Monthly Archives: марта 2019

УДК 392.51; 316.324.8

 

Карасева Ульяна Андреевна – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра рекламы и современных коммуникаций, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: ulyanakaraseva@yandex.ru.

196135, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,
телефон: +7 (812) 373-20-02.

Авторское резюме

Состояние вопроса: В теории культуры XX века был дан анализ многих социальных институтов. Однако брак как институт и индустрия, а также его художественная репрезентация в медиа-среде пока еще не стали объектом специального культурологического исследования.

Цель исследования: Выделить отличительные особенности транслируемого современного брачно-семейного контента и определить степень влияния создаваемых средствами массовой коммуникации визуальных образов, во-первых, на индивидов и действительное взаимодействие между ними и, во-вторых – на формирование новых социокультурных практик.

Результаты: Глобальное действие средств массовой коммуникации в современной информационной культуре привело к повсеместной интерпретации фактов реальности в масс-медийной среде. В постоянно ускоряющейся информационной культуре цифровые коммуникации технически опосредуют традиционные модели переживания индивидуальных и коллективных событий. Этот процесс позволяет замещать социокультурные смыслы институтов и ритуалов искусственно созданными знаками и мифами.

Выводы: В результате проникновения через экран в личное пространство индивида знаков реальности социальная жизнь оказывается реконструированной в новую информационную среду – гиперреальность. Дезориентация индивида в мире пустых образов этой среды приводит к отсутствию в постиндустриальном обществе универсальных свадебных традиций и обычаев. Современные художественные репрезентации любви, семьи и брака в СМИ подтверждают данное предположение.

 

Ключевые слова: информационная культура; репрезентация; брак; средства массовой информации; влияние; традиции; свадьба; знаки; потребление.

Marriage in the Post-Industrial Era and Its Representation in Popular Culture

 

Karaseva Ulyana Andreevna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, student, Saint Petersburg, Russia.

Email: ulyanakaraseva@yandex.ru

15 Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel.: +7 (812) 373-20-02.

Abstract

Background: The theory of culture of the XX century analyses many social institutions. Marriage as an institution and industry and its imaginative representation in the mass media, however, have not become the object of a special cultural study yet.

Purpose: To highlight the distinctive features of the broadcast modern marriage and family content and determine the influence of mass media visual images, first, on individuals and the actual interaction among them and, second, on the formation of new sociocultural practices.

Results: The global impact of the mass media on modern information culture has resulted in a widespread interpretation of real facts through the mass media environment. Information culture enables digital communications to mediate technically and develop traditional patterns of experiencing individual and collective events. This process allows replacing the sociocultural meanings of institutions and rituals with artificially created signs and myths.

Conclusion: As a result, such penetration of simulacrum through the screen into the personal space of the individual has reconstructed social life into a new information environment, i. e. hyperreality. Disorientation of the individual in the world of empty images of this environment leads to the absence of common wedding traditions and customs in post-industrial society. Modern imaginative representations of love, family and marriage in the media confirm this hypothesis.

 

Keywords: information culture; representation; marriage; media; influence; traditions; wedding; signs; consumption.

 

Исследователями культуры ХХ в. были описаны многие социальные институты и индустрии: классическими стали работы о моде (Г. Зиммель, Р. Барт, Ж. Липовецки), искусстве (В. Беньямин, Т. Адорно), экономике (Ж. Бодрийяр) и коммуникации (М. Маклюэн, П. Вирильо) и др. При этом исследования по многим другим, частным моментам социальной жизни либо еще не проводились, либо известны только в узких кругах специалистов. Мы бы хотели обратить внимание на брак как институт и индустрию. Эта тема широко представлена, с одной стороны, в социологии, с другой – в маркетологии, но культурологически рассматривается значительно реже. Не забывая богатейшую традицию изучения семьи социокультурной антропологией, следует признать пионерскими и культурологические исследования в рамках исторических работ Ф. Арьеса «Ребёнок и семейная жизнь при старом порядке» (1960) и Ю. М. Лотмана «Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века)» (1993). Предметом нашего рассмотрения будет медийная художественная репрезентация. Свою задачу мы видим в том, чтобы определить особенности транслируемого контента и понять, влияют ли современные медиа на формирование нового уклада во взаимоотношении между индивидами в создании брачных союзов и новых практик вследствие считывания изменённых средствами массовой коммуникации социокультурных смыслов (мифов, знаков, симулякров реальности).

 

Существует точка зрения, что современное информационное общество характеризуется, в первую очередь, «ускорением реальности» (П. Вирильо). Ускорение является сутью цифровых коммуникационных технологий, которой соответствуют особые формы производства и потребления, особая эстетика, особая политика и геополитика. Ещё М. Маклюэн высказывал мысль, что географическое пространство под влиянием медиа превращается в «глобальную деревню»: не существует больше ни центра, ни периферии, ни привычного нам географического горизонта объективной реальности. Мгновенность, массовость и вездесущность становятся определяющими константами современности. Под влиянием масс-медиа события реальной жизни становятся частью медиа-реальности, интерпретированными через технические средства коммуникации. Такая переработка реальности ведёт к тому, что пространственно-временные параметры в современной массовой культуре также претерпевают изменения: время сжимается, а пространство выворачивается наизнанку, «глобальное оказалось внутри конечного мира, а локальное стало внешней периферией. Так произошло глобалитарное изменение, выведшее на поверхность небольшие поселения, в результате которого изгнанию подлежат не только отдельные люди, а их жизненное и экономическое пространства» [7, с. 15–16]. Поэтому причина сильного влияния СМИ на многие сферы человеческой деятельности кроется в их вездесущности, что стало возможным благодаря указанному перераспределению пространства.

 

Далее, информационный мир характеризуется пренебрежением теоретической природой истины в пользу прагматической полезности и эффективности. Исследуя вопрос об интерпретации фактов реальности в медийной среде, французский философ Ж. Бодрийяр утверждает, что масс-медиа антикоммуникативны (информативны). Так, научно принятая коммуникативная структура «передатчик – закодированное сообщение – приёмник» – это изначально абстракция и мистификация. Ведь нельзя вступить в символический обмен, дать ответ на полученное сообщение функциональному предмету: радио, телевизору, видеокамере, проводам Интернета. Закодированное сообщение опосредуется масс-медиа, приобретает функциональный характер и предстает перед нами в своём окончательном виде, налагая запрет на любую форму обмена и обратимости. Здесь как с потреблением: общепризнанные образцы потребления – это особый порядок, при котором разрешается только брать и использовать, это система уже установленных абстрактных общественных отношений.

 

Отсюда следует определение масс-медиа по Ж. Бодрийяру: «Это не просто совокупность технических средств для распространения содержания информации, это навязывание моделей» интерпретаций передаваемого сообщения. Иными словами, через СМИ до нас доходит не оригинальное сообщение, а абстракция и мистификация, опосредованная кодом и захваченная формой или знаком. При этом подразумевается, что оригинальное сообщение, пройдя через платиновый телеэкран, теряет свой изначальный смысл. По сути, масс-медиа – удивительное средство манипуляции, ибо оно создает как минимум три абстракции: абстракцию общественного мнения, абстракцию подконтрольности СМИ человеку и абстракцию истинности передаваемого сообщения. В этом смысле Ж. Бодрийяр критикует М. Маклюэна: его знаменитое высказывание Medium is the message на самом деле звучит как Medium is the model. «Будучи институционализированным при помощи средств воспроизведения, превращенным в зрелище при помощи масс-медиа, слово умирает» [4, с. 209], – заключает Ж. Бодрийяр.

 

Слово (живое, подвижное сообщение из реального мира) «умирает» (мифологизируется, интерпретируется), и на смену ему приходит слово реконструированное – целые символические (знаковые) системы, собираемые в модели и транслируемые повсеместно в медиапространстве «глобальной деревни». Конструируемые СМИ модели, по мнению Ж. Бодрийяра, специальным образом «изготовляют», комбинируя в них различные элементы реальности. Благодаря искусственно созданному набору элементов на экране «разыгрывается» событие, структура или ситуация, из чего возможно только извлечь тактические заключения, но не вступить с ними в символический обмен.

 

Эта особенность СМИ хорошо просматривается на примере одного из самых популярных семейных реалити-шоу «4 Свадьбы». Согласно замыслу этого шоу, четыре невесты соревнуются друг с другом в том, чья свадьба самая лучшая, за обладание главным призом – свадебным путешествием. Они по очереди ходят друг к другу на торжества, а затем выставляют оценки по четырем критериям: платье невесты, банкетное меню, место проведения и общее впечатление. Следует понимать, что шоу призвано продемонстрировать четыре абсолютно реальные свадьбы, но они отнюдь не кажутся нам живыми, наоборот, они изъяты из этой реальности, подменены и помещены в гиперреальность. В результате на экране перед зрителем возникает четыре разных модели, скомбинированных из абстрактных знаков реальности. Перепроизводство, засилье этих знаков на экране обуславливает утрату реальностью содержательного, ценностного компонента. Зритель не понимает ни глубинного смысла торжества, ни атмосферы демонстрируемой «реальности», но зато наблюдает, как один за другим комбинируются в единую картинку яркие знаковые элементы. Таким образом, отражение глубинной реальности сменяется ее извращением, затем маскировкой ее отсутствия и, наконец, утратой какой-либо связи с реальностью, заменой подлинного смысла образом отсутствующей действительности – симулякром. А реальные чувства, мотивации и сложности героев отчуждается в симулятивное медиа-пространство без зрительского права на то возразить. Даже на уровне голосования за лучшую свадьбу мы наблюдаем однонаправленность: зрителю предлагается лишь четыре заранее подготовленных критерия оценки, то есть получается, что навязываются не только модели свадеб, но и социальная практика суждения, не допускающая особого мнения. Возможно только считать знаковый код, «потребить» навязанные образы и действовать соответственно им.

 

1

Рис. 1 «4 Свадьбы» (телеканал «Пятница»)

 

Феномен «гиперреальности» (Ж. Бодрийяр) можно считать еще одной характеристикой информационного общества: «Сегодня же вся бытовая, политическая, социальная, историческая, экономическая и т. п. реальность изначально включает в себя симулятивный аспект гиперреализма: мы повсюду уже живем в “эстетической” галлюцинации реальности» [5, с. 152]. Жанр «реалити», как в рассматриваемом примере, – ярчайшее тому подтверждение. Взгляд созерцающего и изображение на экране представляют практически одно целое, «наши глаза словно растворяются в изображении» [2, с. 75–87]. Возникает «эффект соприкосновения» с иллюзией, что фактически позволяет ей проникать в личное пространство каждого индивида и создавать гиперреальность – особое измерение, где смешивается внутренне и внешнее, интимное и публичное, экранные действия и события реальной жизни, подлинных пространства и времени и телевизионных, воображаемых.

 

Со временем репрезентируемые в обществе потребления через СМИ образы, симулякры «современных зрелищ» порождают скуку и пресыщенность зрителей вновь выходящими ТВ-шоу и киношедеврами. Чтобы преодолеть этот внутренний кризис перепроизводства знаков реальности, представители медиаиндустрии погрузились в создание гипертехничности, гипернаглядности, гиперэффектности и гиперчувствительности. Сверхчеткость, насыщенность, трехмерность изображения, объемность звука, яркость и сверхнатуральность – все силы современных технологий пущены на то, чтобы питать интерес зрителя.

 

Между тем Ж. Бодрийяр убежден, что «чем больше стремятся к реальному, обладающему своим цветом, размером и т. п., тем больше, от одного технического усовершенствования к другому, углубляется реальное отсутствие мира» [3, с. 165]. Гиперреальность всё больше замещает собой выдохшуюся реальность целой чередой более ярких и колоритных, но содержательно пустых эффектов действительного, истины, объективности. Эффект реальности оказывается значительно более привлекательным и «реальным», чем сама реальность. Экстатическое распространение информации на экранах телевизоров несет тотальную близость и мгновенность всех вещей, обрушивается потоком их чрезмерного, детализированного раскрытия. Так, действительная социальная жизнь обретает черты инсценировки, спектакля, а межличностные взаимоотношения переходят в разряд функциональной продуманной игры.

 

Интерпретация фактов реальной жизни в массмедийной среде имеет для нас особое значение в свете нашего исследования об особенностях медиа-репрезентации семьи и брака, о влиянии создаваемых визуальной коммуникацией образов на действительное взаимодействие между людьми. И если верно, что «визуализация является наиболее заметной стороной виртуализации» (П. Вирильо), так ли сильно и безапелляционно навязываемые через экран модели детерминируют поведение человека? Замечает ли человек, обитая в вывернутом наизнанку мире, будучи изолирован и лишен права отвечать на потребляемый медийный образ, что не просто «изображение продукции является частью художественного оформления и может не соответствовать рекламируемому товару»[1], но что никакого рекламируемого товара уже не существует?

 

В современной межличностной коммуникации люди нередко относятся друг к другу как к функциональным предметам с претензией на обладание и использование, а не на понимание, обмен и взаимодействие. Выбирается определённая группа социально значимых критериев оценки, которые играют ключевую роль и при выборе партнера, и при создании союза, и даже при планировании самого торжества. Вспомним популярный российский фильм «Горько!» (2013, реж. Жора Крыжовников). В центре сюжета – молодая пара, Рома и Наташа, которые решили вступить в брак и вместе со своими родителями готовятся к предстоящей свадьбе. В представлении зрителя всё могло бы сложиться прекрасно и в подготовке к будущему торжеству, и в его проведении, если бы режиссер фильма не погрузил его в череду сменяющих друг друга по нарастающей диаметрально противоположных образов: родители жениха – простые рабочие, родители невесты – элита Геленджика. Родители с обеих сторон навязывают формат свадьбы «как у людей» с рисом в волосах, водкой и конкурсами, но самим брачующимся в то же самое время хочется воплотить детскую мечту невесты и провести свадьбу, как в сказке «Русалочка», с аркой и алыми парусами; предложенный родителями ресторан «Золотой» – типичный среднестатистический банкетный зал, а место в мечтах молодоженов – популярный белоснежный яхт-клуб на берегу моря и т. д. и т. п.

 

В итоге молодые решают провести две свадьбы (по закону жанра, происходят они одновременно), и от родителей поехать сразу же на берег моря к своей мечте. Однако, всё же оказавшись на «свадьбе мечты» в яхт-клубе, молодожены попадают в общество приглашенных организатором гостей, совершенно чужих незнакомых людей. Эти приглашенные для имиджа праздника гости составляют заключительное противоречие всем присутствующим на официальной части свадьбы родственникам, да и самим молодоженам.

 

2

Рис. 2 «Горько!» (реж. Ж. Крыжовников, 2013)

 

Наблюдаемая зрителем, казалось бы, комичная ситуация в итоге оборачивается в не очень комичные последствия: конфликт между женихом и невестой, конфликт «отцы и дети», драки, пошлость, доведенная до абсурда, попытка самосожжения невесты и как итог – прибытие ОМОНа и примирение всех участников «торжества» в автобусе спецслужб. Так что чувство обеспокоенности сопровождает зрителя от начала и до конца: хочется смеяться, но смех застревает в горле.

 

На наш взгляд, основная идея фильма заключается в следующем: драма, разворачивающаяся вокруг подготовки к свадьбе, обусловлена, прежде всего, отсутствием в культуре «общества потребления» универсальных традиций проведения этого торжества. В информационной культуре, где национальные традиции и культурные различия оттеснены на периферию цифровых коммуникаций, ритуальная память культуры, общепринятые модели переживания индивидуальных и коллективных событий теряют какую бы то ни было ценность. В традиционных обществах представить себе показанную в фильме конфликтную ситуацию едва ли возможно, в то время как в современном обществе подобные ситуации становятся реальностью всё чаще.

 

Важной особенностью фильма является то, что повествование в нем ведется от первого лица. Такой стиль съемки отсылает нас к упомянутому ранее телешоу «4 свадьбы», что формально роднит брачные реалити-шоу и обсуждаемый фильм. По Ж. Бодрийяру, так действуют современные медиа в обществе потребления: любая информация получается нами в форме происшествия или зрелища. «Повсюду документальное кино, прямой репортаж, экстренное сообщение… Повсюду ищут “сердце события”… – стремятся испытать головокружение от целостного присутствия в событии,… потому что истина события видимого, переданного по телевизору, записанного на киноленту, именно означает в точности, что я там не был» [3, с. 15]. Мир, полностью выставленный на всеобщее обозрение в режиме live с помощью различных средств коммуникации или медиа, становится средой, в которой мгновенно производятся, распространяются и воспринимаются различные культурные коды, видоизменяющие как человеческие отношения, так и структуру общества в целом. Выбранный режиссером «Горько!» способ съемки и репрезентации разыгрывающейся в фильме драмы следует интепретировать гиперреалистически. Столь сильная драматизация событий внешнего мира в СМИ, по Ж. Бодрийяру, просто необходима для оправдания гедонистического образа жизни современного человека, отчужденного от реальности посредством потребления её знаков. Опасность, жестокость, фатальность внешнего мира на экране компенсирует и в каком-то смысле оправдывает исключение из действительности, чувство комфорта и безопасности. Конфликт по поводу подготовки к свадьбе гипертрофирован режиссёром и подан им как катастрофа. Благодаря использованию гротеска, яркой иллюстрации крайностей и стереотипных образов «Горько!» можно отнести к постмодернистскому жанру эксплуатационного кино или trash-комедии. Персонажи фильма – колоритные и узнаваемые: отец-десантник, влиятельный служащий мэрии, брат-зэк, быдло-подруга, обрюзгшие лица гостей торжества, тамада (самый лучший) Сергей Светлаков и т. д. Все они узнаваемы, а их образы – ни что иное, как стереотипы, даже гиперстереотипы, по Ж. Бодрийяру. Если драки, то самые зрелищные и крупным планом; если музыка, то самая известная и очень громкая; если кульминация, то с попыткой самосожжения главной героини, огнестрельными ранениями жениха и ОМОНом. В определенный момент создается впечатление, что детали в этом фильме настолько доведены до абсурда, что режиссер фильма снимал вовсе не комедию, а фильм ужасов.

 

3

Рис. 3 «Горько!» (реж. Ж. Крыжовников, 2013)

 
Фильм «Горько!» представляет две модели проведения свадебного торжества: модель брачующихся (европейская, романтическая, гламурная) и модель родителей (устаревшая, традиционная, постыдная для молодых). Но, в сущности, обе модели были индустриально сформированы в готовый для потребления продукт: «…события, история, культура представляют понятия, которые выработаны не на основе противоречивого реального опыта, а произведены как артефакты на основе элементов кода и технической манипуляции медиума» [3, с. 164]. При отсутствии общепринятых свадебных обычаев, характерных для традиционных культур, современный человек начинает изобретать мифические формы и ритуалы. Модель «русалочки» и модель «отца со связями» равно сконструированы из набора воображаемых элементов. Даже на уровне аргументации моделей в фильме отцом или дочерью ни та, ни другая не отсылают к тому, «как принято» или «как правильно», но зато отсылают к целому ряду исключительно личных мотиваций. Следовательно, обе модели равно симулятивны: сконструированные из знаков реального обе модели создают видимость того, чего на самом деле нет – общепринятой традиции или равно универсальной модели. Так, на наш взгляд, фильм «Горько!» через утверждение того, что никакими общепринятыми моделями человечество не обладает, иллюстрирует страдание современного человека от невозможности сделать выбор, подобно тому, как и главная героиня, оказавшаяся в ситуации псевдовыбора и потому разочаровавшаяся в обеих моделях (для подобной иллюстрации, возможно, и были нужны образы противоположностей).

 

Действительно, согласно Ж. Бодрийяру, индивидуальный, продиктованный реальными потребностями выбор априори иллюзорен – он определяется самой структурой потребления, придающего значение не конкретным феноменам или их истинному смыслу, а абстрактным ценностям, тождественным отчуждённым от них знакам. А значит цель выбора модели или обладания «нужным» набором знаков – возможность индивида приблизиться к его такому же иллюзорному личному счастью. Счастье, выраженное количественно, позволяет подчеркнуть свою индивидуальность (модель «русалочки») или достичь более высоких позиций в обществе (модель «отца со связями»), потому как потребительские практики становятся новыми признаками социальной позиции. Следовательно, конструирование моделей и заполнение их мифологизированными практиками происходит потому, что отсутствие общепринятой свадебной традиции становится одной из черт современного общества.

 

Итак, культурно обделенный традицией и ритуалом современный человек оказывается в гиперреалистическом мире пустых образов. Ценой зрелищности становится воспроизведение механистических, индустриально проработанных действий, которые не учитывают всю сложность противоречий во взаимодействии между людьми. Они, между тем, опосредуются не только технически, но и социально – через систему потребления с ее стремлением к достижению счастья, индивидуализмом, консюмеризмом и др. В таком положении находятся молодожены из фильма «Рассказы» (эпизод «Мир крепежа», реж. М. Сегал, 2012). Главная героиня, как и в «Горько!» – невеста, опасается неожиданностей на свадьбе и хочет детального планирования праздника. С нашей точки зрения, это означает как раз утрату традиционных моделей бракосочетания, когда молодоженам приходится выдумывать свои «идеальные свадьбы». Но здесь режиссер идет дальше и показывает, что обратной стороной этой утраты является унификация и механизация всей дальнейшей жизни в браке. Герой А. Мерзликина – организатор свадеб – предлагает им не только свадьбу, но и сценарий основных моментов брачной жизни до самой смерти супругов.

 

4

Рис. 4 «Мир крепежа» (реж. М. Сегал, 2012)

 

Таким образом, глобальное действие средств массовой коммуникации в современной информационной культуре привело к повсеместной интерпретации фактов реальности в масс-медийной среде. Цифровые коммуникации, технически опосредуя традиционные модели переживания индивидуальных и коллективных событий, замещают социокультурные смыслы институтов и ритуалов искусственно созданными знаками и мифами. Этим и объясняется отсутствие в обществе потребления универсальных свадебных обычаев. Рассмотрение медийной художественной репрезентации семьи и брака позволило нам выделить некоторые особенности транслируемого в СМИ контента: массовость, вездесущность, информативность, гиперреалистичность, мифологичность и др. В результате проникновения через экран в личное пространство индивида знаков реальности социальная жизнь оказывается реконструированной в новую информационную среду – гиперреальность. Дезориентация индивида в мире пустых образов этой среды приводит к формированию новых практик во взаимоотношении между индивидами в создании брачных союзов: унификация и механизация взаимодействий между индивидами посредством их детализации на экране, функциональный подход к заключению брачных союзов (не на основе обмена, а на основе потребления социально значимых характеристик) и к планированию самого торжества (создание моделей и наполнение их мифологизированными образами в попытке достижения личного, социального и потребительского счастья, идеала «общества потребления»).

 

Список литературы

1. Барт Р. Мифологии. – М.: Академический Проект, 2008. – 351 с.

2. Бодрийяр Ж. Ксерокс и бесконечность // Прозрачность зла. – М.: Добросвет, 2000. – С. 75–87.

3. Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. – М.: Республика, 2006. – 314 c.

4. Бодрийяр Ж. Реквием по масс-медиа // Поэтика и политика: Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии РАН. – СПб.: Алетейя, 1999. – С. 193–226.

5. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. – М.: Добросвет, 2000. – 387 с.

6. Бодрийяр Ж. Соблазн. – М.: Ad Marginem, 2000. – 318 с.

7. Вирильо П. Информационная бомба. Стратегия обмана. – М.: Гнозис, 2002. – 192 с.

8. Маклюэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека. – М.; Жуковский: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2003. – 464 с.

References

1. Barthes R. Mythologies [Mifologii]. Moscow, Akademicheskiy proekt, 2008, 351 p.

2. Baudrillard J. Xerox and Infinity [Kseroks i beskonechnost]. Prozrachnost zla (The Transparency of Evil).Moscow, Dobrosvet, 2000, pp. 75–87.

3. Baudrillard J. The Consumer Society: Myths and Structures [Obschestvo potrebleniya. Ego mify i struktury]. Moscow, Respublika, 2006, 314 p.

4. Baudrillard J. Requiem for the Mass Media [Rekviem po mass-media]. Poetika i politika: Almanakh Rossiysko-frantsuzskogo tsentra sotsiologii i filosofii Instituta sotsiologii RAN (Poetics and Politics: Almanac of The Russian-French Center of Sociology and Philosophy of the Institute of Sociology of the RussianAcademy of Sciences). St. Petersburg, Aleteyya, 1999, pp. 193–226.

5. Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death [Simvolicheskiy obmen i smert]. Moscow, Dobrosvet, 2000, 387 p.

6. Baudrillard J. Seduction [Soblazn]. Moscow, Ad Marginem, 2000, 318 p.

7. Virilio P. The Information Bomb. Strategy of Deception [Informatsionnaya bomba. Strategiya obmana]. Moscow, Gnozis, 2002, 198 p.

8. McLuhan M. Understanding Media. The Extensions of Man [Ponimanie media: Vneshnie rasshireniya cheloveka].Moscow, Zhukovskiy; KANON-press-Ts, Kuchkovo pole, 2003, 464 p.

 


[1] Выдержка из комментария к рекламе МакКомбо на постере

 

© У. А. Карасёва, 2019

УДК 101.2; 17

 

Тяпин Игорь Никифорович – федеральное государственное образовательное учреждение высшего образования «Вологодский государственный университет», кафедра философии, профессор, доктор философских наук, Вологда, Россия.

Email: i.n.tyapin@mail.ru

160000, Россия, г. Вологда, ул. Галкинская, д. 3, ауд. 404,

тел.: +7 (921) 601-08-16.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Техногенный тренд в его неопределенности и увеличивающемся влиянии на судьбу человечества в форме катастроф, самоуничтожения и т. п. консервирует и усиливает кризис человека и социальной справедливости. Проблемы маскируются различными модификациями постиндустриалистской концепции. Для обозначения методологии построения и обоснования все новых и новых форм идеологии расчеловечивания наиболее подходит понятие «псевдорациональность». Псевдорациональность реализуется в формах лженауки и пост(лже)философии и представляет собой соединение принципов и приемов софистичности, абсолютного отказа от объективности, псевдологичности, антиномичности постулатов, неадекватной интерпретации культурно-исторических фактов и явлений, дискурса постправды, подмены значения понятий.

Результаты: Известные разработки в области социальной, гуманитарной экспертизы обогащаются и обобщаются в рамках философской экспертизы как актуальной теоретико-практической формы решения судьбоносных проблем современности. Общей особенностью существующих теоретических наработок в области философской экспертизы выступает ее понимание как экспертизы комплексной, долговременной, прогностической, проектной, предполагающей сценарный анализ будущего, основанной на единстве методологии и аксиологии.

Выводы: Философская экспертиза, развертываемая в ходе прямого соотнесения техногенного тренда с глобализацией, а гуманитарной оценки – с практическими действиями за социальную справедливость, предполагает наличие взаимосвязанных и обуславливающих друг друга направлений: формального и неформального, индивидуального и коллективного. Перспективы продуктивной философско-экспертной работы связаны с необходимостью смены негативного вектора функциональной взаимосвязи техногенных и социальных процессов на позитивный; возвращения человеку, обществу и национальному государству роли субъектности в решении вопросов своего дальнейшего бытия. Итоговая цель философской экспертизы – обеспечить общественным руководством и пониманием процессы в области техногенной реальности.

 

Ключевые слова: глобализация; социальная справедливость; техногенный тренд; NBICS-конвергенция; трансгуманизм; псевдорациональность; манипулятивность; постфилософия; постмодернизм; цивилизационное развитие; гуманитарная экспертиза; философская экспертиза.

 

Pseudo-Rationality or Expertise? Prospects for the Evolution of Philosophy in the XXI Century in the Context of Socio-Humanitarian Problems of Technogenic Character

 

Tyapin Igor Nikiforovich – Vologda State University, Department of Philosophy, Professor, Doctor of Philosophy, Vologda, Russia.

Email: i.n.tyapin@mail.ru

3 Galkinskaya st., office 404, Vologda, 160000, Russia,

tel.: +7 (921) 601-08-16.

Abstract

Background: The technogenic trend in its uncertainty and increasing influence on the fate of humankind in the form of catastrophes, self-destruction, etc., preserves and intensifies the crisis of humans and social justice. Various modifications of the post-industrial concept mask these problems. The concept of “pseudo-rationality” is most appropriate for characterizing a methodology for the construction and justification of some new forms of dehumanization ideology. Pseudo-rationality emerges in the forms of pseudoscience and post(false)philosophy and is a combination of principles and methods of sophistry, absolute rejection of objectivity, pseudology, antinomicity of postulates, inadequate interpretation of cultural and historical facts and phenomena, post-truth discourse, substitution of concept meanings.

Results: Philosophical expertise being an actual theoretical and practical form for solving momentous problems of modernity enriches and generalizes some well-known developments in the field of social and humanitarian expertise. A common feature of the existing theoretical developments in the field of philosophical expertise is its being comprehensive, long-term and prognostic. This expertise proposes a scenario analysis of the future, based on the unity of methodology and axiology.

Conclusion: Philosophical expertise, evolved in the course of direct correlation between the technogenic trend and globalization, and humanitarian evaluation and practical actions for social justice, presupposes the existence of interconnected and mutually dependent directions: formal and informal, individual and collective. Prospects for productive philosophical and expert work are connected with the need to change a negative vector of the functional relationship of technogenic and social processes for a positive one; returning the role of subjectivity to humans, society and national state in solving their future existence issues.

 

Keywords: globalization; social justice; technogenic trend; NBICS-convergence; trans-humanism; pseudo-rationality; post-philosophy; postmodernism; humanitarian expertise; philosophical expertise.

 

Основным направлением разработки социальной теории последних десятилетий стало рассмотрение с позиций технологического детерминизма и технократизма современной социальной системы как «сетевого общества» с «цифровой экономикой». Цифрово-сетевая концепция явно восходит к более ранним теориям постиндустриального общества (общества «третьей волны», «общества четвертой формации», «общества знания» и др.), которые уже полвека выступают в качестве мейнстрима развития. Хотя, в сущности, они направлены на легитимизацию сверхгосударственного, глобально-капиталистического социального уклада, что, в свою очередь, практически нивелирует позитивные права человека.

 

Отсутствие в рамках указанного уклада социальной справедливости и перспектив для большинства, растущее укрепление социальной сегрегации выступает составной частью еще более серьезной глобальной проблемы – возникновения реальной угрозы существованию человека как вида из-за потребностей технократически ориентированной цивилизации. Можно уверенно говорить о «техногенном тренде», определяемом как ускоряющийся процесс распространения и развития всего связанного с техническим, технологическим в его соответствующей неопределенности и увеличивающемся влиянии на социальную жизнь, на судьбу человечества в форме катастроф, самоуничтожения, пост-вне-человеческого преодоления.

 

Значительный манипулятивный потенциал техногенного тренда заключается как в самих технологиях, так и в оперировании их тематикой в качестве идеологем. В рамках первого аспекта можно с уверенностью констатировать, что техногенный тренд стимулирует начавшийся процесс трансформации человека в управляемое и всецело контролируемое технологическое существо. В рамках второго аспекта корректно вести речь о том, что граничащий с бессмыслием восторг по поводу т. н. NBICS-конвергенции, криптовалют и т. п. дает возможность, во-первых, отвлечь внимание человечества от глобальных проблем и противоречий, «забыть» о растущем технико-экономическом разрыве, экономической, политической и культурной экспансии суперразвитых стран, их эксплуатации природных и человеческих ресурсов Земли; во-вторых, окончательно вытеснить из системы фундаментальных ценностей национально-культурную идентификацию, патриотизм, заботу о другом, метафизический поиск смысла жизни.

 

Анализируя становление идеологии расчеловечивания, многие исследователи напрямую увязывают его концептуализацию с идейной продукцией постмодернизма (особенно наследием М. Фуко, Ж. Делёза, Ж. Деррида). Такой подход представляется справедливым, ибо идеология смерти человека и деконструкции метафизики является брендом именно этого течения. В превратной форме в постмодернистском учении отражаются реальные процессы становления постчеловеческой цивилизации, замены жизненного мира людей информационно-виртуальной реальностью. Целевым завершением постмодернизма становится превращение идеи бессмертия в апологию смерти, но не сегодняшних индивидов, а родового человека.

 

Для обозначения методологии построения и обоснования все новых и новых форм суицидной идеологии наиболее подходит понятие «псевдорациональность», хотя к настоящему времени оно еще не получило достаточной концептуальной проработки, особенно применительно к социальному познанию и проектированию.

 

Напрямую данную проблему еще в 1970-х гг. поставил К. Касториадис, утверждавший, что «в силлогизмах современного мира посылки заимствуют свое содержание у воображаемого. И преобладание силлогизма как такового, навязчивая идея «рациональности», отделенной от всего остального, формируют воображаемое второго порядка. Псевдорациональность современного мира – одна из исторических форм воображаемого. Она произвольна в своих конечных целях, поскольку последние не основываются на разумных основаниях» [9, с. 52].

 

В. С. Швырёв в 1990-х гг. характеризовал «псевдорациональность» как отчуждение идеальных конструкций от «полноты реального существования», с одной стороны, и чрезмерное приближение этих же конструкций к действительности (ведущее к конформистскому переживанию последней) – с другой [см.: 4, с. 10–11]. При этом, по его мнению, «псевдорациональность» предполагает некоторую деструкцию, разрушение рациональности в ее конструктивных возможностях [см.: 8, с. 115].

 

В. Н. Порус в ответ определяет «псевдорациональность» в качестве познавательного процесса, погруженного в контекст социальной практики, как подгонку действительности под ее рациональные реконструкции, либо подгонку реконструкций под прагматическое восприятие действительности. Наиболее примечательным представляется его тезис о том, что и тоталитаризм, и конформизм, и политический иррационализм – все это социально оформленные случаи паразитирования на «расщепленной рациональности» [8, с. 113].

 

«Псевдорациональность» не сводится к совокупности пропагандистских средств манипуляции массовым сознанием (искажение, утаивание и особые способы подачи информации), а также применяемых в постмодернизме лингвистических приемов, вытекающих из культурного контекста: софизмов, интеллектуальных уловок, злоупотребления терминологией [см.: 2].

 

В области социально-гуманитарного познания наглядными примерами лженаучности, нарушения законов логики и принципов взаимодействия эмпирического и теоретического, «подгонки» фактов под ограниченный набор догм являются монетаризм (исходящий из ложного тезиса о господстве в современной экономической сфере рыночного саморегулирования), правый либертаризм в теории права (утверждающий, что абсолютно формальное толкование свободы, равенства и справедливости является абстракцией реальных порядков, существовавших в истории, и интерпретирующий социальные обязательства государства как «деспотизм»), гендерология (игнорирование психофизиологических различий полов, преимущественное использование аномальных фактов и явлений в ущерб типичному, фантазии про «шовинизм» языка и народной культуры и др.).

 

Перечисленные лженаучно-теоретические построения подкрепляются идеологическими доктринами «философского» плана.

 

Так, вытекающий из либертаризма и монетаризма анархо-капитализм (М. Ротбард, Д. Фридман) утверждает, что при отмене «паразитического института» государства охрана порядка будет осуществляться частными организациями, заинтересованными в эффективности своей работы, а люди будут свободно распоряжаться своим телом, квалификацией. При этом очевидно, что рыночная система без контроля со стороны государственной власти приведет к появлению системы угнетения, не прикрывающейся разговорами о «правах человека». Транс- и постгуманизм (Э. Дрекслер, Х. Кордейро, Р. Курцвейл, Л. Альтюссер) навязывают расчеловечивание, утрату человеком своей видовой и духовной самоидентификации, называя это реализацией свободы выбора. Однако технология трансформации человечества исключает право личности на свободу, ибо требует способствовать технопрогрессу во что бы то ни стало. Либеральная биоэтика (В. Р. Поттер, Э. Кимбрелл, Э. Сулейман и др.) пропагандирует «рациональность», «правомерность», «неизбежность» уничтожения жизни на эмбриональном уровне, эвтаназии, смены пола, клонирования, суррогатного материнства, хирургической трансплантации без согласия донора. Отталкиваясь от тезиса о прирожденных (природных) правах и потребностях человека, целью выставляется выход из режима природной естественности. Радикальный квир-феминизм (Дж. Батлер) под знаменем борьбы за равноправие агрессивно попирает права большинства, называя это «позитивной дискриминацией».

 

Для обозначения этих и им подобных продуктов псевдорациональности существует относительно недавно вошедшее в оборот политкорректное понятие «постфилософия» (хотя точнее было бы говорить о лжефилософии), которое при этом не получило пока законченного концептуального определения. А. Г. Дугин, не просто констатировавший кризис философии в связи с постмодернистским трендом, а обратившийся напрямую к сути феномена, не смог дать четкого определения постфилософии, лишь описав ее идейные истоки, некоторые проявления и характеристики, например, сознательный отказ от целостного рассмотрения в пользу сосредоточения внимания на части, фрагменте, а также стиль – «ироничный, парадоксальный, несколько идиотский» [7].

 

В. А. Кутырёв, не пользуясь понятием «постфилософия», в ходе осмысления постмодернизма определяет суть деконструктивистского философствования в трактовке любых явлений и процессов как установку, принципом функционирования которой является не истина, а достижение поставленной цели [13, с. 23]. Так, Ж. Делёз заявлял о том, что «…история философии – это некий вид извращенного совокупления или, что то же самое, непорочного зачатия». «И тогда я вообразил себя подходящим к автору сзади и дарящим ему ребенка, – продолжает Делез, – но так, чтобы это был именно его ребенок, который притом оказался бы еще чудовищем. Очень важно, чтобы ребенок был его, поскольку необходимо, чтобы автор в самом деле говорил то, что я его заставляю говорить» [6, с. 171–172]. Идентичен «метод черенков и прививок» Ж. Деррида, который, игнорируя общую направленность текста, находил подавленный в нем маргинальный смысл и, опираясь на него, отрицал центральную идею исследуемого автора, как бы заставляя говорить прямо противоположное тому, что тот имел ввиду. В обоих случаях используются предположение вместо доказательства, и компрометация вместо опровержения.

Разница между настоящим философом и пост(лже)философом-софистом-манипулятором состоит в следующем. Если философ, по крайней мере, стремится к вычленению из общего еще не определенных в языке явлений, называет их, описывает и, таким образом, осмысливает, превращает в понятия, то манипулятор целенаправленно занимается интерпретацией явления в нужном для себя ключе, преувеличивая, преуменьшая или вовсе игнорируя те или иные признаки, придавая явлению ярко выраженную эмоциональную окраску.

 

Представляется уместным вспомнить и известный тезис Г. Дебора о том, что Спектакль не реализует философию, но философизирует реальность, превращая деградирующую жизнь каждого человека в спекулятивную вселенную. В данном контексте речь может идти о том, что пост(лже)философия способствует вытеснению и замене в индивидуальном и общественном сознании существенного, всеобщего, объективного несущественным, частным и чисто субъективным. В рамках манипулятивной методологии один тезис нередко исключает другой, но эта проблема «снимается» сознательным отказом от целостности, системности в пользу установки на частности и пропагандой позитивности, гениальности шизофрении.

 

По мысли А. Г. Дугина, постфилософия выступает индикатором перехода мыслительных способностей современного человека – виртуализованного и десакрализованного – в новое пространство «звероавтомата».

 

К данному суждению стоит отнестись внимательно. Как отмечает В. А. Кутырёв, в эпоху постмодернизма в центре внимания находится тело, однако не ради его сохранения, укрепления и культивирования, а для демонтажа, разложения и трансформации. «Отождествление человеческого тела с любыми другими телами следует считать экстенсивным этапом его информационной реконструкции. Этапом его превращения в “сому”, в “плоть” как некий материал для дальнейшего использования при функционировании других систем» [11, с. 281]. Концептуальным продолжением является идея «тела без органов», «протоплазматическая субстанция», «среда интенсивностей», «кинестетическая амеба».

 

В рамках псевдорациональности транс- и пост-гуманистический образ человека будущего как механизированной части сети или системы с поддерживающими жизнь и функционирование организма бионическими имплантами «монтируется» с понятием бесконечной свободы и неограниченности его возможностей. Хотя очевидно, что это открывает новый уровень контроля за разумом, действиями и в целом жизнедеятельностью индивида, для которого отсутствие той или иной технической части будет, в прямом смысле, смерти подобно (что делает ничтожными все оптимистические заявления о бесконечной свободе, якобы открывающейся для личности в результате ее «технологического улучшения»). Но трансгуманизм – всего лишь целевое завершение постмодернизма, когда идея бессмертия превращается в апологию смерти, но не сегодняшних индивидов, а родового человека. «Жонглируя» понятием «свобода», М. Фуко, Ж. Делёз, Ж. Деррида – «виртуозы» псевдорациональности – пришли к вышеупомянутой идее «тела без органов» – бесформенного, бесструктурного образования, некоего «расчищенного места» для нанесения знаков или вживления чипов.

 

Гипотетическое решение проблемы техногенного кризиса человека и общества в их «традиционном» виде мыслимо только в рамках подлинно философского подхода, философской экспертизы, распространение которой может ликвидировать «ножницы»: разрыв между непониманием значительной частью современного общества роли и значения философии и ее объективно спасительным потенциалом. Как отмечает А. В. Горина, философская (философско-антропологическая, в терминологии данного автора) экспертиза – «это экспертиза всей культуры и цивилизации, и субъект философской антропологии становится тогда экспертом, когда чувствует, видит, что человечество идет к гибели. При этом эксперт, как правило, дает критическую оценку происходящему в мире, предлагая человечеству в качестве экспертного заключения либо путь выживания в условиях зла…, либо путь преодоления зла» [4, с. 116]. По словам Б. Г. Юдина, новые этические и юридические проблемы, порожденные современными научно-техническими достижениями, носят междисциплинарный характер и «именно с позиций философии можно увидеть их в предельно широкой перспективе, удерживая при этом в фокусе и даже заново обнаруживая их различные междисциплинарные аспекты» [22, с. 81]. Субъект философско-антропологической экспертизы качественно отличается от экспертов научных экспертиз (несмотря на то, что сама философская экспертиза связана с общенаучной, представляет собой ее продолжение). Он, помимо требований, предъявляемых к субъекту научной экспертизы (профессиональная компетентность, ответственность и др.), должен обладать мышлением планетарного масштаба.

 

Философская экспертиза во многом созвучна гуманитарной экспертизе и объективно является продолжением последней, обобщением ее теории и практики.

 

Исторически гуманитарная экспертиза зародилась в лоне биомедицинской (биотехнологической) этики. Связь гуманитарной экспертизы с биомедицинской этикой носит объективный характер. Биомедицинская этика, во-первых, является одной из самых длительных этических традиций, имеющих дело с проблемой профессиональных, техногенных воздействий на человека (клятва Гиппократа), во-вторых, вполне возможно, работает сейчас на «поле самых радикальных преобразований в человеке» [20, с. 24]. В отечественной традиции становление концепции гуманитарной экспертизы относят к деятельности И. Т. Фролова, И. И. Ашмарина, Б. Г. Юдина. Ныне проблемы взаимосвязи биоэтики и гуманитарной экспертизы разрабатываются в Институте философии РАН [см.: 3, с. 87, 92]. Качество и скорость современных техногенных изменений потребовали обращения к широкому кругу экспертов, специалистов, ко всему научному сообществу и обществу в целом [см.: 1, с. 120, 123–125]; в идейной области – к предельным философским вопросам бытия и познания. Этот объективный запрос, с одной стороны, обязательно подключает к анализу широкий спектр существующих этических разработок современного научно-технического развития [см.: 15, с. 74–81]; с другой стороны, он активизирует в последнем тенденцию к определенному объединению, согласованию усилий и концепций. Все это логично привело к необходимости формирования новой экспертной структуры, а именно – гуманитарной экспертизы. «Гуманитарное» означает исследование современных техногенных рисков или общих рисков, неотъемлемой частью которых являются техногенные, с точки зрении человека; «экспертиза» предполагает опору на предельно широкий, в принципе, всеобъемлющий круг человеческих знаний и интересов. Указанные два сущностных момента присутствуют в любом современном определении гуманитарной экспертизы, к примеру: «гуманитарная экспертиза – форма диалога гражданского общества с государством о допустимости или масштабности применения технологий, которые могут содержать угрозу жизни и здоровью человека и человечества, а также о применимости различных новаций» [14, с. 115].

 

Осознание единства порожденных техногенным трендом собственно гуманитарных (кризис человеческой телесности и духовности) и социальных проблем (связанных с угрозами социальной справедливости), очевидно, стало одной из причин эволюции тематики гуманитарной экспертизы в направлении ее понимания как экспертизы философской. При этом мнения отечественных исследователей могут разниться в вопросах связи философской (философско-антропологической, гуманитарной) экспертизы, технически обусловленных социальных и гуманитарных «проектов» с классическим способом философствования, а также статусом (характера), целями и ценностными установками философии.

 

Так, П. Д. Тищенко видит назначение и методологию гуманитарной экспертизы как длящегося мониторинга проблем, принятых решений и отслеживания отдаленных последствий в «прояснении всей глубины и парадоксальности встающих проблем за счет мультидисциплинарного обсуждения» [21, с. 205]. Предложенная им в качестве методологической основы «междисциплинарность», участие представителей разных общественных наук для получения «объемной» картины причинных связей и возможных негативных последствий, казалось бы, предполагает единую ценностно-мировоззренческую платформу. Однако одновременно данный автор антиномично артикулирует множественность ценностно-мировоззренческих оснований в современную эпоху, и, соответственно, множественность моральных оценок конкретного проекта или явления (в частности, по проблеме идентичности человека, в связи с достижениями в области биотехнологий и искусственного интеллекта).

 

В. Н. Сыров рассматривает перспективы философской экспертизы как совокупности «неформальных» интеллектуальных операций внутри философского сообщества – одновременно заказчика и исполнителя [см.: 19, с. 137] – исходя из необратимости, по его мнению, процессов кризиса классических форм философствования. В основе философской экспертизы должно лежать рефлексивное отношение, а ее объектом могут быть любые продукты и формы культуры, эксплицированные в виде дискурсов. В рамках критического анализа последних философские компетенции (методологические установки) могут быть преобразованы в нормативные установки или предписания, связанные с поиском возможных долгосрочных последствий, к которым может привести реализация выдвигаемых идей (к примеру, как могут влиять решения, принятые в сфере экономики, на социальную, политическую, культурную сферы). Что же касается установления их причин, то здесь специфика философского подхода заключается в том, чтобы убедительно продемонстрировать, что таковые лежат не в «злокозненности отдельных акторов» или «технических погрешностях», а в характере избранных принципов или, так сказать, «власти дискурсов». Иначе говоря, «философ должен показать обреченность на неудачу любых проектов, идей, убеждений при любой их технической изощренности и добросовестности исполнения в силу жесткости тех рамок, которые заданы принятыми предпосылками. Так, к примеру, когда известный мыслитель писал, что по основаниям строго логического характера предсказать течение событий невозможно, а потому невозможны определенные типы социальных теорий, то он реализовывал описанный нами тип критики» [19, с. 134].

 

А. В. Горина, также расширительно понимая философскую экспертизу как контекст и метацель современных философских исследований, отталкивается при этом не от постмодернистских установок, а от «классического» понимания функций философии. И называет в качестве методологических основ понимания ее смысла и назначения диалектический анализ, принципы целостности, дополнительности и системности, единство общенаучных и философских методов [см.: 5]. Данным автором выделены следующие специфические черты такой экспертизы:

– не ситуативный характер;

– отсутствие официально утвержденного статуса процедуры и заключения;

– отсутствие заказчика экспертизы, роль которого играют «вызовы» самой истории, «ответами» на которые в свою очередь выступают философские теории, модели, утопии – экспертные заключения;

– значительная темпоральная протяженность – от нескольких лет до нескольких столетий и свыше;

– широкая интенциональность, т. е. распространение на все человечество, а не отдельные сообщества и группы;

– особая топология, пространственно-временные условия (некоторые семинары, конференции и т. п.);

– представленность результатов в виде научных и художественных текстов;

– широкая доступность и открытость для участия.

 

А. В. Горина предлагает и классификацию философской экспертизы, называя три ее разновидности.

1) Рациональная экспертиза (субъект – «эксперт-знаток»), понимаемая как исследования, которые опираются на научные методы, выводы которых логически обоснованы и эмпирически подкреплены.

2) Иррациональная экспертиза (субъект – «эксперт-критик») – критический взгляд на человека и культуру в целом с позиции антисциентизма, превалирования художественного видения мира, сопровождающегося активным использованием образов, метафор, нарративов и т. д. (по мнению автора статьи, такая экспертиза легко трансформируется в псевдорациональную).

3) Трансценденталистская экспертиза (субъект – «эксперт-спаситель»), где эксперт способен предложить миру стратегию спасения человечества в качестве ответа на вызов антропной катастрофы.

 

Принципиально иной подход сформулирован В. В. Кортуновым и В. О. Шкелетой, утверждающими возможность социально-гуманитарной оценки политических процессов в рамках социально-гуманитарной экспертизы, основанием которой, в свою очередь, являются принципы гуманитарной оценки, базирующиеся на объективно-онтологическом понимании нравственности в контексте феномена архетипов, т. е. транскультурных и надиндивидуальных матриц, образцов мышления, смыслов, ценностей, культурных образов, своеобразных регулятивов деятельности сознания. Указанная гуманитарная оценка может выступать своеобразной и необходимой альтернативой правовой экспертизы, поскольку опора на законодательство в оценке социально-политических процессов, инициируемых властью, не всегда строится с учетом гуманитарных ценностей, на которых фундирована человеческая культура (цивилизация) [см.: 10, с. 10]. Предложенная концепция социально-гуманитарной экспертизы, по мнению ее авторов, может послужить альтернативой западной либеральной парадигме оценки социокультурных и политических явлений, поскольку она учитывает, с одной стороны, так называемые «общечеловеческие ценности», на которых базируется существование цивилизации, с другой – специфику определенной социокультурной общности, выражающуюся в духовных, культурных и психологических феноменах жизни нации, народа, страны.

 

Несмотря на плюрализм представлений о направленности, ценностно-методологических основаниях и характере (статусе) философской экспертизы, практически все авторы исходят из понимания философской экспертизы как экспертизы комплексной, долговременной, прогностической, проектной, предполагающей сценарный анализ будущего, отличающейся от узкоспециальной экспертизы, но одновременно «диалектически» с ней связанной. Общим является понимание философской экспертизы как экспертизы, посвященной наиболее актуальным угрозам и рискам, стоящим перед человеком, обществом и цивилизацией, основанной на единстве методологии и аксиологии, выступающей, в том числе, в качестве социокультурной технологии. При этом подразумевается, что распространение философской экспертизы будет способствовать новому расцвету философии, значительному повышению ее статуса в системе современного Знания. Кстати, здесь важно в максимально полной мере учесть современные информационно-коммуникационные реалии: философская экспертиза – как любой стремящийся к достойной реализации феномен – должна быть примером в области использования современных информационно-коммуникационных технологий – в частности, для распространения положительного знания о себе.

 

Учитывая обозначенные аспекты понимания, автор статьи все же не принимает положений о чрезвычайно расширительном толковании философской экспертизы (что на практике будет размывать ее признаки), а также необходимости ее строго неформального статуса (что в условиях господства в современном мире массовой культуры и манипулятивных технологий социального управления, отсутствия специальных усилий и выстраивания необходимой инфраструктуры, не будет иметь никаких реальных последствий). Решение проблемы, скорее всего, состоит в единстве свободного философского творчества мыслителей – представителей различных взглядов и направлений, занятых осмыслением угроз и рисков и имеющих серьезные теоретические достижения (выраженные в виде диссертаций, монографий, публикаций в высокорейтинговых изданиях), и включения их в работу официальных экспертных институтов (или даже создания из них особых философских, экспертных органов). В этом состоит способ избавить общество от господствующих по отношению к той или иной теме упрощенных интерпретаций и штампов, показать неоднозначность проблемы, дать управленческим институтам систему координат для самоопределения относительно принимаемых решений. Последствия решений и иных результатов работы философских экспертных институтов в этом случае становятся как нормативными (в рамках международных и национальных законодательств, этических кодексов профессиональных сообществ и т. п.), так и неформальными (в пределах того влияния, которое имеет экспертный институт на общественное мнение).

 

В определении круга проблем, образующих области и направления деятельности философских экспертных институтов, необходимо исходить из взаимосвязи национального и общечеловеческого, когда идея мировой цивилизации выступает как выражение тенденций локальных цивилизаций к универсализации, а идея локальной цивилизации раскрывает структуру мировой и расширяет возможности ее эволюции. В этом случае глобальные проблемы трансформируются в угрозы национальной безопасности, воспроизводству и качеству жизни населения, политическому и духовному суверенитету, а проблема социального идеала становится поиском и воплощением идеала национально-культурного.

 

Философская экспертная практика должна максимально внимательно отнестись к проблеме своих аксиологических оснований и идеалов, ибо, в конечном счете, именно выдвижение адекватных современности (прежде всего, современным вызовам) ценностей обеспечит философской экспертизе принципиальную успешность. «Размытость» социального идеала и не(до)понимание значимости цивилизационной уникальности вследствие ценностного «раскола» научного и философского сообщества, «эмбриональности» национально-государственной идеи и стратегии цивилизационного развития приводит к тому, что в некоторых вышеупомянутых работах отсутствуют конкретные параметры философской экспертизы, критерии экспертной оценки (это несколько снижает их теоретическую и практическую ценность). Вместе с тем, именно в рамках социального идеала, к которому сознательно или подсознательно тяготеет большинство российского общества, возможно выделить набор таких критериев. По мнению автора статьи, к ним уместно отнести основной перечень этических добродетелей, баланс прав и обязанностей (каждое новое право порождает обязанность и самоограничение), обеспечение реального равенства возможностей, гуманистический идеал, т. е. способствование всестороннему – нравственному, интеллектуальному, физическому – развитию каждого гражданина, социальной солидарности (недопущение атомизации).

 

Таким образом, эволюция философии, обусловленная ходом глобальной социальной трансформации, вплотную подошла к «точке бифуркации» – моменту выбора между методологическими стратегиями псевдорациональности и экспертности.

 

Псевдорациональность как методологическая система генерации и поддержки гиперреальности, явившаяся результатом сконструированного синтеза ряда черт различных форм и видов вненаучной рациональности, реализующаяся как в сциентистском, так и антисциентистском вариантах и в формах лженауки и пост(лже)философии, представляет собой соединение принципов и приемов софистичности, абсолютного отказа от объективности, псевдологичности, антиномичности постулатов, неадекватной интерпретации культурно-исторических фактов и явлений, дискурса постправды, подмены значения понятий (смысловой эквилибристики). В рамках новейших модификаций постиндустриалистской теоретической социологии систематическое использование методологических принципов псевдорациональности и вытекающих отсюда манипулятивных методик позволяет размывать, нивелировать и менять ценностные установки и принципы, внедрять убеждения о позитивности и неизбежности тоталитарной социальной атомизации, киборгизации человека и перехода (квази)сословного неравенства в технобиологическое, порнофикации сознания и культуры (превращения телесного и душевного эксгибиционизма в идеальный, а в ближайшей перспективе – обязательный образец и стиль поведения), перманентной социальной неустойчивости, деградации системообразующих социальных институтов, кризиса национально-государственного суверенитета.

 

Философская экспертиза, развертываемая в ходе прямого соотнесения техногенного тренда с глобализацией, а гуманитарной оценки – с практическими действиями за социальную справедливость, предполагает наличие взаимосвязанных и обуславливающих друг друга направлений: формального и неформального, индивидуального и коллективного. В принципе, ее может проводить один человек, обладающий соответствующими знаниями и способностью к критически взвешенному обобщению результатов. Однако в норме – это совместная деятельность многих людей в рамках определенной структуры (организации) или спонтанно возникающая и самоорганизующаяся деятельность этически ответственных мыслителей.

 

Исходная ценность философской экспертизы состоит в том, что она обращается к разуму (в том числе коллективному), чувству собственного достоинства людей, которые не должны быть рабами техники, живущими в потребительском преклонении перед ней, а равно и вечном страхе того, что техника как-то несанкционированно воздействует на них. Реализация философской экспертизы как обязательного этапа и условия легализации управленческих решений, касающихся основных сфер социально-гуманитарного бытия, выступает важнейшим инструментом преодоления в сознании власти грубого технологического детерминизма, основанного на тезисе об абсолютно имманентной логике технического прогресса, целиком и полностью определяющего социальное развитие без воли человека, а также готовности капитулировать перед глобальным расчеловечиванием. Основополагающая, руководящая ценность философской экспертизы связана с ее направленностью на лишение техногенного тренда статуса главного субъекта социально-гуманитарной эволюции. Итоговая цель философской экспертизы – обеспечить общественным руководством и пониманием процессы в области техногенной реальности. Соответственно, все характерные составляющие феномена техногенного тренда выступают предметом философско-экспертного внимания и критики. Отсюда, к примеру, органично вытекает и общая критика высокого темпа научно-технических изменений, и обоснованное согласие с идеей своеобразной «презумпции виновности» серьезных качественных новаций.

 

В рамках философской экспертизы обязательно должны разрабатываться положительные идеи и практики, составляющие основу движения и саму реальность нового общественного бытия. Примерами необходимого здесь качества называют экологические идеи, концепцию благоговения перед жизнью А. Швейцера, идеи древневосточной философии [см.: 18, с. 676–697]. Вообще, к ним могут принадлежать все представления о первостепенной важности духовного, культурного развития.

 

Реализация философской экспертизы превращает философское сообщество из объекта манипуляции, инструмента обслуживания идеологий и сомнительных парадигмальных установок в полноценного субъекта социального управления на локальном и глобальном уровнях. При этом философ становится эталоном гражданственности в качестве носителя нравственного долга и ответственности перед собственным национально-государственным сообществом и человечеством, готовности отстаивать и защищать их права и интересы. Философская экспертиза, формируя основания рационального выбора, возвращает в социально-гуманитарное познание и управление системный подход, позволяет адекватно интерпретировать информационные и социальные процессы, предотвратить нивелирование нравственных установок и принципов, преодолеть перманентную социальную неустойчивость, обеспечить многополярность будущей мировой цивилизации.

 

Список литературы

1. Бехманн Г., Горохов В. Г. Социально-философские и методологические проблемы обращения с технологическими рисками в современном обществе // Вопросы философии. – 2012. – № 7. – С. 120–132.

2. Брикмон Ж., Сокал А. Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодерна. – М.: Дом интеллектуальной книги, 2002. – 248 с.

3. Воронин А. А. Гуманитарная экспертиза: опыт исследования и проблемы // Биоэтика и гуманитарная экспертиза. Вып. 7. – М.: ИФРАН, 2013. – С. 87–112.

4. Горина А. В. Научная и философско-антропологическая экспертизы: тождество и различия // Омский научный вестник. – 2011. – № 5 (101). – С. 115–118.

5. Горина А. В. Философско-антропологическая экспертиза как социокультурная технология: автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук. – Омск, 2012. – 19 с.

6. Делёз Ж. Ницше. – СПб.: Axioma, 2001. – 184 с.

7. Дугин А. Г. Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли. – М.: МГУ, 2009. – 744 с.

8. Исторические типы рациональности / отв. ред. В. А. Лекторский. – Т. 1. – М.: ИФРАН, 1995. – 350 с.

9. Касториадис К. Воображаемое установление общества в современном мире. – М.: Гнозис; Логос, 2003. – 480 с.

10. Кортунов В. В., Шкелета В. О. К вопросу о философско-культурологическом обосновании гуманитарной экспертизы социально-политических процессов // Сервис PLUS. – 2014. – Т. 8. – № 4. – С. 9–14.

11. Кутырёв В. А. Бытие или ничто. – СПб.: Алетейя, 2009. – 496 с.

12. Кутырёв В. А. Естественное и искусственное: борьба миров. – Н. Новгород: Нижний Новгород, 1994. – 200 с.

13. Кутырёв В. А. Философия постмодернизма. – Н. Новгород: Издательство Волго-Вятской академии государственной службы, 2006. – 95 с.

14. Луков В. А. От экспертизы социальной к гуманитарной экспертизе // Знание. Понимание. Умение. – 2012. – № 2. – С. 114–118.

15. Митчем К. Что такое философия техники? – М.: Аспект Пресс, 1995. – 149 с.

16. Рапп Ф. Философия техники: обзор // Философия техники в ФРГ. – М.: Прогресс, 1989. – С. 24–53.

17. Саймон Г. Науки об искусственном. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 144 с.

18. Стёпин В. С. Теоретическое знание. – М.: Прогресс-Традиция, 2003. – 744 с.

19. Сыров В. Н. Философская экспертиза: от метафоры к понятию // Философское образование: Вестник Ассоциации философских факультетов и отделений. Вып. 1 (4). – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2013. – С. 125–137.

20. Тищенко П. Д. Конструирование человека как ре-де-кон-струирование // Конструирование человека: сборник трудов III Всероссийской научной конференции с международным участием. – Томск: ТГПУ, 2009. – С. 24–28.

21. Тищенко П. Д. Философские основания гуманитарной экспертизы // Знание. Понимание. Умение. – 2008. – № 3. – С. 198–205.

22. Философия как экспертиза // Философский журнал. – 2017. – Т. 10. – № 2. – С. 79–96.

 

References

1. Bechmann G., Gorokhov V. G. Social-Philosophical and Methodological Problems of Managing the Risks in Modern Society [Sotsialno-filosofskie i metodologicheskie problemy obrascheniya s tekhnologicheskimi riskami v sovremennom obschestve]. Voprosy filosofii (Problems of Philosophy), 2012, № 7, pp. 120–132.

2. Bricmont J., Sokal A. D. Fashionable Nonsense: Postmodern Intellectuals’ Abuse of Science [Intellektualnye ulovki. Kritika sovremennoy filosofii postmoderna]. Moscow, Dom intellektualnoy knigi, 2002, 248 p.

3. Voronin A. A. Humanitarian Expertise: Research Experience and Problems [Gumanitarnaya ekspertiza: opyt issledovaniya i problemy]. Bioetika i gumanitarnaya ekspertiza. Vyp. 7 (Bioethics and Humanitarian Expertise. Vol. 7), Moscow, IFRAN, 2013, pp. 87–112.

4. Gorina A. V. Scientific and Philosophical-Anthropological Expertise: Identity and Differences [Nauchnaya i filosofsko-antropologicheskaya ekspertizy: tozhdestvo i razlichiya]. Omskiy nauchnyy vestnik (Omsk Scientific Bulletin), 2011, № 5 (101), pp. 115–118.

5. Gorina A. V. Philosophical-Anthropological Expertise as a Sociocultural Technology: Abstract of the Thesis for the PhD Degree (Philosophy) [Filosofsko-antropologicheskaya ekspertiza kak sotsiokulturnaya tekhnologiya: avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni kandidata filosofskikh nauk]. Omsk, 2012, 19 p.

6. Deleuze G. Nietzsche [Nitsshe]. St. Petersburg, Axioma, 2001, 184 p.

7. Dugin A. G. Post-Philosophy. Three Paradigms in the History of Thought [Postfilosofiya. Tri paradigmy v istorii mysli]. Moscow, MGU, 2009, 744 p.

8. Lektorskiy V. A. (Ed.) Historical Types of Rationality. Vol. 1. [Istoricheskie tipy racionalnosti. Tom 1]. Moscow, IFRAN, 1995, 350 p.

9. Castoriadis С. Imaginary Establishment of Society in the Modern World [Voobrazhaemoe ustanovlenie obschestva v sovremennom mire]. Moscow, Gnosis; Logos, 2003, 480 p.

10. Kortunov V. V., Skeleta V. O. To the Question of Philosophical-Cultural Justification of Humanitarian Examination of Social-Political Processes [K voprosu o filosofsko-kulturologicheskom obosnovanii gumanitarnoy ekspertizy sotsialno-politicheskikh protsessov]. Servis PLUS (Service PLUS), 2014, Vol. 8, № 4, pp. 9–14.

11. Kutyrev V. A. Being or Nothing [Bytiye ili nichto]. St. Petersburg, Aleteya, 2009, 496 p.

12. Kutyrev V. A. Natural and Artificial: The Struggle of the Worlds [Estestvennoe i iskusstvennoe: borba mirov]. Nizhny Novgorod, Nizhny Novgorod, 1994, 200 p.

13. Кutyrev V. A. Philosophy of Postmodernism [Filosofiya postmodernizma]. Nizhny Novgorod, Izdatelstvo Volgo-Vyatskoy akademii gosudarstvennoy sluzhby, 2006, 95 p.

14. Lukov V. A. From Social Expertise to Humanitarian Expertise [Ot ekspertizy sotsialnoy k gumanitarnoy ekspertize]. Znanie. Ponimanie. Umenie (Knowledge. Understanding. Skill), 2012, № 2, pp.114–118.

15. Mitcham C. What is the Philosophy of Technology? [Chto takoe filosofiya tekhniki?]. Moscow, Aspect Press, 1995, 149 p.

16. Rapp F. Philosophy of Technology: Review [Filosofiya tekhniki: obzor]. Filosofiya tekhniki v FRG (The Philosophy of Technology in Germany). Moscow, Progress, 1989, pp. 24–53.

17. Simon A. The Science of the Artificial [Nauki ob iskusstvennom]. Moscow, Editorial URSS, 2004, 144 p.

18. Stepin V. S. Theoretical Knowledge [Teoreticheskoe znanie]. Moscow, Progress-Traditsiya, 2003, 744 p.

19. Syrov V. N. Philosophical Expertise: From Metaphor to Concept [Filosofskaya ekspertiza: ot metafory k ponyatiyu]. Filosofskoe obrazovanie: Vestnik Assotsiatsii filosofskikh fakultetov i otdeleniy. Vyp. 1 (4) (Philosophical Education: Bulletin of the Association of Philosophical Faculties and Departments. Vol. 1 (4)), Saint Petersburg, Sankt-Peterburgskoe filosofskoe obschestvo, 2013, pp. 125–137.

20. Tischenko P. D. Human Construction as Re-de-con-struction [Konstruirovaniye cheloveka kak re-de-kon-struirovaniye]. Konstruirovanie cheloveka: sbornik trudov III Vserossiyskoy nauchnoy konferentsii s mezhdunarodnym uchastiem (Human Construction: Proceedings of the III All-Russian Scientific Conference with International Participation), Tomsk, TGPU, 2009, pp. 24–28.

21. Tischenko P. D. Philosophical Foundations of Humanitarian Expertise [Filosofskiye osnovaniya gumanitarnoy ekspertizy]. Znanie. Ponimanie. Umenie (Knowledge. Understanding. Skill), 2008, № 3, pp. 198–205.

22. Philosophy as an Expertise [Filosofiya kak ekspertiza]. Filosofskiy zhurnal (Philosophical Journal), 2017, № 2, pp. 79–96.

 

© И. Н. Тяпин, 2019

УДК 101.1:376

 

Боровинская Дарья Николаевна – бюджетное учреждение высшего образования Ханты-Мансийского автономного округа – Югры «Сургутский государственный педагогический университет», кафедра социально-гуманитарного образования, доцент, кандидат философских наук, доцент, Сургут, Россия.

Email: sweetharddk@mail.ru

628400, Россия, Тюменская область, Ханты-Мансийский автономный округ – Югра, ул. 50 лет ВЛКСМ, д. 10/2,

тел.: +7 (922) 650-47-16.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Сторонники теории постиндустриального общества отмечают, что залогом современного общественного прогресса служит быстрое технологическое развитие, основанное на превращении науки в непосредственную производительную силу, а мерой такого прогресса выступает становление всесторонне развитой личности и развертывание её уникальных способностей, связанных с креативностью.

Результаты: Сегодняшние трансформации, в отличие от предыдущих периодов развития общества, заключаются в акцентированном сдвиге к экономической и социальной системе, основанной на креативности, широком потоке информации и активной деятельности человека. Исходя из тех изменений, которые произошли в последние десятилетия, к числу актуальных характеристик образа студента следует отнести креативность и информативность как специфические характеристики, позволяющие соответствовать духу времени, отвечать на вызовы современности. Выделенные качества в практическом их преломлении являются источником новых технологий, нового преуспевания и многих экономических и социальных благ, поэтому и ценность их ощутимо возрастает.

Область применения результатов: Предложенный обзор актуальных западных точек зрения на развитие современного общества в условиях ожесточённой конкуренции позволяет выделить основные траектории развития современной модели образования.

Выводы: Главным действующим лицом в информационном обществе становится профессионал с разнообразным набором компетенций, образование и опыт которого позволяют ему отвечать требованиям, предъявляемым современностью. Конкурентное преимущество такого специалиста – это умение своевременно выходить из зоны комфорта, мыслить нестандартно, вне шаблона, и, конечно, умение решать жизненно важные задачи.

 

Ключевые слова: креативность; человеческий капитал; экономический рост; конкурентоспособность; компетенции; образ студента.

 

Creativity as a Component of the Development of the Western Education Model

 

Borovinskaya Daria Nikolaevna – Surgut State Pedagogical University, department of social and humanitarian education, associate professor, PhD, Surgut, Russia.

Email: sweetharddk@mail.ru.

10/2, 50 let VLKSM st., Khanty-Mansiysk Autonomous Okrug – Yugra, Tyumen Region, 628400, Russia,

tel.: +7 (922) 650-47-16.

Abstract

Background: Proponents of the theory of post-industrial society point out that rapid technological development based on the transformation of science into a direct productive force is the key to modern social progress, and the formation of a comprehensively developed personality and evolution of their unique abilities related to creativity serves as a measure of such progress.

Results: Contemporary transformations, unlike in the previous periods of society development, consist in an accentuated shift towards the economic and social system based on creativity, a wide flow of information and constant human activity. Based on the changes that have occurred in recent decades, creativity and informativeness should be referred to as actual characteristics of the student’s image. They are specific characteristics that allow them to conform to the spirit of the time and meet the challenges of modernity. The qualities mentioned above in their practical use are the source of new technologies, new prosperity, and many economic and social benefits, therefore their value increases significantly.

Implications: The proposed review of current western perspectives on the development of modern society in the face of fierce competition makes it possible to identify some trajectories of the development of the modern education model.

Conclusion: The professional with a diverse set of competences, whose education and experience enable them to meet the requirements of modernity, becomes the main actor in information society. The competitive advantage of such a specialist is the ability to leave the comfort zone in good time, to think outside the box and develop creative solutions.

 

Keywords: creativity; human capital; economic growth; competitiveness; competence; image of the student.

 

Проблема креативности находится в центре внимания многих учёных на протяжении длительного времени. Возможности развития уникальных способностей, связанных с креативностью, являются предметом растущего интереса философов, психологов, социологов и экономистов.

 

Креативность как специфическая характеристика человека позволяет соответствовать духу времени, адекватно отвечать на вызовы современности. В условиях массового потребления приоритет отводится сфере услуг, где главным действующим лицом становится профессионал, образование и опыт которого позволяют ему отвечать требованиям, предъявляемым современным обществом. Конкурентное преимущество такого специалиста – это умение своевременно выходить из зоны комфорта, мыслить нестандартно, вне шаблона, и, конечно, умение решать сложные задачи.

 

В эпоху жёсткой конкурентной борьбы успеха достигает тот, кто развивает свой творческий потенциал независимо от сфер деятельности. Обладая такими способностями, как скорость анализа и актуализации информации, быстрая переключаемость внимания, умственная работоспособность, развитое чувство проницательности (интуиции), рискованность (готовность пойти на риск), высокий уровень толерантности, пытливость ума, высокая степень устойчивости к изменениям, интерес к новизне реализуемых проектов креативные люди находятся в более выгодном положении по сравнению с работниками тех сфер, где не требуется высокая степень креативного мышления.

 

С другой стороны, креативность даёт человеку возможность почувствовать некоторую «свободу» посредством самоопределения и самоидентификации. Креативность проникает в нашу жизнь повсеместно, и примеров тут множество. Это и музыкальные произведения, и хореографические постановки, и научные теории, и концепции, и скульптуры, и картины, и различные модели коммуникаторов, планшетных компьютеров и многое другое. Креативность является «масштабной и непрерывной практикой» [4], с течением времени появляются всё новые формы, применяемые в технологической, экологической, экономической, социально-политической, духовной сферах. Популярным стало проведение исследований и разработок в различных областях деятельности человека.

 

Стремление к индивидуальному своеобразию и самоутверждению позволяет креативным людям самим формировать собственный образ жизни: выбирать интересную и (или) любимую работу, определять условия труда, разнообразно и с удовольствием проводить досуг. И, в конце концов, задавать актуальные нормы сегодняшнего дня, которые существенно отличаются от тех, которые превалировали ранее. Креативность может способствовать и проявлению самого глубинного сущностного качества человека, которое, по мнению В. Н. Сагатовского, заключается в способности при любых условиях принимать собственное решение, делать определяющий выбор и творчески дополнять бытие. Стремление к достижению внутреннего удовлетворения становится движущей силой креативных людей.

 

В своё время К. Маркс признавал активный деятельностный характер «человеческого начала» истории, его творческую роль в историческом процессе. Он утверждал, что вне деятельности человека нет ни общества, ни истории, ни самого человека. В «Немецкой идеологии» читаем: «Первая предпосылка всякой человеческой истории – это, конечно, существование живых человеческих индивидов. Поэтому первый акт, который подлежит констатированию, – телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе… Производя необходимые им средства к жизни, люди косвенным образом производят и самоё свою материальную жизнь» [3, с. 19]. Именно в деятельности проявляются и опредмечиваются сущностные силы индивидуума.

 

Человек, согласно теории К. Маркса, представал существом «созидающим», «творящим». Человек – это не просто исходный неотъемлемый элемент общества, без которого оно не может существовать, но и, вместе с тем, полномочный и единственный творец последнего на базе деятельного использования соответствующих объективно-исторических предпосылок. Выделяя так называемую эпоху «ekonomische Gesellschaftsformation», К. Маркс полагал, что главной её чертой является именно экономический характер жизнедеятельности общества, то есть такой способ взаимодействия между членами социума, который определяется не религиозными, нравственными или политическими, а, в первую очередь, хозяйственными, экономическими факторами. В своей работе «Тезисы о Фейербахе» К. Маркс определяет сущность человека, которая, по его словам, не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. «В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» [5, с. 58].

 

По мнению Маркса, западная модель общественного развития должна была определить будущее человечества, так как она, в отличие от других цивилизаций, построена на принципах рациональности.

 

Сегодня экономические концепции становятся призмой, через которую изучаются, в частности, культура и культурные индустрии, креативные индустрии [см.: 2, с. 48.]. Креативность всё чаще соотносится с экономическим сознанием человека, его хозяйственной деятельностью. «Формирование современного представления о креативности – это процесс, обусловленный сущностным характером структурных трансформаций в обществе, проистекающих из меняющейся природы экономики и социальной сферы. Стремление к получению прибыли, удовлетворению потребностей и интересов провоцирует рациональное, осмысленное поведение людей в пользу экономически выгодного положения. Это, в свою очередь, обуславливает развитие и доминирование экономической составляющей феномена понятия “креативность”» [1, с. 68].

 

Ярким примером взаимосвязи креативности и экономического развития могут служить работы известного американского социолога Р. Флориды [см.: 6]. В своём исследовании он использует структурные уравнения и аналитические модели, позволяющие более полно раскрыть данный вопрос, а также выделить и охарактеризовать основные факторы, влияющие на концентрацию креативного класса и человеческого капитала на региональном уровне. Это так называемые «3 ‘Т’ экономического развития» – такие факторы, как технология, талант и толерантность. По мнению многих экономистов, ввиду того, что талант определяет экономический рост, важно понять, что обуславливает его географию.

 

В зарубежной литературе представлены три точки зрения на эту проблему. Первый подход, предложенный Э. Глейзером [см.: 8] и его коллегами, заключается в том, что человеческий капитал формируется в регионах за счёт исходных, уже имеющихся преимуществ. Сторонники данного подхода полагают, что именно университеты, исполняя основную функцию в сферах производства человеческого капитала и его распределения, играют ключевую роль в наборе исходных преимуществ.

 

Безусловно, университеты являются ядром креативности, так как, с точки зрения Р. Флориды, выступают центрами передовых технологий, обладают неоспоримым свойством притягивать талантливых людей, а также способствуют созданию прогрессивного, открытого и благоприятного человеческого климата, способствующего привлечению членов креативного класса. Однако только лишь одной высшей образовательной школе не по силам создать набор таких преимуществ. «Окружающее сообщество должно обладать способностью усваивать и использовать инновации, генерируемые университетом, а также способствовать обеспечению удобств и качества места, желательных для представителей креативного класса» [4, с. 319–320]. Не следует забывать и о высокой мобильности квалифицированных и образованных людей – как в отдельно взятой стране, так и за её пределами.

 

В рамках второго подхода утверждается, что именно разнообразие услуг способствует привлечению и удержанию талантливых людей. Тогда как представители третьего подхода полагают, что на уровень и географическое распределение человеческого капитала влияют в первую очередь лояльность и открытость. По мнению американского экономиста М. Ноланда, терпимое отношение к сексуальным меньшинствам, например, способствует положительному развитию экономической активности.

 

В качестве основных способов мотивации и управления креативностью зарубежные специалисты, апеллируя параметрами креативной экономики, выделяют такие, как ужесточение сроков, намеренное создание стрессовых ситуаций, вызывающих нестабильность, внимательное отношение к сотрудникам и их потребностям, постановка перед исполнителями сложных проблем, формирование открытых студий, офисов, работающих на проектной основе (университетские лаборатории, художественные студии).

 

«Креативность стала движущей силой экономического роста. Возможность конкурировать и преуспевать в условиях глобальной экономики выходит за рамки торговли товарами и услугами, потоков капиталов и инвестиций. Вместо этого она всё больше превращается в возможность стран привлекать, удерживать креативных людей, а также способствовать их развитию» [7, p. 5]. Соединённые Штаты Америки являются мировым лидером по привлечению лучших специалистов в различных областях. Ряд стран – такие, как Швеция, Финляндия, Нидерланды, Дания, Бельгия, Ирландия – имея особые конкурентные преимущества, вкладывают средства в развитие креативного потенциала специалистов, привлекаемых из других стран. Креативность – это актив, который постоянно должен культивироваться и обновляться. В свою очередь, изменения в формах и содержании высшего образования всё чаще ориентированы на развитие этого актива.

 

Погоня за новыми знаниями – неотъемлемая черта современного хозяйства. Поскольку информационные ресурсы обладают весьма специфическим свойством воспроизводимости и могут эффективно использоваться далеко не всеми субъектами производства, пропорции обмена благ в «постэкономическом» обществе в большой мере определяются таким параметром, как редкость – редкость продукта, редкость способностей к обработке информации, редкость знаний, редкость оптимального сочетания традиционных и новых факторов производства.

 

Массированное внедрение информационных технологий увеличивает спрос на специальности, требующие определённой квалификации, образования, основанного на умении креативно мыслить. Экономика всё больше становится зависимой от знаний.

 

Вместе с тем, глубокие изменения, произошедшие и происходящие в развитии средств коммуникации, глобализации информационных потоков, накладывают неоднозначный отпечаток на формирование такого качества человека, как информативность.

 

Постоянное усвоение и генерирование информации является важнейшей составляющей современной жизни. Формирующееся сегодня общество – это, скорее, не общество профессионалов (здесь совершенно прав Ф. Вебстер, отмечая, что увеличивающееся число профессионалов, каким бы впечатляющим оно ни было, не может служить достаточно веским основанием для вывода о наступлении новой эпохи), а общество инноваторов.

 

Сегодняшние трансформации, в отличие от предыдущих периодов развития общества, заключаются в акцентированном сдвиге к экономической и социальной системе, основанной на креативности, широком потоке информации и активной деятельности человека.

 

Исходя из тех изменений, которые произошли в последние десятилетия, к числу актуальных характеристик образа студента, отвечающих вызовам современности, следует отнести креативность и информативность.

 

Выделенные качества в практическом их преломлении являются источником новых технологий, нового преуспевания и многих экономических и социальных благ, поэтому и ценность их ощутимо возрастает.

 

В процессе поступательного развития общества нередки и противоречия, устранение которых способствует качественному изменению и совершенствованию окружающего нас мира. Присущие студенту положительные характеристики могут и должны стать залогом успешного их разрешения. Сегодня то, что прежде считалось непоколебимым, зачастую становится уже неприемлемым. Условия нашей текущей жизни таковы, что мы в большинстве своём должны стремиться ко всё большему проявлению креативных качеств, чтобы перерабатывать, интерпретировать и впитывать ежемоментно поступающую информацию. При этом неизбежно возникают трудности, обусловленные активной и напряжённой работой сознания. Внутренние потребности носителя креативности и внешние обстоятельства уже изначально нередко бывают антагонистичны, но именно их наличие накладывает клише на общественное развитие. А смена этих отпечатков свидетельствует о высокой жизнеспособности общества.

 

Список литературы

1. Боровинская Д. Н., Захарова Л. Н. Концептуальное представление о креативности: материалистический взгляд // Социально-гуманитарные знания. – 2017. – № 10. – С. 62–69.

2. Боровинская Д. Н. Экономические и культурные основания креативности // Вестник Томского государственного университета. – 2014. – № 388. – С. 47–53. DOI: 10.17223/15617793/388/8.

3. Маркс К. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. Т. 3. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. – С. 7–544.

4. Флорида Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее. – М.: Классика-XXI, 2005. – 421 c.

5. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии. – М.: Политиздат, 1977. – 71 с.

6. Florida R., Mellander C. The Creative Class or Human Capital? Explaining Regional Development in Sweden. – Toronto.: The Martin Prosperity Institute at The JosephL.RotmanSchool of Management, University of Toronto, 2006. – 39 p.

7. Florida R., Tinagli I.Europe in the Creative Age. – Pittsburgh.: CarnegieMellonSoftwareIndustryCenter Funding Provided by the Alfred P. Sloan Foundation, Co-Published in Europe with Demos, 2004. – 48 p.

8. Glaeser E. L., Kolko J., Saiz A.ConsumerCity // Journal of Economic Geography. – 2001. – № 1. – pp. 27–50.

 

References

1. Borovinskaya D. N., Zakharova L. N. Conceptual Understanding of Creativity: The Materialistic View [Kontseptualnoe predstavlenie o kreativnosti: materialisticheskiy vzglyad]. Sotsialno-gumanitarnye znaniya (Socio-Humanitarian Knowledge), 2017, № 10, pp. 62–69.

2. Borovinskaya D. N. Economic and Cultural Bases of Creativity [Ekonomicheskie i kulturnye osnovaniya kreativnosti]. Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta (Tomsk State University Journal), 2014, № 388, pp. 47–53. DOI: 10.17223/15617793/388/8.

3. Marx K. The German Ideology [Nemetskaya ideologiya]. Sochineniya. Izd. 2. T. 3 (Collected Works. Ed. 2. Vol. 3). Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo politicheskoy literatury, 1955, pp. 7–544.

4. Florida R. The Rise of the Creative Class and How It’s Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life [Kreativnyy klass: lyudi, kotorye menyayut buduschee]. Moscow, Klassika-XXI, 2005, 430 p.

5. Engels F. Ludwig Feuerbach and the End of Classical German Philosophy [Lyudvig Feyerbakh i konets klassicheskoy nemetskoy filosofii]. Moscow, Politizdat, 1977, 71 p.

6. Florida R., Mellander C. The Creative Class or Human Capital? Explaining Regional Development in Sweden. Toronto, The Martin Prosperity Institute at The Joseph L. Rotman School of Management, University of Toronto, 2006, 39 p.

7. Florida R., Tinagli I.Europe in the Creative Age. Pittsburgh, Carnegie Mellon Software Industry Center Funding Provided by the Alfred P. Sloan Foundation, Co-Published in Europe with Demos, 2004, 48 p.

8. Glaeser E. L., Kolko J., Saiz A. Consumer City. Journal of Economic Geography, 2001, № 1, pp. 27–50.

 

© Д. Н. Боровинская, 2019

УДК 159.942; 159.91

 

Забродин Олег Николаевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, д. 6–8,

тел.: +7-950-030-48-92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Проведенный в работе В. С. Дерябина анализ двух альтернативных теорий происхождения эмоций – Джемса – Ланге и У. Кеннона.

Результаты: К указанному анализу В. С. Дерябин подошел с позиций материалистической диалектики, рассматривая возникновение эмоций как высший этап эволюционного развития аффективности (чувств, влечений и эмоций). Автор подчеркивал, что в переживании простых чувств удовольствия и неудовольствия, влечений (голод, жажда, половое влечение) определяющую роль играет афферентная (центростремительная) нервная импульсация, поступающая в головной мозг от рецепторов периферических органов. Поэтому и в формировании эмоций в центрах головного мозга он придавал важное значение усиливающей эмоции афферентной импульсации, поступающей с периферии.

Вывод: Примененный В. С. Дерябиным в средине 30-х годов ХХ века диалектический подход к анализу образования эмоций позволил снять противоречия существовавших в то время двух альтернативных теорий и предложить единую теорию формирования эмоций.

 

Ключевые слова: эмоции; анализ происхождения эмоций; диалектический подход; единая теория образования эмоций.

 

The Dispute about the Origin of Emotions. Do We Feel Using Our Head or Heart? (Commentary on V. S. Deryabin’s Works Devoted to the Analysis of Theories of Emotions Origin)

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – The First Saint Petersburg State Medical University Named after Academician Pavlov, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Research Worker, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

Email: ozabrodin@yandex.ru

6–8 Lew Tolstoy st., Saint Petersburg, 193232, Russia,

 tel.: +7 950 030 48 92.

Abstract

Purpose: To analyze the two alternative theories of emotions origin, namely the W. James – K. Lange and W. B. Cannon theories, in V. S. Deryabin’s work.

Results: V. S. Deryabin has analyzed the theories mentioned above from the standpoint of materialist dialectics, considering the emergence of emotions as the highest stage of the evolutionary development of affectivity (feelings, inclinations and emotions). The author has emphasized that in the experience of simple feelings of pleasure and displeasure, inclinations (hunger, thirst and sexual desire) the afferent (centripetal) nervous impulses that enter the brain from the receptors of peripheral organs play the decisive role. Therefore, in the initial formation of emotions in the centers of the brain, he has attached great importance to the stirring up emotion caused by afferent impulses coming from the periphery.

Conclusion: Dialectical approach to the analysis of emotions formation, which V. S. Deryabin applied in the middle of the 1930s, allowed him to remove the contradictions from the two alternative theories, existed at that time, and to advance an integral theory of emotions formation.

 

Keywords: emotions; analysis of the origin of emotions; dialectic approach; integral theory of emotions formation.

 

Давний спор между психологами и физиологами о механизме возникновения эмоций отражал дуализм в воззрениях на психическую деятельность. Этому вопросу В. С. Дерябин посвятил два раздела своей монографии «Чувства, влечения и эмоции» (название при издании – «Чувства. Влечения. Эмоции»): «Теория происхождения эмоций Джемса – Ланге» и «Возражения против теории Джемса – Ланге». Последний раздел был исключен редакторами издания, по-видимому, в связи с его насыщенностью данными физиологических экспериментов и возможной сложностью восприятия широким читателем. Вместе с тем, оба раздела монографии представляют единое целое. При написании этих разделов автор исходил из принципов материалистического монизма и психофизиологического единства.

 

В период написания монографии данные об анатомо-физиологическом субстрате эмоций были скудными. К концу 20-х гг. существовали две основные теории возникновения эмоций. Так называемая «периферическая» теория происхождения эмоций была выдвинута известным американским психологом Уильямом Джемсом (1842–1910) и датским психологом и физиологом Карлом Ланге (1834–1900). Теория Джемса – Ланге придавала первостепенное значение в возникновении эмоций так называемым висцеральным (т. е. исходящим из внутренних органов) ощущениям, рефлекторно возникающим под влиянием внешних раздражений – в первую очередь в сердце [см.: 4], или же вследствие возникающих при этом сосудистых реакций [см.: 6].

 

«Центральная» теория возникновения эмоций, выдвинутая У. Кенноном (1871–1945) в 1927 г. [см.: 5; 8], объясняла переживание и выражение эмоций механизмом корково-подкорковых взаимоотношений в центральной нервной системе, главным звеном которого является возбуждение подкоркового образования, зрительного бугра – таламуса. Позднее эта теория была дополнена «гипоталамической» теорией Э. Гельгорна, согласно которой формирование эмоций обусловлено возбуждением подбугорья (гипоталамуса) и его связей со структурами переднего и среднего мозга [см.: 1; 2].

 

К рассмотрению двух альтернативных теорий В. С. Дерябин подошел с позиций материалистической диалектики. Во-первых, с позиций целостного рассмотрения – «во всех связях и опосредствованиях», во-вторых, в аспекте эволюционного развития аффективности (чувств, влечений и эмоций), высшим этапом которого являются эмоции. В. С. Дерябин подчеркивал, что в образовании простых чувств, дающих окраску неприятным ощущениям (болевым, температурным и др.), и влечений – мотиваций (голод, жажда, половое влечение) важную роль играет поступающая в головной мозг центростремительная нервная импульсация, вызывающая висцеральные ощущения.

 

Поэтому-то в свете генетической связи простых чувств, чувств, связанных с влечениями, и эмоций В. С. Дерябин выдвигает своё объяснение психофизиологических механизмов эмоций, лишенное односторонности указанных теорий. Признавая ведущую роль центральных механизмов в возникновении эмоций, В. С. Дерябин обосновывает значение в этом процессе висцеральных ощущений, служащих, в частности, для усиления эмоциональных переживаний. Ярким примером тому представляется действие введенного человеку адреналина, который, как известно, не проникает в головной мозг и не вызывает эмоций, но усиливает уже имеющиеся эмоции [см.: 7].

 

В. С. Дерябин пишет по этому поводу: «Если концепцию Джемса – Ланге дополнить, приняв во внимание участие в эмоциональных реакциях таламических и гипоталамических центров, то ход физиологических процессов, с которыми связаны эмоциональные реакции, можно представить в таком виде. Процессы могут протекать как “сложнейшие безусловные рефлексы”, осуществляющиеся через подкорковые центры (И. П. Павлов), и по типу временной связи, представляя “объединенную деятельность коры и подкорки”… Можно думать, что аналогично этому при взаимодействии коры и подкорки могут возникать разнообразнейшие вегетативно-эндокринные реакции, вызывающие таламические и корковые процессы, с которыми связано неисчислимое богатство эмоциональных проявлений у человека» [3, с. 162].

 

При подготовке к публикации с целью большей доступности изложения в скобках представлены пояснения к отдельным физиологическим и медицинским терминам. В связи с тем, что публикуемые разделы входят в монографию, подготовленную к печати в средине 30-х годов прошлого столетия, даны ссылки на более поздние издания отдельных авторов.

 

Список литературы

1. Гельгорн Э. Регуляторные функции автономной нервной системы. – М.: Издательство иностранной литературы, 1948. – 415 с.

2. Гельгорн Э., Луфборроу Дж. Эмоции и эмоциональные расстройства. – М.: Мир, 1966. – 672 с.

3. Дерябин В. С. Чувства, влечения, эмоции: о психологии, психопатологии и физиологии эмоций. – М.: ЛКИ, 2013. – 224 с.

4. Джемс У. Психология / Под ред. Л. А. Петровской. – М.: Педагогика, 1991. – 368 с.

5. Кеннон В. Физиология эмоций. – М. – Л.: Прибой, 1927. – 173 с.

6. Ланге К. Аффекты (душевные движения): Психофизиологический этюд. – СПб.: Типография училища глухонемых, 1890. – 67 с.

7. Тимофеев Н. Н., Гурари А. Л. Влияние адреналина на депрессивных больных // Труды Военно-медицинской академии. – Л.: Издательство Военно-медицинской академии РККА им. С. М. Кирова, 1936. – 287 с.

8. Cannon W. B. The James – Langе Theory of Emotions: A Critical Examination and an Alternative Theory // The American Journal of Psychology. – 1927. – V. 39. – Pp. 106–124.

 

References

1. Gelgorn E. Regulatory Functions of the Autonomic Nervous System [Regulyatornye funktsii avtonomnoy nervnoy sistemy]. Moscow, Izdatelstvo inostrannoy literatury, 1948, 415 p.

2. Gelgorn E., Lufborrou J. Emotion and Emotional Disorders [Emotsii i emotsionalnye rasstroystva]. Moscow, Mir, 1966, 672 p.

3. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions. About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

4. James W. Psychology [Psikhologiya]. Moscow, Pedagogika, 1991, 368 p.

5. Cannon W. B. Physiology of Emotions [Fiziologiya emotsiy]. Moskow – Lenigngrad, Priboy, 1927, 173 p.

6. Lange C. Affects (Mental Movements): Psychophysiological Etude [Affekty (dushevnye dvizheniya): Psikhofiziologicheskiy etyud]. Saint Petersburg, Tipografiya uchilischa glukhonemykh, 1890, 67 p.

7. Timofeev N. N, Gurari A. L. Effect of Adrenaline on Depressive Patients. [Vliyanie adrenalina na depressivnykh bolnykh]. Trudy Voenno-medicinskoy akademii (Proceedings of the MilitaryMedicalAcademy). Leningrad, Izdatelstvo Voenno-meditsinskoy akademii RKKA im. S. M. Kirova, 1936, 287 p.

8. Cannon W. B. The James – Langе Theory of Emotions: a Critical Examination and an Alternative Theory // The American Journal of Psychology, 1927, Vol. 39, pp. 106–124.

 

Приводимые ниже разделы монографии «Чувства Влечения Эмоции» не имеют общего названия, хотя по содержанию являются единым целым. Это позволяет дать им следующее заглавие.

 

В. С. Дерябин

Анализ двух альтернативных теорий происхождения эмоций и диалектически обоснованная единая теория

(Публикация О. Н. Забродина)

 

Теория происхождения эмоций Джемса – Ланге

Физические изменения при эмоциях так резко бросаются в глаза, что на роль их в эмоциях уже давно обратили внимание. Какое же значение они имеют? Обычно представляется такой порядок: внешнее раздражение вызывает психическую реакцию, например, испуг, вследствие этого появляется вздрагивание «от испуга», сердцебиение. В. Вундт [см.: 2] говорит, что направление и качество аффекта субъективно ощущается гораздо раньше, чем появляются самые слабые симптомы физических изменений, а потому точка зрения, считающая исходным пунктом эмоции психическую сторону, более согласуется с выводами непосредственного наблюдения. В то же время нельзя не отметить, что телесные явления, наблюдающиеся при эмоциях, усиливают самые душевные движения. Например, сердцебиение, дрожь и затруднение дыхания усиливают страх. Вследствие тесной связи и взаимодействия явлений психических и физических, В. Вундт называет эмоции процессами психофизическими и телесные явления рассматривает как явления, «сопровождающие аффекты».

 

У. Джемс в 1884 г. [см.: 6] и К. Ланге в 1890 г. [см.: 8] совершенно иначе оценили значение физиологических явлений при эмоциях. Они выдвинули теорию, что эмоции есть восприятие ощущений, вызванных изменениями в теле вследствие внешнего раздражения. Внешнее раздражение, служащее причиной возникновения аффекта, вызывает рефлекторно изменения в деятельности сердца, дыхании и кровообращении, в тонусе мышц. Вследствие этого во всем теле при эмоции испытываются разные ощущения, из которых и слагается переживание эмоций. К. Ланге [см.: 8] считает первичными сосудодвигательные изменения, остальные же телесные изменения – второстепенными, зависящими от малокровия мозга или прилива крови к нему и от изменения кровенаполнения органов.

 

Обыкновенно говорят: мы потеряли близкого человека, огорчены, плачем; мы повстречали медведя, испугались, дрожим; мы оскорблены, приведены в ярость, наносим удары. А, согласно теории Джемса, порядок событий формулируется так: мы опечалены, потому что плачем, боимся, потому что дрожим, приведены в ярость, потому что бьем.[1] Если бы телесные проявления не следовали немедленно за восприятием, то, по их мнению, не было бы и эмоции. Если мы представим себе какую-нибудь эмоцию и мысленно вычтем из нее одно за другим все телесные ощущения, с ней связанные, то от нее, в конце концов, ничего не останется. Если из эмоции страха устранить сердцебиение, затрудненное дыхание, дрожание в руках и ногах, слабость в теле и т. д., то не будет и страха. Нет гнева, если нет волнения в груди, прилива крови к лицу, расширения ноздрей, стискивания зубов и кулаков, а, наоборот, дыхание ровное, а лицо спокойно. Человеческая эмоция, лишенная всякой телесной подкладки, есть один пустой звук. Сходные мысли высказывал Б. Спиноза. Р. Декарт говорил, что эмоция является не чем иным, как осознанием органических двигательных, сосудистых и висцеральных, а особенно сердечных изменений. Большая часть наших душевных волнений, говорит Ч. Дарвин, так тесно связана с выражением их, что они едва ли существуют, если тело остается пассивным. «Человек, например, может знать, что его жизнь находится в величайшей опасности, или может сильно желать спасти ее, но в то же время может воскликнуть, как Людовик XVI, когда он был ок­ружен свирепой толпой: „Боюсь ли я? – Пощупайте мой пульс!”» [4, стр. 141].

 

В доказательство правильности своей теории У. Джемс указывает на то, что, вызывая произвольно проявление той или другой эмоции, ее можно усилить: бегство усиливает паническое чувство страха; можно усилить гнев, дав волю внешним проявлениям; возобновляя рыдания, мы усиливаем чувство горя. Расправьте морщины на лбу, проясните свой взор, выпрямьтесь, заговорите громко, весело приветствуя знакомых, и вы невольно поддадитесь мало-помалу благодушному настроению. Для придания себе храбрости мы громко говорим, свистим, и это придает нам уверенность, и, наоборот, стоит сдержать гнев, досчитать до десяти, и повод к гневу может показаться ничтожным.

 

Актеры, представляя себе определенную эмоцию, воспроизводя голосом, мимикой и жестами определенные движения, вызывают общие физиологические явления данной эмоции. Гамлет говорит по поводу игры актера:

«Чудовищно! Какой-нибудь актер

Притворно, под влиянием мнимой страсти

Насилует себя и так морочит,

Что вдруг лицо бледнеет от волнения,

И слезы на глазах, и странный вид,

И голос оборвавшийся, и все

В его наружности подходит к горю.

Каков обман! Все ради ничего».

 

Однако опрос показал, что актеры только тогда хорошо играют роль, когда действительно переживают эмоции, а не производят только, хотя бы и искусно, мимику и телодвижения, соответствующие эмоциям.

 

Понятно, что даже искусное воспроизведение одной только мимики не дает еще переживания эмоции. Телесные проявления, например, страха заключаются, кроме мимики, в сердцебиении, дрожи и т. д. В сумме возникающих вследствие этого ощущений ощущение от сокращения мимических мышц составляет сравнительно ничтожную часть. Эта часть не может при волевом воспроизведении заменить целое. Актер, воспроизводя голосом, мимикой и жестами определенную эмоцию, вызывает по ассоциации соответственное представление, и только живое представление эмоции может вызвать всю сумму телесных переживаний, а, следовательно, и соответственное субъективное переживание, придающее высшую естественность игре.

 

Что физиологические изменения не есть только явления, сопровождающие психические, доказывается также и тем, что эмоции могут возникать без всякого внешнего воздействия на психику, под влиянием чисто телесных причин (химических и лекарственных воздействий). Известно, что вино «веселит сердце человека», вином можно «залить тоску», благодаря вину исчезает страх – «пьяному море по колено».

 

Мухомор вызывает припадки бешенства и наклонность к насильственным действиям. Настой мухомора в старину давали воинам, чтобы привести их в «кровожадное состояние». Гашиш может вызывать припадки буйства. Emetinum – рвотный корень, рвотный камень, вызывает угнетенное состояние со страхом и частью с тоской.

 

При отравлении стрихнином возникает чувство страха. Сильный страх возникает также при лечебном применении метразола, вызывающего сильную реакцию со стороны сердечно-сосудистой системы. Теплой ванной, введением под кожу кислорода, морфином или опием можно уменьшить чувство тоски у депрессивных больных. Струя холодной воды, вызывая сокращения кожных сосудов, хорошо действует против гнева.

 

Эмоции возникают также под влиянием внутренних причин в случаях патологических. При заболеваниях сердца и аорты появляется тоска, которая иногда достигает чрезвычайной степени (предсердечная тоска). Страх появляется нередко у сердечных больных при нарушении компенсации, а при наступлении компенсации исчезает. При неврастении обычное явление – раздражительность. При маниакально-депрессивном психозе появляется то тоска и страх, то веселое, повышенное состояние и часто – склонность к гневному аффекту.

 

И при многих других заболеваниях имеется страх или радость без объектов этих эмоций: больной боится, но сам не знает, чего, или счастлив без причины. Так, эйфория наблюдается при прогрессивном параличе, туберкулезе и др. Болезни желудка могут вызывать угнетенное настроение. Здесь эмоции ясно возникают эндогенно.

 

У маленьких детей страх появляется от действия сильных звуков, т. е. вследствие силы раздражения, а не от сложной психической причины. Свою теорию У. Джемс распространяет только на возникновение простых эмоций (гнев, страх и т. п.), изменения в периферических органах при которых очень сильны. Относительно высших эмоций он говорит: «Я не отрицаю того факта, что могут быть… эмоции, обусловленные исключительно возбуждением центров совершенно независимо от центростремительных токов. К таким чувствованиям можно отнести чувство нравственного удовлетворения, благодарности, любопытства, облегчения после разрешения задачи. Но слабость и бледность этих чувствований, когда они не связаны с телесными возбуждениями, представляют весьма резкий контраст с более грубыми эмоциями». Впрочем, он прибавляет, что и «…тонкие эмоции всегда бывают связаны с телесным возбуждением: нравственная справедливость отражается в звуках голоса или в выражении глаз и т. п.» [6, с. 283 – 284].

 

Схему обычного представления о возникновении эмоций, например, страха, можно изобразить так [рис. 1]

 

Безымянный1

Рисунок 1. Схема обычного представления о возникновении эмоций

 

По теории Джемса – Ланге представляется такая схема [рис. 2][2]

 

Безымянный2

Рисунок 2. Схема Джемса – Ланге

 

Голод, жажда и сексуальное влечение, так называемые жизненные чувства, очень близки к эмоциям, куда их нередко и относили. Теперь мы знаем, что влечения – это комплексы ощущений, возникающих вследствие изменений внутри нашего тела (курсив мой – О. З.). Теория Джемса – Ланге, рассматривающая эмоции как ощущения, вызванные изменениями в нашем теле, сближает их с жизненными чувствами.

 

Мы видим, что голод и жажда проявляются в виде безусловных гематогенных (т. е. осуществляемых через кровь – О. З.) рефлексов – геморефлексов, которые имеются как у низших животных, так и у собаки без больших полушарий. На этих безусловных рефлексах строится ряд условных рефлексов, и в ходе развития создаются сложные взаимоотношения подкорковых механизмов и коры головного мозга. Над первичными простейшими пищевыми безусловными и условными реакциями возникает сложная психическая (точнее, психофизиологическая) надстройка; влечение к пище, свойственное всем организмам, усложняется у человека в чрезвычайной степени. Аналогичную картину хода развития можно проследить и в отношении аффектов.

 

Выражение элементарных эмоций: гнева, страха, радости – можно широко проследить в животном царстве; они проявляются у животных как высоко, так и низко организованных. У собаки без больших полушарий [см.: 17] наравне с проявлением голода и жажды наблюдается и проявление эмоций. Такая собака дает реакции положительного и отрицательного чувственного тона на ощущения вкусовые, кожные и сильные звуковые. Так, на вкус мяса, смоченного раствором хинина, она кривила морду и выплевывала кусок, а лакомую пищу ела скорее, чем менее вкусную. В последнем случае все, смотревшие на еду, получали впечатление, что животное во время нее получает приятное удовлетворение. При чистке она давала проявления неудовольствия лаем, брыканием, бесцельным кусанием. При вынимании из клетки получался форменный припадок бешенства: она сильнейшим образом брыкалась лапами, чрезвычайно громко лаяла, кусала вокруг, причем способность найти место раздражения у нее отсутствовала. Таким образом, при сохранении части аффективных реакций у собаки после удаления коры головного мозга наблюдалось исчезновение большинства их. Угрожающие жесты, показывание кролика переставало вызывать реакцию, не было разницы в реакции по отношению к своим и чужим и т. п.

 

Имеются ли у собаки без больших полушарий субъективные проявления, мы, конечно, не знаем, но несомненно, что, с одной стороны, ряд раздражений вызывает по типу безусловного рефлекса выразительные движения соответственных эмоций и что, с другой стороны, большая часть эмоциональных выразительных реакций исчезает вместе с исчезновением условных рефлексов вследствие удаления коры головного мозга. Это дает основания предполагать, что физиологические процессы, с которыми связаны эмоции у собаки, протекают по типу реакций условных и безусловных. Мысль эта высказывалась неоднократно. Уже К. Ланге отметил, что в эмоциональной области имеет место образование временных связей. И. П. Павлов писал: «Можно надеяться, что еще более сложные акты, обозначаемые пока психологическими терминами гнева, страха, игры и т. д., будут приурочены к простой рефлекторной деятельности части головного мозга, лежащей прямо под большими полушариями» [11, с. 122].

 

В. П. Осипов [см.: 10] неоднократно повторял, что эмоциональные и аффективные процессы развиваются по типу условных рефлексов. У. Кеннон [см.: 7] также указывал на наличие условно-рефлекторных реакций в эмоциональной сфере.

 

Действительно, образование временных связей в эмоциональной сфере можно проследить на ряде наиболее простых эмоций. Это можно проверить на выразительных движениях, т. е. на той мимике и жестах, которыми выражаются эмоции.

 

Возражения против теории Джемса – Ланге[3]

Теория Джемса – Ланге в ряде случаев не встретила признания. Особенно важные возражения против нее привели известные физиологи Ч. Шеррингтон и У. Кеннон. У. Кеннон [см.: 15] так суммировал возражения, выдвигаемые против теории Джемса – Ланге.

1. Аффективное поведение у животных не меняется при полном отделении внутренних органов от центральной нервной системы (ЦНС).

2. Искусственное вызывание висцеральных (т. е. возникающих во внутренних органах – О. З.) изменений, типичных для сильных аффектов, не вызывает переживания соответственной эмоции.

3. Очень различным эмоциональным состояниям соответствуют одинаковые висцеральные изменения.

4. Внутренние органы обладают относительно слабой чувствительностью.

5. Висцеральные изменения возникают слишком медленно, чтобы быть источником аффектов.

 

Однако каждое из этих положений вызывает возражения и не может считаться твердо доказанным. Наиболее серьезное возражение против роли висцеральных ощущений при эмоциях сделал своими опытами Ч. Шеррингтон [см.: 14]. Он перерезал у собаки спинной мозг тотчас позади выхода диафрагмального нерва (n. phrenicus). Спустя необходимое время, были перерезаны с промежутками в 28 дней оба блуждающих и оба симпатических нерва. Этими операциями была произведена децентрализация области груди, внутренних органов, кровеносных сосудов и всего тела, начиная от задней части плеч. Оставались чувствительными только голова, шея, плечи, передние разгибательные мускулы передних конечностей. Диафрагма – единственный мускул позади лопаток, который сохранил свои афферентные (современное название центростремительных нервов – О. З.) нервы.

 

Собака прожила 20 дней, и, несмотря на отсутствие ощущений от внутренних органов и мускулатуры, проявляла внешне такие же аффекты, как и в норме: выражала радость при виде сторожа, ярость при приближении кошки. Голос был сильно ослаблен, но все же можно было радостный лай отличить от гневного ворчания. Кстати, можно упомянуть, что Зоммер и Гейманс [цит. по: 7] наблюдали эмоциональные реакции на изолированных головах собак, кошек и кроликов, у которых жизнь и мозговая деятельность поддерживалась посредством искусственного кровообращения.

 

У. Кеннон и С. Бриттон [см.: 16] в течение многих месяцев поддерживали жизнь кошек после удаления у них всего симпатического отдела вегетативной нервной системы (т. е. у так называемых симпатикоэктомированных животных – О. З.). Таким образом были исключены реакции, осуществляющиеся через посредство возбуждения симпатической нервной системы – СНС: вазомоторные реакции (реакции кровеносных сосудов – О. З.), секреция А, торможение кишечника, пиэлоэрекция (подъем волосяных сосочков – О. З.) и проч. Но в присутствии собаки симпатикоэктомированная кошка выказывала признаки ярости: шипела, выгибала спину, оскаливалась, поднимала лапу, чтобы ударить. Отсутствовало лишь поднимание волос (т. е. пиэлоэрекция – О. З.).

 

При обсуждении опытов Ч. Шеррингтона и У. Кеннона следует иметь в виду, что при наличии прежних возбуждений в головном мозгу возможно их оживление по типу условного рефлекса.

 

А. А. Ухтомский [см.: 13] писал о том, что восстановление однажды пережитых доминант (т. е. сильного источника возбуждения в ЦНС – О. З.) может происходить по кортикальным компонентам (т. е. по возобновлению очагов возбуждения, находящихся в коре головного мозга – О. З.). Большее или меньшее восстановление всей прежней констелляции, отвечающей прежней доминанте, приводит к тому, что прежняя доминанта переживается или в виде сокращенного символа (психологическое воспоминание), или в виде распространенного возбуждения со всеми прежними сосудистыми и секреторными явлениями.

 

Если до кастрации жеребец не испытал coitus, возбудимость полового аппарата у него полностью прекращается. Половая доминанта в этом случае оказывается просто вычеркнутой из жизни животного. Но если до кастрации coitus был испытан, кора успела связать с ним зрительно-обонятельные и соматические ощущения, то и в мерине половое возбуждение и попытки ухаживания будут возобновляться при приближении кобылы. При этом, когда гормональные возбудители исчезли, то доминанта может восстанавливать свои соматические компоненты чисто нервным путем, рефлекторно, по кортикальным компонентам.

 

Мы полагаем, что такой механизм мог иметь место и у собаки Ч. Шеррингтона с перерезанными афферентными волокнами от большой части тела и внутренних органов и, в частности, таким образом могло происходить условно-рефлекторное возникновение мышечных реакций.

 

К. М. Быков [см.: 1] также отмечает, что иногда условный рефлекс более действенен, чем безусловный. В то время, как безусловный рефлекс уже не дает эффекта, условный раздражитель способен вызвать реакцию. Такая возможность лишает опыты Ч. Шеррингтона полной убедительности.

 

В. Кеннон [см.: 7] установил наличие А (адреналина) в крови при страхе и гневе и пытался инъекцией его раствора вызвать эти эмоции. Однако при введении А эмоции не возникали, хотя и наблюдались признаки возбуждения нервной системы.

 

Мараньон [цит. по: 7] произвел аналогичные опыты на большом числе лиц: у подопытных возникали ощущения пери- или эпигастральной пальпитации (усиленной, неправильной работы сердца – О. З.), диффузной артериальной пульсации, стеснения в грудной клетке, сжимания в горле, сухости во рту, нервности, недомогания. В некоторых случаях эти ощущения были связаны с неопределяемым аффективным состоянием: «Я чувствую, как если бы я испугался», «как будто ожидаю большую радость», «как будто бы я плакал, не знаю почему», «как будто бы я испытал большой испуг, однако успокаиваюсь», «чувствую, как если бы они собирались мне что-то сделать».

 

Эти переживания не носили характера настоящей живой эмоции. Лишь в малом числе случаев развивалась настоящая эмоция, обычно – печали со слезами, всхлипываниями, вздохами. При этом отмечались какие-то предрасполагающие моменты: в случаях гипертиреоидизма (повышенной функции щитовидной железы – О. З.), после предварительного разговора с пациентами относительно их детей или умерших родителей, т. е. А усиливал уже существующие переживания). Случаи настоящей субъективной эмоциональной реакции, таким образом, были исключением, а не обычным явлением. Обычно же телесные изменения, произведенные А, не вызывали эмоций.

 

Н. Н. Тимофеев и А. Л. Гурари [см.: 12] в клинике психиатрии Военно-медицинской академии производили инъекции А при депрессивных состояниях у больных маниакально-депрессивным психозом (13 чел.). При этом наблюдался явный сдвиг состояния вегетативной нервной системы в сторону симпатикотонии (преобладания тонуса СНС – О. З.). Со стороны психической при этом наблюдалось резкое усиление всех основных симптомов заболевания. У больных отмечался громкий плач, ажитированное поведение, усиление идей самообвинения и проч. В некоторых случаях А вызвал появление страха.

 

При депрессивных состояниях простой формы раннего слабоумия (шизофрении) А не влиял на психическую симптоматику. При параноидной форме шизофрении реакции на А нарастали медленно, были более длительны и варьировали по своему характеру. При этом установлено понижение тонуса вегетативной нервной системы. В этом может найти объяснение менее яркая и непостоянная по своему характеру реакция депрессивных больных на А. Нельзя, конечно, ожидать одинаковой у всех подобной реакции.

 

Ряд фактов указывает на то, что при эмоциональном возбуждении вовлекается не только симпатическая, но и парасимпатическая нервная система. Об этом говорят такие общеизвестные явления, как слезы при сильных эмоциях, а также то, что ожидание, связанное с волнением, вызывает позывы к мочеиспусканию. Отмечают, что большинство экзаменующихся испытывает позывы к мочеиспусканию. То же наблюдалось в траншеях Первой моровой войны. Сюда же относится «медвежья болезнь» при испуге. Брунсвик [цит. по: 7] наблюдал в экспериментальных условиях, что удивление, испуг и неудовольствие вызывают повышение тонуса желудочно-кишечного тракта, а страх и раздражение – понижают его.

 

Известно, что испуг вызывает заметное уменьшение частоты пульса. Э. Гельгорн и сотрудники [см.: 3] провели следующие опыты. У кошек перерезался спинной мозг в шейном отделе, чтобы выключить поступление симпатических нервных импульсов к надпочечникам. Затем их ставили перед яростно лающей собакой. Аффект ярости, вызванный этим у кошек, привел не к глюкозурии (выделению сахара с мочой, наступающему при повышенном его содержании в крови – О. З.), а к гипогликемии (пониженному уровню сахара в крови – О. З.), но после перерезки блуждающих нервов этот эффект исчезал. Аналогичное явление вызывалось у крыс, у которых шумом хлопушки вызывался испуг. В норме у них эмоция страха вызывала гипергликемию. После удаления надпочечников страх вызывал гипогликемию, а после удаления надпочечников и двухсторонней ваготомии (перерезки блуждающих нервов – О. З.), произведенной под диафрагмой, изменений содержания сахара в крови не наблюдалось.

 

Таким образом, при реакциях ярости и страха у кошек и крыс возникает возбуждение не только симпатико-адреналовой системы, но и вагоинсулярной системы. Следовательно, вегетативно-эндокринные реакции при эмоциях сложнее, чем предполагал У. Кеннон.

 

Железы внутренней секреции при эмоциях, как и всегда, действуют не изолированно, но их действие усиливается, модифицируется или блокируется действием других желез. Так, секрет щитовидной железы усиливает действие А, но на артериальное давление действует противоположным образом – возбуждает n. depressor и тем самым понижает его. Действие одной и той же железы поэтому при разных констелляциях может быть не связано с одинаковыми психическими проявлениями. Гиперфункция щитовидной железы вызывает то маниакальное состояние, то страх, то тревогу, то тоску. Весьма возможно, что разница в реакциях при введении А зависит от соотношения с работой других эндокринных желез. А определяется в крови при реакциях, кажущихся противоположными – при страхе и ярости.

 

Обе реакции при своей противоположности (астеническая и стеническая) стоят близко друг к другу. «Мы одновременно и боимся того существа, которое хочет нас убить, и желаем сами убить его» (У. Джемс). Страх легко переходит в гнев и гнев в страх в зависимости от ситуации. Но и при одной и той же эмоции получаются разные реакции: то человек обращается в бегство, то совершает в порыве страха разрушительные действия (что наблюдается иногда у душевнобольных), то цепенеет от страха.

 

Возможно, что в этих случаях дело идет о действии разных количеств одних и тех же биологически активных веществ. Малые дозы А вызывают сужение кровеносных сосудов, большие – расширение; малые повышают свертываемость крови, большие понижают ее; малые дозы атропина замедляют деятельность сердца, большие – ускоряют и т. д., и т. д. Отсюда возможно предположить, что разные количества эндогенных биологически активных веществ, вызывая различное физиологическое действие, могут продуцировать разный психический эффект.

 

Возможны также варианты индивидуальных реакций на одно и то же количество данного вещества: при физиологических опытах раздражения одинаковой силы могут давать различный результат. Например, в опытах В. В. Стрельцова в лаборатории Л. А. Орбели [см.: 9] после раздражения симпатического нерва препараты (задние лапки лягушки) в течение более длительного времени не теряли возбудимость, и не наступала контрактура (спазм – О. З.) мышц, но в известном проценте случаев при аналогичном раздражении возбудимость резко падала и быстро наступала контрактура. В 12 % случаев при глубоких степенях отравления хлоралгидратом после раздражения симпатического нерва наступало длительное тоническое мышечное сокращение. Приходится думать, что при различных условиях одни и те же раздражения вызывают в мышце разные физико-химические процессы.

 

Аналогичные явления могут наблюдаться и в организме человека при разных его состояниях. Различное действие одна и та же доза А производит на симпатикотоника (с преобладанием тонуса СНС) и ваготоника (с преобладанием тонуса блуждающего нерва – О. З.).

 

Таким образом, заключение У. Кеннона об отрицательных результатах его экспериментов вызывают следующие сомнения.

 

1. Факты показывают, что при эмоциях нельзя все внутрисекреторные явления сводить к выделению А. В реакциях участвует ряд желез, и введение А не воспроизводит всех условий, имеющих место в организме при эмоциях.

 

2. Наблюдавшиеся в отдельных случаях другими авторами появление эмоций при введении А показало, что при неизвестных пока условиях А-ом можно вызывать переживание эмоций.

 

3. В условиях экспериментов необходимо иметь в виду как различное действие от различных доз вводимого вещества, так и разное действие одной и той же дозы в зависимости от состояния организма. Поэтому сказать в настоящее время, что мы не сможем, искусственно вызывая висцеральные изменения, при этом не вызвать эмоции, было бы преждевременно.

 

В. Кеннон [см.: 7] установил, что различным эмоциональным и неэмоциональным состояниям соответствуют одинаковые висцеральные изменения. Характерные признаки возбуждения СНС и наличие сахара в моче были установлены при страхе и ярости, при лихорадке, при действии холода и при асфиксии в период возбуждения. Одинаковые телесные изменения, с точки зрения У. Джемса и К. Ланге, должны были повести к тому, что гнев, холод и лихорадка чувствовались бы одинаково, но этого нет. Однако при этом приходится иметь в виду, что степень возбуждения СНС при ярости и лихорадке, страхе и холоде неодинакова и что количественная разница в физиологических процессах часто связана с качественной разницей в процессах психических.

 

Мы не ощущаем нормальной работы сердца, но ощущаем усиленную его работу и патологические изменения в его функционировании (например, при нарушениях ритма сердечных сокращений – З. О.). Определенная степень давления на нервы сокращающейся матки вызывает ощущение оргазма, а усиление ее сокращений продуцирует боль. До сих пор не установлены грани интенсивности физиологических процессов в органах, с переходом которых возникают новые психические переживания. С физиологическими процессами, кажущимися при поверхностном наблюдении однородными, может быть связана целая шкала разнообразных ощущений.

 

По поводу того, что внутренние органы относительно не чувствительны, упоминалось выше. В настоящее время от этого представления приходится отказаться[4]. Внутренние органы не обладают свойствами эпикритической (тонко дифференцированной и точно локализованной – О. З.) кожной чувствительности, но дают качественно иные, очень разнообразные ощущения. Мощно развитая морфология внутренних органов дает основание допускать большие потенциальные возможности интероцептивной (связанной с рецепторами внутренних органов – О. З.) чувствительности.

 

И, наконец, относительно последнего возражения У. Кеннона, что висцеральные изменения происходят слишком медленно, чтобы быть источником аффектов. Можно сказать, что далеко не все такого рода внутренние изменения происходят медленно. Очень быстро может «вспыхивать краска стыда», моментально замирает сердце от испуга (сердце «екнуло»). Но надо принять во внимание и то, что эмоции не сводятся только к безусловным рефлексам, а огромное большинство их протекает по типу условных и высших психических процессов.

 

Одновременно с возникновением представлений оживляются корковые следы эмоциональных процессов.

 

Таким образом, следует заключить, что психические переживания, появившиеся в связи с оживлением этих эмоциональных процессов, подкрепляются и усиливаются ощущениями, возникающими при появлении соматических (телесных – О. З.) изменений. В последовательное течение аффекта могут вливаться ощущения от позднее происходящих более медленных висцеральных изменений.

 

Литература

1. Быков К. М. Кора головного мозга и внутренние органы. – М.: Государственное издательство медицинской литературы, 1947. – 284 с.

2. Вундт В. Чувства и аффекты // Основы физиологической психологии. Вып. 5. Т. 3. Гл. XVI. – СПб.: Типография П. П. Сойкина, 1910. – С. 125–280.

3. Гельгорн Э. Регуляторные функции автономной нервной системы. – М.: Иностранная литература, 1948. – 415 с.

4. Дарвин Ч. Выражение душевных волнений. – СПб.: Типография А. Пороховщикова, 1896. – 222 с.

5. Дерябин В. С. Чувства, влечения, эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. – М.: ЛКИ, 2013. – 224 с.

6. Джемс У. Психология / Под ред. Л. А. Петровской. — М.: Педагогика, 1991. – 368 с.

7. Кеннон В. Физиология эмоций. Телесные изменения при боли, голоде, страхе и ярости. – Л.: Прибой, 1927. – 175 с.

8. Ланге К. Аффекты (душевные движения): Психофизиологический этюд. – СПб.: Типография училища глухонемых, 1890. – 67 с.

9. Орбели Л. А. О некоторых достижениях советской физиологии // Избранные труды. Т. 2. – М. – Л.: Издательство АН СССР, 1962. – С. 587–606.

10. Осипов В. Н. О физиологическом происхождении эмоций // Сборник, посвящённый 75-летию академика И. П. Павлова. – 1924. – С. 105–114.

11. Павлов И. П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга // Полное собрание сочинений. Т. IV. – М. – Л.: Издательство АН СССР, 1951. – С. 7–448.

12. Тимофеев Н. Н., Гурари А. Л. Влияние адреналина на депрессивных больных // Труды Военно-медицинской академии. – Л.: Издательство Военно-медицинской академии РККА им. С. М. Кирова, 1936. – 287 с.

13. Ухтомский А. А. Учение о доминанте // Собрание сочинений. Т. 1. – Л.: Издательство ЛГУ, 1950. – 329 c.

14. Шеррингтон Ч. Интегративная деятельность нервной системы. – Л.: Наука, 1969. – 390 с.

15. Cannon W. B. The James-Langе Theory of Emotions: A Critical Examination and an Alternative Theory // The American Journal of Psychology. – 1927. – Vol. 39. – Pp. 106–124.

16. Cannon W. B., Britton S. W. Pseudoaffective Medulliadrenal Secretion // The American Journal of Psychology. – 1925. – Vol. 72. – Pp. 283–294.

17. Goltz F. Der Hund ohne Grosshirn. Siebente Abhandlung über die Verrichtungen des Grosshirns // Archiv für die gesamte Physiologie. – 1892. – Bd. 51. – № 11–12. – Pp. 570–614.

 

References

1. Bykov K. M. Cerebral Cortex and Internal Organs [Kora golovnogo mozga i vnutrennie organy]. Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo meditsinskoy literatury, 1947, 284 p.

2. Vundt V. Feelings and Affects [Chuvstva i affekty]. Osnovy fiziologicheskoy psikhologii. Vyp. 5. T. 3. Gl. XVI (Fundamentals of Physiological Psychology. Is. 5. Vol. 3. Ch. XVI). Saint Petersburg, Tipografiya P. P. Soykina, 1910, pp. 125–280.

3. Gelgorn E. Regulatory Functions of the Autonomic Nervous System [Regulyatornye funktsii avtonomnoy nervnoy sistemy]. Moscow, Inostrannaya literatura, 1948, 415 p.

4. Darvin C. The Expression of the Emotions in Man and Animals [Vyrazhenie dushevnykh volneniy]. Saint Petersburg, Tipografiya A. Porokhovschikova, 1896, 222 p.

5. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii: O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

6. James W. Psychology [Psikhologiya]. Moscow, Pedagogika, 1991, 368 p.

7. Cannon W. Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage: An Account of Recent Researches into the Function of Emotional Excitement [Fiziologiya emotsiy. Telesnye izmeneniya pri boli, golode, strakhe i yarosti]. Leningrad, Priboy, 1927, 175 p.

8. Lange C. Affects (Mental Movements): Psychophysiological Etude [Affekty (dushevnye dvizheniya): Psikhofiziologicheskiy etyud]. Saint Petersburg, Tipografiya uchilischa glukhonemykh, 1890, 67 p.

9. Orbeli L. A. On Some Achievements of Soviet Physiology [O nekotorykh dostizheniyakh sovetskoy fiziologii]. Izbrannye trudy. T. 2 (Selected Works. Vol. 2). Moscow – Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1962, pp. 587–606.

10. Osipov V. N. On the Physiological Origin of Emotions [O fiziologicheskom proiskhozhdenii emotsiy]. Sbornik, posvyaschennyy 75-letiyu akademika I. P. Pavlova (Collected Works Dedicated to the 75th Anniversary of Academician I. P. Pavlov). 1924, pp 105–114.

11. Pavlov I. P. Lectures on the Work of the Cerebral Hemispheres [Lektsii o rabote bolshikh polushariy golovnogo mozga]. Polnoe sobranie sochineniy. T. IV (Complete Works. Vol. IV). Moscow – Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 7–448.

12. Timofeev N. N, Gurari A. L. Effect of Adrenaline on Depressive Patients. [Vliyanie adrenalina na depressivnykh bolnykh]. Trudy Voenno-medicinskoy akademii (Proceedings of the MilitaryMedicalAcademy). Leningrad, Izdatelstvo Voenno-meditsinskoy akademii RKKA im. S. M. Kirova, 1936, 287 p.

13. Ukhtomskiy A. A. The Theory of Dominant [Uchenie o dominante]. Sobranie sochineniy. T. 1 (Collected Works. Vol. 1). Leningrad, Izdatelstvo LGU, 1950, 329 p.

14. Sherrington C. The Integrative Action of the Nervous System [Integrativnaya deyatelnost nervnoy sistemy]. Leningrad, Nauka, 1969, 390 p.

15. Cannon W. B. The James-Langе Theory of Emotions: A Critical Examination and an Alternative Theory. The American Journal of Psychology, 1927, Vol. 39, pp. 106–124.

16. Cannon W. B., Britton S. W. Pseudoaffective Medulliadrenal Secretion. The American Journal of Psychology, 1925, Vol. 72, pp. 283–294.

17. Goltz F. The Dog Without a Cerebrum: Seventh Treatise on the Functions of the Cerebrum [Der Hund ohne Grosshirn. Siebente Abhandlung über die Verrichtungen des Grosshirns]. Archiv für die gesamte Physiologie (Archives of All Physiology), 1892, Bd. 51, № 11–12, pp. 570–614.



[1] Это похоже на такие утверждения, как «идет дождь, потому что я открыл зонтик». Такая формулировка У. Джемса не соответствовала, в сущности, его собственным воззрениям. У. Джемс и К. Ланге причину, вызывающую эмоции, видели во внешних раздражениях, а субъективную сущность их – в ощущении рефлекторно наступивших в теле изменений. Мой гнев – это мои ощущения, возникшие вследствие афферентных импульсов, исходящих из сердца, легких, мускулов и т. д., но причина их возникновения не в них самих, а во вне.

[2] Т. е. страх есть комплекс ощущений, вызванных телесными изменениями.

[3] Этот раздел написан В. С. Дерябиным с целью критики возражений против теории Джемса – Ланге в свете своих представлений об эволюционной преемственности, с одной стороны, чувств и влечений (мотиваций), при которых висцеральные ощущения играют значительную роль, и эмоций – с другой. – О. З.

[4] После Великой Отечественной войны монография В. С. Дерябина «Чувства. Влечения. Эмоции» была дополнена автором главой «Чувствительность внутренних органов», включившей последние данные об их чувствительных рецепторах, частично вошедшие в печатные издания монографии [см.: 5].

 

© О. Н. Забродин, 2019