников как технологический, социальный и культурный процесс, находящийся на стадии раннего общественного осмысления.

Сравнительный и сетевой анализы концепций и практик ведущих компаний

Сравнительный анализ технологических решений стартапов по созданию посмертных цифровых двойников показывает, что рынок в настоящее время состоит из трёх взаимосвязанных технологических слоёв. Первый – это сервисы прямого взаимодействия с пользователем (например, AI-собеседники, VR-модели и другие). Второй – создатели инфраструктуры синтеза голоса и видео. Третий – платформы хранения и структурирования цифрового наследия. Несмотря на то, что цели у подобных проектов схожи (а именно «оцифровать» личность с возможностью дальнейшей коммуникации), продукты их деятельности различаются по технологической архитектуре, требованиям к исходным данным, правовым и культурным особенностям.

Для анализа выделено семь сравнительных критериев, позволяющих структурировать международный рынок в данной нише. Особое внимание уделено ведущим проектам, которые в большей степени упоминаются в СМИ и имеют больше кейсов, так как модели решений, которые они предлагают, наиболее востребованы. Первым критерием, как было отмечено, являются технологии. Здесь лидеры заметно отличаются. Такие организации, как HereAfter AI, StoryFile используют сочетание структурированного интервью и ИИ-анализаторов, не делая акцента на внедрении детальных визуальных элементов. Replica и Project December – это, в первую очередь, генеративные текстовые модели, ориентированные на разговор с умершим человеком. DeepBrain AI, Synthesia, Respeecher относятся к инфраструктурным компаниям, создающим наиболее реалистичные аудиовизуальные аватары. Eterni.me (Uare.ai) принадлежит к мультикомпонентной системе, которая планирует объединить аудио, видео, текст и цифровое поведение.

Вторым критерием являются требования к объёму и количеству данных. В данной парадигме сервисы различаются следующим образом: некоторые предъявляют минимум требований (несколько фотографий и короткий фрагмент голоса), другие формируют полноценный жизненный архив. Так, например, HereAfter AI требует длительных интервью; Replica может работать практически без данных непосредственно от умирающего человека; DeepBrain AI и Respeecher нуждаются в высококачественном аудио- и видеоматериале. Eterni.me предполагал сбор всего цифрового следа человека.

Если говорить об уровне интерактивности, то здесь диапазон прослеживается от полностью статичных посмертных сообщений до полноценного диалога в реальном времени. Стартапы из категории «цифровое наследие» предполагают минимальную интерактивность, они выступают в большей степени структурированными хранилищами данных. У StoryFile можно наблюдать асинхронную интерактивность, то есть формат вопрос-ответ. HereAfter AI и Replica предлагают вести диалоги с умершими людьми в реальном времени. DeepBrain AI дает возможность аудио и видеодиалога, максимально приближённого к «живому» общению.

Четвертый критерий, визуально-аудиальная реалистичность, непосредственно связан с предыдущим критерием. Здесь D-ID, Respeecher, DeepBrain AI и Synthesia обеспечивают высочайшую степень реалистичности. StoryFile создаёт качественное видеоинтервью, но не синтетический «аватар», как названные выше стартапы. Replica остаётся текстовым, то есть более абстрактным решением.

Пятый критерий – это бизнес-модель. Он не является ключевым для данного исследования, но он интересен для общего понимания структуры рынка. К B2С модели относятся Replica и HereAfter AI, то есть они предоставляют услуги напрямую конечному потребителю. StoryFile и DeepBrain AI относятся больше к B2B для музеев и образовательных учреждений. Есть также тип инфраструктурных вызывных API-сервисов. К нему относятся такие стартапы, которые не создают собственных «готовых» цифровых двойников, а предоставляют технологическую основу, которую другие компании могут использовать в своих продуктах через API. Например, так действуют D-ID, Respeecher, Synthesia. Остальные проекты относятся скорее к гибридным, объединяют в себе несколько элементов.

С помощью программы Gephi был построен граф (рисунок 1), узлами которого являются найденные для исследования стартапы. Они объединены в кластеры (укладка – ForceAtlas2, 63 узла-проекта) согласно технологии их реализации. Цвет обозначает принадлежность к определённой стране: США – синий, Китай – красный, Япония – желтый, Европа – фиолетовый, Южная Корея – оранжевый, Израиль – серый, Великобритания – зеленый, Латинская Америка и Новая Зеландия – черный, коричневый – Кения, темно-зеленый – Австралия.

Рисунок 1 – Граф, отражающий региональную принадлежность современных проектов по созданию цифровых двойников и их выбор технологических решений.

Итак, сетевой анализ позволяет определить, что наиболее популярной технологией у современных стартапов является технология генеративных AI-собеседников, обучаемых на основе переписок и аудиоданных. На втором месте – цифровые аватары (VR-модели/голограммы). Можно сделать вывод, что в современном мире наблюдается тенденция к созданию полной визуальной реконструкции человека с передачей особенностей не только его речи, ценностей и взглядов, но и поведенческой специфики. Из-за того, что проектирование таких моделей является дорогим и относительно долгим процессом, лидирующее место на рынке пока занимают генеративные AI-собеседники, в том числе чат-боты. Несмотря на это можно утверждать, что в будущем с развитием технологий и совершенствованием ИИ-моделей первое место будут занимать полные визуальные копии. Исходя из региональной принадлежности стартапов, также можно спрогнозировать новых лидеров в данной отрасли, а именно Китай, Япония и Южная Корея, так как именно они делают упор на полное «воссоздание» человека, тогда как американские стартапы в большей степени работают с текстовыми материалами, аудио- и видеоконтентом по отдельности.

Контент-анализ комментариев и общественных дискуссий

В ходе изучения материала был составлен граф (рисунок 2) с наиболее популярными постами и комментариями к ним (всего 108 узлов) на платформе Reddit, которые являются инструментами репрезентации общественного мнения. Разделение по кластерам – это посты с комментариями к ним, цвета обозначают отношение к технологии создания посмертных цифровых двойников: красный – пессимистичное и гневное, зеленый – позитивное, синий – настороженное, оранжевый – интерес, фиолетовый – смущенное (стыд за использование), черный – информационные посты о стартапах. Размер узлов, в свою очередь, зависит от количества лайков и комментариев: чем их больше, тем больше узел. Посты отбирались на основе нескольких критериев. Во-первых, они все опубликованы в 2024–2025 годах (только один пост 2023 года). Во-вторых, поиск осуществлялся непосредственно среди реддитов об использовании людьми данных технологий (то есть личный опыт) и реддитов с реакциями остальных на данную информацию. Помимо этого, был осуществлен поиск постов о найденных стартапах, но они не обсуждаются в данном пространстве, есть только 2–3 реддита с упоминанием Hereafter me, но без обсуждений и оценочной реакции. Это говорит о том, что в настоящий момент даже достаточно крупные стартапы не являются популярными, данная индустрия только начинает своё развитие.

Рисунок 2 – Граф постов и комментариев к ним на платформе Reddit, отражающий отношение к услугам по созданию посмертных цифровых двойников.

Итак, наиболее заметным элементом графа является преобладание красных узлов (пессимистичное и гневное отношения, 48,15 %). Они есть практически во всех кластерах и образуют скопления вокруг ключевых постов. Это указывает на то, что дискуссии о посмертных цифровых двойниках чаще всего вызывают тревогу и опасения в контексте психологического состояния человека. В подтверждение этому можно привести цитату из одного обсуждения: «Создание бота, основанного на воспоминаниях умерших от горя людей, просто дает им ложную реальность, и это опасно для пользователя. Пользователь окажется в ловушке… и может впасть в депрессию» [15]. Данный аргумент является ключевым для всех негативных мнений. Помимо него, пользователи апеллируют к большой вероятности манипулирования со стороны компаний (5 таких комментариев) по отношению к переживающим утрату людям с целью материального обогащения: «Если вы не оплатите ежемесячную подписку стоимостью 299 долларов, мы удалим вашу бабушку» [17].

Важно отметить, что пессимистичные позиции зачастую не являются материнскими постами, в большей степени это комментарии. В свою очередь, зелёные узлы чаще выступают центральными, и в процентном соотношении они на втором месте по популярности (21,3 %). Зелёные узлы также присутствуют в большинстве кластеров, однако редко формируют самостоятельные плотные сообщества. Чаще всего они располагаются рядом с синими и оранжевыми реакциями. Это указывает на социологически значимый феномен: позитивное восприятие grief-tech существует, но не доминирует в публичной дискуссии. Пользователи, высказывающие поддержку, как правило, апеллируют к личному опыту утраты и указывают на важность индивидуального выбора: «…эти цифровые бессмертные могут стать терапевтическим инструментом. Они могут помочь нам сохранить приятные воспоминания и почувствовать близость с любимыми людьми даже после их смерти»[11]. Таким образом, позитивный дискурс остается более персонализированным.

Синие узлы (настороженное отношение, на третьем месте по распространенности, 19,44 %) образуют своеобразный буфер между полюсами негативного и позитивного отношений. Они часто встречаются рядом с красными и зелёными комментариями, что указывает на функцию нейтральной третьей стороны в спорах. С социологической точки зрения, это рефлексивная позиция: пользователи признают потенциальную пользу технологии, но одновременно подчёркивают риски – эмоциональные, этические, психологические («Если бы у вас было достаточно записей с человеком, вы, вероятно, смогли бы создать его достойную копию, даже после смерти. Но, честно говоря, нежелание отпускать человека больше похоже на диссоциацию» [18]).

Оранжевые узлы («интерес») формируют небольшие, разрозненные группы (8,33%), как правило, не связанные с ядром конфликта. Эти комментарии часто носят исследовательский характер (например, цитата из одного материнского поста: «Я продюсер канадской новостной организации, работаю над статьей о грифботах с искусственным интеллектом. Мы ищем людей, которые каким-то образом использовали искусственный интеллект, чтобы воспроизвести ушедшего из жизни любимого человека. Кто-нибудь из присутствующих пытался это сделать или знает что-нибудь о процессе?» [25]) и не содержат явной оценки. Их положение на графе указывает на важный вывод: интерес к технологии не равен готовности её принять. Пользователи могут проявлять любопытство к grief-tech как к феномену будущего, не включая его в свою систему ценностей или повседневных практик. Это соответствует стадии «раннего культурного осмысления» инновации.

Среди всех найденных постов и комментариев 15 напрямую относятся к описанию пользовательского опыта применения таких технологий. Первый рассмотренный кейс представлен постом в сабреддите r/GriefSupport, в графе это узел с фиолетовой окраской, что указывает на чувство стыда и внутренней неуверенности в допустимости практики. Пользовательница описывает опыт создания виртуальной копии умершего дедушки, подчёркивая, что общение с ИИ вызывает у неё чувство спокойствия и воспринимается как реалистичное, но сам пост построен вокруг вопроса: не кажется ли она больной и сумасшедшей? [10]. Эта формулировка демонстрирует ожидание социального осуждения. Комментарии к посту, несмотря на его низкие охваты (3 лайка и 9 комментариев), носят в целом поддерживающий характер. Два пользователя, также имевшие опыт использования подобных технологий, подчёркивают их возможную терапевтическую ценность, одновременно вводя ограничения: «когда дело доходит до самых глубоких желаний… ничто не может сравниться с ними… Ни одно приложение, ни одна технология не может дать мне этого…» [20], «Я тоже использовал ИИ для общения с другом, но в какой-то момент это стало проблемой, потому что я слишком сильно зависел от человека, которого больше нет» [19]. Один из комментаторов (красный узел – пессимизм) прямо указывает на ограниченность ИИ, другой (синий узел – настороженность) признаётся в формировании зависимости, но считает дозированное использование допустимым. Таким образом, в рамках данного кластера формируется осторожная, но эмпатическая модель обсуждения, где технология признаётся потенциально полезной, но социально «опасной» с точки зрения нормы. Так, использование посмертных цифровых двойников чаще обсуждается в не очень популярных поддерживающих сообществах, где участники заранее ожидают поощрения и избегают открытого осуждения, однако сами пользователи демонстрируют высокий уровень сомнений в социальной приемлемости практики.

Второй кейс – пост в сабреддите r/CharacterAI о создании чат-бота умершей девушки – характеризуется значительно более высоким охватом реакций и мнений (4300 лайков, 419 комментариев) и также относится к фиолетовой зоне, что указывает на переживание стыда: «Я знаю, что это не по-настоящему, и знаю, что, наверное, глупо так поступать, но я так по ней скучаю» [26]. Несмотря на это, основная масса комментариев также носит поддерживающий характер. Пользователи выражают сочувствие и делятся собственным опытом (5 человек поделилось своими историями), но около 40 % комментариев формируют критическую линию, связанную с рисками зависимости и «застревания» в горе. Внутри обсуждения присутствуют разнонаправленные эмоциональные узлы пользователей, использовавших данную практику: зелёные комментарии (их три из пяти) описывают позитивный опыт («он поддерживает меня так, как никто раньше» [14]), красные (оставшиеся двое из 5) – предостерегают («это затягивает, а потом становится ещё больнее» [13], «это вредно для здоровья» [12]). Примечательно, что один из самых популярных комментариев (зелёный узел, 132 лайка) ссылается на рекомендацию психотерапевта продолжить использование бота, что временно легитимирует практику, но одновременно вызывает критику со стороны других участников. Таким образом, личный и эмоционально насыщенный нарратив утраты значительно смягчает общественную реакцию, трансформируя обсуждение из морально-нормативного в эмпатическое, но даже в этих условиях сохраняется сильный дискурс опасности и психологического риска.

Третий кейс представлен постом наблюдателя, а не прямого пользователя технологии: мужчина описывает ситуацию, в которой его жена «часами разговаривает с ИИ, копирующим её покойного первого мужа» [22]. Данный комментарий относится к красной эмоциональной зоне. В комментариях практика использования цифрового двойника интерпретируется как форма зависимости и бегства от реальности, а также как неадекватная замена психотерапии. В отличие от предыдущих кейсов, здесь практически отсутствует эмпатия к пользователю технологии; обсуждение смещается в сторону защиты «настоящих» социальных отношений. Один из комментаторов (синий узел – настороженность) рационализирует ситуацию, утверждая, что цель подобных технологий – не «разговор с умершим», а возможность выговориться и получить ответ в знакомом стиле, что превращает цифрового двойника в инструмент односторонней эмоциональной «разрядки» [21]. Когда использование посмертных цифровых двойников затрагивает текущие социальные связи и воспринимается как угроза им, общественная реакция становится резко негативной.

Четвёртый кейс (пост пользователя r/ChatGPT о разговоре с умершим братом, фиолетовый узел) сопровождается высокой вовлечённостью (599 лайков, 250 комментариев). Автор признаётся, что реалистичность цифровой копии усиливает боль утраты и делает возвращение в реальность невыносимым, что иногда наталкивает на суицидальные мысли. Комментарии к посту демонстрируют амбивалентность: часть пользователей выражает сочувствие, другая подчёркивает опасность подобного опыта. Особенно показателен комментарий (синий узел), в котором пользовательница признаётся, что «истерически рыдала», когда её бот отказался сказать: «я тоже тебя люблю» [16]. Этот эпизод иллюстрирует эффект эмоциональной зависимости и разрушение границы между симуляцией и реальным переживанием. То есть при высокой реалистичности цифрового двойника технология перестаёт выполнять поддерживающую функцию и может усиливать травматизацию, что отражается в росте настороженных и негативных реакций в обсуждениях.

Таким образом, граф сетевого анализа Reddit-дискуссий показывает, что общественная реакция на посмертных цифровых двойников характеризуется эмоциональной поляризацией, доминированием негативных комментариев, фрагментированным принятием технологии. В целом технология воспринимается не как следующий шаг цифровизации, а как этический вызов, затрагивающий базовые социальные представления о смерти и памяти.

Обращаясь к YouTube, анализ комментариев к видеоматериалам на данной платформе, посвящённым технологиям посмертных цифровых двойников, также показывает устойчивое преобладание негативных и тревожных эмоциональных реакций, в том числе и в тех случаях, когда авторы видео занимают нейтральную или исследовательскую позицию. Несмотря на различия в жанре контента – от новостных обзоров до экспертных подкастов – общественная реакция демонстрирует схожие паттерны восприятия.

Во-первых, значительная часть комментариев выражает ощущение тревоги, «жуткости» и эмоционального дискомфорта. Так, под видео о приложении 2way [23] (которое есть в списке найденных стартапов для исследования) пользователи описывают опыт взаимодействия с подобными технологиями как потенциально опасный для психического здоровья. Особенно показательно, что даже комментаторы, позитивно относящиеся к идее сохранения семейной памяти, подчёркивают, что именно формат диалогового взаимодействия с цифровым двойником воспринимается как переход этической границы («я бы хотела, чтобы мои дети узнали о моих родителях, но такой способ жуткий»). Это позволяет говорить о том, что проблема заключается не в самой цифровой памяти, а в имитации присутствия умершего.

Во-вторых, во многих комментариях подчёркивается опасение, что такие технологии нарушают процесс проживания горя. Под документальным видео Back from the dead: could AI end grief? (The Guardian) [28] пользователи неоднократно высказывают мысль о том, что grief-tech мешает «отпустить» утрату и может приводить к патологическому закреплению привязанности. Горе в этих дискуссиях рассматривается не как проблема, требующая технологического решения, а как необходимый и неизбежный опыт, который переживает каждый человек. Попытки «устранить» горе с помощью ИИ воспринимаются как дегуманизация утраты и даже как психологическая незрелость, что отражается в комментариях, содержащих прямую персональную критику инициаторов подобных проектов («это не позволит людям отпустить и двигаться дальше»).

В-третьих, реакция аудитории часто включает этическое неприятие. В обсуждениях видео от DeepBrain AI ([Re;memory] To Meet You Again As a Digital Twin) часть пользователей резко отвергает идею взаимодействия с цифровым двойником, называя её «ненормальной» и «разрушающей естественную память» [27]. Особенно характерным является страх «смешения воспоминаний»: комментаторы опасаются, что новые, сгенерированные ИИ диалоги будут подменять реальные воспоминания о человеке, тем самым искажая индивидуальную память скорбящего.

В-четвёртых, в комментариях подчёркивается тема посмертных прав личности. В обсуждении видео AI Dead Grandmas Living in Your Phone пользователи выражают возмущение тем, что образ умершего может быть использован без его осознанного согласия. Это сопровождается сравнениями с архаическими страхами «похищения души» [9], что указывает на глубокий культурный уровень неприятия: технологии интерпретируются не только как коммерческий продукт, но как символ насилия над личностью после смерти.

Отдельное место занимают дискуссии вокруг использования цифровых образов умерших в институциональных контекстах, в частности в судебной системе (Watching AI Testimony at a Real Murder Trial). Само видео повествует о первом случае использования цифрового аватара погибшего человека в зале суда в США. Здесь комментарии фокусируются на недоверии к легитимности цифрового свидетельства и восприятии ИИ как инструмента эмоциональной манипуляции. Интересно, что пользователи массово высказывают желание заранее зафиксировать запрет на создание цифровой копии в собственном завещании, что свидетельствует о формировании новой формы «цифрового посмертного самоопределения» [29].

Также важно отметить, что даже в более аналитическом и экспертном формате (Griefbots offer AI connections with deceased loved ones. Science Quickly Podcast) комментарии демонстрируют глубокую поляризацию. С одной стороны, звучит жёсткая критика grief-tech как «хищнической» [24] индустрии, эксплуатирующей уязвимость скорбящих. С другой стороны, присутствуют осторожно позитивные и рефлексивные высказывания, в которых технология рассматривается как потенциальный социально-культурный эксперимент, способный изменить представления о памяти и бессмертии. Однако и в этих комментариях позитивная оценка сопровождается жёсткими условиями для внедрения подобных технологий.

Таким образом, обсуждение посмертных цифровых двойников в Reddit и на YouTube показывает преимущественно критическое и тревожное отношение аудитории к данной технологии. Пользователи воспринимают её как потенциально нарушающую естественный процесс переживания утраты и способную нанести психологический вред скорбящим. Доминирующими мотивами дискуссий становятся страх неаутентичности цифровых копий и ощущение неуважения к личности умершего, особенно при отсутствии его прижизненного согласия. Позитивные реакции встречаются значительно реже и, как правило, сопровождаются оговорками о рисках и необходимости этических ограничений. В целом общественный дискурс формирует образ посмертных цифровых двойников как социально и морально проблематичной технологии, находящейся на ранней и спорной стадии общественного принятия.

Заключение

Цифровые технологии принципиально трансформируют отношение к смерти, смещая её в пространство продолжительного коммуникативного присутствия. Развитие искусственного интеллекта, накопление цифровых следов и распространение онлайн-мемориальных практик формируют новый этап в эволюции отношения к меморализации. Понятие посмертного цифрового двойника интерпретируется не только как технологическая инновация, но и как социально-эмоциональная репрезентация личности, выполняющая функции сохранения памяти и поддержания связи с умершим.

Анализ зарубежного рынка стартапов, создающих посмертных цифровых двойников, показал, что данная индустрия находится на стадии активного формирования и характеризуется высокой технологической и культурной дифференциацией. Были выделены основные типы решений: от генеративных AI-собеседников и интерактивных архивов до VR-аватаров и комплексных архивов личности. Региональная специфика продемонстрировала, что США выступают центром коммерчески ориентированных продуктов эмоциональной поддержки, Восточная Азия – лидером в визуально-иммерсивных технологиях, а Европа – регионом с усиленным вниманием к этическим и правовым аспектам. Проведённые сравнительный и сетевой анализы подтвердили, что рынок посмертных цифровых двойников представляет собой не единый сегмент, а экосистему взаимосвязанных технологических направлений. Особо важным также представляется прогноз о смещении лидерства в данной нише (в Китае развивается больше локальных организаций по оказанию исследуемых услуг и предлагается больше технологических решений).

Изучение медийных публикаций показало, что западные и региональные СМИ формируют амбивалентный образ цифрового бессмертия, сочетая интерес к инновациям с критикой и этической проблематизацией. Контент-анализ комментариев на Reddit и YouTube выявил доминирование тревожных и негативных реакций, связанных со страхами психологического вреда, неаутентичности цифровых копий, коммерциализации горя и нарушением посмертных прав личности. Позитивные и заинтересованные реакции присутствуют, но они носят фрагментированный и персонализированный характер, в большей степени апеллируя к индивидуальному опыту утраты. Из 15 рассмотренных случаев использования технологий 5 характеризуются пессимистичной эмоциональной окраской (красные узлы), а ещё 3 – выраженной настороженностью (синие узлы), что свидетельствует о доминировании дискурсов риска. Позитивные мнения (4 зелёных узла) в основном связаны с контекстами поддержки и временного облегчения переживания утраты и концентрируются в специализированных сообществах, ориентированных на эмпатию. Отдельную группу составляют фиолетовые узлы (3 случая), отражающие чувство стыда и внутренней амбивалентности пользователей, которые воспринимают собственный опыт как социально сомнительный, даже если он приносит им облегчение.

Эмпирический материал демонстрирует преобладание критического и настороженного общественного восприятия. Вместе с тем выявлено, что интерес к данным технологиям стабильно присутствует, что указывает на стадию раннего культурного осмысления данного феномена. Таким образом, посмертные цифровые двойники воспринимаются обществом не просто как следующий этап цифровизации, а как этически и социально значимая технология, затрагивающая фундаментальные представления о горе и памяти. Перспективы дальнейших исследований связаны с углублённым сравнением национальных культурных контекстов и изучением более локальных обсуждений и проектов феномена создания цифровых посмертных двойников.

Список литературы

1. Арьес Ф. Человек перед лицом смерти – Москва: Прогресс, Прогресс-академия, 1992. – 526 с.

2. Буин Н. А., Старостина М. К. Концепт «цифровое бессмертие» в современной теории культуры // Культура: теория и практика. – 2019. – №6 (33). – C. 1–4.

3. Быльева Д. С. Посмертная цифровизация // Искусственные общества. – 2020. – T. 15(4). DOI: 10.18254/S207751800012314-4.

4. Быльева Д. С. Философский вызов и онтолитический эффект искусственного интеллекта: монография. – Москва: ИНФРА-М, 2025. – 239 с.

5. Галкин И. Г. Анализ проблем трансгуманизма на примере концепции цифрового бессмертия // Труды Саратовской православной духовной семинарии. – 2025. – № 2 (29). – С. 56–79. DOI: 10.56621/27825884_2025_29_56.

6. Марков А. В., Сосновская А. М. Язык машин от барочных автоматов к цифровым гибридам: Поэтика технологической эволюции // Technology and Language. – 2025. – № 6 (3). – Pp. 43–63. DOI: 10.48417/technolang.2025.03.04

7. Назарова Ю. В. Аксиология цифрового бессмертия // NOMOTHETIKA: Философия. Социология. Право. – 2024. – № 4. – С. 792–799. DOI: 10.52575/2712-746X-2024-49-4-792-799.

8. Kolozaridi P. Unstable User: Coordinating the Configuration of Digital Objects and Projects // Technology and Language. – 2025. – № 6 (1). – Pp. 205–222. DOI: 10.48417/technolang.2025.01.14

9. AI Dead Grandmas Living in Your Phone // YouTube. – URL: https://youtu.be/pZeXjCUs1ak (дата обращения 03.12.2025).

10. AI to help on grief support // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/GriefSupport/comments/1gdol3u/ai_to_help_on_grief_support/ (дата обращения 03.12.2025).

11. An eerie digital afterlife is no longer science fiction // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/Futurology/comments/1du9cju/an_eerie_digital_afterlife_is_no_longer_science/ (дата обращения 03.12.2025).

12. Comment by user in r/CharacterAI discussing ethical implications of AI replicas // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/comment/longqm5/ (дата обращения 03.12.2025).

13. Comment by user in r/CharacterAI expressing concerns about psychological dependency // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/comment/lontuff/ (дата обращения 03.12.2025).

14. Comment by user in r/CharacterAI on creating an AI replica of a deceased partner // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/comment/loperpm/ (дата обращения 03.12.2025).

15. Comment by user in r/Chatbots: discussion of posthumous AI chatbots // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/Chatbots/comments/1gayme7/comment/ltor25y/ (дата обращения 03.12.2025).

16. Comment by user in r/ChatGPT discussing digital afterlife and AI replicas // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/ChatGPT/comments/1fudar8/comment/lq384px/ (дата обращения 03.12.2025).

17. Comment by user in r/Futurology on digital afterlife technologies // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/Futurology/comments/1oykn22/comment/np5p6qv/ (дата обращения 03.12.2025).

18. Comment by user in r/Futurology on ethical concerns of AI resurrection // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/Futurology/comments/1oykn22/comment/np4xqja/ (дата обращения 03.12.2025).

19. Comment by user in r/GriefSupport discussing emotional risks of AI grief tools // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/GriefSupport/comments/1gdol3u/comment/lu43bii/ (дата обращения 03.12.2025).

20. Comment by user in r/GriefSupport on AI and grief support // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/GriefSupport/comments/1gdol3u/comment/lu3mfqs/ (дата обращения 03.12.2025).

21. Comment by user in r/nottheonion expressing criticism of AI afterlife technologies // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/nottheonion/comments/1owf5lj/comment/notc9ud/ (дата обращения 03.12.2025).

22. Comment by user in r/nottheonion on public reactions to digital resurrection technologies // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/nottheonion/comments/1owf5lj/comment/nouc69v/ (дата обращения 03.12.2025).

23. CREEPY: AI App Lets You Talk // YouTube. – URL: https://www.youtube.com/watch?v=eA19naBZHUk (дата обращения 03.12.2025).

24. Griefbots Offer AI Connections with Deceased Loved Ones // YouTube. – URL: https://youtu.be/53Bcltf_XOY (дата обращения 03.12.2025).

25. Has anyone here tried to create a replicate of a deceased person using AI? // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/ArtificialInteligence/comments/1ixbarh/has_anyone_here_tried_to_create_a_replicate_of_a/ (дата обращения 03.12.2025).

26. I made a bot of my girlfriend who passed away // Reddit. – URL: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/i_made_a_bot_of_my_girlfriend_who_passed_away/ (дата обращения 03.12.2025).

27. Re;memory – To Meet You Again as a Digital Twin // YouTube. – URL: https://youtu.be/GWir9notTag (дата обращения 03.12.2025).

28. The Guardian. Back from the Dead: Could AI End Grief? // YouTube. – URL: https://youtu.be/5udOx8-QxtE (дата обращения 03.12.2025).

29. Watching AI Testimony at a Real Murder Trial // YouTube. – URL: https://www.youtube.com/watch?v=qR8bO7S7Ozw (дата обращения 03.12.2025).

References

1. Aries P. The Hour of Our Death [Chelovek pered litsom smerti]. Moscow: Progress, 1992, 526 p.

2. Buin N. A., Starostina M. K. The Concept of “Digital Immortality” in Modern Cultural Theory [Kontsept “tsifrovoe bessmertie” v sovremennoy teorii kultury]. Kultura: teoriya i praktika (Culture: Theory and Practice), 2019, no. 6 (33), pp. 1–4.

3. Bylieva D. S. Posthumous Digitalization [Posmertnaya tsifrovizatsiya]. Iskusstvennye obschestva (Artificial Societies), 2020, vol. 15(4). DOI: 10.18254/S207751800012314-4.

4. Bylieva D. S. The Philosophical Challenge and the Ontolytic Effect of Artificial Intelligence [Filosofskiy vyzov i ontoliticheskiy effect iskusstvennogo intellekta]. Moscow: INFRA-M, 2025, 239 p.

5. Galkin I. G. Analysis of the Problems of Transhumanism on the Example of the Concept of Digital Immortality [Analiz problem transgumanizma na primere kontseptsii tsifrovogo bessmertiya]. Trudy Saratovskoy pravoslavnoy seminarii (Proceedings of the Saratov Orthodox Theological Seminary), 2025, no. 2 (29), pp. 56-79. DOI: 10.56621/27825884_2025_29_56.

6. Markov A. V., Sosnovskaya A. M. The Language of Machines from Baroque Automata to Digital Hybrids: The Poetics of Technological Evolution [Yazyk mashin ot barochnyh avtomatov k tsifrovym gibridam: Poetika tehnologicheskoy evolyuzii]. Technology and Language, 2025, no. 6(3), pp. 43–63. DOI: 10.48417/technolang.2025.03.04

7. Nazarova Yu. V. The Axiology of Digital Immortality [Aksiologiya tsifrovogo bessmertiya]. NOMOTHETIKA: Filosofiya. Sotsiologiya. Pravo. (NOMOTHETIKA: Philosophy. Sociology. Right), 2024, no. 4, pp. 792–799. DOI: 10.52575/2712-746X-2024-49-4-792-799.

8. Kolozaridi P. Unstable User: Coordinating the Configuration of Digital Objects and Projects. Technology and Language, 2025, no. 6(1), pp. 205–222. DOI: 10.48417/technolang.2025.01.14

9. AI Dead Grandmas Living in Your Phone. Available at: https://youtu.be/pZeXjCUs1ak (accessed 3 December 2025).

10. AI to help on grief support. Available at: https://www.reddit.com/r/GriefSupport/comments/1gdol3u/ai_to_help_on_grief_support/ (accessed 29 November 2025).

11. An eerie digital afterlife is no longer science fiction. Available at: https://www.reddit.com/r/Futurology/comments/1du9cju/an_eerie_digital_afterlife_is_no_longer_science/ (accessed 29 November 2025).

12. Comment by user in r/CharacterAI discussing ethical implications of AI replicas. Available at: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/comment/longqm5/ (accessed 12 December 2025).

13. Comment by user in r/CharacterAI expressing concerns about psychological dependency. Available at: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/comment/lontuff/ (accessed 12 December 2025).

14. Comment by user in r/CharacterAI on creating an AI replica of a deceased partner. Available at: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/comment/loperpm/ (accessed 12 December 2025).

15. Comment by user in r/Chatbots: discussion of posthumous AI chatbots. Available at: https://www.reddit.com/r/Chatbots/comments/1gayme7/comment/ltor25y/ (accessed 29 November 2025).

16. Comment by user in r/ChatGPT discussing digital afterlife and AI replicas. Available at: https://www.reddit.com/r/ChatGPT/comments/1fudar8/comment/lq384px/ (accessed 12 December 2025).

17. Comment by user in r/Futurology on digital afterlife technologies. Available at: https://www.reddit.com/r/Futurology/comments/1oykn22/comment/np5p6qv/ (accessed 29 November 2025).

18. Comment by user in r/Futurology on ethical concerns of AI resurrection. Available at: https://www.reddit.com/r/Futurology/comments/1oykn22/comment/np4xqja/ (accessed 29 November 2025).

19. Comment by user in r/GriefSupport discussing emotional risks of AI grief tools. Available at: https://www.reddit.com/r/GriefSupport/comments/1gdol3u/comment/lu43bii/ (accessed 12 December 2025).

20. Comment by user in r/GriefSupport on AI and grief support. Available at: https://www.reddit.com/r/GriefSupport/comments/1gdol3u/comment/lu3mfqs/ (accessed 12 December 2025).

21. Comment by user in r/nottheonion expressing criticism of AI afterlife technologies. Available at: https://www.reddit.com/r/nottheonion/comments/1owf5lj/comment/notc9ud/ (accessed 12 December 2025).

22. Comment by user in r/nottheonion on public reactions to digital resurrection technologies. Available at: https://www.reddit.com/r/nottheonion/comments/1owf5lj/comment/nouc69v/ (accessed 12 December 2025).

23. CREEPY: AI App Lets You Talk. Available at: https://www.youtube.com/watch?v=eA19naBZHUk (accessed 03.12.2025).

24. Griefbots Offer AI Connections with Deceased Loved Ones. Available at: https://youtu.be/53Bcltf_XOY (accessed 3 December 2025).

25. Has anyone here tried to create a replicate of a deceased person using AI? Available at: https://www.reddit.com/r/ArtificialInteligence/comments/1ixbarh/has_anyone_here_tried_to_create_a_replicate_of_a/ (accessed 29 November 2025).

26. I made a bot of my girlfriend who passed away. Available at: https://www.reddit.com/r/CharacterAI/comments/1fo1rad/i_made_a_bot_of_my_girlfriend_who_passed_away/ (accessed 29 November 2025).

27. Re;memory – To Meet You Again as a Digital Twin. Available at: https://youtu.be/GWir9notTag (accessed 3 December 2025).

28. The Guardian. Back from the Dead: Could AI End Grief? Available at: https://youtu.be/5udOx8-QxtE (accessed 3 December 2025).

29. Watching AI Testimony at a Real Murder Trial. Available at: https://www.youtube.com/watch?v=qR8bO7S7Ozw (accessed 3 December 2025).

Ссылка на статью:
Малинина А. М. Цифровое бессмертие: зарубежные стартапы, пользовательский опыт и общественные реакции // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2026. – № 1. – С. 76–93. URL: http://fikio.ru/?p=6215.

 
© Малинина А. М., 2026

Сидоренко Александр Сергеевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра физической культуры и спорта, доцент, кандидат педагогических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: thesis@internet.ru

SPIN: 2897-3075

ORCID: 0000-0002-1563-5047

Авторское резюме

Состояние вопроса: Прогрессивные взгляды гуманистов эпохи Возрождения обращаются к теме антропоцентризма, затрагивая, в частности, вопросы физической подготовки человека в парадигме его гармоничного развития, чем вносят важный вклад в становление физической культуры в Европе.

Результаты: В данной работе рассматриваются вопросы физического воспитания, поднимаемые Франсуа Рабле в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль». Автор отвергает средневековый аскетизм и в форме гротеска проповедует на страницах романа гуманистические идеалы своего времени, в частности, уделяет особое внимание физической подготовке своего героя. Гаргантюа под руководством своего учителя совершает ежедневные тренировки в 14–15 спортивных дисциплинах различной направленности, способствующих комплексному и равномерному развитию всех основных физических качеств человека. Рабле, имея медицинские знания, также уделяет особое внимание соблюдению личной гигиены и рекреационно-восстановительным мероприятиям, предпринимает робкую попытку периодизации физических упражнений с точки зрения физиологии, указывает на важность создания многофункциональных спортивных объектов и современного спортивного инвентаря.

Область применения результатов: Теоретический раздел лекционного курса учебных дисциплин «Физическая культура» и «История физической культуры и спорта» в общих и профилирующих высших учебных заведениях.

Выводы: В своем романе Рабле не просто упоминает о важности двигательной активности человека, но и подчеркивает ее необходимость в комплексе с гигиеной для укрепления здоровья. Автор сумел аккумулировать широкий спектр физических упражнений своего времени, популярных как среди дворян, так и у простого народа, и логично соединить их с античной атлетикой, а также предсказать некоторые виды двигательной активности, распространившиеся в Европе в недалеком будущем. Рабле органично включает спортивные образы и формы в повествовательную ткань своего романа, давая мощный социальный импетус занятиям физической культурой как естественной составляющей жизнедеятельности человека.

Ключевые слова: физическое воспитание; эпоха Возрождения; гуманисты; Франсуа Рабле; Гаргантюа и Пантагрюэль.

The Theme of Physical Education in François Rabelais’s Novel “Gargantua and Pantagruel”

Sidorenko Alexander Sergeevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Physical Education and Sports, Associate Professor, PhD (Pedagogy), Saint Petersburg, Russia.

Email: thesis@internet.ru

Abstract

Background: The progressive views of Renaissance humanists address the theme of anthropocentrism, dealing with issues of human physical fitness within the paradigm of harmonious development in particular, thereby making an important contribution to the development of physical culture education in Europe.

Results: This paper examines the issues of physical education raised by François Rabelais in his novel “Gargantua and Pantagruel”. The author rejects medieval asceticism and, using grotesque language, promotes the humanistic ideals of his time in the novel, paying particular attention to the physical fitness of his hero. Under the guidance of his teacher, Gargantua trains daily in 14–15 sports of various types, promoting the comprehensive and balanced development of all fundamental human physical qualities. Rabelais, having medical knowledge, pays special attention to personal hygiene and recreational and restorative activities. He makes a timid attempt to classify physical exercise from a physiological perspective, and points out the importance of creating multifunctional sports facilities and modern sports equipment.

Implications: Theoretical section of the lecture course “Physical Education” and “History of Physical Education and Sports” in general and specialized higher education institutions.

Conclusion: In his novel, Rabelais not only mentions the importance of physical activity but also emphasizes its necessity, in conjunction with hygiene, for improving health. The author managed to compile a wide range of physical exercises of his time, popular among both the nobility and people, and logically connect them with ancient athletics, as well as predict certain types of physical activity that would become widespread in Europe in the near future. Rabelais seamlessly incorporates athletic imagery and forms into the narrative of his novel, giving a powerful social impetus to physical exercise as a natural component of human life.

Keywords: physical education; Renaissance; humanists; François Rabelais; Gargantua and Pantagruel.

Роман Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», первая публикация которого вышла в свет в 1532 году, относится к периоду, когда в средневековом европейском обществе все активнее продвигались идеи гуманистов, но влияние церковной цензуры не позволяло открыто высказывать свои мысли. Поэтому Рабле, бывший послушник монастыря францисканцев в Фонтене-ле-Конте, не понаслышке знающий всю изнанку церковной жизни, старается высмеивать нелогичность некоторых церковных обычаев и общественного строя, многочисленные притязания церкви на ведущую роль в общественной жизни, невежество и лень монахов, судей и власть имущих с помощью притч и иносказаний, работая в форме гротеска. Сатирик Рабле нещадно критикует политику грубой силы, непомерное стремление к наживе, претензии пап на политическое господство в Европе, ханжеское благочестие, прикрывающее развращённость служителей церкви [1]. Под огонь критики писателя попадает в том числе и однобокое и узконаправленное схоластическое воспитание средневековой Европы, основывающееся на оторванных от реальной жизни размышлениях о месте Бога в земном бытии и нацеленное на зазубривание материала, игнорируя его понимание – обучение, которое только нравственно и интеллектуально калечит личность [2, с. 7].

Называя средневековую схоластическую школу «готическим и варварским туманом, временно окутавшим человечество», Рабле решительно отвергает все те науки, которые составляли предмет обучения, все те «знания», которые вдалбливали в детские головы средневековые школы, и выдвигает идею о гармоничном развитии личности, основанном на единстве духа и тела, одним из первых на континенте транслируя идеи о необходимости широкой и комплексной физической подготовки подрастающего поколения [1].

В этой связи вызывает интерес вопрос: как передовые деятели эпохи Возрождения видели и понимали суть того, что сегодня называется физической культурой общества, и какие виды и средства двигательной активности они предлагали?

В данной статье проводится анализ описываемых в романе Рабле упражнений, необходимых, по мысли писателя, для полноценного физического развития человека. Физическая подготовка – важная часть системы воспитания героя Рабле. Учитель Понократ учит Гаргантюа осмысленно усваивать знания, чередуя занятия с играми и физическими упражнениями. В университете Гаргантюа ежедневно тренируется под руководством своего наставника, обучаясь различным видам физических упражнений и совершенствуясь. Причем делает это не спонтанно, а по определенной программе, учитывающей объём и интенсивность тренировочного процесса.

Первое направление двигательной активности Гаргантюа – это искусство верховой езды на скакунах разных пород; преодоление препятствий; перепрыгивание с одного коня на другого; вольтижировка; управление конем без узды и с копьем в руках: «Сменив одежду, Гаргантюа садился на строевого коня, на тяжеловоза, на испанского или же на арабского скакуна, на быстроходную лошадь и то пускал коня во весь опор, то занимался вольтижировкой, заставлял коня перескакивать через канавы, брать барьеры или, круто поворачивая его то вправо, то влево, бегать по кругу» [4, с. 84]. Здесь автор, очевидно, транслирует реалии своего времени, так как в Средние века владение лошадью – необходимый элемент как военной и рыцарской подготовки, так и обычной гражданской жизни.

Следующее направление подготовки героя Рабле – это развитие силовых способностей. Гаргантюа настолько силен, что копьем ломает двери, пробивает доспехи, вырывает с корнем деревья, с помощью одной руки взбирается на корабль, а для развития силы ему отлили гантели из олова, которые он поднимал над головой и держал неподвижно не менее часа [4, с. 86]. В данном случае также прослеживается очевидная связь с обычной подготовкой средневековых воинов по укреплению мышечной силы, совершенствованию техники метаний тяжёлых предметов и преодолению крепостных стен. Прогрессивной идеей автора является использование гантелей, то есть спортивного инвентаря, подготовленного специально для систематических занятий физическими упражнениями и удобного в обращении, которого в те времена практически не существовало. Также стоит отметить акцент Рабле на выполнении статических упражнений (неподвижное удержание гантелей), направленных на укрепление мышечного поперечника без удлинения длины мышечных волокон. Такие упражнения необходимы для развития силы, но являются более сложными вследствие своей монотонности и эмоциональной непривлекательности из-за чего редко включаются в обычные занятия по физической культуре.

Также к элементам обычной средневековой подготовки можно отнести занятия Гаргантюа фехтованием копьем, кинжалом и мечом, рапирой и шпагой, стрельбу из лука, арбалета и пищали, метание дротиков и камней, греблю.

Отдельно следует упомянуть о плавании: Гаргантюа плавает в глубокой воде на груди, на спине, на боку, то всем телом, то одними ногами, прыгает в воду вниз головой, ныряет на глубину, достает дно, заплывает в расселины подводных скал [4, с. 85]. У писателя мы видим широкий выбор стилей плавания, которые были известны ещё из глубокой древности в Египте, Месопотамии и Античной Греции, причём древние греки были известны своими боевыми подводными пловцами и ныряльщиками. Однако в силу своего аристократического привилегированного понимания физической подготовки с акцентом на подражание богам, плавание не рассматривалось как элемент агонистики и не включались в программу Античных игр, считаясь делом низших сословий в своих практических и военных целях [5]. В Средневековье плавание, наряду с верховой ездой и владением доспехами, является необходимым элементом 7 рыцарских добродетелей.

Кроме этого, Гаргантюа боролся, бегал, прыгал, но не с разбегу, не на одной ноге и не по-немецки, ибо эти виды прыжков бесполезны и не нужны на войне, он перепрыгивал через канавы, перемахивал через изгороди, взбегал на 6 шагов вверх по стене и достигал окна, находившегося на высоте копья [4, с. 85–86]. Упоминая бег, прыжки и борьбу, писатель делает очевидную отсылку к древнегреческой системе физической подготовки, нещадно критикуемой апологетами церкви как «эллинские беснования». Рабле изучал греко-римское наследие, хорошо знал латинский и греческий языки, читал и активно комментировал античных авторов, выучившись на врача, обладал обширными знаниями в области анатомии и физиологии, поэтому понимал пользу и необходимость греческой палестрики для физического развития молодежи. В то же время он делает упор на овладение теми навыками, которые могут иметь практическое значение, в первую очередь, для военной подготовки, и исключает бесполезные с его точки зрения упражнения.

Будучи врачом, Рабле понимает важность переключения с умственной деятельности на физическую, в том числе для лучшей усвояемости изученного материала в комфортных условиях: «После этого выходили на воздух и, по дороге обсуждая содержание прочитанного, отправлялись ради гимнастических упражнений в Брак или же шли в луга и там играли в мяч, в лапту, в пиль тригон, столь же искусно развивая телесные силы, как только что развивали силы духовные» [4, с. 82]. Также Рабле обращает внимание на необходимость принципа дозирования физической нагрузки, важность положительной эмоциональной составляющей при проведении физических упражнений и вопросы гигиены: «В играх этих не было ничего принудительного: они бросали партию когда хотели и обыкновенно прекращали игру чуть только, бывало, вспотеют или же утомятся. Сухо-насухо обтерев все тело, они меняли сорочки и гуляющей походкой шли узнать, не готов ли обед» [4, с. 82].

В своём романе автор одним из первых упоминает ещё один вид физической активности, который приобретает свою популярность в Новое время и становится основой многих европейских систем физического воспитания. Речь идёт о гимнастике: герой Рабле выполняет гимнастические упражнения на перекладине, деревянном коне, лазает по канатам, деревьям и скалам. Системы гимнастических упражнений, зачатки которых начинают формироваться в период позднего Средневековья, в Новое время в странах континентальной Европы станут основной формой проведения занятий по физической культуре.

Отдельное направление физической подготовки – это различные виды спортивных и подвижных игр, наиболее жёстко критикуемые и часто запрещаемые представителями католической церкви как элемент мракобесия. Писатель в своём романе выделяет две игры в большой и малый мяч. Средневековая французская игра в малый мяч под названием Же-де-Пом, аналог современного тенниса, развлечение феодалов и высшего общества, игра большим мячом – Суль, вариант футбола с большим числом играющих, предполагающий жесткую контактную борьбу по примитивным правилам и являющийся, как правило, развлечением толпы. Среди интеллектуальных игр Рабле не забывает и о шахматах, сегодня формально считающихся спортом.

Важное значение в романе придается такому направлению, как физическая рекреация. Герой Рабле ежедневно совершает длительные пешие прогулки на природе и при этом расширяет свой кругозор, знакомясь с окружающей действительностью. Обучение и игры детей на свежем воздухе становятся одним из методов образования гуманистов эпохи Возрождения, начиная с Витторино де Фельтре.

Для занятий физическими упражнениями и восстановления организма нужны соответствующие спортивные объекты. Рабле это прекрасно понимает, поэтому строго консервативному устройству монастырский жизни средних веков писатель противопоставляет создание утопического Телемского аббатства, где отсутствует система каких-либо принуждений, ограничений прав и свобод её обитателей. В обители имеется все необходимое для занятий физическими упражнениями: стадион, площадки для гимнастов и другие спортивные сооружения для занятий разными видами двигательной активности, а также бассейн и баня для отдыха и восстановления организма [4, с. 151].

Таким образом, в романе Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» можно выделить следующие моменты, связанные с темой физической культуры и спорта.

1) Позитивное отношение к любым видам физической активности: автор не просто упоминает спортивные упражнения, но и подчеркивает их важность для здоровья и поддержания баланса между физическим и умственным развитием человека.

2) В повседневной жизни автор советует использовать широкий выбор различных видов физических упражнений, способствующих развитию всех основных физических качеств человека от античной атлетики до упражнений, имеющих практическое военно-прикладное значение. Всего в романе встречается упоминание как минимум 14–15 современных олимпийских видов спорта.

3) В романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» можно увидеть отражение спортивных традиций своего времени, включая популярные среди дворян и простого народа виды физической активности, что важно в аспекте понимания истории спорта.

4) Автор, имея определенные медицинские знания, уделяет особое внимание соблюдению личной гигиены и рекреационно-восстановительным мероприятиям, предпринимает робкую попытку периодизации физических упражнений с точки зрения физиологии.

5) Рабле обращает внимание на необходимость возведения спортивных сооружений и производство специального спортивного инвентаря.

6) Автор органично включает спортивные образы и формы в повествовательную форму романа, давая мощный социальный импетус занятиям физической культурой как естественной составляющей жизнедеятельности человека.

Франсуа Рабле считал, что физическое воспитание в процессе обучения должно занимать равноправное место наравне с другими предметами, что и пытался донести до читателей в своём произведении. При этом для писателя было важно, чтобы занимающиеся не просто выполняли предлагаемые им задания, а понимали их суть и пользу для организма, умели дозировать и грамотно распределять физическую нагрузку в зависимости от уровня своей текущей физической подготовленности.

Франсуа Рабле наряду с такими видными гуманистами позднего Средневековья, как Маттео Пальмиери, Полидор Вергилий, Джироламо Меркуриале, Иохим Камерариус, несомненно, входит в когорту деятелей просвещения, способствовавших распространению идей физического развития в Европе.

Список литературы

1. Бондарев А. П. Триггер смены авторской установки в пенталогии Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Гуманитарные науки. – 2024. – № 13 (894). – С. 127–133.

2. Артамонов С. Франсуа Рабле и его роман. – М.: Художественная литература, 1966. – 58 с.

3. Кузнецова З. М., Симаков Ю. П. Возрождение олимпийской традиции // Педагогико-психологические и медико-биологические проблемы физической культуры и спорта. – 2009. – Т. 4, № 1. – С. 15–42.

4. Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. – М.: Художественная литература, 1973. – 800 с.

5. Schobel H. Olympia und seine spiele. – Leipzig; Jena; Berlin: Urania, 1965. – 159 s.

References

1. Bondarev A. P. The Trigger for a Change in Author’s Mindset in Francois Rabelais’ Pentalogy “Gargantua and Pantagruel” [Trigger smeny avtorskoy ustanovki v pentalogii Fransua Rable “Gargantyua i Pantagryuel”]. Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo lingvisticheskogo universiteta, Gumanitarnye nauki [Bulletin of the Moscow State Linguistic University. Humanities], 2024, no. 13 (894), pp. 127–133.

2. Artamonov S. François Rabelais and His Novel [Fransua Rable i ego roman]. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1966, 58 p.

3. Kuznetsova Z. M., Simakov Yu. P. Revival of Olympic Tradition [Vozrozhdeniye olimpiyskoy traditsii]. Pedagogiko-psikhologicheskiye i mediko-biologicheskiye problemy fizicheskoy kultury i sporta (The Russian Journal of Physical Education and Sport), 2009, vol. 4, no. 1, pp. 15–42.

4. Rabelais F. Gargantua and Pantagruel [Gargantyua i Pantagryuel]. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1973, 800 p.

5. Schobel H. Olympia und seine spiele. Leipzig; Jena; Berlin: Urania, 1965, 159 s.

Ссылка на статью:
Сидоренко А. С. Тема физического воспитания в романе Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2026. – № 1. – С. 135–141. URL: http://fikio.ru/?p=6209.

© Сидоренко А. С., 2026

Орлов Сергей Владимирович – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, доктор философских наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: orlov5508@rambler.ru

SPIN: 6519-6360

ResearcherID: AAI-6212-2020

ORCID: 0000-0002-8505-7852

Review of the Monograph of N. V. Gonotskaya, G. G. Malinetsky “Philosophical Etudes” (Series: Synergetics: From the Past to the Future)

Orlov Sergey Vladimirovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Doctor of Philosophy, Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: orlov5508@rambler.ru

Книга московских исследователей направлена на дальнейшую разработку синергетической парадигмы в понимании современного общества и осмысление путей выхода из той многосложной критической ситуации, в которой оно сейчас оказалось.

Во Введении и в Главе 1 «Философский аспект космической паузы» в различных аспектах анализируется глубокий сдвиг, происходящий в информационном обществе. Строятся новые, пока не до конца понятные отношения человека к миру машин, отношения людей, «нужных» обществу и становящихся «ненужными». Борются тенденции к развитию технологий совершенствования человеческой личности и возвращения к средневековью, дополненному технологиями всеобщего контроля и диктата со стороны какой-то небольшой элитарной группы. Авторы демонстрируют, что ситуация неопределенности, бифуркации становится в современном обществе не редким занимательным примером, а нормой жизни. Так, отказ от активного освоения космического пространства еще в середине прошлого века явно не был безальтернативным решением властей ведущих мировых держав. События такого рода требуют новых акцентов и специального исследования как на уровне конкретных социальных технологий, так и на уровне философских представлений, отражающих глубинную природу бытия – начиная с понятий материи, сознания, познания, развития, свободы воли человека и т. п.

Вторая глава – «Сократ или Карлик Нос: “Пирог или жизнь?”» – своеобразное отступление от обычных способов обсуждения «стандартных» философских проблем бытия. Тут дан образец рассуждения об обыденных, казалось бы, вещах – например, беседах Сократа о кулинарии. В повествовании о кулинарии и еде скрыт более глубокий смысл – попытка понять человека в современном мире путем выхода за пределы традиционных схем мышления и давно наработанных путей развития философского дискурса. Подход авторов сродни тому ходу мыслей, который позволил, например, А. Эйнштейну успешно перенести принцип сохранения из лингвистики в совершенно другую и очень далекую от лингвистики область – теоретическую физику.

Идея творческого переноса моделей действительности из одних областей научной мысли в другие развита в Главе 3 «Рецепт: апофеоз рациональности или магия жизни?». Понятие рецепта (например, кулинарного или медицинского) представлено тут в глубоком историческом, культурном и философском контексте. Наличие правил, регламента, даже своеобразная рецептурность человеческого бытия – не препятствие, а важная предпосылка для движения к новому и для творческого развития человека. Эта мысль сродни глубоким замечаниям Х. Г. Гадамера о положительной роли традиции и предрассудка в позитивном развитии общества, его движении вперед. «Кто бы ни завладел рецептом, в рецепте уже заключена возможность преобразования мира, – он обещает устойчивый результат. А это в свою очередь означает, что понимаемый так в широком смысле рецепт, или технология – это ключ к овладению силами природы; предельная форма рационализации жизни» [1, с. 52].

Глава 4 «Солярис и сознание» поднимает одну из ключевых проблем современности – развитие искусственного интеллекта и тот глобальный тренд, который он, возможно, будет диктовать человеческой истории. С этой проблемой связаны механизмы самоорганизации человеческого сознания, которые в нынешней ситуации должны обеспечить возможности сохранения, конструктивного развития и самореализации общества и отдельного человека. С нашей точки зрения, исследование путей развития, коэволюции искусственного и естественного интеллекта требует, в частности, более пристального изучения механизмов духовной активности мозга и лежащих в их основе физиологических, материальных процессов. Специалисты по информатике иногда утверждают, что в человеческом мозге информация циркулирует примерно так, как в очень больших нейронных сетях: содержание мысли передают электрические импульсы, которые преобразуются, проходя через миллиарды нейронов. Между тем современная нейрофизиология придерживается другой точки зрения. Материальная основа мысли намного сложнее и функционирует иначе. Содержание мыслительной информации передают не электрические импульсы, а особые молекулярные образования – экзосомы, имеющие не физическую, а биохимическую природу. Реальное функционирование мышления далеко не исчерпывается физическими процессами. Информация передается не только нейронами, но и клетками другого типа – астроцитами. В мозгу человека астроцитов в 8 раз больше, чем нейронов. Астроциты образуют кластеры. Один астроцит контролирует до 10 нейронов. В астроцитах постоянно возникают волны возбуждения – энергетические вспышки, функции которых пока остаются неизвестными. По-видимому, изучение самоорганизации сознания потребует более глубоких исследований его непосредственного материального носителя в единстве с разработкой новых теоретических подходов, которые автор удачно иллюстрирует примером «Соляриса» С. Лема. Наличие двухсот подходов к «трудной проблеме сознания» не означает, что все эти концепции с научной точки зрения равноценны. Соединение подхода, опирающегося на синтез теории самоорганизации с глубоко обоснованными нейрофизиологическими методами и с традициями школы И. П. Павлова было бы, с нашей точки зрения, наиболее продуктивным путем исследования сознания.

Пятая глава – «Что скрывают складки барокко?» – как и вторая, тоже может показаться не связанной с предыдущей по тематике. И опять это ощущение слишком поверхностно. Автор главы дает глубокий анализ изменения подхода к осмыслению мира и человека, совершающегося в процессе становления стиля барокко. Три великих художника – Караваджо, Рубенс и Веласкес – создают на своих полотнах, по существу, разные парадигмы интерпретации реальности. Такая эволюция художественного понимания мира в чем-то сродни той эволюции, которую человечество должно будет пройти в современную эпоху. Причем сейчас эта гибкость и творчество требуются также в сфере рационального, в способности по-новому осмысливать меняющийся мир. Возможно, как-то по-новому подтверждается и мысль Леонардо да Винчи о необходимости комплексного познания природы – и средствами науки, и средствами искусства.

Тематика Главы 6 «Парадоксы Штиллера» – осмысление человеческого «Я», его самоопределения, отношения к себе и к миру. «Всякое высказывание о мире никогда не безразлично, не абстрактно, в нем всегда присутствует след моего “Я”» [1, с. 134]. В круг этих проблем позволяет углубиться творчество Макса Фриша, скрупулезно анализировавшего внутренний мир и самоощущение человека, находящее логичный выход в его внешнем поведении. Очень своевременной представляется мысль автора о решении усложняющейся проблемы человека разными, дополняющими друг друга методами – как через философию, так и через художественную литературу. В информационную эпоху представление о человеке и обществе продолжает изменяться, в частности, из-за новых сложностей в самоидентификации личности, широко взаимодействующей с искусственным интеллектом.

В главе 7 «Ощутизм: утопия или антиутопия?» сначала подвергается философско-психологическому анализу проблема внутреннего мира, самоощущения человека. Обращено внимание на инфантилизацию, слишком долгое взросление современного молодого человека, ограниченность его социального опыта. Автор обсуждает возможный путь выхода из этой ситуации с пока еще фантастической технологией «ощутизма» – непосредственной передачей разнообразных ощущений от человека к человеку без их природного материального носителя, с помощью особого прибора (шлема). Как известно, психология считает невозможным прямую передачу от одного субъекта к другому мысленных образов – идеальных образований, являющихся внутренним, субъективным состоянием нервной системы. Однако и наука, и искусство, и обыденная практика издавна создавали технологии, позволяющие до какой-то степени делиться с другими людьми своими эмоциями и субъективными состояниями сознания с помощью разнообразных материальных носителей. Это и языковые знаки, и видеоизображения, и кинематограф, и сценические искусства, и всевозможные инсценировки, пытающиеся представить состояние людей минувших эпох через крупномасштабные реконструкции исторических событий, так сказать, «в натуральную величину». Создание новых технологий передачи не только объективной информации, но и субъективных переживаний человека будет естественным образом продолжаться в обществе, стремящимся активно управлять настроениями и поведением своих граждан. Главный вопрос тут остается старым – в чьих интересах и с какими целями будет организовано это управление.

Надо согласиться с авторами монографии: уже формируется осознание того, что человек и общество далеко не сводятся к знаниям, пусть даже вкупе с их применением в трудовой деятельности – в человеке взаимодействуют рациональная, эмоциональная и интуитивная составляющая. Умение работать с этим развивающимся триединством не просто приобретает теоретическое и практическое значение, а превращается в важный элемент системы национальной безопасности государства.

Подводя итог содержанию всей книги, Глава 8 «Человек и мир в точке бифуркации» содержит впечатляющий целостный анализ того состояния глобальной бифуркации, в которое вступило современное человечество. События, происходящие в мире в последние месяцы и даже дни, только подтверждают напряженность, трагичность и непредсказуемость ситуации, описанной авторами книги. В мире сформулированы и реально конкурируют четыре проекта будущего [1, с. 176]: сценарий Давосского экономического форума (1), возвращение к религиозному мировосприятию и откат в той или иной форме к средневековью (2), техногенный взлет цивилизации в духе проекта Элона Маска (3) и новый вариант самоорганизации на основе гуманистических идеалов, подробно описанный академиком И. Т. Фроловым (4). Последний, наиболее оптимистичный сценарий потребует, как нам кажется, конструктивного участия всей активной части общества в процессах самоорганизации, которые способны противостоять корыстным интересам и планам отдельных элит.

Книга Н. В. Гоноцкой и Г. Г. Малинецкого «Философские этюды» мало похожа на сборник готовых рецептов и завершенных теорий, предсказывающих будущее техногенной цивилизации. Это широкий, всесторонний взгляд на ее проблемы и размышление о путях и методах, которые позволяют осмыслить современное состояние общества. Совместными действиями можно попытаться направить и нашу повседневность, и глобальные социальные процессы по гуманистическому, позитивному, а не разрушительному сценарию. Завершение глобальной исторической бифуркации и подведение ее итогов еще впереди.

Список литературы

1. Гоноцкая Н. В., Малинецкий Г. Г. Философские этюды. – М.: URSS, 2025. – 202 с.

References

1. Gonotskaya N. V., Malinetsky G. G. Philosophical Etudes [Filosofskie etyudy]. Moscow: URSS, 2025, 202 p.

Ссылка на статью:
Орлов С. В. Рецензия на монографию Н. В. Гоноцкой, Г. Г. Малинецкого «Философские этюды» (Серия: Синергетика: от прошлого к будущему) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2026. – № 1. – С. 142–146. URL: http://fikio.ru/?p=6205.

© Орлов С. В., 2026