Новый номер!

УДК 82-94

 

Забродин Олег Николаевич – Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации, кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: ozabrodin@yandex.ru

ScopusID: 36909235400

Научная редакция и примечания – Смирнова Тамара Михайловна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, профессор, доктор исторических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: mokva@inbox.ru

SPIN: 7691-2890

Забродин Николай Иванович

Биографическая справка

 

Николай Иванович Забродин (далее – Н. И.) родился в дер. Аристовка в Татарии в 1908 году. После окончания школы в г. Мензелинске поступил на физико-математический факультет Казанского университета. В 1931 г. окончил Химико-технологический институт в Казани и в том же году поступил на работу в Государственный институт прикладной химии (ГИПХ) в Ленинграде.

В годы войны и блокады Ленинграда ГИПХ стал ведущим оборонным предприятием. Здесь Н. И. проработал всю блокаду. В эту пору немногие сотрудники ГИПХа были объединены в отряд и находились на казарменном положении. В годы блокады Н. И. заведовал лабораторией химической защиты, а в 1943 г. был переведен на работу в Петроградский райком ВКП(б), оставаясь сотрудником ГИПХа.

С 1946 по 1949 год он работал в Ленинградском Горкоме ВКПб инструктором отделов (последовательно): оборонной промышленности, машиностроительной промышленности, тяжелой промышленности. В 1949 г. назначен директором Государственного НИИ полимеризационных пластмасс и экспериментального завода, а в 1952 г., тяготея к научной работе, поступил во Всесоюзный НИИ галургии, куда был принят на должность старшего научного сотрудника геохимической лаборатории, где проработал около 30 лет.

Был награжден орденом Трудового Красного Знамени, медалями «За оборону Ленинграда» и «За трудовую доблесть».

 

Предлагаемые к публикации письма (январь 1943 – апрель 1944 гг.) моего отца Николая Ивановича Забродина (Н. И.) писались моей маме Нине Викториновне Дерябиной (Н. В.), находившейся с сыном в эвакуации в Свердловске, и являются хронологическим продолжением его воспоминаний о блокаде, прерванных в связи со скоропостижной смертью в августе 1981 г., а также Первой части настоящих писем, опубликованных в № 2 (45) за 2025 год.

Забродин Олег Николаевич (в последующем – О. З.),

сын Николая Ивановича и Нины Викториновны.

 

Letters of Nikolai Ivanovich Zabrodin from Besieged Leningrad to His Wife – Nina Viktorinovna Deryabina (1941–1944)

Part 2

(Publication by O. N. Zabrodin)

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – First Saint Petersburg State Medical University named after Academician I. P. Pavlov, Ministry of Healthcare of the Russian Federation, Department of Anesthesiology and Resuscitation, Senior Researcher, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

Email: ozabrodin@yandex.ru

Academic editorship and comments – Smirnova Tamara Mikhailovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Professor, Doctor of Letters, Saint Petersburg, Russia.

Email: mokva@inbox.ru

Zabrodin Nikolai Ivanovich

Biographical Information

 

Nikolai Ivanovich Zbrodin (hereinafter – N. I.) was born in the village of Aristovka in Tatarstan in 1908. After finishing school in Menzelinsk, he entered the physics and mathematics department of Kazan University. In 1931, he graduated from the Chemical Technology Institute in Kazan and in the same year he began working at the State Institute of Applied Chemistry (GIPH) in Leningrad.

During the war and the siege of Leningrad, GIPH became a leading defense enterprise. Here N.I. worked throughout the siege. At that time, a few employees of GIPH were united into a detachment and were in barracks. During the siege, N. I. was in charge of the chemical defense laboratory, and in 1943 he was transferred to work in the Petrograd District Committee of the All-Union Communist Party (Bolsheviks), remaining an employee of GIPH.

From 1946 to 1949, he worked in the Leningrad City Committee of the All-Union Communist Party (Bolsheviks) as an instructor in the departments (sequentially): defense industry, mechanical engineering industry, heavy industry. In 1949, he was appointed director of the State Research Institute of Polymerization Plastics and the Experimental Plant, and in 1952, drawn to scientific work, he entered the All-Union Research Institute of Halurgy, where he was hired as a senior research fellow in the geochemical laboratory, where he worked for about 30 years. He was awarded the Order of the Red Banner of Labor, the medals “For the Defense of Leningrad” and “For Labor Valor”.

 

The letters proposed for publication (January 1943 – April 1944) were written by my father, Nikolai Ivanovich Zabrodin (N. I.), to my mother, Nina Viktorinovna Deryabina (N. V.), who was evacuated with her son to Sverdlovsk, and are a chronological continuation of his memoirs about the Siege, which were interrupted by his sudden death in August 1981, as well as the first part of these letters, published in No. 2 (45) in 2025.

Zabrodin Oleg Nikolaevich (hereinafter – O. Z.),

son of Nikolai Ivanovich and Nina Viktorinovna.

 

* * *

18/I 1943 г.

Здравствуйте, дорогие мои свердловцы! В субботу 16/I похоронил Елену Александровну. Из ГИПХа мне дали лошадь. Утром 16/I заехал за Анной Романовной, а с ней в больницу им. Урицкого. Заботами Анны Романовны и при помощи служителя тело было обмыто и одето. Гроб делали в ГИПХе – простой, но прочный. В гроб положили душистого сена, покрыли белым материалом.

 

Смерть поразительно изменила черты лица Елены Александровны: оно приобрело суровую торжественность и моложавость вместе с тем. В гробу она выглядела моложе лет на 15–20. К 12 часам добрались до Волкова кладбища. Могила расположена на приметном месте: угол Конно-Пономаревской и Конной дорог. Юго-западнее могилы растет старое дерево с обломанной вершиной (ветла или осина), северо-восточнее – береза, раздвоенная на высоте полутора метров. Рядом находится могила с крестом и надписью «Михаил Сергеевич Сазонов». С месторасположением хорошо знакома Анна Романовна Голунова (Фонтанка 142 кв.1), а также Вася Сомов из ГИПХа. Креста или колонки пока не поставили. Весной думаем сделать раковину и поставить колонку. Сейчас заказать колонку невозможно. Принимаю на себя обязательство по оборудованию и сохранению могилы.

 

Похороны были весьма скромными. Не было ни торжественных речей, ни слез. Похоронили так, как сейчас хоронят в нашем городе-фронте: просто, сурово, по-солдатски. Как бы салютом доносились близкие орудийные выстрелы. В морозном воздухе четко были слышны разрывы мин и трескотня пулеметов. Так закончила свой жизненный путь Елена Александровна. Ее страстному желанию увидеть вас после победы не удалось сбыться.

 

Вскрытие показало полное разрушение сосудов вследствие склероза. Я говорил с доктором Щербаковым. Он разговаривал с Ел. Ал. на работе накануне смерти. Он мне сообщил, что по его наблюдениям, такого скоропостижного конца можно было ожидать. Щербаков, оказывается, давно знал Ел. Ал. и Вас, Викторин Сергеевич. Он передает Вам свое искреннее соболезнование.

 

После Ел. Ал. я обнаружил в ее сумке ряд документов об ее образовании, диплом Викторина Сергеевича, справки на имя Нины, Ольги, Сергея [детей Е. А. и В. С. Дерябиных – Т. С.]. Все эти документы храню у себя. Ценных вещей не оказалось. То, что было перенесено к Анне Романовне, будет у нее и будет храниться с другими вещами. Квартира на Союза Печатников находится под моим наблюдением. Занимать ее никто не собирается и не имеет права, так как она должна охраняться.

 

На старых квартирах (на Союза Печатников и на Международном) находится еще много вещей. Перетащить их все в мою малюсенькую комнатенку в жилом доме невозможно, так как она вся заставлена вещами старого хозяина. Буду перетаскивать наиболее ценные, главным образом, носильные вещи. В обычные дни такие большие путешествия с санками невозможны, так как до 11 часов[1] [вечера – О. З.] не обернуться, а в воскресение надо напилить дров и переделать кучу других дел. Я уже не могу два месяца отдать белье в стирку. Некогда сходить в баню.

 

С тех пор как я стал секретарем, дни пролетают у меня молниеносно. С 8 часов утра до 10–11 часов вечера кручусь как бешеный. Живость появилась у меня необыкновенная. За день успеваю сделать в пять раз больше, чем раньше, но выполняю процентов 30–40 того, что нужно было бы сделать. Правда, мне многие стараются помочь и в работе, и по хозяйству. Вообще, ко мне сейчас многие относятся как хорошие друзья и товарищи. Стараются помочь мне, чтобы я не завалился.

 

Сегодня от тебя, Нина, получил письмо от 2/I. Рад, что получила справку. (Ура! Ура! Сейчас сообщили по радио «В последний час»: Прорыв блокады Ленинграда)[2]. Салют на могиле Ел. Ал. был салютом освобождения Ленинграда. Она не дожила до радостного сообщения 6 дней. Мы ждали этого сообщения долгих 18 месяцев. Сейчас гремят победные марши по радио и гремят орудийные залпы. Наша дальнобойная артиллерия выковыривает фрицев из Петергофа и других ближних городов.

 

Забежал Петошин [? – О. З.]. Расцеловались. Побежали к Трофимову [директор ГИПХа – О. З.]. Расцеловались. Зашли ко мне. Выпили, закусили. В цехах сейчас митинги, хотя и второй час ночи. По радио марши, выступают Лилия Тихонова, Ольга Берггольц[3] и др.

 

Настал праздник, и какой! Ведь тысячи ленинградцев умирали со словами надежды: «Вот прорвут завтра блокаду!» Ведь об этом же мечтали, как о самом счастливом.

 

Завтра утром проводим митинг общегипховский. Я буду выступать, но у меня пока нет еще слов – растерялся от радости.

 

Скоро мы будем получать медали «За оборону Ленинграда»[4]. Медаль из нержавеющей стали на красной ленточке – символ стальной стойкости ленинградцев и крови, пролитой за Ленинград. Эти медали будут храниться, и передаваться из поколения в поколение.

 

В отношении справки [о сдаче аспирантских экзаменов – О. З.]. Скажи своему директору, что в сентябре 1941 года, когда немцы перерезали трамвайные пути, ведущие из центра Ленинграда в некоторые пригороды, мы были вынуждены уничтожать не только документы о сдаче экзаменов аспирантами, но и более ценные документы? и что мы заботились тогда не о дипломах, а о ручных гранатах. Если он будет требовать от тебя какие-то протоколы, то пошли его ко всем чертям с матерями и дай понять ему, что по отношению к ленинградцам разводить бюрократическую волокиту не стоит.

 

Сообщи мне фамилию директора. Я ему в случае чего напишу пару слов чтобы, он не забывался. Целую вас всех. До скорой встречи. Ваш Николай.

 

* * *

31 января 1943 г.

Дорогая Нинуша! Получил от тебя двойное письмо от 7/I, а вчера телеграмму. Последнее письмо я писал тебе 18–19 января, в день прорыва блокады Ленинграда. В письме я описывал похороны Ел. Ал. За истекший период ничего существенного не произошло. Дни проходят с изумительной быстротой. Митинги, собрания, пленумы, активы, резолюции, постановления, сбор членских взносов, организация кружков, смена завкома, секретаря комсомола, смена директора столовой, организационная работа в подсобном хозяйстве, борьба с прорывами в цехах, выполнение соцобязательств, подшефный госпиталь, и т. п., и т. д. И ни один вопрос нельзя упустить, не организовать, не предусмотреть всех мелочей, ибо за каждый промах тебя бьют и райком, и горком, критикуют и справа и слева. Забыл, например, кого-нибудь включить в список на медаль «За оборону Ленинграда» – вот тебе человек, обиженный на тебя на всю жизнь. Непорядок в столовой – идут ко мне, кто-нибудь заболел, а дома ни полена дров, завком не может помочь – идут ко мне.

 

Кроме того, две темы в лаборатории я пока веду сам, четыре темы поручил одному своему приятелю из Института цементов – мамаша его знает – мы с ним встречали под жуткую бомбежку 7 ноября 1941 года Октябрьский праздник.

 

Из сравнительно спокойной лабораторной обстановки я окунулся в такой кипящий котел тысячи разных дел, что приходится распрощаться со своей медлительностью и нерешительностью, приходится ценить каждую секунду, действовать быстро и решительно. Понятно, что тут не обходится без ошибок.

 

Новое положение изменило ко мне отношение многих людей. Одни относятся с уважением и стремятся помочь в работе, другие подхалимничают, третьи требуют к себе особого отношения и обижаются, когда его не оказывается. Словом, в области отношений с людьми ситуация сложная и резкая перемена.

 

Ты права в своем письме, когда указываешь на мои недостатки и, в особенности, на мою нетерпимость и отсутствие снисходительности к людям. Спасибо тебе, Нинушка, за эти указания. Это, действительно, один из моих коренных недостатков, который я хорошо знаю, но с которым трудно бороться. Чем чаще ты будешь мне об этом напоминать, тем лучше будет для меня. Характер у меня тяжелый и угловатый, с одной стороны, а с другой – я мягковат и податлив на уговоры – тоже плохо.

 

Cтараюсь на ходу выправлять все недостатки, но обстоятельства вынуждают не раздумывать, не заниматься самоанализом по каждому внезапно возникшему вопросу, а немедленно и решительно действовать – вот в чем вся трудность моего положения.

 

Несмотря на большое напряжение физических и, особенно, нервных сил, я себя чувствую сейчас в полном расцвете сил. Той сердечной слабости, о которой я писал частенько летом и даже осенью, не осталось и следа. Я сейчас хожу со скоростью 8–9 километров в час и не испытываю ни малейшей одышки, рублю и пилю дрова так, как никогда прежде – и никаких признаков сердечной слабости. Я сейчас поправляюсь и здоровею с каждым днем. Правда, в январе у меня было исключительно благоприятное положение с питанием. Всякий ленинградец, которому удается хорошо питаться, выглядит богатырем. Василий меня поддерживает так, что я чувствую себя как после хорошего курорта. Вчера я получил от него письмо и пачку табаку. Он сейчас чертовски загружен работой – его начальника перевели на юг, и он теперь работает за двоих. Его, возможно, тоже отправят на юг, чего мне очень не хотелось бы. Есть и другая вероятность для него – вернуться к довоенной работе в обкоме, но здесь шансов меньше.

 

Василий Долгов исчез опять бесследно из Ленинграда – должно быть, расширяет прорыв блокады. Вероятно, скоро вы услышите о полном снятии блокады. Фриц обозлился и пытается демонстрировать остатки своей мощи, но мы чихаем на его потуги. Все равно ему пришел капут.

 

Меня сильно тревожит ваше положение – вам там приходится туго. Я уже два месяца не высылаю вам денег – получился какой-то затор с зарплатой, да и расходы несколько повысились.

 

Когда вы приедете сюда? Не думаю, что скоро. Вероятно, летом. Меня уже сейчас пугает будущая зима, и, главным образом, дрова. Проблема отопления будет самая острая.

 

Как вы вышли из положения с дровами? Я сейчас обеспечен дровами до весны, обеспечен картошкой и табаком. Большего, мне кажется, ничего и не надо. Я один, и всего у меня много, и обуви, и белья. К тому же, я привык к солдатскому житью. А вот вы-то как? Сильно беспокоюсь за здоровье В. С., Александры Сергеевны и мамаши. Чего они худеют и прихварывают? Нас, например, никакие болезни не берут. Окрепли, закалились.

 

Большая задача передо мной – сохранить вещи. Каждая тряпка после войны будет драгоценностью. Возможно, что я соберу вам и переправлю с Василием посылку.

 

Сейчас напилю дров, схожу в магазин и побегу проверять целостность квартир. Скорее бы вы приехали, хотя вам здесь будет первое время и труднее, чем в Свердловске. Как только снимут блокаду, так сворачивайте манатки[5].

 

Извини за торопливость письма. Целую вас всех. Твой Николай.

 

P. S. Как твои аспирантские дела? Протоколов найти не могу, добивайся без них.

 

* * *

15 февраля 1943 г.

Дорогая Нинушка! Разрешите доложить, что сегодня мне исполнилось 35 лет. Стар стал, черт возьми! Сегодня утром я взглянул в зеркало и увидел пред собой мужчину средних лет с морщинами под глазами и другими какими-то трудно представляемыми признаками, по которым определяется возраст.

 

Отмечал день рождения вчера, в воскресенье. Девушки приготовили обед (Поликарпова, Смирнова, Пиева). К обеду приехал Василий Иванович Долгов. Затем зашел знакомый капитан, который только что прибыл из Сталинграда – участник обороны Сталинграда и герой целого ряда боев. Выпили, закусили, покрутили патефон. Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе сражались они[6]. Я вспоминал, как отмечал свой день рождения в прошлом году и до войны. Радио передало (про) Ростов, Ворошиловград [об их освобождении – О. З.][7].

 

Третьего дня я получил твою поздравительную телеграмму. Тронут твоим вспоминанием. Не забываешь своего старика!

 

Дня четыре тому назад получил твое письмо от 25/I, а сегодня –от 29/I. Дней десять тому назад получил сразу два письма от 7/I. Я тебе не писал около двух недель. <…>

 

С финансовыми делами Ел. Ал. я покончил <…> Вещи Ел. Ал. частично остались у Анны Романовны. Шубу Ел. Ал. из больницы я еще не получил, а это надо сделать. За квартирами я слежу. С Международного перетащил все тряпье к себе. В комнату нельзя почти войти. Откуда-то проникает дым – все покрылось слоем сажи. На Печатников остались еще носильные вещи, продолжаю потихоньку перетаскивать.

 

За квартиру плачу пока только на Международном. На Печатников квартира никуда не уйдет. Надо сказать, что при отсутствии печного отопления кв. 62 к зимнему житью не приспособлена. Ничего! Найдем квартиру с печками. Квартир пустых много, только окон нет целых.

 

Я тебе не писал около двух недель. Прошлое воскресение я провел на фронте в качестве руководителя делегации. Фронт спокойный. В землянках – электрическое освещение, обои, занавески, теплота и чистота. Нас закормили и напоили. Встреча носила необычайно теплый характер. Делегатов чуть не на руках носили. Выпустили несколько снарядов по финнам из орудий большого калибра. Выстрел производит потрясающее впечатление.

 

На этом участке стоит тишина и спокойствие. Когда вернулись домой, то убедились в могуществе тяжелой артиллерии. Продолжаем убеждаться в этом каждый день.

 

Экскурсия на фронт продолжалась несколько дней. Кроме того, скопилось множество дел весьма срочных.

 

Позавчера ночью звонил из Тихвина Василий. Он сегодня выезжает на Урал. Ему предоставили отпуск на 5 дней, не считая дороги. Думаю, что у вас он пробудет день или два. Очень жаль, что с ним мне не удалось ничего переслать из вещей. Он не успел заехать в Ленинград. Он везет кое-какие подарки для Олега и Сергея. Я очень рад, что он побудет у вас и расскажет обо всем своими словами. Страшно завидую ему. Вряд ли мне представится такая возможность. Дел сейчас столько, что даже Трофимов не может выехать в Москву утверждать план.

 

Живу я сейчас очень хорошо. Обеспечен всем, сыт и не испытываю никакого недостатка. Чувствую себя в полной силе.

 

С деньгами у меня эти два месяца получалось как-то слабовато. К стыду своему, кроме тех 1200 и 300 рублей на днях, я ничего за эти два с половиной месяца выслать не мог.

 

С моей зарплатой пока – неопределенность. Как секретарь я должен получать 700 руб., но продолжаю получать 1000 руб. Буду получать, вероятно, не меньше. В отношении зарплаты я прогадал: теперь бы (с 1/I–43) как начальник лаборатории я получал бы 1700 руб. Ну, это дело как-нибудь утрясется. Для химиков теперь самая низкая ставка 600 руб. Ты бы получала 800–900 руб. А сколько ты сейчас получаешь?

 

Впрочем, дело не в деньгах. Если вам приходится сейчас туго – продавай пока лишние платьица, оставляй самое необходимое.

 

Что за посылочку вы шлете мне с Чижиком?[8] Этого, пожалуй, не надо. Я живу здесь куда лучше вашего и сам могу при случае послать что-нибудь вкусного вроде шоколада.

 

Слышал, что Лидия Ивановна получила от тебя письмо, но ее пока не видел. Она на меня обижена, что я ей не способствовал в перемене комнаты.

 

Маруся Смирнова получила от тебя письмо и была очень рада. Об аспирантуре она по лености своей не думает. Работает с прохладцей, хотя является основным у меня работником. Из нее, вообще, выйдет толк, и я на нее сейчас нажимаю, требую проявления полной инициативы и самостоятельности в работе.

 

Уверская превратилась в старую, ворчливую деву, вечно всем недовольную и хлюпающую носом. Сегодня я ее продрал с песком, так она целый день проплакала. Претензий и воображения до чертиков, а принять на себя ответственность за что-нибудь не хочет.

 

Роза Зелеранская – ходячая панихида. Все лето и осень скулила и хотела уехать, боялась сойти с ума. Сейчас она поправляется и после одного серьезного разговора со мной раздумала ехать.

 

Сегодня вернулся обратно Гринев. Его думали назначить начальником Березников[9], да раздумали, а в Москве он не остался.

 

Со своей работой справляюсь с трудом, но постепенно вхожу во вкус. Без привычки трудно, а привыкнешь – ничего. Только не бояться трудностей и не падать духом – смелее принимать решения и тверже проводить их в жизнь.

 

В отношении перспектив вашего приезда сюда – летом видно будет. В Ленинград пускать будут не всех, а по выбору. Вас-то пустим, даже специально выпишем. Хорошо бы к 7/VII, то есть к двухлетию вашего отсутствия, вновь видеть вас здесь. Даже об этом сроке приходится мечтать, о ближних сроках у меня представление как о нереальных вещах.

 

Целую вас всех. Твой Николай.

 

* * *

26 февраля 1943 г.

Дорогая моя Нинуша! Последнее письмо я писал тебе дней 12 тому назад. После этого послал открытку с сообщением, что Ольга нашлась и живет благополучно все в том же Кисловодске, и телеграмму с тем же содержанием. Жду теперь от нее писем. Я думаю, надо ее ориентировать на возвращение к родным пенатам. Хватит, погуляла и теперь пусть поработает в Ленинграде, а заодно и понаблюдает за квартирой. Только как это сделать – пока что не представляю. Надо, однако, направлять усилия ее и наши в этом направлении. И вы ей давайте такую же установку на ближайшее будущее. Впрочем, может быть, ей стоит поехать в Красноярск – продолжать свое медицинское образование и в дальнейшем кочевать с Институтом [1-й ЛМИ – О. З.] в Ленинград? Поговорю я тут с директором Института на сей предмет. Часто с ним встречаюсь в Райкоме.

 

Я дьявольски рад, что Ольга нашлась, но у меня есть большое желание при встрече с ней поворчать и даже поругать ее основательно за растяпистость. Впрочем, обстоятельства дела пока еще не известны.

 

На днях одна наша работница получила от мужа письмо. От него не было известий с первого дня войны. Суммируя находку Ольги с этим фактом, можно сделать вывод, что вероятность возвращения Сергея [сына В. С. – О. З.] не равна нулю[10].

 

За истекший период существенного ничего не случилось в нашей жизни, хотя это, пожалуй, и не точно. 22/II нам, ленинградцам, прибавили хлеба – всем категориям по 100 грамм. ГИПХу же выпала особая честь – прибавили 200 гр. Теперь мы получаем по 700 гр. хлеба. До этого все говорили – не хватает каких-то 200 гр. Теперь хлеба хватает. Прибавка хлеба совпала с празднованием дня Красной Армии [23 февраля – Т. С.]. Получился двойной праздник. Прибавка хлеба – плоды побед Красной Армии под Ленинградом. Находка Ольги – тоже.

 

XXV годовщину [Октябрьской революции 1917 г. – Т. С.] справляли с большой торжественностью. Было торжественное заседание, концерт хороших артистов, танцы. Было много гостей с корабля [вероятно, стоявшего на Малой Неве – О. З.][11], из подшефного полка, из подшефного госпиталя – защитники Сталинграда. После официальной части состоялась встреча с гостями в более тесном кругу. Наши девушки без ума от молодых офицеров в мундирах и погонах[12]. Как тебе известно, у нас много девиц с почтенным девическим стажем, даже просроченным. Молодые офицеры, гордясь новыми и непривычными пока погонами, после длительного перерыва, опасностей и разного рода военных приключений, попав в оживленное дамское общество, вели себя особо активно. Пускай молодые порезвятся, а мы посмотрим, да порадуемся. Учтите, что мне уже пошел 36-й годик, и когда какой-нибудь вьюноша в чине капитана или майора справляется почтительно о моих летах, то он сразу же начинает вести себя по отношению ко мне как к старшему. Сам я, однако, не пойму, вышел я из мальчишеского возраста или нет, да и вряд ли когда-нибудь пойму.

 

Самочувствие у меня хорошее. Здоровье – лучше довоенного. За последнее время я немного похудел, но это временное явление, связанное с тем, что, почувствовав силы, я начал их бурно растрачивать, тем более что необходимо было поднять работу, раскачать людей.

 

Питаюсь я хорошо. Обедаю в ИТРовской[13] столовой на дополнительную карточку. За последнее время нас стали кормить очень сытно и вкусно. Мы сменили директора столовой, и новый директор попался просто клад. К нашему столу она добывает даже такие деликатесы в Ленинграде, как свежий лук, картофель и капуста.

 

По основной карточке получаю продукты в магазине (в этом месяце только, а раньше я был на рационе). Ленинград снабжается первосортными продуктами: масло, шпик, сельди, шоколад, какао, сухофрукты, рис, водка. В магазинах очередей почти не бывает. По снабжению продуктами питания мы стоим, пожалуй, на одном из первых мест. Проявляется особая забота и внимание к защитникам Ленинграда.

 

Усиленно готовимся к весенней огородной компании. На днях мне и директору так начесали бока за плохую раскачку, что будем помнить до конца дней своих. Извольте теперь в двухнедельный срок раздобыть 200 тонн органических удобрений, десятки тонн золы и минеральных удобрений, вывести их за 30 км и распределить по полю, при отсутствии транспорта и бензина, к тому же. Охотимся за уборными, за каждым возом навоза, изворачиваемся, как ужи, и мечтаем перевыполнить план по вывозу фекалий, деликатно ухаживая за начальником ассенизационного обоза. Грабли, вилы, лопаты, лейки, жерди, парники и детские ясли занимают в данный момент наши умы больше, чем научные проблемы. Не сносить нам головы, если в этом году в нашем подшефном хозяйстве будет плохой урожай, как в прошлом году. Но Трофимов – бестия изворотливости – прямо из-под земли, можно сказать, добывает и фекалии, и транспорт, и селитру, и даже живых агрономов.

 

Наше подсобное хозяйство расположено в Девяткино по Финляндской железной дороге. Там мне придется завести огород. Кроме того, здесь составилась бригада из Цируль, Смирновой, Пиевой, Поликарповой и Яровинской под моим бригадирским руководством. Человек 50 избранных получают участки на территории завода. Придется крепко поработать.

 

Хряпы у меня еще полбочки, но она пока не расходится – питаюсь более вкусными вещами.

 

На днях сюда неожиданно приехал из Свердловска Василенко с особыми полномочиями от УНИХИМа. Выехал он, по-видимому, вместо Чижика. Хочет забрать отсюда отчеты, чертежи и тому подобные материалы. Я с ним подробно еще не говорил. Он был в Свердловске всего 80 дней, так что мало что знает о жизни и о людях. С ним мне хотелось бы переслать Олегу маленький гостинец. Взять что-либо из вещей я даже боюсь его просить – сам приехал за вещами, да и друзей у него много.

 

Теперь наш Василий уже, наверное, у вас в гостях.

 

* * *

1/III-43 г.

Пишу с перерывами. Говорил подробно с Василенко. Имею некоторое представление о жизни Свердловска. Он мне сам предложил собрать кое-что из вещичек. Вчера был на Союза Печатников, отобрал кое-какие вещи, главным образом, верхние рубахи В. С., носки, материал, мыло, нитки. Василенко будет здесь перепечатывать материалы и задержится дней на 10–14. Пересылка вещей с ним сопряжена с известным риском лишиться их. Но риск – благородное дело. Тряпки легко могут быть превращены в Свердловске в продукты питания. Не рекомендую особенно держаться за тряпки – реализуйте их, оставляя себе только самое необходимое. Придет время – заведем новое. Главное – сохранение здоровья и сил, остальное – второстепенное.

 

Время дьявольски быстро бежит. Зима уже прошла. У нас настоящая весна, текут ручьи. Зима была очень теплая. Дров мне хватит на март. Как вы обходитесь с дровами? Вывезли или нет?

 

Меня мучает сознание, что я не могу вам помочь чем-нибудь существенным. Соскучился по вам страшно. Вчера перебирал вещи в нашей комнате, и каждая мелочишка вызывала яркие воспоминания. Каждое посещение нашей старой квартиры оставляет тяжелый осадок на душе – когда-то там было светло, тепло и уютно, жили близкие и дорогие люди, лепетал Олег и была ты, а теперь – холод, пустота, мерзость запустения на всем, жуткий отпечаток войны и разрушения. Много придется положить трудов, чтобы мало-мальски привести квартиру в порядок.

 

Вечером вчера приехал ко мне Вас. Ив. Долгов – прямо с передовых. Собрались еще кое-какие знакомые и устроили пирушку. Дважды за вечер район подвергался обстрелу – тяжелые снаряды с нудным воем проносились над крышей и рвались где-то в соседних кварталах, а мы не обращали на это внимания и веселились вовсю. Привычка – вторая натура. Никто из присутствующих даже не заговорил об обстреле. Пили и шутили, патефон накручивали.

 

Сейчас передают по радио о разгроме немцев под Демянском[14]. Места все мне знакомые. Тимошенко начал большое окружение немцев под Ленинградом[15]. Отрежут их под Таллином и повторят сталинградский вариант. Будут немцы веками вспоминать про Ленинград и Сталинград. Да! Нинушка моя милая! Когда же увижусь я с тобой? Я теперь боюсь ставить какие-либо сроки. А время бежит дьявольски быстро. Олег уже стал большим мальчуганом. Так я и не увижу его в возрасте трех-четырех лет. Целую вас всех. Твой Николай.

 

* * *

22/III-43 г.

Дорогая Нинушка! Посылаю это письмо с Борисом Артамоновым[16], который завтра выезжает в Москву, а затем в Свердловск. Завидую ему до чертиков. Только что говорил ему, чтобы он подготовил в Москве почву для моего выезда на Урал для реализации моих довоенных работ по перекисям. Сейчас только время их реализовывать.

 

Борис хотел выехать вместе с Трофимовым, но ГК [Городской комитет (горком) ВКП(б) – Т. С.] начал возражать, и Павлу Петровичу [Трофимову] пришлось остаться. Он поедет к семье, когда Борис вернется, т. е. в мае месяце. Мне же придется планировать свою поездку на Урал на июнь месяц. Долго, долго ждать свидания с тобой, Пусей, мамашей и Викторином Сергеевичем!

 

На днях уезжает обратно в Свердловск Василенко. С ним я хочу послать кое-какие вещи. Упакую целый ящик. Ему предоставляют одну отправку из ГИПХа, отчетов полвагона. Вагон пойдет запломбированным до самого Свердловска. Ты свой ящик получишь в УНИХИМе у Василенко. Вчера был на обоих квартирах – отбирал кое-какие вещи. Но ничего хорошего там не осталось. Набрал олеговых штанишек и рубашек 3–4 кг, да белых брюк В. С. штук 5, твоих платьев несколько штук, мыла 6 кусков. Купил для Олега 10 пар носков. Кое-что добавлю из тех узлов, что у меня здесь, вот и наберется посылка. Я считаю, что все это тряпье вы с успехом сможете обменять на продукты питания. По слухам, тряпье там в моде. Выходит так, что тряпье в основном переправлено в Свердловск. Здесь осталось лишь то, что совестно посылать. Осталось несколько вещей Олега и Елены Александровны.

 

Можно было бы переслать рукописи Викторина Сергеевича, но побоялся. Да и стоит ли? По дороге они могут пропасть. Заниматься ему там некогда. В Ленинград он сам приедет не позже, чем через год.

 

* * *

30/III-43 г.

Милая Нинушка! На днях получил от тебя кучу писем, датированных первыми числами марта. В них ты описываешь приезд и отъезд Василия. От него дня три тому назад получил открытку от 16/III. Вчера же получил мешок картошки. Три дня тому назад видел Чупрыну – его начальника и друга. Позавчера Чупрына дважды говорил с Василием по телефону. Василий вылетал в Москву и 27/III прилетел обратно в Тихвин. Собирается быть в Ленинграде на этой неделе. Жду его с нетерпением. Хочу узнать, как вы живете. Он пишет, что живете вы неважно.

 

Посещение Василием Свердловска сказалось на тебе и отразилось на твоих письмах. Твои письма бередят мою душу. Как ты сильно все это переживаешь. Как я хотел бы побыть вместе с тобой и Олегом. Мне хотелось бы с тобой поговорить о многом, а может, просто помолчать, ибо иногда без слов можно сказать гораздо больше. Вот и сейчас, я не нахожу слов, чтобы ответить на твои письма. Могу только отметить, что ты сильно превозносишь меня, идеализируешь, так что даже недостатки мои у тебя превращаются в достоинства. С другой стороны, ты меня теперь понимаешь больше, чем раньше. Это меня радует. Со своей стороны, могу так же заявить, что я тебя стал понимать лучше и глубже за это время.

 

Сегодня исполняется пять лет нашей совместной жизни. В столе я на днях нашел твою прошлогоднюю поздравительную телеграмму по этому поводу. Эта телеграмма так тронула меня год назад, что до сих пор осталась свежесть впечатления: как будто я получил ее только вчера. Мне захотелось послать тебе телеграмму такого же содержания, но я не нашел времени в воскресенье сходить на телеграф. И сознание того, что я не доставил тебе этой радости, – меня огорчает. Прости, Нинушка, за мою невнимательность к тебе. В твоих последних письмах звучат нотки укора и беспокойства. Да! Я стал писать тебе реже. Мои письма носят характер поспешности и сумбурности. Прошло два года нашей разлуки. Много воды утекло за это время. Многое изменилось, и ты начинаешь беспокоиться обо мне, о наших взаимоотношениях. Де-мол, парень отвыкнет от семьи, позабудет о своей женушке. Нинушка, дорогая! Не могу я забыть тебя и Олега, как не могу забыть отца, мать или брата. И напрасно ты беспокоишься и пишешь о своих недостатках, не в этом дело. Ты стала мне родной и кровно близкой, и я приемлю тебя такой, какой ты есть на самом деле. И меня ты не воображай райской птицей. Я такой же, как и все, с кучей недостатков и с очень малыми достоинствами.

 

Я не привык к комплиментам и сам никогда не говорю их. Больше всего я привык отпускать такие «комплименты», от которых человек не скоро в себя приходит. Но тебе могу отпустить один чисто сердечный комплимент: чем больше я тебя узнаю, тем ближе и дороже ты мне становишься. За эти два года разлуки я познал тебя больше, чем за предыдущие три года.

 

Сегодня говорил о своей командировке с секретарем райкома. Он сказал, что пока рано решать этот вопрос, так как должен вернуться Артамонов, а потом поехать Трофимов, но принципиально не возражал. Думаю, что не будет возражать и горком. Трофимов не возражает, а поддерживает. С ним у меня за последние дни возникли принципиальные возражения по некоторым вопросам партийной работы. Дело приняло конфликтный характер и сегодня разбиралось в райкоме, а затем и в горкоме. Райком занял примирительную позицию, а горком целиком признал мою правоту. Трофимов до сих пор чувствовал себя маленьким, но полновластным царьком, а тут напоролся на человека принципиального и крайне упорного в своих убеждениях, да к тому же имеющего право контроля над всей его деятельностью.

 

В общем, жизнь сложна и сплошная напряженная борьба. Бываю на первых порах нещадно бит, но за битого, как известно, двух небитых дают.

 

С детства меня крепко била жизнь – пошло на пользу. Сейчас бьют – тоже на пользу. Теперь только бы мне вернуться обратно на научную работу, дело пошло бы раз в пять быстрее и плодотворнее. Хорошую школу сейчас я прохожу.

 

В отношении моей командировки за меня будет действовать Василенко на Урале и Артамонов в Москве, хотя на последнего мало надежды. Ориентировочный срок командировки – конец мая или начало июня.

 

8/III я выслал вам посылку по почте, весом примерно 15 кг. Эшелон с этими посылками для эвакуированных детей вышел из Ленинграда 17/III. С Василенко я также отправил большую посылку и письмо. С Артамоновым послал Олегу 900 г конфет, немного спичек и письмо.

 

В основном, все вещи носильные твои, Олега и Викторина Сергеевича теперь переправлены. Вещи Ел. Ал. из больницы до сих пор еще не получены. В этом деле повинна, кроме меня, и Анна Романовна, которая не взяла расписки.

 

Начал заниматься английским. Не хочу отставать от тебя. Если УФАН [Уральский Филиал Академии Наук – О. З.] переедет в Москву, перебирайся в УНИХИМ. Зайди к Позину и переговори. Защищать диссертацию, вероятно, можно будет и там.

 

Вещички не щадите, меняйте на продукты. Денег в марте выслал только 300 руб. Облигация № 41626 III Пятилетки выпуск первого года (см. «Известия» от 11/III) выиграла 150 руб. Боюсь, заложили облигации.

 

В ГИПХе идет напряженная работа. В этом месяце пришлось крепко бороться за выполнение расширенного плана. Выполнили и перевыполнили. Опять, наверное, займем третье место по Наркомату и получим премию. Вышли по району на одно из первых мест.

 

Своими лабораторными работами руковожу плохо – не хватает времени. Приучаю к самостоятельности Марусю Смирнову и Уверскую, но бабы всегда остаются бабами. Уверская полностью превратилась в старую деву: стонет, хрюкает, брюзжит, сопит и хамит. Шаркает валенками в галошах, потеряв надежду выйти замуж. Маруся, наоборот, процветает и пользуется успехом у молодых офицеров. Девка она боевая и смышленая, но большой лодырь. Зубастая, спуску никому не дает. На нее можно положиться. Другие девки ей сильно завидуют и сильно про нее сплетничают, но она чихает на сплетни.

 

Лидию Ивановну видел на днях после почти двухмесячного перерыва. Жива, здорова, шутит. Говорит, что жалеет о том, что не успела до войны обзавестись несколькими мужьями. Словом, чувствует себя солдаткой.

 

Вообще, ленинградки стали отчаянными женщинами. То ли на них переживания прошлой зимы повлияли – хотят от жизни взять побольше, то ли ежедневный риск потерять жизнь от вражеской бомбы или снаряда, а может быть, и то и другое сказываются. Дерутся за каждого мужчину. На меня обижаются – не похож-де, мол, и вообще неприступен. Ну, черт с ними, пусть обижаются. С ними только свяжись – скандалу не оберешься.

 

Ремина эвакуировалась еще с весны. Анфиса Петровна здесь. Вообще, старых твоих знакомых осталось мало.

 

Артамонову поручили начать собирать народ с Урала. Тебя я ему наказывал выписать сюда. До снятия блокады, до прекращения бомбежек и обстрелов тебе с Олегом появляться здесь рискованно. Сейчас началась четвертая тревога. Огневой вал приближается стремительно к нашему району. Уже дрожат стены от грохота орудий. Но как только блокада будет снята, затребуем тебя через наркомат. Возможно, что в июне я из Свердловска буду возвращаться вместе с вами. Это было бы замечательно, если бы 7/VII, в день двухлетия нашей разлуки, мы вновь явились бы на нашу старую квартиру и принялись бы наводить в ней порядок. К этому и будем стремиться.

 

Привет мамаше, Викторину Сергеевичу, Александре Сергеевне и прочим Дерябиным. Целую милого Пусю и тебя. Твой Николай.

 

* * *

18 апреля.

Здравствуйте, дорогие! Сегодня выходной день – воскресение. Хотел с утра заняться заготовкой дров, но вспомнил, что надо заверить в домохозяйстве стандартную справку на продовольственные карточки, а для этого нужно вначале уплатить за квартиру. Кстати, давно не был на квартирах. Комнатешка на Международном находится в целости и сохранности, но в совершенно нежилом состоянии из-за большого слоя сажи, который покрывает все предметы. Причиной сего безобразия является, с одной стороны, пес Гитлер, по милости которого в дымоход свалилась, по-видимому, пара кирпичей, а, с другой стороны, безобразная девчонка, которая поселилась в соседней <…>комнате и топит каждый день свою буржуйку. За зиму я дважды заставал ее за этим преступным занятием и делал ей строгие отеческие замечания.

 

* * *

21 апреля.

Безобразие! Как только начнешь писать письмо, так кто-нибудь или что-нибудь обязательно помешает. Продолжаю. Мои строгие замечания производили на девчонку сильное впечатление, но решить задачу извлечения кирпичей из дымохода она все-таки не могла. А так как в употреблении запрещенного отопительного прибора, именуемого буржуйкой, у девчонки была жизненная необходимость, то дым каким-то образом продолжал поступать в мамашину комнату и отлагался там мощными слоями. Первое время я пытался бороться с сажей при помощи швабры и тряпок, но, в конце концов, признал себя побежденным. В отдаленном будущем потребуется недельная работа, и все будет в порядке. А, возможно, что такая работа и не потребуется, так как предпочтительнее иметь квартиру на втором или третьем этаже с видом на Неву, чем на помойку. Такая вероятность имеется, и единственная причина в задержке оной является моя инертность. Летом думаю подыскивать что-нибудь подходящее около ГИПХа, хотя бы комнату или две.

 

Ну-с! Продолжаю описание прошлого выходного дня. Посозерцав мерзость запустения, или, точнее, закоптения, потрогав почерневшие книги и перепачкав пальцы, решил сходить заплатить за комнату. Вместе с жироприказом[17] находилось на полочке письмо для мамаши от Валентины Ивановны Тумановой, бывшей соседки по квартире на В.О. Она живет теперь в Алтайском крае, в Луговском Алтайского района. Сообщает, что у нее родилась и выросла дочка Люся. Просит писать. Уплатив за квартиру, поехал к Анне Романовне забрать кое-какие вещи и узнать, не удалось ли ей забрать шубу Е. А. из больницы. Анна Романовна оказалась дома, но чувствовала себя плохо. Она только что выписалась из больницы, где пролежала две недели по милости все того же Гитлера. Хотела она в тот день сходить в больницу за шубой, но у ворот ее смело снарядом. Впрочем, она благодарит бога, что дешево отделалась – была оглушена и контужена. Одним из последствий столь сильного потрясения – у нее осталась большая антипатия к свисту пролетающих над головой снарядов. Как раз во время нашей мирной беседы они посвистывали над крышей и рвались за Фонтанкой в нашем районе. Анна Романовна уверяла, что как только она услышит свист и разрыв, так сразу же садится на тротуар или мостовую и уже больше не может сдвинуться с места ввиду полного саботажа конечностей. Мне это показалось смешным, но я ей охотно верю. Она меня усердно задерживала до окончания обстрела, но я, завидя из окна дым пожарища в направлении нашей улицы, взвалил на плечо тюк с вещами и зашагал вслед за удаляющимися разрывами.

 

По Маклина [проспект, ныне снова Английский – О. З.] народ еще жался по подъездам и парадным и шарахался при каждом посвисте. Било несколько батарей с запада, выстрелы звучали так же отчетливо, как и разрывы, снаряды в воздухе рокотали и шелестели, очевидно, это били гаубицы, а с южной стороны била дальнобойная пушечная – более высокий звук, свист. На нашем перекрестке [угол пр. Маклина и ул. Союза Печатников – О.З.] все окна повылетали вместе с фанерками. То же самое у нас в первом дворе и во втором (ул. Союза Печатников д.25а). В третьем дворе стекла, или, вернее, фанера и железо вылетели напротив нашей квартиры. Двор был засыпан щебнем (кирпичным) и висел красный туман. Поднимаюсь по лестнице. Чем выше, тем больше щебня и кирпичей. Дверь нашей квартиры оказалось завалена грудой кирпичей. В стене лестничной клетки между шестым и седьмым этажами снарядом было проделано большое круглое окно, через которое светило солнышко и открывался вид на соседнюю крышу и выпотрошенные квартиры под ней.

 

Отбросив от двери кирпичи, я убедился, что наша квартира – одна из самых счастливых в Ленинграде. Все в ней цело, даже маленькие слоники на подставках в нашей комнате, и те не шелохнулись. Окна в комнатах все уцелели. Окна же в коридоре и туалете вылетели. Придется их заделывать, но чем и как – вопрос не решен еще. Пока что ограничился тем, что замел шваброй стекла в угол и занялся исследованием пробоины. Эта пробоина занимала меня тем, что выходила почти точно на юг, а не на запад. Место на лестничной площадке в свое время рекомендовалось мной Елене Александровне как наиболее безопасное от снарядов, и она там простаивала часами. Не исключена возможность и того, что если бы я не задержался у Анны Романовны на полчасика, то прибыв на квартиру и заслышав близкие и густые разрывы, возможно, вспомнил бы свой старый совет и вышел на лестничную клетку. Теперь я убедился в своей ошибке и, покопавшись в куче кирпича, обнаружил веское доказательство своей неправоты в виде осколка длиною в 40–50 сантиметров и весом около 3 кило. Снаряд был бризантного действия[18], так как основная масса осколков пришлась на противоположный фасад. Тем не менее, силой взрыва вырвало кусок стены в метр толщины. Фугасный[19], тот хуже. У нас, например, один из фугасных пробил полуметровую балку, две капитальных стены метровой толщины и рикошетом сделал большую выбоину в стене противоположного здания.

 

Истекшие двадцать месяцев практики пребывания под артобстрелом показали, что вероятность попадания в зону эффективного воздействия разрыва снаряда ничтожно мала. И вряд ли больше, чем вероятность попадания под трамвай или автомобиль в мирное время. Больше всего страдают от артобстрелов окна и фасады домов. Человеческие жертвы были велики в 41 году осенью, когда народ толкался на улицах, висел на трамваях и не спешил укрываться за капитальными стенами. Теперь, когда бухает поблизости снаряд, так на улице никого нет, даже милиционера не разыскать. Если же снаряды свистят выше, то ленинградцы шествуют спокойно и обсуждают огородные или иные текущие дела. Привычка – вторая натура. Оказывается, можно привыкнуть и к артобстрелу так же, как к дождю или снегу.

 

Вообще же, ничего примечательного в нашей жизни нет. Артобстрелы и воздушные тревоги прочно вошли в наш быт. Спим мы сном праведников и так крепко, что голоса соседней батареи нас не будят. В этом ничего удивительного или какого-нибудь преувеличения нет, так как если не поспишь ночь, другую, третью, то на четвертую заснешь в любом положении и дальше убедишься, что спать приятнее и полезнее, чем не спать. Точно также, и в отношении боязни: быстро убеждаешься в истине, что небоязнь и спокойствие лучше бесполезной трусости и нервного беспокойства. Таким образом, если и бывают неприятности в нашей жизни, то они в силу привычки к ним.

 

* * *

26 апреля 1943 г.

Тут опять пришлось на целую пятидневку прервать письмо. Эти дни были заняты разными комиссиями, обследованиями, собраниями, заготовкой дров и благоустройством огорода. Ничего примечательного за эти дни не случилось: даже артобстрелы и бомбежки прекратились. Приходится заниматься дотемна огородом или дровами.

 

Вчера приезжал ко мне Василий Долгов. Провели вечер вместе с ним. На праздники ожидаем нашего Василия. На первомайские праздники объявили много хороших и вкусных вещей, и в том числе пиво, водку, сухофрукты и пр.

 

Поздравляю вас с праздником 1-е мая и желаю встретить его подобающим образом. Мы, конечно, встретим его с присущим нам размахом, весело, бодро, вкусно и сытно. Жаль только, что не все вместе встречаем этот праздник.

 

Держу курс на поездку в июне в Свердловск. Получили ли посылки? 10 дней тому назад выслал 600 руб. телеграфом. Получили? Был ли Артамонов?

 

Привет от В. Долгова и многих гипховцев.

 

До скорой встречи. Ваш Николай.

 

* * *

11 мая 1943 г.

Меня ужасно мучает совесть, что я уже две недели тебе не писал. Около праздников был сильно занят. Предпраздничная подготовка, праздники, а после праздников навалилось много всякой неотложной работы, вплоть до огородов. Мне же хотелось написать тебе большое хорошее письмо в ответ на те дорогие для меня письма, которыми ты меня засыпала в эти дни. Но ничего не выходило. Нельзя было вырвать время. Делал несколько попыток, но обязательно кто-нибудь или что-нибудь мешало. Постараюсь сейчас торопливо восстановить события прошедших дней.

 

Конец апреля ознаменовался жестокой борьбой за план и выполнение соцобязательств, а также необыкновенным изобилием совещаний, заседаний и разного рода обследований со стороны вышестоящих организаций. 21/IV состоялся торжественный вечер с вручением переходящих красных знамен и концертом собственной самодеятельности. Вечер прошел хорошо. На организацию его пришлось обратить большое внимание. Приезжали делегаты из подшефной воинской части. Мы тоже отправляли делегатов[20]. Делегатов надо было встречать, занимать, организовывать им ночлег, развлечения и, наконец, проводы. Так как Антипенко (предзавкома) [председатель заводского профсоюзного комитета – Т. С.] был болен, то вся тяжесть работы навалилась на меня.

 

На праздниках шли всяческие проверки бдительности по ночам и днем. Утром 1-го мая нас обстреляли из дальнобойных[21]. Один снаряд попал в тех. библиотеку. Начался пожар. Я первым это заметил. Ликвидировали его до прибытия пожарной команды. Жертв у нас не было. 1-го мая вечером приехал Василий Долгов. Славно погуляли. 3-го и 4-го были совещания и поездки по заводам. Вечером работа на огородах дотемна.

 

5-го приехал Василий из Тихвина. Он пробыл здесь 4 дня. Привез он мне письма от Олега, которые забыл в прошлый раз. Восхищен четкостью рисунков. Сережка [сын В. И. – О. З.] в этом возрасте рисовал хуже. Василий утверждает, что Олег исключительно одаренный паренек. Мое сердце радуется. Получил также сушеные овощи из Исы [поселка Ис под Свердловском – О. З.].

 

За четыре дня было много выпито и съедено. Бродили с Василием по всему весеннему Ленинграду. Город, славный город, прекрасный, Ленинград, чудесный. Сады и парки в зеленом тумане, Нева как зеркало, а в ней отражаются колоннады дворцов. Чистота в городе необыкновенная – раньше такого не было.

 

Мы как прежде бродили с Василием под легкой мухой и философствовали. Заходили на наши старые квартиры и находили там мерзость запустения и следы счастливого прошлого. Замечательно провели время, хотя и крепко повздорили по вопросу об отношении к Трофимову. Этот вопрос имеет для меня очень большое значение, так как по своему положению я должен его контролировать и в случае отклонений его деятельности одергивать и направлять на путь истинный. Он же не терпит никакой критики, весьма экспансивен и злопамятлив. Но здесь он наткнулся на человека в моем лице, которого нельзя ни купить, ни запугать… Но сейчас он уже знает, что со мной шутки плохи. Его уважение ко мне все возрастает, хотя порой он все еще закусывает удила.

 

Борис Парамонов до сих пор не вернулся. Из твоего последнего письма я узнал, что он приехал вместе с Василенко. Известно также, что он через пять дней выехал в Москву. Ждем его со дня на день. Как только он приедет, то поедет на Большую землю Трофимов. Как только тот вернется, так поеду я. Но из-за этого проклятого Бориса сроки задерживаются. Трофимов проездит не меньше месяца. Впрочем, он уедет не раньше, чем закончится сев в подсобном хозяйстве, т. е. в двадцатых числах мая. Отсюда следует, что мне удастся выехать не раньше конца июня или начала августа.

 

Вчера ездили с Трофимовым в подсобное хозяйство. Был первый жаркий день, +25. Но на полях еще сыро. Организуем тракторную вспашку. Минеральных удобрений завезли много. Нам дают 15 коров, 10 свиней, 25 овец и коз. Что с ними делать?

 

Не знаю, получили ли вы посылку с Василенко. Убей меня, не помню, положил ли я в нее твой лыжный костюм и брюки. Боюсь, что не хватило соображения. Мелькала такая мысль, но второпях не успел, наверное, реализовать. Относительно обуви тебе я тоже не позаботился. При удобном случае можно было бы что-нибудь купить. Плохо, плохо я забочусь о своих дорогих. Прекрасно сознаю за собой этот недостаток, но исправить его до сих пор не могу.

 

Очень мало внимания уделяю и своей мамаше. Пусть она на это не обижается, так как прекрасно знает мой характер и мою занятость.

 

Страшно соскучился по вас. Олег вырастет без меня в большого парнишку, а я так и не буду знать его в самом интересном возрасте – от трех до пяти лет. Ну, ничего не поделаешь. Война есть война, и она требует не таких чувств. Утешаюсь мыслью, что мы находимся в относительном благополучии по сравнению с другими.

 

На днях напишу тебе большое письмо. Извини за торопливость. Пишу в спешке. Привет мамаше, Викторину Сергеевичу, Александре Сергеевне. Целую тебя и Пусю. Твой Николай.

 

P.S. От Ольги получил письмо, датированное 10 марта. Где она сейчас?

 

Привет от гипховцев и обоих Василиев.

 

* * *

14 мая 1943 г.

Дорогая Нинушка! Только что получил твое письмо от 3 мая и спешу на него ответить. Сам я только на днях отправил тебе письмо с описанием праздников. Не писал тебе около двух недель, так что чувствую угрызения совести. В последнем письме я писал тебе, что праздники отметили хорошо, что с 5 по 9 мая гостил Василий. Много было выпито и съедено, много было разговоров.

 

Сейчас наступила горячая огородная пора. Погода стоит не очень хорошая: часто идут дожди, а если светит солнце, то настоящего тепла еще нет.

 

На днях ездил в подсобное хозяйство. Выдался очень жаркий (первый) день. На полях еще стоит вода. Трактор утопает, и его приходится выволакивать другим, гусеничным трактором. С севом запаздываем. Вышестоящие организации ругают за «мокрую территорию», но поделать с грязью ничего не можем. Получили для подсобного хозяйства 5,6 тонн картофеля. Семенами полностью обеспечены. На индивидуальных огородах в Новой Деревне стоит вода. Там будем высаживать капусту и брюкву. У меня с бригадой (я, Гринев, Цируль, Смирнова, Пиева и Яровинская) имеется в ГИПХе по склону Невы свыше 300 кв. метров. Посеяли морковь, редис простой и китайский, свеклу, репу. Метров 100 засаживаем завтра картошкой. Картошки мне привез Василий целый мешок – мелкая, как орех. Всего больше 2000 картофелин. Высаживаю на всю бригаду примерно тысячу штук. Сейчас она проращивается на свету.

 

У нас здесь все увлечены размножением картошки семенами, черенками, ростками и глазками[22]. Рекомендую и вам сажать картошку глазками, а самую сердцевину съедать. Результаты будут блестящие. Огурцов мы посадили прямо в грунт 60 м². Под капусту отвели метров сто. Наш гипховский огород предназначен для летнего удовольствия. На зиму же будем заготавливать капусту с огорода в Новой Деревне. Картошку там сажать не рискую: плохая почва и разворуют. Попробую что-нибудь посадить в Девяткино, но вряд ли что выйдет из-за недостатка времени.

 

Сегодня заканчивали вскопку склона в ГИПХе. Погода установилась теплая. Нева – как стекло. Пройдет канонерка или буксир, и волны бьются о берег как морской прибой. В воздухе гудят самолеты. Изредка оттуда доносятся пулеметные трели – учат, значит, какого-то немецкого нахала. Бухнет где-то поблизости тяжелое орудие, и слышно, как с рокотом уходит к фрицам подарочек. Оттуда через некоторое время шлют ответный гостинец. Изредка постреливают зенитки. Привычная звуковая картина, оживляющая знакомый пейзаж и делающая занятие огородничеством даже чуть романтическим. Шутки, прибаутки и перебранка с нашими девушками. Они все стали такими толстухами и краснощекими, что довоенные нормы давно уже перешагнули. Водятся, конечно, и дистрофики, но это от каких-то не изученных авитаминозов.

 

По-видимому, развиты пеллагрические явления[23] у многих. Подавляющее большинство же отличается цветущим здоровьем и поразительны оптимизмом и жизнерадостностью. Даже Уверская за последнее время стала выправляться не только физически, но и морально. У нее больное место – отсутствие личной жизни. Мечты, воспоминания прошлой жизни, читает всякие романы и т. п. Впрочем, в таком положении находятся многие престарелые девушки.

 

На днях принимали Розу Зелеранскую в партию, да провалили ее на бюро. Деваха едва пережила такой позор. Виновата была отчасти она сама, что намолола на бюро всякого вздора. К ней прицепился Трофимов и другие члены бюро, и засыпали девушку. Я ее один не смог отстоять. Теперь с помощью райкома исправляем эту ошибку и на днях будем пересматривать ее дело. Она по-прежнему большая пессимистка. Хотела всё уехать из Ленинграда, да ее не отпускали. Я с ней поговорил как-то в январе, и она теперь решила во что бы то не стало вступить в партию и быть защитником Ленинграда до конца. Женю Цируль мы приняли в кандидаты в апреле месяце.

 

Сейчас в центре внимания у нас, в Горкоме и в других организациях, стоит моя тематика. Предстоит широкая организационная перестройка Института и моей лаборатории. Хмельницкая на моем месте плохо справляется с поставленными задачами. Я лично своей тематике в силу загруженности не могу уделять большого внимания и руковожу всеми этими делами только с организационной стороны, не вникая в технические мелочи. Из Маруси Смирновой выходит неплохой ответственный исполнитель, хотя мне ее приходится сильно натаскивать и тянуть до сознания полной ответственности и самостоятельности. Думаю, что за этот год я сумею из нее сделать самостоятельного научного работника. У нее неплохая смекалка, и она неплохо разбирается в теоретических вопросах. С другими химиками вроде Уверской, Луцик и Добротворской дело хуже. Они все боятся самостоятельности как огня. Впрочем, если бы Уверская не страдала «разочарованием», то из нее тоже мог бы выйти толк. Сейчас она сидит и пыхтит над теорией адсорбции, дабы показать, что она не хуже Маруси Смирновой. А мне только этого и нужно. Пусть соревнуются.

 

Был очень рад узнать, что ты получила обе посылки и видела Бориса. Он до сих пор не приехал. Это задерживает отъезд Трофимова, а я смогу выехать только после него. Дело с отъездом затягивается явно на месяц. Боюсь, что смогу выехать не раньше конца июня, а может быть и в июле. Если же к тому времени разразится химическая война[24], то меня наверняка не отпустят.

 

До нас дошли слухи, что Позин стал начальником тех. отдела Наркомата. Мне этот начальник больше нравится, чем его предшественник Сологов Саша. Тот в техническом отношении был куда слабее. Думаю написать Максу письмо. Он в моих работах разбирается прилично.

 

От Оли получил второе письмо, датированное 6 апреля. Письмо очень короткое. Сегодня на него ответил. Она пишет, что собирается в Свердловск. Как она пережила тяжелое время, она подробно не пишет. Ей, по-видимому, приходится трудновато. Помочь ей, однако, сейчас я ей ничем не могу при всем моем желании.

 

Очень жалею, что ничего тебе не посылал из обуви погрубее. Насколько мне помнится, у тебя ничего такого и не было. Если поеду, то захвачу какие-нибудь ботинки Ольги или Елены Александровны или куплю что-нибудь. В этом вопросе я оказался растяпой.

 

Мой совет тебе, Нинушка, – проявляй побольше в своей работе инициативы, побольше самостоятельности. Не бойся общественной работы. Не худо было бы, если бы ты подумала о вступлении в партию. Давно я хотел тебе об этом написать. Ты за эти два года здорово выросла, и из тебя выйдет неплохой коммунист.

 

Ужасно соскучился по всем вам. По твоим письмам и по рассказам Василия отчетливо представляю себе Олега. Думаю также и о том, что мамаша и Викторин Сергеевич сильно постарели и слишком много переживают. Очень хотелось бы их успокоить и создать более подходящие условия жизни, но, увы, это сейчас вещь практически неосуществимая. Главное, чтобы они не волновались понапрасну. Пусть, черт возьми, берут пример с нас: день прожили и радуемся сему до глубины души. Не умеют люди еще ценить жизнь в полном ее объеме. Это у них осталось еще довоенное отношение к жизни. Надо радоваться каждому хорошему дню и каждой спокойной ночи. Вот сегодня, например, спокойная ночь: на улице дождь и фриц не беспокоит, а если и побеспокоит, то все равно не разбудит. Чихали мы на фрица. Составляем на днях счет за убытки военного времени. Ух, и счетик получается! Пока что предъявим его Чрезвычайной комиссии[25], а она потом – Германии. Все возьмем, и с процентами.

 

Пришли справку, что Олег мой сын. Для освобождения от налога на бездетность[26]. Ну, всего. Целую всех. Твой Николай.

 

* * *

10 июня 1943 г.

Дорогая Нинушка! Позавчера вечером, когда я был на одном важном совещании в Горкоме, мне вдруг передают телефонную трубку. Оказывается, приехал Василий и, узнав, что я уехал в Горком, начал звонить по всем известным ему телефонам, пока не разыскал меня. Он приехал по некоторым делам, а главное, посоветоваться со мной по некоторым перспективам и вариантам дальнейшего своего жизненного поприща. На днях он, вероятно, полетит в Москву в свое Управление, и там ему могут предложить различные варианты и различные места. От Ленинграда же он уезжать не хочет. Основные направления дальнейшей деятельности, которые он намерен реализовать: 1) квалифицироваться по военной химии, или же 2) переходить на свою старую довоенную работу, куда его тянут. Но он предпочитает не изменять своей технической специальности, т. е. химии.

 

Вчера внезапно возник еще один, третий вариант, связанный с тем, что нам поручено восстановить одно из старых крупных производств. Он же на нем когда-то работал и знает его отлично. Но этот вариант наиболее сложный и требует решения высших органов.

 

Словом, у него на днях должны произойти крупные изменения в работе, и он стремится использовать переходную ситуацию для перехода на техническую деятельность. Выезжает он обратно сегодня ночью.

 

Позавчера вечером приезжал Вася Долгов. Состоялась традиционная встреча трех братьев. Встреча как обычно прошла с истинно русским размахом. У Васи тоже произошли изменения по работе. Он теперь стал секретарем парторганизации своей части. Таким образом, мы теперь с ним в одном амплуа. Мы, конечно, могли бы обмениваться своим опытом работы, если бы не слишком разные задачи стояли перед нашими организациями.

 

В последнем номере журнала «Пропаганда и агитация»[27], который я получил вчера, я с удивлением нашел статью, в которой упоминается моя фамилия и где опыт моей работы на новом поприще излагается как примерный и положительный. Это меня несколько удивило, так как приблизительно месяц тому назад на страницах Ленправды[28] фигурировала моя фамилия с отрицательной характеристикой по поводу отставания в деле помощи комсомолу. Пару раз моя фамилия упоминалась по радио. Один раз ругали, другой хвалили.

 

Ясно, что сразу всего не сделаешь. Ошибки есть, и за них всегда будут ругать. Но в основном курс, взятый мной, является правильным и результаты работы налицо. Наше предприятие является одним из передовых и ставится в пример многим другим.

 

В настоящее время мы попали в фокус внимания почти всех высших организаций города. Одновременно работают несколько комиссий. Ставится вопрос о нашей научно-исследовательской деятельности на бюро Райкома и в других местах. В центре внимания те работы, в которых я спец, которые я выдвигал и которыми руковожу.

 

Только что вернулся с совещания. Дали приказание немедленно выехать в подсобное хозяйство и находиться там до окончания сева. Сев же приказано закончить через двое суток. Сижу сейчас и подсчитываю, сколько и какой рассады не хватает. Нужно еще 40 тыс. корней капусты и 30 тысяч брюквы, не считая всякой мелочи. Вот тут и выполняй постановление. Индивидуалам также рассады пока нет. Мы у себя высадили только 100 шт. капусты, а нужно еще 200 шт. Как будем выходить из положения, не знаю.

 

Только что приехал из города Василий пообедать. Вечером он собирается в театр, а ночью выехать.

 

Трофимов выедет, вероятно, через неделю. Вернется не ранее середины июля, а скорее всего к 1/VIII. На мою поездку остается август-сентябрь. Сроки все отодвигаются. Но надежды на свидание с вами не теряю.

 

Жажду вас всех видеть. Целую всех. Твой Николай. Привет от Василия.

 

* * *

4 июля 1943 г.

Здравствуйте, дорогие! Кажется, я не писал уже недели две. Июнь проскочил как один день. Летние дни бегут в несколько раз быстрее зимних. Лишь сегодня я устроил себе выходной и валялся в постели до 11 часов утра. Это впервые за несколько недель. Вечная спешка, напряжение всех сил, круговорот всяких неотложных дел и вопросов вдруг дали реакцию. Сегодня надо было ехать на свой индивидуальный огород, на котором я уже не был несколько недель, а я решил дать себе отдых.

 

Накопилась уйма личных дел: грязное белье, нечиненая обувь, дырки на локтях и коленях. Надо бы привести в порядок квартиры. Но те пол дня, что остались у меня в распоряжении, не хватит и на сотую долю всех дел. Сейчас побреюсь, попью чайку, напишу письма, схожу на огород за свекольником, позвоню Василию Долгову, поговорю с Гриневым о неотложных завтрашних делах и, может быть, решусь, наконец, сбегать в кино, ибо за этот год я был в кино только два раза. Кроме того, надо забежать к Василовичу. Он сегодня собирался говорить с Василием по междугороднему. Надо узнать новости. Василий на этой неделе звонил мне два раза. Кроме того, я получил от него письмо. Он был в Москве и вернулся три дня тому назад. Его житье в Тихвине кончается. Его переводят на командную работу. Сейчас решается вопрос, на каком фронте он будет подвизаться: на Ленинградском или на Волховском. На этой неделе он собирается приехать в Ленинград для решения некоторых вопросов. Он переживает сейчас серьезный излом в своей жизни.

 

В моей жизни никаких серьезных перемен за июнь месяц не произошло. Работы же сильно прибавилось. Команда мужчин сильно сократилась. На место же каждого мужчины необходимо ставить женщину, и притом такую, которая хоть в какой-то мере могла бы заменить ушедшего в армию. Дело это зело трудное, так как женщин много, а выбирать не из кого. Организуем новые производства на базе старых цехов. За два года оборудование все пришло в полную негодность. Для восстановления его необходима мужская сила и уменье.

 

На лесозаготовках остались одни женщины. Надо ломать баржи[29]. В подсобном хозяйстве бесчисленное количество всяких жучков и червячков губят капусту и прочие овощи. Для борьбы с червем-проволочником[30] в прошлое воскресенье пришлось мобилизовать 187 человек. Этого удивительного червя не берут никакие яды. Их можно отравить, отравив и капусту. Пришлось раскапывать каждый корень капусты (а их 135 000 штук) и выбирать руками.

 

В подсобном хозяйстве (п/х) я бываю довольно часто. Езжу обычно на машине. Для экстренных поездок берем знакомого шофера-краснофлотца. Он способен набирать самолетную скорость. На днях провели в п/х праздник завершения весеннего сева. Мы заняли третье место по району. На собрании было произнесено много хороших слов, а затем был устроен знатный колхозный пир. Работницы п/х были чрезвычайно рады высокой оценке их поистине самоотверженного труда от зари до зари, премированию и угощению. Пели хором русские песни, плясали и танцевали до самой полночи.

 

Если будет хороший урожай, то мы будем обеспечены овощами вполне.

 

На нашем гипховском огороде великолепно произрастают картошка, капуста, свекла и помидоры. Через месяц мы будем уже полностью обеспечены своими овощами, а пока пробавляемся редиской и прочей зеленью. Огороды в Новой деревне остались не засаженными, так как не хватило капустной рассады. Кроме того, турнепс и свекла гибнут от вредителей. Так или иначе, но в овощах эту зиму недостатка испытывать не будем.

 

Я очень рад, что вам удалось освоить 9 соток. Если считать, что с га можно собрать 5 тонн картофеля, то по 100 кг картошки на едока вы должны собрать как минимум. Когда я приеду, то у вас уже должна быть свежая картошка.

 

Так как Трофимов выезжает в Москву дня через три, а проездит около сорока дней, то мой выезд откладывается на середину или конец августа. Как ни прискорбна такая оттяжка, но поделать ничего нельзя. Справки об Олеге получил. Благодарю! Тетрадей бандеролью не принимают. Захвачу с собой.

 

Радуюсь успехам Олега. Надеюсь увидеть перед собой здорового мальчишку. Подумать только, что ему идет уже пятый год, и он самостоятельно бегает по улицам.

 

Прошло два года с тех пор, как вы так скоропалительно уехали. Эти два года пролетели изумительно быстро, хотя и были насыщены необычайными событиями. Ход войны изменился, и конец войны ясен и определенен. Дело только в сроках. Фрицы скулят и мечутся. Изредка они по-воровски устраивают внезапные артналеты, но наши артиллерия и авиация их подавляют в течение нескольких минут.

 

Вчера выслал по телеграфу 250 руб., а 20/VI – 400 руб. За квартиру на Союза Печатников не плачу – все равно ее никто не займет, да и мы ее вряд ли будем занимать. Найдем чего-нибудь получше. Спасибо тебе, Нинуша, за твои ласковые письма. На днях напишу тебе отдельное письмо. Привет Александре Сергеевне, Леве и прочим знакомым. Привет мамаше и В. С. Вас же с Пусей целую и надеюсь скоро увидеть. Ваш Николай.

 

* * *

11 июля 1943 г.

Дорогая Нинушка!

Только что получил твое письмо с фото Олега. При взгляде на фото мне стало сразу грустно и обидно: ведь я, пожалуй бы, не узнал его, если бы случайно встретил на улице. Я часто думаю: вот, я приеду в Свердловск, встречу у ворот мальчонку и буду сомневаться: он или не он. Он-то наверняка позабыл меня, и нам придется заново знакомиться. А парень стал большой. Теперь к нему нужен особый подход. С этого возраста яркие впечатления остаются на всю жизнь.

 

Ты пишешь, что 7/VII будет два года, как вы уехали. Да, уже пошел третий год. Я отлично помню этот день. В этот день 1943 года хотел написать тебе письмо, но был занят весь день и вечер неотложными делами. На перроне я говорил, что вы уезжаете на два месяца, хотя уже тогда я мало верил в этот срок! Мы расстались наспех, не успев проститься, побыть вдвоем, прочувствовать и продумать все. Но тогда все так расставались. Время было такое.

 

С этого дня и нужно считать собственно войну для нас. Счастливые случайности привели к настоящему положению. Могло быть хуже. Мы могли отправить Олега с гипховскими ребятами и могли его потерять. Если бы задержались с его изъятием из Вырицы, то 7/VII вы наверняка не успели бы уехать и остались бы на страшную зиму. Даже 7/VII – цепь счастливых случайностей благоприятствовала нам, и хотя она, эта цепь, и привела к столь длительной и мучительной разлуке, но, тем не менее, я ее благословляю. Всей семьей мы не перенесли бы страшную зиму и понесли бы тяжелые жертвы. У меня мороз по коже пробегает, когда я мысленно представляю себе, что было бы, если бы вы остались, и как я проклинал бы себя, если бы задержал вас тогда в 11.00 7/VII. Ровно через два года я с особой отчетливостью вспоминаю день вашего отъезда.

 

7/VII-43 г. у меня целый день были совещания. День выдался на редкость теплый и солнечный. Из окна директорского кабинета открывался сквозь зелень тополей вид на Неву, спокойную и голубую, с отражениями противоположных зданий. Прямо под окнами высились трубы и мачты большого военного корабля, случайно бросившего якорь в наших водах. День оказался беспокойным. Белоснежные кучевые облака громоздились точно вершины снежных гор. Оттуда-то то и дело выскакивали вражеские разведчики и штурмовики. Тревоги не объявлялись, но зенитки, крупнокалиберные пулеметы и тяжелые морские орудия создавали звуковую панораму фронтового дня. Шло производственное совещание актива. Обсуждались соцобязательства на июль. Развертывалась картина замечательного подъема. Уже третий день шли грандиознейшие бои на орловско-курско-белгородском направлении[31]. Обязательства лабораторий и цехов были полновесными подарками Ленинграду и Красной Армии.

 

Сроки работ, их конкретность и ценность не шли ни в какое сравнение с довоенными работами. Один за другим выступали люди, давно знакомые и вместе с тем так изменившиеся за эти два года. Внезапно послышался короткий вой и грохот. «Это входящий», – замечает Аджемян и продолжает докладывать. Еще и еще, над самой крышей почти, со зловещим свистом проносятся огромные снаряды дальнобойных пушек[32]. Здание содрогается от близких разрывов. Я наблюдаю за выражением лиц. Некоторые женщины нервничают. Вот доходит звук выстрела вражеского орудия. Привычное ухо отличает этот звук от звука наших орудий. Через 5 минут снаряд будет здесь. Голова Главбуха начинает втягиваться в плечи. Секунда, две, три… Лицо начинает бледнеть. Еще одна, полторы секунды и… Но снова короткий свист и грохот позади. Перелет.

 

Директор продолжает уточнять обязательства по срокам работы НТС [научно-технического совещания] лабораторий. Сидящий у окна перебивает его словами: «Внимание! Сейчас будут исходящие»[33]. С кораблей резко бьют автоматические зенитки, но не это привлекло внимание. Огромные жерла морских орудий с удивительной быстротой поднимались кверху и застыли под углом 45 градусов. Еще мгновение, другое, и их бортовой залп вынесет все остатки наших окон. Директор срывает телефонную трубку и отдает приказ открыть все окна. Еще свист и грохот. Голос докладчика заглушается громом наших орудий. Ему приходится почти кричать. Веселые шутки на этот счет. Внезапно громовой удар потряс все до основания: «это наш, наш начал»,– раздались радостные возгласы.

 

Бил не случайный гость под окнами, а другой корабль, расположенный дальше (на Малой Неве) и который мы привыкли считать своим. Залп следовал за залпом. Вся Нева грохотала, весь Ленинград как бы окутался в громы и молнии, изрыгал смертоносные залпы[34]. Ох! И до чего же приятна эта музыка! Вот уж поистине потрясающая симфония; ничего могущественнее, великолепнее представить себе нельзя.

 

Охватывает какая-то дикая радость, хочется топать и кричать. «Амба! Ваших нет!» – кричит кто-то. И, действительно, вражеская батарея сразу замолкла. На другой день по радио сообщили, что успеху нашей морской артиллерии способствовала штурмовая авиация, внезапным налетом она смешала с грязью немецкую дальнобойную батарею, которая посягнула раскрыть свою пасть на Ленинград.

 

Описанный день теперь редкость. От воздушных налетов на Ленинград фрицев отучили. Изредка им удается подтащить дальнобойную батарею, но жизнь ее исчисляется минутами или часами после первых ее выстрелов[35]. Небо над Ленинградом и окрестностями наше. Артиллерия наша обладает также безусловным превосходством[36]. Ленинград с каждым днем становится все крепче и крепче. Вряд ли теперь найдется хоть один человек, который верит, что Ленинград будет браться штурмом. Развернувшиеся под Курском бои еще раз показывают, как чудесно выросли наши силы, мощь и умение воевать.

 

Сегодня я вернулся из нашего лесного лагеря. Об этом лагере можно было бы написать поэму. Они – наши женщины – были выброшены как воздушный десант: лес, болота, комары. Кругом аэродромы, батареи. Если забраться на дерево, то блеснет море, вправо оно сливается с горизонтом, а прямо, в туманной дымке – темная полоска, там враг, оттуда доносятся раскаты грома – наши бомбят. Но и с севера, и с запада тоже можно слышать те же боевые раскаты. Тут враг совсем близко, но он поспокойнее – не рыпается, втихую ждет своего конца.

 

Я давно уже не проезжал по взморью. Машина мчится по шоссе среди зеленого леса. Внезапно она выскакивает почти к самому берегу, и вот перед глазами встает абрис гордого и непреклонного Кронштадта. Все тот же купол собора, трубы и горбы островов-фортов вокруг. Основанный Петром, он стоит грозным и неприступным стражем.

 

Я вспоминаю темные дождливые ночи октября 1941 года. В шинели, в каске, с канадской винтовкой в руках и с гранатами в кармане стоишь в секрете, прижавшись к стене. Там, над Кронштадтом мерцающее облако разрывов, глухой клокочущий шум доносится оттуда. Целая воздушная армия пыталась непрерывной бомбежкой, сутки за сутками стереть его с лица земли. А он покрылся сверкающим облаком разрывов зенитных снарядов. Точно тяжкие вздохи издавал город-герой своими огромными пушками: сам весь изранен, а подавал помощь своему старшему брату – Ленинграду[37]. И вот теперь он так же стоит грозным и родным силуэтом на морском горизонте.

 

* * *

12 июля

Сегодня гуляют громы с утра и до поздней ночи. У нас опять все благополучно. Павел Петрович [Трофимов] все еще не уехал. Мы с ним договорились так: он вылетает в Москву на самолете и оттуда следует вызов на меня. Если мне удастся уговорить вышестоящие инстанции здесь, то я выезжаю, не дожидаясь его приезда. Если нет, то по его возвращению. Сегодня получил еще одно письмо от Макса Позина. Он ждет меня в Москву. Хмельницкую мы решили снять: она не хочет работать, как сейчас полагается. Вместо нее начальником лаборатории оргсинтеза стала Ляшенко.

 

Получил на днях письмо от Ольги. Она пишет, что ей приходится трудно с учебой. От мужа она не имеет никаких сведений.

 

Василий все еще находится в Тихвине. Его поездка в Ленинград не состоялась, как видно. Сегодня видел Леву Морковского. Он в чине капитана. Говорит, что на днях читал о награждении орденом Красного Знамени подполковника Забродина Василия Ивановича. Но дело в том, что Василий ходит до сих пор в капитанах и ждет на днях чина майора. Не мог же он сразу подскочить на две ступеньки.

 

Благодарю тебя за твои поздравления с моим награждением второй медалью [«За оборону Ленинграда» – Т. С.]. На днях у нас состоится второе вручение медалей[38]. Составили и дополнительные списки. Получают 5/6 всех работающих. Они заслуживают: работают под разрывами. Сегодня одного вахтера на посту контузило.

 

Целый месяц шли дожди, и стояла холодная погода. Последние дни стало тепло, но дожди идут ежедневно. На нашем огороде все произрастает хорошо. В Новой Деревне почти все погибло от сырости. В подсобном хозяйстве свирепствуют черви и грачи. Последние уничтожают червей: выдергивают капусту и клюют червей.

 

На днях получили 22 поросенка весом от 20 до 30 кило каждый. Хлопот с ними полный рот. Ждем коров и инкубаторных цыплят. Караул! Чем будем кормить? Ведь если они погибнут, то с нас шкуру спустят. Надо бы косить траву, но идут дожди.

 

С нетерпением жду момента, когда отдам концы[39] от Ленинграда, когда буду шагать по улице Мамина-Сибиряка, приближаясь к дому 124. Первым, наверное, встретит меня Олег и на вопрос: «Чей ты?» ответит: «Я – Олег Забродин». Затем увижу мамашу, а вечером и свою дорогую Нинушку. Впрочем, о своем приближении к Уралу я все время буду телеграфировать.

 

Итак, до скорой, в течение ближайших двух месяцев, встречи. Привет мамаше, Викторину Сергеевичу, Александре Сергеевне и Леве. Целую Пусю и мою дорогую Нинушку. Ваш Николай.

 

* * *

14 июня 1943 г.

Дорогая Нинуша! Получил от тебя письма от 24 и от 29–31 мая. Всегда твои письма меня радуют, согревают, и я испытываю к тебе чувство огромной благодарности. Правда, я не всегда показываю эти чувства в ответных письмах к тебе. Я ведь пишу письма не только тебе, но и всему коллективу нашему. <…>

 

И ты обиделась на меня, и, что самое досадное, ты права. Права в том, что не нашел пары теплых слов для своей милой женушки, которая живет только мыслью о встрече со мной и у которой дальность расстояния и времени не ослабляют силы чувств, а, наоборот, усиливает их и облагораживают, делают их более сознательными и полноценными.

 

Чем больше времени проходит со времени нашей разлуки, тем чище и выше встает твой образ, тем больше ценю я твою дружбу и любовь. Тем больше я раскаиваюсь в тех обидах, которые нанес тебе раньше, которые, оказывается, продолжаю наносить и теперь.

 

Я знаю, как тебе тяжело приходится сейчас. Как легко ранить твою душу, как тяжело ты все переживаешь. У тебя глубокая и богатая душа, и хотя в твоих глазах и сквозит испуг перед превратностями судьбы, и бываешь ты частенько похожа на беззащитного кролика, но все же ты преодолеваешь и страх, и чувство беспомощности, и стойко борешься. В этом и заключается величие мужественности – в преодолении чувства страха и беспомощности. Мне в десять, во сто раз легче, чем тебе, ибо я жесток и беспощаден к себе и людям.

 

* * *

16 июня 1943 г.

Ну, ладно. Я думаю, ты простишь мне все мои прегрешения перед тобой и обиды, и я постараюсь исправиться елико это возможно. Главное, это быть живыми и здоровыми и после войны начать новую, еще лучшую жизнь. Я свою судьбу крепко-накрепко связал с твоей, и никакие превратности судьбы не поколеблют моего отношения к тебе, при наличии соответственного отношения ко мне с твоей стороны. Порукой тому является наш сын. Я мечтаю о нем, я вижу в нем свое продолжение. Ты дала ему жизнь, он похож на тебя и является так же твоим продолжением.

 

В воскресенье 18 июня я не поехал на огороды. Накануне вернулся из подсобного хозяйства, где пробыл пару дней, заканчивая посадку капусты. В воскресение решил съездить на квартиры, но вместо этого поехал на кладбище привести в порядок могилку Елены Александровны. Раздвоенная березка оказалась спиленной, и лишь по надписи на соседней могиле (Михаил Сергеевич Сазонов) и по старой ветле безошибочно и сразу нашел могилу. Деревянных обелисков или крестов не продавали. Были только памятники ценой от 3 до 5 тыс. рублей, но у меня таких денег не оказалось. Договорился, что сделают раковину, если получат в конце этого месяца цемент. Пока же взял лопату и насыпал свежий холмик земли. Притащил большой камень и заложил, таким образом, как бы основание будущему памятнику.

 

Относительно медали (для неё) звонил, но из диспансера (психиатрического) отвечают довольно расплывчато в отношении того, что, де мол, Елена Александровна у нас работала всего несколько месяцев, что списки уже составлены, и т.п. Надо бы разыскать <…>, но и тот теперь где-то на новой работе и сам, наверное, хлопочет о своей медали.

 

21 июня у нас будут получать медали первые 150 человек. Все твои старые знакомые, оставшиеся в ГИПХе, получают медали в первую очередь. Ко мне со всех сторон поступают просьбы о том, чтобы я включил в дополнительные списки некоторых лиц.

 

Вчера на бюро райкома подводились итоги весеннего сева и посадки овощей в подсобных хозяйствах. Мы заняли третье место по району. Это большая победа. За май по Наркомату мы снова получили третью премию. Тоже победа.

 

Павел Петрович [Трофимов] тянет и тянет со своим отъездом. Теперь уже хочет ехать 25/VI. Сейчас он, умучившись с подсобным хозяйством, опять заболел. Мой отъезд теперь откладывается до 1 августа.

 

Наша встреча, моя Нинуша, все откладывается и откладывается. Ну, ничего, моя милая, не грусти, я свое слово сдержу, и мы с тобой в этом году встретимся. А также с дражайшем Пусом Пусовичем. Теперь я уже его ремнем наказывать не буду, он стал большой.

 

Жаль мне и мамашу. Ждет ведь она меня. Привет ей и Викторину Сергеевичу, а вас с Пусей целую. Твой Николай.

 

* * *

25 июля 1943 г.

Дорогая Нинуша! Извини за долгое молчание. За последние дни особенно много было работы. Ограничился посылкой телеграммы на имя мамаши. Телеграмму подписали братья Забродины, т.е. я и Василий. Одновременно с этим выслал тебе 250 руб.

 

Василий был здесь целую неделю. Он пытался как-то определить свою дальнейшую судьбу. Вариантов было много, но, в конце концов, реальным оказался один – возвращение в старую часть, но в роли командира одного из подразделений. Выбранный вариант имеет по сравнению с другими, которые можно было реализовать, преимущество определенности работы и положения, но он менее перспективен. В лестнице же чинов и рангов новое назначение стоит на ступеньку ниже прежнего положения. Мы очень хорошо провели эту неделю, хотя оба были сильно заняты, каждый своими делами.

 

Что касается моего выезда, то ситуация складывается следующая. Трофимов возбудил ходатайство о переводе своей семьи в Ленинград. На днях будет получен ответ. В случае положительного ответа он не выезжает. Тогда должен выехать я. Необходимо будет иметь разрешение, по крайней мере, трех организаций, не считая Наркомата. Наиболее серьезной инстанцией является военкомат. Он, например, не разрешал выезд Павлу Петровичу. Однако я надеюсь, что все благополучно разрешится.

 

В случае отрицательного ответа Трофимову он выедет, и тогда мой отъезд вновь будет отложен. Мне эта волынка страшно не нравится и действует на нервы. Вообще, мои нервы за последнее время начали сдавать. Когда я прихожу к себе в комнатушку и смотрю на ваши фото, то мне становится тяжело. Особенно меня трогает последняя фотография Олега. С нетерпением жду вашей совместной карточки.

 

Я не писал вам также и потому, что ждал разрешения вопроса с моим отъездом. Надеюсь, что на днях он будет разрешен. Тогда и напишу более подробное письмо.

 

Крайне радуют успехи нашей Армии. Бьют фрицев со всех сторон. Здесь фриц злится и нервничает: чувствует, сволочь, свой близкий конец. Летнее наступление немцев провалилось, осталось наше наступление, которое несомненно скоро перейдет в генеральное и окончательное[40].

 

Рассчитываю все-таки в августе или в сентябре с вами увидеться. Целую всех. Твой Николай.

 

* * *

19 августа 1943 г.

Дорогая Нинуша!

Отвечаю на твои письма от 27–28 июля и от 2 августа, а также на письмо В. С. от 27/VII. Прежде всего, постараюсь ответить на вопрос: когда я приеду? Трофимов уехал 8 дней тому назад и вернется дней через 20. Вопрос о моем отъезде с Горкомом согласован, а это самое главное. На оформление моего отъезда после приезда Трофимова потребуется несколько дней. Следовательно, мой выезд в Москву состоится ориентировочно в середине сентября. В Москве я должен заняться делами, и притом весьма важными. Однако, полагаю, что более недели я в Москве не просижу. Если останутся некоторые дела, то такие, которые можно будет завершить на обратном пути. Если сосчитать дни пути, то дата моего прибытия в Свердловск падает на конец сентября или начало октября. По самым скромным подсчетам, мое путешествие отнимет не менее полутора месяцев. Отпустят ли мне такой кусочек времени, и какие будут чиниться к тому препятствия – покажет будущее.

 

Что я смогу взять с собой? Не более двух пудов грузу, включая сюда собственные вещи и продукты питания. Из вещей придется взять, конечно, самые ценные. Многое из того, что хотелось бы взять, придется оставить. Соображения В. С. об открытках, ленточках, кружевах и прочих предметах, имеющих сейчас большую цену, учту, хотя и думаю, что этот спрос – случайный и быстро преходящий.

 

О возможности вашего возвращения в Ленинград в текущем году могу дать к превеликому моему и вашему сожалению, только отрицательный ответ. Во-первых, выход Муссолини не привел к немедленному выходу Италии из войны. Бадолио – смена вывески. Италия выйдет из войны тогда, когда ее вынудят войска союзников. Во-вторых, выход Италии из войны и снятие блокады Ленинграда лежит через длинную цепочку исторических событий, где находятся судьбы государств и народов, сражений и восстаний. В этой цепочке причин и следствий, определяющих события и их сроки, решающую роль играет наша Красная Армия. Взятие в ближайшие дни Харькова и Брянска сыграет бόльшую роль, чем окончание военных действий в Сицилии и даже высадка войск в самой Италии[41].

 

Развитие событий показывает возможность окончания войны в этом году. Пока же на каждое слово этого письма приходится по одному пушечному выстрелу, которые сотрясают стены дома, стены одного из ленинградских домов, в темный августовский вечер 1943 г.[42] Пока факт остается фактом, и въезд в город, на улицах которого ежедневно рвутся тяжелые снаряды, для женщин с детьми и стариков воспрещен.

 

Во-вторых, даже если бы блокада и была снята в ближайшем будущем, на что мы питаем большие надежды, то въезд в этом году вряд ли будет разрешен, ибо необходима предварительная работа по обеспечению условий нормального существования большего количества людей, чем то, которое проживает в нем сейчас. Сюда относится восстановление путей сообщения, коммунального хозяйства, разрешение топливной проблемы, восстановление сельского хозяйства и заселение тех районов Ленобласти, которые фактически превращены немцами в зону пустыни. Возвращение всех          жителей обратно в Ленинград означает и возвращение заводов, так как не будут же жители сидеть без производительного труда, бросив производства в глубине страны.

 

От Ольги получил письмо и заявление на имя Ленгорсовета с просьбой разрешить ей <…> [реэвакуацию – О. З.]. Нелегкая задача, но нужно как-то ей помочь.

 

22 августа. Воскресение. Сегодня никуда не еду. Взял себе день для личных дел. Дел же накопилось весьма много. Надо сходить на наше старое пепелище на ул. Союза Печатников. Там я не был больше месяца. Если квартиру не снесло снарядом, то надо забить каким-нибудь старым железом окна кабинета В. С.

 

Хотя я в прошлом году и заделал крышу, но осколки снарядов и время продолжают свою разрушительную работу. Штукатурка с потолка отвалилась, и книги пришлось откапывать, перетаскивать в столовую и в нашу комнату и просушивать. Квартира для зимнего пребывания явно не приспособлена. Одной печкой такую квартиру, в которой окна выбиты, а кругом такие же пустые квартиры, отопить нельзя. Нет воды и света. Короче говоря, квартира, как и весь дом, требует капитального ремонта. Первоначальный план подыскания новой квартиры и ее оборудования потерпел в этом году крах. Во-первых, потому что подобная операция мне не под силу: нет времени, средств материальных и финансовых. Во-вторых, количество мужчин в штатском резко падает, и я в случае необходимости могу с такой же легкостью в любой момент сменить мой заплатанный пиджак на военный мундир, как и другие. Если вдуматься и проанализировать эту весьма возможную ситуацию, то выгодность занятия квартиры какой-то другой эвакуированной семьей с оставлением вещей в ней на произвол судьбы покажется сомнительной.

 

Из всего вышесказанного вовсе не вытекает еще безнадежная ситуация в отношении вашего скорого возвращения в Ленинград. Есть еще и более благоприятные возможности. Например, к осени немцы могут быть далеко отброшены от Ленинграда или окружены и уничтожены, как под Сталинградом. Вас можно будет вызвать через Наркомат. Зиму можно неплохо пережить в нашем жилом [гипховском – О. З.] доме. Дрова у меня есть. Картошка тоже будет. Я эти благоприятные возможности учитываю и попытаюсь реализовать. Но нужно, надеясь на лучшее, рассчитывать на худшее. Готовьтесь упорно к третьей свердловской зиме.

 

Сигналы об ухудшающемся здоровье В. С. и мамаши меня сильно беспокоят и волнуют. Тяжелые условия военного времени – и время делают свое дело. Мужественно и стойко надо противостоять трудностям. Как бы тяжело ни было, надо никогда не падать духом, не лить по уголкам напрасных слез, а трезво оценивать обстановку, намечать планы действий и реализовывать их с решительностью и отвагой бойца. В истории прошлых веков мы не найдем столь великолепных образцов мужества и стойкости, которые видим в грандиозных масштабах сейчас. И люди будущего будут учиться у нас, как через горнило невероятных испытаний прокладывать путь к победе. Поистине, борьба – праматерь всего сущего.

 

Василий за этот период, оторвавшись от Тихвина, носился на волнах неопределенности, дважды был в Москве и наконец бросил якорь на Сев.-Западном фронте, в таком же подразделении, как и раньше, среди старых своих знакомых и друзей. Его адрес: Действующая армия, полевая почта 47833 А. Вася Долгов выздоровел. Сегодня, наверное, будет у меня. Тетя Маша сломала руку.

 

Сегодня вышлю 200 руб. Меня крайне огорчает, что не могу выслать больше. Хотя я и расходую деньги только на питание, все же их остается очень мало. Лично я обеспечен всем необходимым для нормального существования. Проблема питания меня не волнует, так как я обеспечен вполне. Сейчас имею свежие огурцы, морковь, свеклу, картофель в таком количестве, сколько захочется. Свеклы и картошку запасу на всю зиму. Наша столовая будет полностью обеспечена овощами из нашего подсобного хозяйства. Топливом ГИПХ также будет обеспечен полностью.

 

Сейчас можно констатировать, что лето уже прошло. По сути, здесь было не более десяти жарких солнечных дней. Больше месяца идут ежедневные проливные дожди. Наступило осеннее похолодание. Ночи становятся темнее и длиннее. Усиленно готовимся к зиме.

 

Дорогая Нинуша! Мы оторвались друг от друга на тысячи километров и на целые годы. Вчера исполнилось два года, как я последний раз был в Вырице, сегодня два года, как немцы заняли ее, через шесть дней будет вторая годовщина блокады Ленинграда[43]. Но, кажется, ничего не изменилось. Все ощущается как дурной сон, который вот-вот кончится, и мы снова заживем как прежде. А Олег будет ходить в школу.

 

Целую вас всех. До скорого свидания. Твой Николай.

 

P. S. Ко мне на днях зашел загорелый лейтенант с огромными черными усами. Наконец узнал, что это Варакса [Христофор Игнатьевич, муж Лидии Ивановны Грудковой – О. З.]. Он приехал на пару дней и уехал в Москву. Отец, мать, сестра и брат у него погибли.

 

* * *

5 сентября 1943 г.

Дорогая Нинушечка!

Сегодня чудесное прозрачное утро. Воскресение. Я позволил себе отдых. Вернее, займусь неотложными личными делами. Прежде всего, усаживаюсь за это письмо. Дни проходят так быстро, что я буквально не заметил, как проскочило лето. Собственно, лета почти и не было. Мы так и не дождались хорошей теплой погоды. Почти все лето шли дожди. А теперь, по-видимому, наступило короткое бабье лето. Воздух прозрачен и свеж. Нева, зеркальная и голубая, отражает сквозь зеленую листву тополей солнечные блики на экран моего потолка. День стремительно убывает, ночи стали темные и холодные. Приближается осень, вернее, она уже наступила. Приближение зимы слегка пугает своими и холодами и трудностями быта.

 

Только что проводил Василия Ивановича №2 (Долгова). Я его давно не видел и вчера вечером вызвонил его по телефону. Он приехал поздно вечером, и мы, сидя за «маленькой»[44], вели неторопливую беседу, итогом которой, как всегда, бывает заключение, что жизнь хороша и жить хорошо. Он скупыми словами рассказывает о своих фронтовых впечатлениях, о тех местах, которые так знакомы и близки, что не верится, что там сидят фрицы. Местами траншеи и ходы сообщения проходят в тридцати метрах друг от друга. На поверхности все безжизненно, мертво и выжжено. Все живое ушло глубоко под землю. От населенных пунктов осталась только груда щебня. Но такие героические города, как Колпино[45], живут и работают.

 

На передовой, как говорит Василий, весело. Это означает, что там царит боевой дух и молодой задор. Чего стоит, например, такой увлекательный спорт, как выследить передвижение в неприятельских траншеях и ловко метнуть туда гранату, а затем своевременно укрыться от ответного подарка. Или, например, терпеливая охота со снайперской винтовкой на неосторожного фрица. Большое развлечение доставляет нашим бойцам «поздравление» фрицев с захватом Харькова, Таганрога и других городов[46]. За последнее время фрицы внимательно прислушиваются к голосам наших рупоров и даже переспрашивают названия городов. Здесь большое поле деятельности для изобретения издевательств над огорченными фрицами.

 

Василий ночевал у меня и утром уехал домой. Сейчас я направляюсь в очередной обход квартир. В прошлый раз я забил одно окно фанерой и просушивал подмоченные книги Викторина Сергеевича. Его кабинет пришел в полную негодность, так как штукатурка с потолка от сырости обвалилась. У Эголинского почти вся библиотека сгнила. Все же нашей квартире везет. Больше всего не повезло флигелю в первом дворе (ул. Союза Печатников, д. 25 а). Последним снарядом, четвертым по счету, в нем обрушило межэтажные перекрытия во всех четырех этажах. Счастливее же всех оказывается мамашина комната (Международный пр., д. 18). В этом флигеле все окна целы. Вокруг же все здания основательно потрепаны. Снаряды падают за стеной или во дворе, но не рвутся, а ведь одного такого «поросенка» достаточно, чтобы несколько квартир превратить в кучу мусора.

 

С нетерпением дожидаюсь возвращения Павла Петровича. По моим расчетам он должен вернуться числа пятнадцатого. За последнее время появились некоторые осложнения: перевод нашего секретаря горкома на другую работу, с которым у меня была договоренность, но это осложнение я надеюсь преодолеть, договорившись с новым секретарем. Предвидятся также осложнения с военкоматом и некоторые другие, но все они не являются непреодолимыми и, в крайнем случае, могут вызвать лишь некоторую задержку в отъезде.

 

Меня крайне огорчает, что я не могу вам оказать сейчас серьезную материальную помощь. С последней получки я не смог ничего вам выслать, так как оказался в долгах. Рацион стоит теперь значительно дороже. Рублей сто в этом месяце ушло на табак и столькож – на шоколад, который я приберегаю для Олега. В общей сложности в августе у меня ушло рублей 350–400.

 

Крайне неприятно, что у вас похитили часть вещей. В случае, если выявится задержка моего отъезда, то я организую небольшую вещевую посылку. До того я не смог ничего послать Ольге. Сегодня постараюсь собрать кое-какие ее вещички для отсылки, а затем похлопотать о разрешении. Проклятое время, его вечно не хватает.

 

Сейчас тороплюсь в город. Сегодня или завтра напишу еще. Страшно соскучился по вас. Беспокоюсь о здоровье Викторина Сергеевича и мамаши. Привет им и Александре Сергеевне. Где Лева? До скорого свидания. Целую тебя и милого Пусю. Твой Николай.

 

* * *

16 сентября 1943 г.

Дорогая Нинушка! Сейчас четвертый час ночи. Сижу в Райкоме [на ул. Скороходова, ныне – Большой Монетной – О. З.]. Дежурю. Являюсь, так сказать, хозяином района на сегодняшнюю ночь. Когда я дежурю по райкому, то всегда передают какие-либо хорошие известия. Сегодня, например, сообщили о взятии Нежина[47]. Открыта, таким образом, дорога на Киев. Завтра уже появится новое направление – Киевское. На стене висит карта в масштабе 1:1000000. На ней такие города, как Ленинград, Москва, Берлин, Париж и Лондон даются в виде планов. На ней нанесены все крупные деревни и села. Я путешествую по этой карте от северо-восточного конца Васильевского острова через Вырицу и Новгород в Варшаву, Берлин, Париж и Лондон, заезжая попутно в такие города, как Падуя или Бреслау[48]. Съездил также в Гуляй-Поле, которое также сегодня заняли наши войска[49], и заглянул в командировку, куда сегодня уехал Гринев в качестве директора химзавода.

 

Мы с тобой любовались Константиновским заводом из окна вагона и благословляли судьбу за то, что она не забросила нас в столь пыльное и смрадное место, а Гринев работал там шесть лет. Кроме того, он видел в Москве тех ребят, которые в 41-м году перед приходом туда немцев тщательно взрывали цеха и агрегаты[50]. Если учесть, что немцы при отступлении еще добавили битого кирпича и рваного железа, то можно выразить нашему Саше искреннее сочувствие и пожелание не падать духом, что мы вчера на проводах и выражали ему. От искреннего сочувствия и пожеланий, должно быть, сегодня и побаливает голова.

 

Сегодня должен приехать Позин и зам. наркома, а с ними, пожалуй, приедет и Павел Петрович. У меня имеются некоторые подозрения на тот счет, что зам. наркома по кадрам приезжает сюда неспроста, а возможно, за кадрами для восстановления хим. промышленности освобожденного Донбасса[51]. А у нас, сама знаешь, что за кадры остались: раз, два и обчелся. Тем не менее, вероятно, кое-кого откомандируют на далекий Донбасс.

 

С кадрами у нас стало крайне туго. Остались почти одни женщины, да и те – либо старушки, либо молодые девушки. За последние два-три месяца у нас взяли несколько разбитных женщин на партийную и хозяйственную работу, и нам теперь приходится решать крайне тяжелую проблему выдвижения новых женщин. Кадры подрастают, но туго. Из твоих подруг и знакомых можно назвать Зелеранскую, Смирнову, Цыруль, Пиеву и других как растущую силу. Все они вступили в партию, и я их приучаю к самостоятельности. Тяжкий и малоблагодарный труд!

 

Вопрос о моем отъезде должен решиться в самые ближайшие дни. Пребывание зам. наркома и Позина должно облегчить решение этой задачи. Я еще не представляю себе, как все это может выйти, но вопрос будет решен на днях. В случае положительного решения и благополучного преодоления всех преград, мне потребуется несколько дней на сборы. В Москву я думаю выехать не один, а с группой специалистов из других учреждений для решения там некоторых вопросов. Конечно, вопрос транзитного следования в Свердловск должен решаться здесь же. Весной я обещал Василенко сделать копии отчетов по моим старым работам, но, конечно, не сделал, так как не было времени и свободной машинистки.

 

Впрочем, на реализацию моих работ на Урале у меня не хватит ни времени, ни сил. Придется отнести это дело к послевоенным проблемам. Точно также и защита диссертации откладывается в тот же долгий ящик. Наши кандидаты наук чувствуют себя на седьмом небе, так как получают литерные пайки[52], куда в изобилии входят мясо, масло и прочие вещи вплоть до водки. Бывшие аспиранты загорелись страстным желанием защищать диссертации, благо это сейчас сделать проще, чем до войны. Если бы тебе удалось за эту зиму защитить диссертацию, то это было бы достижение. Прежде всего, сдавай последний экзамен и сим завершай свою аспирантскую подготовку. А работу защитить – дело не столь уже серьезное.

 

Для меня в этом деле пока что большие трудности, но я попытаюсь добиться освобождения от экзаменов и затем выпрошу месяца два на обработку диссертации. Но это будет возможно, пожалуй, только по окончании войны.

 

Вообще же говоря, война и теперешняя моя работа многому меня научила, и если мне придется вновь окунуться в научно-исследовательскую работу с головой, то дело пойдет совсем не так, как раньше, а гораздо лучше и быстрее.

 

Теперь несколько вопросов по поводу возможного моего отъезда. Мне очень хотелось бы доставить тебе шубу Елены Александровны. Это очень хорошая вещь, и тебе она сильно пригодилась бы. Я ее получил только недавно. Она находится в полной исправности.

 

19/IX. Пишу после некоторого перерыва. Позин приехал 17/IX. Показали ему завод[53]. Беседовали целый день по проблемам ГИПХа и других предприятий. Уговорились более подробно поговорить о всех делах на другой день, но он, к сожалению, заболел и до сих пор не появляется. Так что вопрос о моем отъезде пока что не решен. Трофимов ожидается со дня на день вместе с зам. наркома. Вопрос об отъезде решит зам. наркома и райком. Все это разрешится в самые ближайшие дни. А сейчас почти каждый день приходится ездить в подсобное хозяйство, ибо там началась массовая уборка. Вчера копали картошку на нашем личном огороде. Картошка хорошая. Соберу пуда четыре[54].

 

18/IX выслал тебе 250 руб. по телеграфу. Вчера получил от Василия (Забродина) открытку. Его адрес: полевая почта 4-78-33 А. У него теперь жизнь походная, в разъездах. Живет в землянках. В Ленинграде собирается быть только зимой.

 

Судя по всему, мне раньше 1/Х не выехать. У вас, значит, буду в середине октября. Как здоровье Викторина Сергеевича, мамаши? Олег, надеюсь, здравствует. Пишите почаще. Извините за торопливость письма. Как только будут новости, буду немедленно сообщать. Целую. До скорого свидания.

 

Твой Николай.

 

* * *

8/Х-43 г.

Я давно вам не писал. Надобно было как-то писать о том, что с моим отъездом все еще не ясно. Теперь все прояснилось. В последние две недели велась подготовка: подтягивались резервы, составлялись планы, писались проекты, отбирался народ, проводились технические совещания и т. д.

 

Вчера, когда услышал вечером, придя поздно из райкома, о том, что наши войска в трех местах форсировали Днепр, что взят Невель, а войска Волховского фронта, взяв Кириши, двигаются на Бабино и Любань[55] – то у меня возникла параллель с моим «наступлением». Вчера получил разрешение райкома на выезд. Этому предшествовало ходатайство замнаркома и нач. техотдела [министерства – О. З.]. В горкоме вопрос был разрешен еще раньше. Словом, чрез три дня я выезжаю во главе комплексной бригады в 11 человек в Москву. В бригаду входят знакомые ваши: Аджемян, Зелеранская, Смирнова, Степанов, Заславский, Мельникова и др. Цели и задачи – большие. В основном – подготовка к перестройке Института на новые рельсы, выявление направлений темплана 1944 г. Предстоит провести мне в Москве и др. местах ряд технических совещаний, выполнить большой план работ, посетить десятки учреждений, заводов и институтов, руководить работой всей бригады.

 

В Москве я наметил пробыть до 1/ХI, а затем выехать в Свердловск. Там работы будет поменьше. Праздники намерен встретить вместе с вами. Теперь уже я могу сказать, что до встречи с вами осталось не более 25–28 дней, при четком выполнении намеченного плана.

 

Сейчас же у меня несколько сумасшедших дней сборов. Сейчас отъезд сопряжен с целым рядом трудностей, о которых раньше мы и не подставляли.

 

Перед отъездом напишу еще. Буду писать и с дороги. Пишите на Москву: Китайский проезд 7, НКХП Техотдел, для меня.

 

Извините за торопливость. Спешу.

 

До скорого свидания.

 

Ваш Николай.

 

* * *

28/XI-43 г.

Здравствуйте, мамаша, Нина, Викторин Сергеевич и Олег!

 

Поздравляю [день рождения Н. В. – 05. 12. 2012 г. – О. З.] с днем рождения. Если память мне не изменяет, ей будет 31 год. Надеюсь, что вы поэтому случаю устроите небольшой праздник. Моя командировка подходит к концу. Завтра буду добывать билет, а вечером поеду. На Ленинград теперь ходят два поезда. Один скорый, другой – пассажирский. Здесь, в Москве, успел сделать часть намеченных дел, но целая куча всяких снабженческих поручений осталась невыполненной, главным образом, из-за отсутствия самолета. Из нашей компании здесь еще болтаются двое: Заславский и Иванов. Аджемян застрял на <неразборчиво>…

 

Я остановился у тети Маши. Она, как я уже сообщал, получила постоянную прописку и живет с Леной в одной комнате 20 м². Недостатком является отсутствие в комнате печи, а центральное отопление не работает, а также и то, что комната является проходной. Заводят себе буржуйку. Ребенка пока держат на Васильевской.

 

У Васи Долгова сбежала жена с каким-то лейтенантом (вместе с сыном). Тетя Маша не очень огорчена этим обстоятельством.

 

О Мише пока не получено известий. Я уже писал вам, что какая-то женщина из Чернышкова (возле Сталинграда) имеет фотокарточки и документы Миши и хочет сообщить обстоятельства, при которых она их получила.

 

От Василия я получил телеграмму, в которой он сообщает, что их организация распущена, и он сейчас находится в резерве; ждет нового назначения и просит пока не писать по старому адресу. Хорошо, если бы он попал в Ленинград. Был у Дерябиных. У них все в порядке. Муж Муси на фронте. Она шлет вам привет. Привет от тети Маши и Лены.

 

По приезде в Ленинград напишу.

 

Целую. Николай.

 

* * *

1 декабря 1943 г.

Здравствуйте, мама, Нина, Викторин Сергеевич и Олег!

 

Прибыл сегодня в 7.45 в Ленинград.

 

Доехал вполне благополучно в плацкартном вагоне. На вокзале встретил меня… майор Василий Иванович Забродин. Он приехал сюда 28/XI. Его часть расформировали, и он находится в резерве. Сюда приехал в командировку. Может быть, устроится в Ленинграде. Выглядит хорошо. Сейчас он едет к Василию Долгову. Завтра назначен большой сбор. Надеемся спрыснуть мой и его приезд, его орден [Красной Звезды – О. З.], встречу с Василием и прочими друзьями.

 

В ГИПХе еще не был. С утра варили с Василием картошку. Пили чай и обсуждали новости. Сейчас тороплюсь в ГИПХ. Там по слухам все благополучно.

 

Ленинград встретил туманной, сырой погодой. Обстановка все такая же, как и была. На днях напишу подробное письмо. Сегодня же высылаю телеграмму. Целую. Ваш Николай.

 

P.S. Еще раз поздравляю Нинушу с днем рождения и желаю скорейшей встречи со всеми вами.

 

* * *

1 декабря. г. Ленинград.

[Письмо Василия Ивановича Забродина]

Здравствуйте, мама, Викторин Сергеевич, Нина и Олег! Вот уже несколько дней нахожусь в Ленинграде в командировке. Сегодня встретил на Московском вокзале Колю. Решили послать вам вместе письмо. Особых новостей у меня нет кроме тех, о которых я уже сообщал. В дополнение к этому письму можно добавить то, что мне присвоили звание майора.

 

Из Ленинграда я выеду пока неизвестно куда, ожидаю телеграмму. Буду работать на новом месте, так как старое место службы полностью отсутствует. Перед выездом из Ленинграда сообщу свой адрес. Коля доехал вполне благополучно. Нину поздравляю с днем рождения.

 

С приветом Василий.

 

* * *

7 декабря 43 г.

Дорогая Нинуша!

Какая счастливая и спокойная полоса в жизни была – эта побывка в Свердловске в своей семье. Здесь я опять ввергся в пучину всяческих дел, когда дни пролетают молниеносно, и не успеваешь сделать и десятой доли того, что нужно. Кратко сообщаю о новостях.

 

Василий выезжает завтра в район Рыбинска. Отсюда он везет с собой два вызова в Ленинград. Если его отпустят, то он будет работать в Ленинграде. Если нет, то через некоторое время он из района Рыбинска передвинется куда-нибудь на Запад. Попутно он здесь принимает некоторые меры к обеспечению своей семьи жилплощадью.

 

Мы составили список на вызов в Ленинград старых гипховцев[56]. Список состоит из двух очередей. Во 2-ю очередь, то есть, когда будет снята блокада и прекратятся обстрелы, включены ты и Уставщикова. Чижику послали телеграмму, чтобы немедленно выезжал. Эпльберман уже выехал. Учти обещание Чижика и зайди к нему под предлогом передать мне письмо или посылку. Не упусти его так. Лидии Ивановне передал твой привет и письмо. Были у нее в гостях с Василием. Ее родители по слухам где-то живы. Брат ее Сережа давно убит. Я, ведь, тебе об этом, кажется, говорил.

 

На другой же день после приезда меня вызвали в Горком и хотели взять туда на работу, такую же, на которой был Василий до войны. Но я категорически отказался, так как хочу оставаться научным работником и ставлю себе задачей защищать в 1944 году диссертацию. Принимаю меры к тому, чтобы освободиться от занимаемой должности [секретаря парткома ГИПХа – О. З.] и перейти в лабораторию. Этот вопрос решится в декабре.

 

Сейчас составляем тематический план. Меня, оказывается, выписали, и мне приходится вновь прописываться в Ленинграде как вернувшемуся из длительной командировки. Это отнимает много времени. На Международном был два раза. Там все в порядке. На Печатников еще не был, так как туда добраться очень трудно. Не был и на почте по той же причине. Не всем так везет, как небезызвестному вам Владимиру Павловичу, который вчера совершал прогулку по двору во время обстрела и остался жив и невредим: снаряд разорвался в трех метрах от него. Из этого следует, что законы распространения взрывных волн еще до сих пор не изучены. Некоторые же утверждают, что Владимира Павловича снарядом не прошибешь. Все твои знакомые справляются о тебе и шлют пламенные приветы.

 

Как милый Пус? Не забыл ли он своего папку? Как здоровье и самочувствие мамаши и В. С.? Привет им и заверения в том, что скоро они вернутся в Ленинград на свои старые пепелища.

 

Целую. Твой Николай.

 

* * *

8/XII-43

Дорогая Нинуша!

Только что проводил Василия Ивановича на вокзал. Он поехал в район Рыбинска на переформирование части. Имеет два вызова в Ленинград. Возможно, что к 1/I вернется сюда. Провожали от меня я и Вася Долгов. Шли через мосты, через Неву и по Невскому до самого вокзала. Чудная лунная ночь. В Неве отражаются дворцы, плывет лед, стоят корабли. На залитом луной Невском звучит музыка, и город имеет фантастический вид. На вокзале светло, чисто. Светофор гласит: «Москва 22.00»[57]. За 10 минут до отхода на ярко освещенном перроне толпятся летчики, моряки, капитаны, полковники, генералы и их сопровождающие дамы. Такого образцового порядка даже раньше не было. По радио передают «Рио Риту»[58], «Русую головку»[59] и тому подобное.

 

Сегодня был на ул. Союза Печатников. Наша квартира в том же самом порядке, в котором я ее и оставил. Управдом сообщил, что из-за ареста Красовского и бухгалтера фанеры для заделки окон получить не удалось. Квартир свободных нет. Зашел к директору [Естественно-научного института им. Лесгафта – О. З.] Кучерову Николаю Ивановичу. Он (астроном) сообщил, что у него много заявлений на обмен жилплощади внутри дома, так как нижние этажи сырые, подвалы затоплены, а верхние протекают, т. к. крыши худы. Есть опечатанные комнаты военнослужащих. Просьбу мою и от имени Викторина Сергеевича он учтет, но ничего не обещает. Необходимо, чтобы Викторин Сергеевич написал заявление на имя Кучерова Н. И. с просьбой предоставить ему жилплощадь в средних этажах. Заходил в 8-е почтовое отделение. Искали там перевод Елены Александровны и не нашли. Стало быть, Анна Романовна деньги похитила. Подам еще заявление на главный почтамт по совету зав. почтой, но надежды на успех мало. Рекомендует судиться, т.к. следует затянуть дело…

 

Сегодня же прописался – закончил волокиту.

 

Я тебе уже писал, что Чижика вызвали. Не упусти момента его отъезда и захвати у него картошку. Списки на вызов будут пересматриваться. Будет учитываться: есть или нет жилплощадь, сколько детей и прочие признаки. С жилплощадью здесь уже сейчас очень туго. Буду действовать через райсовет.

 

В ГИПХе все благополучно. Привет от двух Василиев Ивановичей тебе, мамаше, Викторину Сергеевичу и Олегу. Целую. Твой Николай.

 

* * *

12 декабря 1943 г.

Дорогая Нинуша! За истекшие дни ничего существенного не произошло. Впрочем, определилось мое положение. Я остаюсь на прежней работе, по крайней мере, еще на год. Я принимал все возможные меры, но районные руководители решили мою судьбу, запретив даже и мыслить о переходе на научную работу до окончания войны. Посоветовали изыскивать время для написания диссертации. Думаю выкраивать по два часа по утрам. Собрание перенесено на январь месяц. Тогда мое положение окончательно определится. Сейчас уже полностью включился в свою работу. Работы, в связи с окончанием года, выдвижением тематики и общей ее запущенностью, вследствие длительного моего отсутствия, очень много. Василий, как я уже писал, 8 декабря уехал в Рыбинск. Ожидаю, что он вернется в Ленинград.

 

Сегодня воскресение. Погода чудесная, солнечная, легкий морозец. С утра пилил дрова, скооперировавшись с Лидией Ивановной. На Международном мне дают 1 куб. метр дров, которые я сохраню до приезда мамаши.

 

Продолжаю изыскания жилища, но придется, по-видимому, обождать до окончания инвентаризации жилфонда.

 

Сейчас бегу на главный почтамт подавать твое заявление, хотя из этой затеи ничего, пожалуй, не выйдет, т.к. 8-е почтовое отделение не нашло переводы Елены Александровны. Затем забегу на ул. Союза Печатников и приведу окна в порядок. Затем забегу к Анне Романовне и на Международный.

 

Теперь можно ходить безопасно по улицам, так как несколько дней стоит хорошая летная погода, и наша авиация уничтожила немецкие и финские батареи, обстреливавшие в туман и снегопад Ленинград перекрестным огнем. Прилагаю несколько вырезок из последних номеров «Лен. правды», иллюстрирующие недавнее сообщение Совинформбюро относительно обстрелов Ленинграда[60]. Мамаше эти вырезки не показывай, чтобы она не волновалась, а на работе покажи, чтобы наши девушки знали, как живут и работают Ленинградцы. Авось, такая агитация скажется благотворно на их работе. Засим, прошу передать мой отцовский привет Олегу и сыновний мамаше и Викторину Сергеевичу. Привет также большой Елене Александровне (хозяйке квартиры) и ее дочери. Целую тебя. Твой Николай.

 

Посылочку Ольге собираю, но дело идет медленно.

 

* * *

16/XII – 1943 г

Дорогая Нинушечка!

Я получил бесценное для меня письмо от 4/XII–43 г. Письма от 26/XI я не получил, о чем весьма сожалею. Оно особенно ценно для меня. Со своей стороны, я тебе отправил из Москвы одну телеграмму и две открытки, а отсюда сразу же после приезда подал телеграмму и письмо. Затем мы с Василием послали телеграмму мамаше. Затем я тебе послал еще одно письмо, и это четвертое по счету из Ленинграда.

 

За истекшие четыре дня со дня моего последнего письма тебе в моей жизни ничего существенного не произошло. Каждый день проходили совещания в Райкоме, днем идут НТС [научно-технические совещания], очень часты собрания. Сегодня ночь дежурю в райкоме, а днем делаю доклад на бюро. К докладу буду готовиться сегодня ночью во время дежурства.

 

Обстановка в Ленинграде последние дни спокойная. Погода теплая, tколеблется около 0. То снег, то дождь, то легкий заморозок при ясной погоде. Дровами и картошкой я на зиму обеспечен. Питание вполне удовлетворительное. Днем получаю хороший обед, а вечером варю суп, кашу или какое-нибудь овощное рагу. В электроэнергии у нас нет таких ограничений, как у вас.

 

Настроение у меня бодрое, несмотря на легкое недомогание гриппозного порядка, что у меня всегда бывает в сырую и переходную погоду, а также, несмотря на провал моей попытки перейти с чисто общественной работы на чисто научно-исследовательскую. Впрочем, окончательно этот вопрос выяснится только 13–14 января, то есть после отчетно-выборного собрания. Так или иначе, но в 1944 году я постараюсь организовать свое рабочее время более разумно, чем в 1943 году. 2–3 часа в день надо уделять такому серьезному делу, как защита диссертации. Рекомендую и тебе использовать эту зиму для защиты диссертации. Здесь в Ленинграде это будет сделать труднее, так как работа переменится, переменятся и требования. Мне очень хотелось бы, Нинуша, чтобы ты успела защитить диссертацию до приезда в Ленинград. Иначе тебя здесь в ГИПХе затрут. Имея же ученую степень, ты будешь иметь целый ряд преимуществ. Поэтому не тяни со своей работой и, особенно, со сдачей экзаменов. Сдавай свою аналитическую химию в январе и сразу же или немедленно приступай к писанию диссертации. Не мусоль ее, а пиши быстрее и старайся защитить ее в марте или, в крайнем случае, в апреле. Я рассчитываю, что в мае месяце вы приедете сюда. Весьма важно, чтобы вы продержались как-нибудь эту, третью зиму, сохранили бы свое здоровье и бодрость духа.

 

Викторину Сергеевичу, конечно, необходимо защищать свой ленинградский вариант. Необходимо срочно послать на имя директора Института им. Лесгафта Кучерова Н.И. заявление о перемене жилплощади, а также действовать через академика Орбели[61] о зачислении в институт и скорейшем возвращении в Ленинград.

 

Что касается мамаши, то ее комната находится в целости и сохранности, и ее надлежит только привести в надлежащий порядок. На днях я получил для нее 1 куб. метр дров и перетаскал их в комнату. Дрова очень сырые, но до вашего возвращения они успеют подсохнуть. Наша квартира пригодна для летнего пребывания, но к зиме 1944–45 г. вряд ли будет приспособлена, т. к. сомневаюсь, чтобы успели отремонтировать паровое отопление.

 

Стараюсь сейчас подыскивать жилплощадь с печным отоплением, но до конца проводимой в настоящее время инвентаризации жилплощади всякие переселения и обмены жилплощади в Ленинграде запрещены. После этой компании, а тем более, когда определится окончательно род моей дальнейшей работы, то есть в январе месяце, можно рассчитывать на определенный успех. Если же Василий обоснуется в Ленинграде, то эта задача в еще большей степени облегчится.

 

От него я пока что не получил никаких известий. Как я уже писал, он 8/XII выехал в район Рыбинска, и на днях жду от него известий. Возможно, что к 1/I он вернется в Ленинград на постоянную работу. Васю Долгова я не видел с 8/XII, но по некоторым признакам он жив и здоров, чего и вам желаю.

 

Очень рад за Олю, что она сейчас более или менее устроилась в материальном отношении. Я тоже получил от нее письмо, но не успел еще на него ответить. Она спрашивает моего совета, какого образа жизни ей придерживаться, легкомысленного или глубокомысленного. Думаю рекомендовать ей последнее. Славная девушка, весьма трогательна в своей наивности!

 

Прошел почти месяц со дня, как мы расстались, и сейчас, когда я вновь окунулся в ленинградскую жизнь и как бы отошел от бурных впечатлений пятидесятидневного путешествия, у меня остается в итоге ощущение, что те две недели, которые мы провели с тобой вместе, являются наиболее светлыми во всей моей жизни. Я не склонен к особенно бурным выражениям своих чувств, особенно в письмах, но могу заявить теперь, что наша встреча оставила во мне весьма глубокий и неизгладимый след и ощущение большого счастья и удовлетворения. Через два с половиной года я еще раз убедился, что я не ошибся в тебе, что в тебе и Олеге заключается мое счастье. Я не могу тебе выразить в словах ту признательность, которую чувствую по отношению к тебе за это счастье. Часто я чувствую себя даже как-то в неоплатном долгу перед тобой, ибо слишком суров бываю по сравнению с той нежностью, которую ты проявляешь ко мне. Тоже самое я ощущаю и по отношению к Олегу, и к своей мамаше. Возможно, что здесь сказывается моя многолетняя борьба со своей чрезмерной сентиментальностью, которой я так стеснялся в юношеские годы.

 

Сейчас я почти ощутимо представляю себе Олега. Через 2 недели ему исполнится пять лет. Я горжусь, что имею такого замечательного сына. Мне очень бы хотелось сделать что-нибудь приятное ко дню рождения, но вряд ли такой медведь, как я, сможет что-нибудь организовать. Постарайся ему сделать что-нибудь от моего имени.

 

Приближается новый год. Как хотелось бы встретить этот новый год – год окончательной победы, вместе с вами. Мысленно я в этот момент буду с вами.

 

Привет мамаше и Викторину Сергеевичу. Привет от знакомых гипховцев. Уехал ли в Ленинград Чижик, и как дело с картошкой. Вывезли ли дрова? Целую тебя и Олега. Ваш Николай.

 

P.S. Посылку Федоровой до сих пор не передал. Писал открытку по указанному адресу, но никто за посылкой не приходил. Подтверди адрес, фамилию, имя и отчество.

 

* * *

20/XII 43 г.

Моя милая, славная Нинушечка! Вчера получил от тебя письмо от 6–8–9 декабря и хотел было сгоряча написать ответ на тему, что «не тот я стал теперь… куда девалась удаль прежняя?»[62], дабы состязаться с тобой в сентиментальных чувствоизлияниях, но едва успел написать дату, как раздался страшный взрыв, посыпались стекла и фанерки из окон. Передав по телефону в штаб распоряжение о высылке разведки на поиски очага поражения, я бросился на объект. Вскоре выяснилось, что снаряд попал в дом на набережной. Так как больше снарядов в наш район не падало, я поспешил домой. В полной темноте обитатели нашего дома заколачивали окна фанерой, одеялами, чем попало. Я принялся за то же дело, дабы не упустить остатки тепла из только что натопленной комнаты. Из темных провалов окон рвался холодный сырой ветер с незамерзшей еще черной Невы, яростно гремела наша артиллерия, а по радио передавали, что 1-й Прибалтийский фронт, прорвав южнее Невеля укрепленный район на протяжении 80 км и на глубину 30 км, освободил 500 населенных пунктов, захватил трофеи и т. д.[63] Так их, дьяволов! В мешок, в огромный прибалтийско-ленинградский мешок, а потом – на виселицу, как в Харькове! [64]

 

Здорово грохочут наши пушки, могучие дальнобойные орудия Ленинграда! Скоро кинутся, опрокинутся в могучем всесокрушающем ударе и 2-й Прибалтийский, и Волховский, и Ленинградский, и Карело-финский фронты, и раздавят гадов. Дело пахнет этим. Мы слышим это в потрясающей силе наших залпов.

 

Так этот шальной снаряд и сбил мое настроение, и мне показалось, что не стоит сердиться на мою славную женушку за ее письмо, что она права: надо бы уделять ей больше внимания, быть более нежным, быть более отзывчивым на ее богатые, красочные чувства. Но мои чувства к тебе ушли куда-то глубоко внутрь, и мне кажется неудобным их выражать не только на бумаге, но даже и на словах. Чем откровеннее и сильнее их выражаешь ты, тем скупее внешне я отвечаю на них. Так вот и с Василием у нас. Чем больше мы друг друга любим и уважаем, тем суровее друг к другу относимся. И прошу тебя не требовать от меня нежных признаний, тем более на шестом году. Ничего из этого не выйдет.

 

С детства я был страшно сентиментален, и однажды, будучи подростком весьма нервным, расплакался, читая вслух «Новую Элоизу» Жан-Жака Руссо[65]. С тех пор я возненавидел в себе всяческие проявления слезливой сентиментальности. Должно быть, потому я так и полюбил Джека Лондона и его Ситки Чарли[66] и других героев и героинь, которые терпеть не могли слезливости и слюнтяйства.

 

С другой стороны, мы живем в такой обстановке, которая не способствует развитию склонности к мягким лирическим мечтаниям и переживаниям. Если раскиселиться в нежных чувствах, то трудно, даже невозможно будет выдержать те суровые испытания опасностями, трудом и борьбой с жизненными невзгодами, которые нам приходится переживать. И, наконец, «Не тот я стал теперь…не узнаю Григория Грязнова» [цитата из оперы Римского-Корсакова «Царская невеста» – О. З.]. Мой спектр чувств, не к тебе, а вообще, стал более тусклым. За последние два с половиной года я здорово постарел и физически, и духовно. Тут мы с Василием обменивались мнениями на эту тему. Он так же у себя отмечает оскудение чувств и восприятий, констатирует появление старческой умудренности и ощущения, что все уже испытано, проверено и пережито.

 

Моему драгоценному Пусу Пусовичу шлю отцовский привет и целую моего сынку в день его пятилетия. Привет мамаше и Викторину Сергеевичу. Целую. И твой везде, и твой всегда, Николай.

 

Поздравляю с Новым годом! Желаю встречи, счастья!

 

* * *

2/I–44г.

Милая Нинушка!

Поздравляю тебя еще раз с Новым Годом! Благодарю за твою приветственную телеграмму. И еще выражаю тебе, моя милая женушка, мою несказанную благодарность за нашего милого Олега, которому исполняется сегодня ровно 5 лет. Я не привык выражать свои чувства, но сегодня, в день пятилетия моего сына, я тебе признаюсь, что я во всей полноте и во всей силе познал глубину отцовских чувств. Я глубоко счастлив и горд, что имею такого хорошего сына. У меня сейчас звучит в ушах его смех, когда мы с ним кололи дрова и играли в снежки на дворе у вас. И мне так его было жалко оставлять плачущим и целовать в последний раз, но наружу у меня не прорывалось никаких чувств. Я их стесняюсь и боюсь. А тебе я лишь одно скажу: спасибо тебе за такого сына. Мои давние мечты сбылись в наилучшем варианте. И я очень доволен тем, что он похож на тебя, а не на меня. Это тоже соответствовало моим желаниям.

 

Как-то вы встретили Новый год? Под самый новый год я не мог вам написать, так как был очень занят различными организационными делами. Но часам к десяти вечера я смог все-таки выбраться в одно уединенное место, где точно в 22 часа или в 24 часа по Свердловску успел с Василием Долговым выпить в честь вас по стопке водки. Затем мы стали с ним следить за приближением Нового года к Ленинграду. Выпили за Аристовку [место рождения Н. И., Татарстан – О. З.], за Казань, а затем и за ленинградский Новый год. А затем в первом часу завалились спать. Утром опохмелились, но так здорово, что Василий вновь завалился спать и очухался только в 12 часов. Я поспешил к себе на завод, а Вася решил зайти в еще одно место и там, по-видимому, еще раз опохмелился, так как ко мне он, как обещал, не явился, а позвонил уже в час ночи, то есть 2 января.

 

Я присутствовал на открытии елки у нас. Елка была замечательная. Детишки были в возрасте от 15 до 75 лет. Был замечательный концерт силами академических артистов. Затем последовал обед на 150 персон. На обед был винегрет, свиное холодное, жареная свинина из собственного подсобного хозяйства и пиво до полного удовлетворения всех жаждущих. Затем был продемонстрирован хороший фильм «Антон Иванович сердится»[67]. И потом танцы до упаду. На танцах я уже не присутствовал, а предпочел завалиться спать.

 

Фрицы нам не мешали ни под Новый год, ни в самый новый год. Но сегодня с самого раннего утра до поздней ночи они совершают свое гнусное дело. Утром у нас была убита старейшая наша телефонистка Вилейнис, и когда видишь двух ее дочерей, убивающихся над растерзанным трупом своей матери, то зеленеешь от лютой ненависти к той омерзительнейшей сволочи, которая шлет и шлет чудовищной силы снаряды на головы мирных жителей. Растак их мать!

 

Все еще не замерзла Нева. Но скоро ударят морозы, и наши танки пойдут в большое окружение [вероятно, имеется в виду наступление – Т. С.]. Ни один гад не должен уйти из-под Ленинграда. Мы их будем вешать от Кировских островов до села Рыбацкого[68] по всем улицам.

 

Недавно по радио передавали новогодний отчет уральцев т. Сталину. Ты, вероятно, подписывала этот великолепный отчет. Молодцы уральцы! В своих выступлениях я восхвалял уральцев. Против индустриальной мощи Германии и, по сути дела, всей Европы встал Сталинский Урал и бьет ее. Слава Уралу и его людям! Ленинград тоже, конечно, не подкачает. Мы, например, выполнили свой годовой план к 25/XI, а к 1/I имели выполнение на 115,5%.

 

Все здесь живет мыслью и делами восстановления. Об этом пишут газеты, организуются строительные заводы, обучаются строительные рабочие. Уже планируются площадки новых садов, составляются проекты новых кварталов и домов. А пушки гремят, снаряды рвутся, стены рушатся, но восстановление уже идет. Ленинград будет еще прекраснее, чем был. Ведь фрицу скоро, скоро будет конец.

 

От Василия получаю письма. Его адрес: полевая почта 22324. У него фурункулез и ободранная нога от падения в деревенский подпол. Но настроение бодрое. В Ленинград его не отпускают, но он не теряет надежды. У Васи Долгова слегка минорное настроение, должно быть потому, что его бывшая жена Зина подорвалась на мине, а где находится его сын Валерик и жив ли он, ему не известно. Привет от гипховцев (Розы, Маруси, Жени и др.). Привет мамаше, Викторину Сергеевичу, Александре Сергеевне, Елене Александровне и Руфе [хозяйке квартиры и ее дочери – О. З.].

 

Целую тебя и Олега. Ваш Николай.

 

P. S. Чего не едет Чижик?

 

* * *

6/I – 44 2 ч.

Здравствуйте, дорогие Нинуша, мамаша, Викторин Сергеевич и Олег! Дежурю в райкоме, только что передали по радио о взятии Бердичева[69]. Победа за победой!

 

Сегодня или, вернее, уже вчера, получил сообщение, что меня освободили от экзаменов. Это значит, что я могу со спокойной совестью засесть за написание диссертации. Обстоятельства складываются таким образом, что мне придется, по-видимому, еще год секретарствовать, хотя этот вопрос окончательно решится 13–14 января, то есть после отчетно-перевыборного собрания. Попробую организовать свое время таким образом, чтобы на диссертацию выкраивать полтора-два часа в день. Вызываю тебя, Нинушка, на соревнование, кто вперед в этом, 1944 году, защитит диссертацию.

 

Этот год должен быть годом побед на всех фронтах, а, следовательно, и на фронте труда и науки. Беру на себя обязательство к 7/XI защитить диссертацию при благоприятных условиях, конечно. На этот год я за собой выдвинул и оставил две темы в лаборатории и одну на заводе. Одна тема очень интересная и ее будет в качестве диссертационной вести Маруся Смирнова. Другую тему будет вести, вероятно, Анечка Уверская. Роза Зелеранская и Женя Цируль через 2–3 недели будут защищать диссертации.

 

Сегодня от Оли получил письмо. Я перед ней здорово виноват. До сих пор не выслал ей посылку, но в январе обязательно вышлю. Все не могу добиться разрешения на посылку. Слишком это дело хлопотливое, а у меня совершенно нет времени. Особенно сейчас, когда приходится писать годовые отчеты по лабораторным работам и по работе партийной. Весь декабрь ушел на НТСы и тематику.

 

Что я буду посылать Оле – не знаю. У нас почти не осталось здесь вещей. Удалось ли вам загнать шубу и вывезти дрова из леса? Как дела с картошкой? Не упусти картошку Чижика. Почему он не едет? Боится, по-видимому, обстрелов.

 

Квартирный вопрос не сдвигается пока с места, так как инвентаризация жилфондов еще не закончена. Решительную атаку в этом направлении думаю предпринять после 15 января. Думаю, что районные организации пойдут мне навстречу. Но не будете ли вы против Петроградского района? Притом, вряд ли удастся получить ниже 4–5 этажа, а печное отопление на 4–5 этаже – малое удовольствие, а на паровое в ближайшую пару лет нельзя надеяться.

 

Лидия Ивановна ухватила в жилом доме прекрасную комнату > 20 кв.м с прихожей.

 

Я вчера забегал к ней за стрептоцидом (свирепствует грипп), так она наводит чистоту и блеск в своей комнате. От тебя она не получала писем, но говорит, что тебе пишет. У нее большая радость: ее отец и мать остались живы после немцев в Харькове. От Христофора она не получает известий второй месяц.

 

От Василия я, как уже писал, получил новогоднее письмо. Его адрес: п/п 22324. От тебя получил за все время два письма и одну телеграмму. Письмо от 26/XI так и не получил. Последнее письмо – от 6–8–9 декабря с обидой за мою невнимательность. Если всерьез обиделась, то можешь особенно обширные письма не писать, а ставь меня в известность, что живы, здоровы и все ли у вас в порядке. Потом, после войны разберемся в твоих обидах. А сейчас некогда: работы много, да и обстановка нервная.

 

Сыновний привет мамаше и Викторину Сергеевичу. Как поживает Пус на шестом году жизни? Целую крепко. Твой Николай.

 

P.S. 3/I выслал тебе телеграфом 300 руб. Извини за перерыв, так как пришлось выплачивать 500 руб. – перерасход по командировке. Извините за небрежность и торопливость письма.

 

* * *

23/I-1944 г.

Дорогая Нинушка!

В роскошных залах старинного особняка [по-видимому, здание Петроградского райкома партии на ул. Скороходова, нынче – снова Большая Монетная – О. З.] пустынно и тихо. Только успокаивающе отбивает по радио метроном свой мерный такт, да изредка бьют часы редкостной работы. Через правильные промежутки позванивают люстры от содрогания всего здания. Это бьет тяжелая морская артиллерия. Возможно, что в других районах падают снаряды. Это последний поединок орудий главного калибра. На большой карте цепочка красных флажков, переставленных пару часов тому назад, отодвинулась от Ленинграда на несколько сантиметров и открыла железную дорогу на юго-восток, очистив полностью Неву. Теперь имеется полное и прямое сухопутное соединение с Большой Землей. От залива фрицев тоже отодрали. Значит, артиллерия бьет за эту линию флажков. Оттуда же, проходя измеряемое на карте многими сантиметрами расстояние, из стратосферы низвергаются на улицы и дома Ленинграда последние самые тяжелые снаряды фрицев.

 

Судя по тому, что минут пятнадцать уже не ощущалось подземного толчка, это и был самый последний снаряд. Больше их не будет падать на Ленинград, и, по всей вероятности, уже никогда[70].

 

Через несколько дней полностью очистится Октябрьская железная дорога на Москву[71], и весной в выходной надо будет съездить в Вырицу за подснежниками. Передо мной лежит газета с фото руин Петергофа. Туда даже не хочется ехать.

 

Мы, конечно, знали, что так будет (снятие блокады) и что это будет в середине января. Я догадался об этом еще 14/I вечером по гулу Кронштадтских фортов. Утром же 15/I ленинградцы ходили гордо и даже с влажными глазами[72]. Молнии и громы рвали в клочья тучи. Все звенело, дрожало, ходило ходуном; надо было кричать, чтобы услышали другие. Исполнялась самая величественная симфония, которую только можно вообразить. Так продолжалось с постепенным ослаблением несколько дней, и теперь гул передовой уже не слышен. Умолкли эсминцы, и говорят только самые тяжелые орудия больших кораблей. Сегодня, может быть, завтра, и будет конец блокаде Ленинграда, конец великой эпопеи, о которой будут многие века писать стихи, драмы, романы, сочинять кинофильмы, писать картины и создавать скульптуры, и которую мне довелось пережить.

 

Тысячи ленинградцев умирали с уверенностью, что эти дни наступят, и мне самому приходилось слышать от некоторых из них сожаление о том, что они-то, вот, не доживут до этих дней. Они оставляли эту радость нам как бы в наследство. Оттого мы ею так и богаты сейчас. Чем можно отплатить тем героям, которые собственными телами закрывают сейчас амбразуры вражеских дзотов?

 

По проспекту Добролюбова будет парк. Наши руины уже разбираются. На газонах будут цветы, а не капуста. Где нам выбирать огороды для индивидуалов? Урицк, Пушкин или Петергоф? Опять-таки, и о подсобном хозяйстве надо подумать. В Девяткине – болото и песок, а под Гатчиной землица хорошая. Вообще, работы было много, а впереди ее еще больше.

 

20/I я, наконец, переизбрался. Хотя я и получил порядочную вздрючку, но остался еще на год (парторгом ГИПХа). Ну, что же! Нет худа без добра. Если мне удастся осуществить мою [научную – О. З.] программу на этот год, то будет очень хорошо. Это будет неплохим сочетанием. Будет достигнута некая закругленность и полновесность.

 

Тебе тоже хотелось бы пожелать стать в этом году двойным кандидатом [вероятно, речь идет о защите кандидатской диссертации и вступлении кандидатом в ВКП(б) – Т. С.]. Ну, если не удастся, так в будущем году. Тебе можно не торопиться, молода еще. Боюсь, что со своей ванадиевой темой ты завязнешь. Тяжеловата темка, и не только для тебя.

 

Что касается огородной компании в Свердловске, то ее, пожалуй, придется отставить. Придется вам выковыривать снарядные осколки из ленинградской землицы. С завтрашнего дня буду вплотную заниматься всем комплексом назревающих вопросов.

 

Письмо твое от 3–8 января получил, за что благодарствую. От Василия не получал недели три известий. Василий Долгов, возможно, участвует в проводимых операциях, так как несколько дней не могу до него дозвониться. Лидия Ивановна жива и здорова и шлет тебе привет. За хлопоты по отправке посылки Оле принимаюсь на этой неделе. До сих пор не было ни минуты свободного времени. Привет всем. Поздравляю с победами. Целую. До новой встречи. Твой Николай.

 

* * *

30/I – 1944 г.

Дорогая Нинушка!

По радио сейчас передают подробности боев за Вырицу, за Чудово. Вся железная дорога Москва-Ленинград очищена и восстанавливается. Только что по радио сообщили об отмене всех ограничений, связанных с артобстрелами, так как их больше нет и не будет[73].

 

Уже целую неделю мы существуем с полным сознанием своей безопасности. Когда ложишься спать, то не думаешь, что просыпаться будешь на пару этажей ниже среди обломков. И что тебе придется ползти с перебитыми ногами в нижнем белье по той смеси грязи и снега, которые так характерны для января 1944 г. Зимы здесь нет в этом году[74]. А какое-то недоразумение: то дождь, то снег, а температура колеблется в пределах 1 гр. около гнусного нуля. Однако мерзкая погода нисколько не мешает нам радоваться тому счастью, о котором мы мечтали 2 года и 5 месяцев.

 

27/I, как вам известно, у нас в Ленинграде был грандиозный праздник по поводу снятия блокады. Это был незабываемый для ленинградцев день: 24 залпа из 324 орудий, тысячи ракет, огней, прожекторов. Такого салюта в Москве еще не было. Люди прямо-таки сходили с ума от радости, плясали, пели, кричали и плакали[75].

 

На Невском (теперь нет проспекта 25-го Октября и др., а восстановлены старые названия)[76] и на Дворцовой площади люди обнимались, целовались, пели, смеялись, образовывали хороводы. Стихийно возникали кружки самодеятельности. У нас, когда узнали, что будет приказ и салют, то весь народ остался работать еще на 2–3 часа, и после салюта я открыл митинг. Весь зал плакал, кто навзрыд, а кто молча.

 

Ораторы начинали говорить, а затем не могли продолжать от душивших их слез. Вспоминали своих близких, погибших от голода, бомб и снарядов, о своих мечтах об этом дне и не могли выразить своей радости и гордости. Говорили о нашем особом счете немцам и о том, что ленинградцы полностью рассчитаются с фрицами. Это так же верно, как и то, что мы обещали и не сдали Ленинград.

 

В связи с полным снятием блокады с Ленинграда ленинградцы возвращаются на свои старые пепелища. Ставка на то, чтобы вы вернулись к огородной компании, т.е. к маю или в мае месяце. С завтрашнего дня энергично начинаю проводить в жизнь намеченный план. Ты включена в список возвращенцев.

 

Сейчас сбегаю в магазин, выкуплю продукты и побегу на старое пепелище. Надо посмотреть, цело ли оно, т. к. последний раз был еще, когда блокада не была снята, и немцы осыпали этот район 12 и 16 дюймовыми снарядами. Комната мамаши цела. Я там был уже после последнего обстрела. Несколько снарядов попало в соседние дома и произвели огромные разрушения, а у нее в комнате даже целы стекла.

 

Работы у меня после отчетного собрания не убавилось, а, пожалуй, прибавилось. Дни проходят с молниеносной быстротой. Работаю до поздней ночи и все-таки не успеваю справиться с делами.

 

От Василия не получаю писем уже целый месяц. План Чупрыны в отношении его устройства в Ленинграде следует считать пока провалившимся. А жаль: хорошая работа, квартира, автомобиль. Вероятно, Василий зарабатывает себе еще один орден в районе Новосокольников на 2-м Прибалтийском фронте[77]. Мамашу прошу о нем не беспокоиться, он забродинской породы и при любых обстоятельствах не пропадет, а выйдет с честью.

 

На Ольгу, наконец, получил разрешение на посылку, и на этой неделе ей вышлю кое-какое барахлишко. Ее следует весной также ожидать в Ленинград.

 

Нам всем придется здорово поработать этим летом по восстановлению нашего очага. Но это – приятная, созидательная работа. Прошу извинения, т. к. тороплю заняться именно этой работой. Привет и поцелуи всем.

 

Целую. Твой Николай.

 

P. S. C завтрашнего дня принимаюсь за диссертацию.

 

* * *

11/II–1944 г.

Последний раз дежурил по району 23/I, то есть 19 дней назад. В ту ночь на Ленинград обрушивались последние снаряды, а наши линкоры, развернувшись на Неве, давали последние залпы по последним немецким крепостям под Ленинградом. Прошли две недели после того дня, когда ленинградцы официально праздновали свою победу. Праздник продолжается, он расширяется и углубляется с каждым днем. Идешь по улицам и ощущаешь спокойную гордость; и походка тверже и увереннее, как у хозяина и победителя, и в голове витают разные полуфантастические архитектурные проекты: вот эта группа домов сносится, здесь будет воздвигнут дворец, гармонирующий с уже существующими зданиями, тут будет парк и новая гранитная набережная со ступенями к воде и со скульптурными украшениями. Пока что девушки из команд МПВО разбирают на кирпич полуразрушенные здания, а строительные рабочие воздвигают леса и сваливают с машин песок, известь и прочие материалы. На 50 км вокруг Ленинграда на юг и запад лежит зона пустыни с руинами городов[78], с покалеченной военной техникой, бесформенными трупами немцев и минными полями. По проспектам Ленинграда иногда проводят колонны пленных фрицев[79]. Жаль, что не видел их поблизости. Говорят, что это коллекция грязных, закутанных в старое деревенское тряпье бродяг. Задорные девушки из команд МПВО, восстанавливающие троллейбусную сеть, кричат им: «Ну, как наш Ленинград? Хороший город?». А мальчишки из ворот метят попасть снежком в морду самого долговязого фрица. Ну, я думаю, что мы еще насмотримся на фрицев, и на живых, и на повешенных. Впрочем, пожалуй, жаль будет осквернять Ленинград этой падалью.

 

Предстоят грандиозные восстановительные работы. Кадры рабочих, мастеров, инженеров и их обучение, материалы и оборудование – вот проблемы, которые являются самыми мучительными по своей остроте.

 

В Ленинград ежедневно прибывают битком набитые поезда с возвращенцами. На другой день после снятия блокады прилетел Чижик, полный больших планов, новостей и наркоматских сплетен. До него уже прилетело несколько человек. Вчера прибыл Твардовский. Меня и Трофимова засыпают письмами. У городского бюро по вербовке рабсилы огромные толпы людей с заявлениями о возвращении семей. Сейчас это дело передается районным организациям. Творится что-то невозможное с жилищным вопросом[80]. Смятение царит в сердцах блокадных жен. Идет борьба за получение удобных участков земли к югу от Ленинграда.

 

У меня голова трещит от огромного количества вопросов, проектов, требований, собраний, заседаний. Берем твердый курс на завоевание ГИПХом командных высот в деле научного руководства восстановлением и дальнейшем развитием химической промышленности Ленинграда и экономически тяготеющих к нему районов (Кольский полуостров, Северо-Печерский край, сланцевые месторождения и др.), а также руководство минеральными солями, электрохимическими производствами, коррозией и прочими нашими старыми делами. Нам удалось завоевать одобрение и благословение на сей подвиг со стороны районных руководителей и части городских. Приходится расталкивать от спячки Дом Ученых, разыскивать и воодушевлять ученых-экономистов, тащить их в ГИПХ, составлять проекты и готовиться к выступлениям. Мы штурмуем здесь, а Борис (Артамонов) с группой наших руководителей, уехавших в Москву утверждать тематику, штурмуют в Наркомате, в ЦК и других высоких учреждениях. Но это еще артподготовка. Пожалуй, придется поехать в Москву с Павлом Петровичем (Трофимовым) для решения основных организационных вопросов.

 

На днях сюда явился Маковецкий с аналогичными же проектами. Он думает создать здесь проектный институт, автономный от ГИПХа, и собрать в нем специалистов, в том числе и наших. Он уже в Москве провел артподготовку. Ясно, что его прожект направлен против ГИПХа, или, вернее, против Трофимова. Личные же интересы не должны находиться в противоречии с общественными.

 

Перехожу теперь к более интересным для вас вопросам. Во-первых, совершенно ясно, что вы должны возвращаться вместе с теплом, с птицами и первыми зелеными листочками. Проектирую ваш приезд на конец апреля или начало мая, то есть к началу огородного сева. Раньше вряд ли удастся: холодно, нет еще разрешения. Борис в Москве попытается оформить нашу совместную поездку в Свердловск в апреле – начале мая. Но вряд ли мне это удастся.

 

Разрешение на ваш приезд я сейчас оформляю. Я заполняю анкеты на всех, включая и Викторина Сергеевича, но ему необходимо действовать и самостоятельно. Академик Орбели недавно был в Ленинграде, а сейчас – в Москве. Заявление на жилплощадь я подал и надеюсь на получение положительного ответа в ближайшие дни. Ваш вызов я буду оформлять через Петроградский район, так как руководители района могут оказать мне содействие.

 

Если не удастся ко времени вашего приезда разрешить жилищный вопрос, то лето проживем на старой квартире. Землю под огороды получим в достаточном количестве. Рассада тоже будет. Семенной картофель есть, но мало. (Чижик по приезде написал тебе письмо о передаче картошки. Получила ты эту картошку?).

 

Ольге написал письмо, собрал ее вещи, достал разрешение на посылку. Завтра мне сделают фанерный ящик, и на днях я, наконец, вышлю ей посылку. Думаю, что весной она тоже вернется в Ленинград. Вот, как быть с Колпаковыми, не знаю. От Василия получил, наконец, письмо. Он сидит на старом месте и бездельничает. Катается по Волге на лыжах. От тети Маши получил открытку. Миша действительно погиб в боях под Сталинградом и похоронен в совхозе «Ударник» на ст. Черниково. Василий Долгов жив и здоров и шлет вам привет. Лидия Ивановна тоже шлет привет, а также и другие гипховцы. Привет мамаше, Викторину Сергеевичу, Александре Сергеевне, Елене Александровне и Руфе [хозяйке квартиры, в которой мы жили в Свердловске, и ее дочери – О. З.]. Целую тебя и Пусю. Считаю дни до нашей встречи. Твой Николай.

 

* * *

14/II 44

Дорогая Нинушка!

Случайно узнал, что сегодня едет в Свердловск Маковецкий Лев Александрович. Посылаю с ним это письмо, и если возьмет, то две банки консервов, кило риса и детские ботинки. Ботинки и одну банку консервов от Василия Сергею. Очень жалею, что не смог с Маковецким послать вам вызов на выезд в Ленинград, так как не успел еще оформить. Бегу сейчас на ул. Печатников заверять справку, что за вами сохранена жилплощадь. Без этой справки разрешение на выезд не дают. С другой стороны, оттуда же, пожалуй, придется брать справку о том, что имеющаяся жилплощадь к жилью непригодна, для того чтобы получить жилплощадь. Впрочем, мне дадут и без такой справки. Хозяева района относятся ко мне очень хорошо и сделают для меня все, как в отношении жилплощади, так и в отношении вашего вызова, так что особенно не беспокойтесь.

 

В крайнем случае, если жилплощадь будет с ремонтом, то выселим кого-нибудь из жилого дома ГИПХа и займем квартиру на полгода или год. Ваш выезд надо форсировать. К 1 Мая вам нужно быть здесь. Викторину Сергеевичу также нужно действовать решительно и смело и придерживаться того же срока. Возможно, что я приеду за вами сам в апреле месяце, но на это пока не рассчитывайте. На Колпаковых на днях буду тоже делать вызов. Пусть они мне пришлют свои координаты (год рождения, место последней работы Николая Григорьевича и т. п.).

 

Сегодня получил через Хацкинсона, вернувшегося из Москвы, твои письма от декабря, что посылала с Чижиком. Был тронут до слез. Благодарю! Думаю, что после приезда мы заживем с тобой еще дружнее и лучше.

 

Чижик писал тебе о картошке. Получила ли ее или нет?

 

Ольге вчера собрал скудную посылку и на днях ее отправлю. Ее вещей здесь больше не осталось, и В. С. тоже нет. У мамаши тоже нет вещей, да их и не было. Первое время будет очень трудно. От Ольги жду письма. На нее тоже надо будет делать вызов. Пусть летом работает на огородах.

 

В Ленинграде творится сейчас нечто невозможное. Понаехало народа до черта. Ажиотаж с жилплощадью и т. п.

 

Извини за торопливость, так как Маковецкий через два часа уезжает. Целую всех. До скорого свидания. Твой Николай.

 

* * *

20/II– 44 г.

Дорогая Нинушка!

На днях мне исполнилось 36 лет. Теперь, значит, мне идет тридцать седьмой годик. Время идет неумолимо быстро и оставляет свои следы. Меня уже нельзя назвать молодым человеком, и я сам не ощущаю себя таковым. Принято считать мой возраст наилучшим, это расцвет сил физических и духовных. У каждого человека есть свой максимум развития жизненных сил. Ты, например, по-видимому, находишься в зоне такого максимума. Про себя я не могу определенно сказать: прошел ли я свой максимум, нахожусь ли в нем, или он лежит в недалеком будущем. Скорее всего, он остался позади и падает на последние три года перед войной. За последние три года меня часто посещают мысли на эту тему. Одной из причин является не проходящая с голодной зимы сердечная слабость, которая дает себя знать всякий раз, когда попилишь дрова, поднимешься на высокий этаж или проделаешь какую-нибудь другую тяжелую физическую работу.

 

Подобные явления наблюдаются у подавляющего числа моих знакомых: либо гипертония, получившая массовый характер, либо гипотония, то есть пониженное кровяное давление, как, например, у меня, либо что-нибудь в этом роде. Какой же я молодой человек, когда после подъема на четвертый этаж задыхаюсь и ощущаю боль в области сердца. В 1942 году я думал, что эти явления пройдут вместе с дистрофией. Однако дистрофия прошла, а явления сердечной слабости остались и, похоже, развиваются[81].

 

Среди ученого люда существует мнение, что гипертония и гипотония получили столь широкое развитие из-за переутомления физического и нервного, и что самое верное лекарство от этих болезней есть отдых. Поэтому мы сейчас подавляющее большинство химиков пропускаем через дома отдыха. Надо полагать, что и у меня сердечная слабость пройдет.

 

Меня этот вопрос интересует и с другой стороны. Через пару месяцев мы с тобой начнем новую жизнь, и мне хотелось бы, чтобы у меня оставалось больше сил и физических, и духовных после трудового дня, чтобы те несколько часов, которые мы проводили вместе, не были бы отравлены ядом усталости и дурного расположения духа. Я тебе непростительно мало уделял внимания, и мне хотелось бы зажить с тобой еще лучше, чем мы жили до войны. Правда, сейчас об этом как-то неудобно даже и мечтать. Война еще не кончилась, но скоро кончится, и не грех помечтать о лучшей жизни после войны.

 

Но после войны изменятся к лучшему только внешние условия, а отношения между людьми в основном определяются их внутренним содержанием. По своему внутреннему содержанию, воспитанию и по условиям работы и жизни, я не очень-то удобный для тебя человек, как ты убедилась. Но мы узнали друг друга и оценили, и оба теперь полны желания жить лучше, чем прежде, несмотря на возможное ухудшение внешних условий. Мне очень хотелось бы, чтобы ты была со мной более счастлива, чем раньше.

 

Я потихоньку готовлюсь к вашему приезду. Справки о том, что жилплощадь за вами числится, я получил на всех. Заявления на ваш вызов заготовлены, и все дело в том, что прием этих заявлений на некоторое время прекращен. В середине марта он будет, вероятно, возобновлен, но уже на новых, по-видимому, началах, устраняющих элемент стихийности.

 

По слухам, необходимо вам прислать сюда справки с места вашей работы о том, что препятствий со стороны УФАНа [Уральского филиала Академии Наук] и Физиотерапевтического института [в котором работал В. С. – О. З.] к вашему отъезду в Ленинград не имеется. Постарайтесь эти справки прислать как можно скорее.

 

Что касается жилья, то полного успеха еще нет, но надежда переходит уже в твердую уверенность. Мы берем ремонтировать один дом на Петроградской стороне[82]. В этом доме 10 квартир. Из них две разрушены одним снарядом и три сильно повреждены другим. Но имеются почти совершенно целые квартиры по 2–3 комнаты. Я нацеливаюсь на одну квартирку из трех комнат с кухней и уборной, целую, даже с двумя уцелевшими окнами, общей площадью 30–35 кв. метров. Эта квартирка на втором этаже, на тихой улице в десяти минутах ходьбы от ГИПХа. Но я просил предисполкома [председатель Исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся, т. е. глава районной исполнительной власти – Т. С.] предоставить мне получше, если подвернется, и он обещал.

 

Таким образом, дело теперь за вашим приездом. Борис (Артамонов) еще не вернулся из Москвы. Держи связь с Мусей [двоюродной сестрой Н. В. – О. З.]. Вам лучше ехать вместе. Ваше прибытие ожидается к 1Мая. Смогу ли я приехать за вами – вопрос открытый.

 

От Василия вчера получил открытку. Его вынужденный отдых на берегу Волги окончился, и он, проехав Москву, быстро движется на Запад. Едет в теплушке без комфорта.

 

Не знаю, писал ли я тебе, что вернулись Зильберман, Марков и Песин. Последний жаждет получить квартиру взамен разбомбленной и останется лишь в случае получения таковой. Уверскую я отдал Зильберману.

 

Неожиданно обнаружилась Маргарита Борисовна (М. Б.) [Маргарита Борисовна Ружевская – давняя знакомая семьи Забродиных – О. З.], приславши мне привет через одну работницу. Она, оказывается, жива и здорова и работает на старом месте. Вчера я говорил с ней по телефону и сообщил ей адрес мамаши. Как-нибудь надо зайти к ней и узнать, как она выжила. О Юрии (брате М. Б.) нет никаких известий. О матери тоже. Вася Долгов здравствует и шлет вам привет. О Мишеньке стало известно, что он, по-видимому, был сожжен немцами заживо, так как его труп был найден обугленным, но подмышкой уцелели фотокарточки. Несчастная тетя Маша!

 

Итак, до скорого свидания. До нашей счастливой встречи осталось 70–80 дней.

 

Сегодня выслал телеграфом 300 рублей. Получила ли картошку Чижика?

 

Привет всем. Целую тебя и Пуса.

 

Твой Николай.

 

* * *

2/III–44 г.

Дорогая Нинушка! Извини меня за долгое молчание. Я тебе не писал уже 10 дней и, следовательно, ты могла начать беспокоиться обо мне. Обычно я пишу письма по воскресеньям или во время дежурств, как, например, сегодня. Прошлое воскресенье у меня было полностью занято целой кучей дел, и было некогда написать письмо. В числе этих дел было отсылка посылки Ольге и относ посылки старушке Федоровой. Оле я отослал три платья Елены Александровны, плюшевую муфту[83], материал на простыни, несколько комбинаций, старые трусы и купальные костюмы, и все старые женские чулки без пяток и носков, какие только нашлись. Боюсь, что она сильно на меня обидится, так как я ей послал трудно реализуемое барахло, но беда-то в том, что ее представления о большом количестве ценных вещей серьезно расходятся с действительностью: носильных вещей, ни Олиных (их почти и не было, частично же они были отправлены в Свердловск; наиболее же ценное она увезла с собой), ни твоих, ни Викторина Сергеевича, ни мамашиных (у нее вообще почти ничего не было) в наличии больше не имеется. <…>

 

Но что же вам выслать сейчас, чтобы вы могли продержаться до приезда в Ленинград? На этот вопрос я еще не имею в данный момент точного ответа. Перетряхну свои вещички и, может быть, кое-что выберу, но это будет малоценное старье. Не думаю, чтобы Чижик захватил с собой много моих вещей. Он выезжает отсюда дней через восемь, то есть приблизительно 10 марта. В крайнем случае, вслед за ним вышлю восьмикилограммовую посылку, которую вы сможете получить в конце марта – начале апреля. Ваш выезд я проектирую на конец апреля. Я заготовил все необходимые справки на всех вас, включая и Викторина Сергеевича. Временно выдача пропусков приостановлена и будет, вероятно, разрешена в марте – апреле.

 

Сегодня я заручился заверением одного весьма влиятельного лица о том, что моя семья при любых обстоятельствах будет сюда затребована. Это же лицо гарантировало и разрешение жилищного вопроса. Этот вопрос я пока сознательно не конкретизирую, так как, в связи с арендой двух домов (аренда еще находится в стадии оформления) возникают более благоприятные варианты, как-то: имеется некоторая возможность отремонтировать квартиру в 60–80 метрах от места моей работы с окнами на солнечную сторону и с шикарным видом на Неву, Зимний дворец, Фондовую биржу[84] и т.п. Есть и другие заманчивые варианты.

 

Я себя не обольщаю этими вариантами, но дело потихоньку движется к лучшему, и сейчас я уже мысленно кладу крест на нашу старую полуразрушенную и небоскребистую «фатеру».

 

Боюсь, не стал бы возражать Викторин Сергеевич, так как эти варианты лишают его удобства близости к месту работы. Но получение приличной жилплощади в нашем старом доме – дело явно безнадежное.

 

Активность, развиваемую Викторином Сергеевичем через Академию наук, одобряю. По этой линии вы выезжали, по этой же линии вы можете и приехать. Одно другому не помешает. На всякий случай и ты и Викторин Сергеевич пришлите мне справки с мест вашей работы, что ваши учреждения не возражают против вашего отъезда.

 

Огородная кампания – вот еще важный вопрос. Наши участки на склоне Невы мы отдаем под выгонку капустной рассады, и только после ее съема там можно будет посадить картошку, капусту, помидоры и огурцы. Значит, есть опасность лишиться ранней зелени (редис, салат) и запоздать с картошкой. Но этот участок мал. Основной участок будет за Новой Деревней (капустник), а также где-нибудь на юг от Ленинграда на разминированных участках (картофельник). Плохо дело с посадочным материалом. Вообще же сейчас здесь на рынке овощи и хлеб стоят в четыре раза дешевле, чем у вас. И это при плохом урожае овощей. Можно надеяться, что в будущем году они станут не дороже.

 

Я надеюсь на получения литерного питания с марта месяца. К концу года у меня на получение такового будет больше оснований. Так что проблема питания не должна быть особенно грозной. Вероятно, будет успешно разрешаться и проблема отопления. В этом году здесь каждая семья получает по 1–2 куб. метра дров.

 

Возвращаясь к Чижику и его картошке, могу сообщить о том, что твою открытку он получил и торжественно оную мне вручил как свидетельство того, что он свое слово держит. Не знаю, понял ли он твой намек на то, что рюкзачок всего один. На другой день мне посчастливилось прочесть открытку Карандина по тому же адресу и по тому же вопросу. <…> Между прочим, он у нас теперь зав., и моя группа попадает под его высокую руку. Хотели Зильбера, но остановились на моей рекомендации. Потом будет, вероятно, Песин.

 

<…> На днях нанес визит Рите [по-видимому, Маргарите Борисовне Ружевской – О. З.]. Я не ожидал ее увидеть в таком цветущем состоянии. Она говорит, что чуть не умерла с голоду и от цинги – пролежала пластом четыре месяца, а затем ее спас завод. Затем она быстро начала толстеть и превратилась в некое шаровидное существо, а теперь, как и большинство ленинградцев, она входит в довоенную форму. О матери она до сих пор ничего не знает, хотя те места на днях освободили.

 

Недавно видел Лидию Ивановну. Даже за время редких и очень коротких встреч мы успеваем наговорить друг другу столько «комплиментов», что их действия хватает на месяц и больше.

 

Надобно сказать, что я за последнее время стал столь ворчливым и непокладистым по отношению, особенно, женского общества, что напоминаю себе какого-то старого одинокого зубра из Беловежской пущи. Здесь явно сказывается отсутствие благотворного женского влияния. С нетерпением ожидаю того дня, когда таковое начнет сказываться. До того дня остались не более двух месяцев, так же, как и до настоящей весны.

 

Хотелось бы числа 18–21 мая съездить с тобой в Вырицу и посмотреть, что осталось от былого. От Василия, как писал, была получена открытка с дороги. Он проехал Москву и ехал на Запад. Больше писем не получал, думаю, что на днях получу. Мамаше не советую особенно беспокоиться о нем, так как он, по всей вероятности, занят сейчас срочными строительно-дорожными работами, и вряд ли ему до писем.

 

Получила ли ты от Маковецкого мое письмо и небольшую передачу в виде двух банок консервов, кило риса и детских ботинок? Детские ботинки и одну банку консервов надо передать Колпаковым. Привет маме, Викторину Сергеевичу, Елене Александровне, Руфе, Александре Сергеевне. А тебя и Пусю крепко целую.

 

Твой Николай.

 

* * *

7/III 44 г.

Дорогая моя женушка!

Поздравляю тебя с Женским днем [8 Марта][85]. Последние два дня мы усиленно готовились отметить сей праздник, но в этом году он будет отмечен довольно скромно, так как нет средств.

 

Среди огромного количества вопросов и забот вопросы, связанные с вашим скорейшим возвращением в Ленинград, занимают немалое место. Правда, благодаря моей неповоротливости и свойству заниматься своими личными делами в последнюю очередь, все эти дела двигаются очень медленно, но, как мне кажется, верно. Прежде всего, вопрос с вашим вызовом подвинулся довольно значительно. Имеется уже твердая договоренность о вашем вызове, который на днях будет оформлен документально.

 

Вопрос с квартирой не принял еще конкретных форм. Помимо возможностей получения квартиры из двух-трех комнат в тех домах, которые берется отремонтировать ГИПХ, Райсовет предлагает мне получить две комнаты в каком-либо другом доме. Пока что я ничего подходящего не подыскал. Две комнаты, конечно, меня не устраивают. Они бы нас устроили лишь в таком варианте, который содержится в скрытой форме в письме Викторина Сергеевича. Он прислал заявление, чтобы прописали Ольгу на его жилплощадь, а также выразил явное нежелание уезжать из старого дома. Может быть, он хочет жить вместе с Ольгой на старой квартире или в том же, по крайней мере, доме, не возражая против нашего поселения на Петроградской стороне? Мне этот вариант не очень нравится, но я потерял надежду на приобретение приличной жилплощади в старом доме. Возможны варианты в других районах, но все это неопределенно.

 

Как ты смотришь на вариант поселения Ольги и В. С. или одной Ольги на старом пепелище? Я держу курс на совместное существование и хлопочу о площади на всех вместе.

 

Мы собираемся открывать в ГИПХе ясли. Как быть с Олегом, если за ним некому будет смотреть? Ясно, что его придется таскать в очаг [так назывался детсад – О. З.]. Нам придется много времени уделять огородам, и особенно тебе. Плохо, что наши старики стали слишком стары. За ними тоже нужен уход. Вот почему им нужно было бы жить вместе, а для этого каждому из них нужна отдельная комната. Да и с питанием было бы значительно лучше, если бы все жили вместе.

 

Я на март месяц получил литерную карточку (литер Б). Возможно, что она будет сохранена и на дальнейшее время. Иметь две литерные карточки против двух иждивенческих – уже неплохо. Жизнь за последнее время стала значительно дороже.

 

10/III 44 г.

<…> В этом месяце я почему-то залез даже в долги. У меня мороз по коже пробегает, когда я подумаю о том, как вы там выкручиваетесь с деньгами. На этой неделе я получил от тебя письмо от 29/II, где ты пишешь, что на мои последние деньги купили только буханку хлеба. Жуть! Чижик поедет в конце марта. Ольга почему-то не приезжает. Как мне прислать вам вещички на выезд?

 

Только что мне звонили из Райсовета: на ваш выезд дано персональное разрешение. Завтра буду оформлять и постараюсь завтра или послезавтра вам выслать.

 

13/III выезжаю на неделю в Кавголово в дом отдыха. Вернусь в Ленинград 20/III.

 

Свободное время у меня сократилось, так как я зачислен в Райпартшколу [районная партийная школа – Т. С.] на 7 месяцев по 8 часов в неделю. От Василия получил письмо. Он где-то на Украине за Киевом строит мосты и дороги. От тети Маши получил сегодня открытку. Она живет плохо. Василий (Долгов) ей не пишет и плохо помогает.

 

О подробностях в части вашего вызова напишу завтра или послезавтра. Рассчитываю на ваш приезд в середине апреля. Итак, до скорого и долгожданного свидания. Целую. Николай.

 

* * *

12/III – 44

Дорогая Нинушка!

Дело идет к тому, что во второй половине апреля вы наконец-то будете здесь. Сегодня сдал все документы. Через неделю просили зайти за разрешением. Постараюсь переслать его с Симой [Серафимой Николаевной Басаргиной, женой Льва Николаевича Дерябина – двоюродного брата Н. В. – О. З.] или по почте, так как отъезд Чижика откладывается на целый месяц.

 

Самый тяжелый период будет первые дни после приезда, так как на старую квартиру сразу не сунешься. Там нужно неделю прибираться. То же – с мамашиной комнатой. Новая квартира пока не готова и потребует немалого времени и труда для ее освоения.

 

Договорился с П. П. (Трофимовым), что к моменту вашего приезда будет подготовлена квартира в жилом доме [ГИПХа – О. З.]. Он действительно жилой, так как есть вода, электричество и дрова. Отсюда мы и развернем свою дальнейшую деятельность по разрешению жилищного вопроса.

 

Конкретной жилплощади пока еще нет, но она усиленно ищется и в направлении 3–4 комнат с подходящей высотой по этажам. В этом вопросе торопиться не следует, дабы не совершить ошибок на многие лета.

 

Ехать вам лучше с семьей Артамонова. Ему пока разрешения не дают, но он своего добьется. Боюсь, что мне не удастся выехать вместе с ним [в Свердловск – О. З.], но ему-то удастся, и он поможет вам добраться.

 

К сожалению, отъезд Чижика задерживается, и я не могу быстро перебросить вам вещички для подкрепления. Чижик вам, возможно, будет подходящим попутчиком. Вещи, возможно, удастся отравить с Симой, если она скоро приедет.

 

Остались ли деньги на дорогу от продажи шубы? Пока я выслать денег не могу, так как их не имею. Завтра выезжаю в Кавголово в дом отдыха на неделю. В некотором отдыхе я нуждаюсь. Оттуда буду писать.

 

От Василия получил на днях письмо. Он где-то за Киевом. Работы у него по горло, и занимается он старыми делами по дорожной части. В отношении Колпаковых пока ничего не предпринимал. Думаю, что они приедут сюда вместе со своим учреждением в организованном порядке.

 

Из старых наших сотрудников продолжают понемногу приезжать, например, Хованский. Открывается вновь аспирантура, задачей которой является дать закончить аспирантуру старым аспирантам. Мищенко и Тищенко (сын) у нас консультанты. Не возобновить ли твою аспирантуру? На днях напишу более подробное письмо. Привет всем. До скорого свидания.

 

Твой Николай.

 

* * *

14/III 44

Дорогая Нинушка!

Второй день нахожусь в доме отдыха[86], куда получил путевку на неделю. Ощущения довольно странные – как будто переселился в другой мир. Горы, покрытые хвойным лесом, широкие белые пространства озер, пушечные выстрелы, пулеметная и автоматная трескотня, крики «ура», лыжники на крутых лесных тропинках, девушки мчатся с гор на финских санях. Неказистый с виду большой дом у подножия горы на берегу большого озера отделан внутри в стиле лучших швейцарских отелей, если судить по некоторым романам. Роскошные салоны с мягкой мебелью, дорогими картинами, читальный зал и шахматная, биллиардная, изящно отделанный кинозал и данзинг-холл [так в тексте – Т. С.] в северном стиле. В коридорах – мягкие ковры и дорожки. На кроватях ослепительной чистоты белье. В комнатах так тепло, что приходится частенько открывать форточку. Дом полон музыки. Радиола[87], радио, рояль и пианино. Танцы и веселый смех.

 

Обслуживание не оставляет желать лучшего. Если тебе понравился соус или гарнир, то сестра-хозяйка уже любезно справляется: «не желаете ли еще?». Ассортимент блюд и качество их превосходит, пожалуй, то, что я получал в железноводском санатории[88] перед войной.

 

В первый же вечер я восстановил меткость глаза и твердость руки на биллиардном столе. Сегодня после завтрака я облекся в лыжный костюм и впервые после многих лет вновь встал на лыжи. А сниженное кровяное давление и ослабление сердечной деятельности вначале давали о себе знать, но когда прошелся километров пять и немного отдохнул, то обратный путь показался удивительно легким. Каждая клетка организма насыщается кислородом, возникает непередаваемое чувство кислородной сытости и состояние волчьей неутомимости. Решил ходить на лыжах каждый день. Только так можно изжить невроз сердца, бронхиты и насморки. Уже сегодня лицо обветрилось и приобрело более здоровый вид. После вечернего чая брожу среди холмов и скал, смотрю, как молодые красноармейцы атакуют высоты, пробираются ползком по снегу в разведке или стреляют по мишеням. Здесь куются кадры для окончательной победы[89].

 

Кажется немного странным в дни войны попасть в такой санаторий, но мне после трех лет большого физического и нервного напряжения не вредно провести семь дней в обстановке, о которой не приходилось даже мечтать. Пройдет немного времени после войны, и мы отстроим санатории и здравницы еще лучше и краше прежних. Война нас многому научила. После войны каждый будет стремиться устроить свою жизнь более культурно, чем до войны, ибо наступит новая жизнь, новая эпоха послевоенного процветания. Но трудов положить придется много. И нам придется здорово потрудиться несколько лет, дабы восполнить потерянное и начать создавать новое.

 

О своих делах я писал в предыдущих письмах. Вызов на всех вас я получу, вероятно, через неделю. Вам следует рассчитывать свой отъезд на середину, на вторую половину апреля. Решение жилищного вопроса, как наиболее сложного, может затянуться на все лето (ремонт, переноска вещей и т. п.), а посему делаю расчет на занятие квартиры в жилом доме [ГИПХа – О. З.] как временной базы. Ставку нужно, конечно, делать на совместное житье.

 

Получил вчера твое письмо от 3/III. Меня всегда трогают до глубины души твои описания похождений Олега. Горжусь тем, что у меня растет такой сын. Сегодня вспоминал наши с тобой путешествия по Кавказу. Через 10 лет мы вновь пройдем с тобой по тем же горным тропам и перевалам.

 

От Василия больше писем не получал. Очевидно, у него сейчас дел по горло и некогда писать. Прошу мамашу о нем не беспокоиться. Он находится на прежней работе и честно трудится во славу нашей Родины.

 

До нашей встречи осталось не больше сорока дней. И тогда мы снова заживем все вместе. Привет всем. Целую.

 

Твой Николай.

 

* * *

22/IV–44

Дорогая Нинушка!

Ужасно тороплюсь, так что не смог написать тебе подробное письмо. Чижик уезжает сегодня, и я не смогу даже повидать его перед отъездом. Посылаю с ним кожаный саквояж. В нем одна банка со свиной тушенкой, две банки рыбных консервов и галеты (приблизительно 2,5 кг). Это вам на дорогу.

 

Постарайтесь зацепиться за эшелон, который будет идти из Иса в Волховстрой. С этим эшелоном в первых числах мая едут Колпаковы в Волховстрой, а оттуда в Ленинград. Из Волхова в Ленинград легче будет вам добраться. Впрочем, лучше ехать с Чижиком через Москву.

 

Квартира в жилом доме еще не готова, но к вашему приезду будет готова. Квартиру на Петроградской еще не получил, но надежды есть.

 

Восстановление дома на Союза Печатников еще не началось, и вряд ли начнется в этом году. Кучеров сможет при большом нажиме выделить только одну комнату для Викторина Сергеевича в первых этажах. Наша жилплощадь за нами сохраняется, но жить там без центрального отопления, водопровода и канализации зимой нельзя. Институт Лесгафта [Естественно-научный – О. З.] реэвакуируется осенью, но, поскольку дом не отремонтирован, то работы не будет. Викторину Сергеевичу нужно устраиваться в Физиологический институт им. И. П. Павлова[90] (через М. К. Петрову) или в ВИЭМ[91], в 1-й ЛМИ, в Колтуши[92] и т. д.

 

Как-то вы доберетесь? До скорого свидания. Завтра напишу более подробное письмо.

 

Целую. Жажду скорой встречи.

 

Твой Николай.