Мы исследуем современное информационное общество в целостности – с точки зрения философии, теории культуры, истории, социологии, психологии и педагогики, филологии, политологии. Нас интересует, во-первых, всё то новое, что в нём формируется, а во-вторых – взгляд на прошлое цивилизации с точки зрения человека и науки информационной эпохи. Журнал входит в РИНЦ.
Последний номер:
Новые статьи:

Новый номер!

УДК 008 (103)

 

Ильин Алексей Николаевич – федеральное государственное образовательное учреждение высшего образования «Омский государственный педагогический университет», кафедра практической психологии, доцент, кандидат философских наук, Омск, Россия.

Email: ilin1983@yandex.ru

644043, Россия, г. Омск, ул. Партизанская 4а, ауд. 117,

тел.: 8-950-338-15-73.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Существует взаимосвязь между потребительскими идеалами и социальной тенденцией, именуемой кредитоманией. Жизнь в кредит заслуживает критического рассмотрения. Наблюдаются психологические и экономические риски и опасности, связанные с кредитоманией.

Метод исследования: В работе нашли применение следующие методы. Неомарксистский метод позволил критически оценить потребительские тенденции, проявляющиеся в условиях капиталистического общества. Культурфилософский метод позволил сформировать представление о культуре потребления как важнейшей составляющей части культуры современного общества. Исследование носит междисциплинарный характер.

Результаты: В качестве следствия кредитомании выступает иррациональное потребительское поведение, связанное с накоплением долгов и покупкой ненужных вещей. Благодаря функционированию рекламы и моды формируются фиктивные потребности, а кредит выступает средством их удовлетворения. Реклама кредитных услуг всегда замалчивает трудности и проблемы, которые они создают для потребителя. Кредитомания восхваляется как явление прогрессивное, современное и необходимое. Актуализировалась тенденция вкладывать в кредит смысл бытия. Прослеживается также связь между кредитоманией и политическим конформизмом. Кредитомания – верное средство тиражирования обывательских и конформистских настроений в обществе. Кредитоманы не вовлекаются в политическую оппозиционную деятельность, в проекты по отстаиванию прав и свобод. Их внутренний мир редуцируется до страха за стабильный доход и рабочее место.

Выводы: Кредитоманию следует считать серьезным социальным и психологическим нарушением и фактором экономического риска. Она является как экономической, так психологической и социокультурной девиацией, ставшей нормой для современного общества. Развитие системы потребительского кредитования – одна из основ социального контроля, ибо заемщик менее склонен к риску и стабилен в трудовых отношениях.

 

Ключевые слова: общество потребления; психология потребления; кредит; кредитомания; реклама; мода.

 

Credit and Credit Mania in the Consumer Society

 

Ilyin Alexey Nikolaevich – Omsk State Pedagogical University, Department of Practical Psychology, Associate Professor, PhD, Omsk, Russia.

Email: ilin1983@yandex.ru

4a Partizanskaya str., aud. 117, Omsk, 644043, Russia,

tel.: 8-950-338-15-73.

Abstract

Background: There is a relationship between consumer ideals and the social trend, called credit mania. Life on credit deserves critical consideration. There are psychological and economic risks and dangers associated with credit mania (borrowing needs).

Research method: The study has applied the following methods. The neo-Marxist method allows us to evaluate critically consumer trends set in capitalist society. The cultural-philosophical method allows us to develop an idea of consumption culture as the most important component of culture in modern society. The study is interdisciplinary.

Results: Irrational consumer behavior associated with the accumulation of debts and the purchase of unnecessary things is a consequence of credit mania. Advertising and fashion create fictitious needs, and credit acts as a means of satisfying them. Advertising of credit services always ignores the difficulties and problems that they cause for the consumer. Credit mania is praised as a progressive, modern and necessary phenomenon. The tendency to buy on credit has become the meaning of life. There is also a connection between credit mania and political conformism. Credit mania is an effective means of replicating narrow-minded and conformist attitudes in society. Credit addicts are not involved in political opposition activities, projects to protect the rights and freedoms. Their inner world is reduced to fear to lose a stable income and workplace.

Conclusion: Credit mania appears to be a serious social and psychological disruption and an economic risk factor. It is both an economic, psychological and sociocultural deviation, which has become a norm for modern society. The development of a consumer credit system is one of the foundations of social control, because the borrower is more risk-averse and stable in labor relations.

 

Keywords: consumer society; consumption psychology; credit; credit mania; advertising; fashion.

 

У современного общества много наименований, в том числе оно именуется потребительским. Но сама формулировка «культура (общество или психология) потребления» выглядит недостаточно точной в терминологическом смысле. Ведь потребление можно понимать как рациональное и необходимое для поддержания жизнедеятельности поведение по присвоению материальных и духовных благ в нужном для человека объеме. И нередко данное явление понимают именно так. Следовательно, любой человек, потребляющий хотя бы минимальное количество благ, уже является потребителем, и «не-потребителей» просто не существует. Значит, любое общество является обществом потребления, и тогда значение этого понятия размывается. Термин «потребительство» (или «перепотребление») характеризует поведение, выходящее за рамки разумного использования благ. Поэтому наименование «потребительство» или «перепотребительское общество» («перепотребительская психология») выглядит более подходящим при раскрытии интересующей нас проблематики. Термин «консюмеризм» является синонимом терминов «потребительство» или «перепотребление» и, соответственно, несет в себе иной смысл, чем укоренившееся в научной и публицистической литературе понятие «потребление». Про консюмеризм следует говорить тогда, когда речь идет не о потреблении как средстве жизни, а о потреблении как ее смысле. Однако мы, используя стратегию разумного консерватизма, будем оперировать привычной и сложившейся (пусть и не совершенной) терминологией, но имея в виду именно перепотребительские общество, культуру и психологию.

 

Психология консюмеризма характеризуется соблазном модными брендами и вовлечением в круговорот потребления «во что бы то ни стало» даже самых малообеспеченных людей. Стала нормой вещно-эксгибиционистская форма поведения, когда посредством приобретенных брендовых вещей позиционируется статус их обладателя. Каждая вещь обладает знаковой надстройкой и несет в себе культурно-психологический смысл. Фраза «человека встречают по одежке» говорит о том, что вещи указывают на социальное положение их обладателя. Именно в условиях широкого распространения психологии потребления данная фраза приобрела особую актуальность. Однако тенденции моды недолговечны, а реклама постоянно соблазняет каждого из нас новыми предлагаемыми товарами и услугами. Вследствие этого для позиционирования статуса посредством потребления необходимо постоянно находиться «в тренде», то есть успевать за веяниями моды и брендинга. Реализация такого принципа «перманентного вещизма» сопряжена с рядом проблем, в первую очередь материального характера, поскольку «ходьба в ногу со временем» требует серьезных финансовых вложений. Кроме того, она навязывает неаутентичные желания в приобретении фиктивных товаров. Фиктивный товар – тот, который нужен в первую очередь для подчеркивания статуса. По сути, считающий себя свободным потребитель безрефлексивно следует тем тенденциям, которые создали воротилы бизнеса, стараясь успевать за приобретением малополезных новинок.

 

Реклама, мода, маркетинг как аспекты инфраструктуры потребления, актуализируя в человеке новые потребности и заставляя его покупать все новые товары без сопоставления их стоимости с уровнем личного дохода, актуализировали явление массовой кредитомании. Кредитомания, способствуя увеличению потребления, стала одной из причин наступления экономического кризиса и дерационализации сознания человека. Как отмечает сравнивающий кредитоманию с макдональдизацией Дж. Ритцер, процесс получения займа стал более эффективным, громоздкость и длительность сменились быстротой, нередко людям для повышения эффективности заранее предоставляются уже оформленные кредитные карточки [см.: 10]. «Облегченная» система кредитования привела в США к росту долгов и наступлению финансово-экономического кризиса, который стал глобальным.

 

Некоторые аналитики говорят, будто культура потребления являются показателем высокого уровня общественного благосостояния. Это утверждение в корне неверно. Культура потребления требует от человека недоесть, но последние деньги отдать за статусный гаджет или поход в модный клуб, предварительно заняв денег. По замечанию Т. Веблена, «для поддержания приличного внешнего вида городскому населению в большей степени, чем сельскому, свойственна привычка жить впроголодь» [цит. по: 11, с. 69]. В густонаселенном мегаполисе, где каждый не знаком с каждым, только по внешним проявлениям можно судить о статусе человека. Поэтому элементам внешности потребитель отдает большее предпочтение – нередко посредством недочета того, что сокрыто от чужих глаз. Никто не видит, чем потребитель питается дома, но все видят, во что он одевается, какими гаджетами пользуется и т. д. Так что в мире потребительских кредитов уровень трат необязательно является критерием уровня доходов.

 

Широко развитая реклама и вся потребительская инфраструктура стимулирует отказ от ценностей бережливости, скромности и рациональности в покупках. Экономической системе выгодно, чтобы спрос поддерживался на высоком уровне. Кредитная система разбивает последний барьер – нехватку финансовых средств. Даже если у человека нет денег, у него все равно имеется «выход» на арену потребительства – деньги взаймы. С одной стороны, это стимулирует потребительскую активность, то есть спрос в самом широком смысле. С другой, за этот «выход» человек платит в виде процентов. Инфраструктура вещает: «Если ты бережливый и скромный, перестраивайся, чтобы быть современным, то есть гонящемся за модой, расточительным, совершающим в том числе ненужные покупки. Если у тебя нет денег, бери кредит». Потребитель приобретает фиктивные вещи на не принадлежащие ему деньги.

 

Ради стимулирования спроса на всю производственную систему товаров (которая значительно превышает уровень действительных потребностей общества) посредством моды и рекламы делегитимируется стратегия накопления средств, позволяющая «завтра жить за счет сегодня», и легитимируется кредитомания, позволяющая «жить сегодня за счет завтра». Сначала данная тенденция проявила себя в странах Запада, в первую очередь в США. Для среднего американца жизнь в долг – некая онтологическая норма. Кредиты берут почти на все: автомобиль, дом, обучение, вплоть до мелких гаджетов. Так, О. А. Феофанов, ссылаясь на американские источники, пишет, что в 1945 г. общий потребительский кредит составлял $5,665 млн., а в 1970 г – $246,996 млн., то есть вырос за 25 лет почти в 50 раз [см.: 13]. Как отмечает С. Жижек, сегодня средний исландец должен банкам 30 тыс. евро за взятие кредитов на жилье, учебу в университете, автомобиль, путешествия. В итоге во время разразившегося кризиса исландцы сильно пострадали; к тому же кредиты привязаны к индексу потребительских цен, поэтому во время инфляции долги выросли вместе с ростом цен [см.: 5]. Можно сказать, в Европе средний класс определяется не столько доходами, сколько расходами, осуществляемыми благодаря доходящему до безумия кредитованию.

 

Сегодня кредитомания оказывает мощное влияние на социокультурные и психологические аспекты жизни россиян. После развала Советского Союза и перехода России на капиталистические рельсы стало формироваться общество потребления с соответствующим типом культуры и психологии.

 

Отношение к кредиту – один из индикаторов различия в ценностях между советским обществом производства и постсоветским обществом потребления. В разные эпохи ростовщичество морально осуждалось. В СССР отношение к частному бизнесу было отрицательным. «Частников» называли челноками, спекулянтами, и в эти слова вкладывалась однозначно негативная оценка. Ростовщичество воспринималось как высшая форма социального паразитизма. Ведь действительно, «профессиональное» стремление «из денег делать деньги» не приносит никакой пользы обществу, а, наоборот, закабаляет его (конкретных заемщиков) в процентную кабалу. Наблюдалось презрительное отношение к ростовщику, который ничего полезного не производил, но только делал других людей своими должниками.

 

Сейчас ценностные системы настолько изменились, что у нас не вызывают никакого возмущения многочисленные предприятия, дающие ссуду. Теперь это не презираемое дело, а вид легитимного и даже респектабельного бизнеса. Для сегодняшнего россиянина они – такие же коммерческие структуры, как и все остальные. Современное общество, преисполнившись ценностями и смыслами консюмеризма, вполне одобрительно относится к тому, что ранее так жестко осуждалось. Потребительская культура успела воспитать нас в парадигме ссуды как нормы и даже как вполне нужного и необходимого явления. Недаром отмечается, что студенты в целом демонстрируют положительное отношение к займам, а пенсионеры – отрицательное [см.: 9]. Это объясняется разными причинами. Так, пенсионеры менее мобильны в силу психовозрастных особенностей, у них меньше запросов. Но и культурное объяснение тут вполне уместно. Пенсионеры в той или иной степени остались носителями советской системы ценностей, а студентам она неведома, так как не входит в структуру их личного культурного опыта. Напротив, эту структуру составляет консюмеризм, противоположный советским культурным ориентациям. Кредитная система является спекулятивной, фиктивной, что позволяет отнести ее к категории социально вредных явлений. Однако такое оценочное суждение с точки зрения потребительской культуры выглядит устаревшим и архаичным, что, однако, не делает его лишенным истины.

 

Система кредита достаточно парадоксальна. Кредит позволяет приобретать и потреблять вещи «заранее», еще не заработав их. Кредит в некотором смысле – метод опережения рабочего времени. Поэтому нередко темпы роста расходов превышает темпы роста доходов. В советский период для покупки нового автомобиля задолго до самого акта его приобретения необходимо было начать накапливать средства, ограничивать траты, экономить (зачастую всей семьей). В результате автомобиль был действительно заработан, являлся неотчуждаемой собственностью – ведь труд и аскетика предшествовали покупке, а деньги были заплачены в полном объеме. Сегодня взятый в кредит автомобиль еще не заработан, он как бы наш, но одновременно нам не принадлежит – здесь приобретение предшествует труду и аскетике, деньги не заплачены. Покупка на взятый кредит той или иной вещи – это опережение времени, скачок в будущее, а необходимость выплаты долга выражается возвращением в прошлое. Кредитомания – сугубо капиталистическое изобретение, которое, путая причину и следствие (производство и потребление), искажает время. Вещь, взятая в кредит, убегает во времени от своего владельца, а владелец, соответственно, не будучи полноценным владельцем, отстает от вещи. Часть труда заемщика принадлежит не ему, что Ж. Бодрийяру напоминает феодальные отношения с характерным для них закрепощенным трудом [см.: 1]. Однако, в отличие от феодализма, в «кредитной» современности человек самостоятельно выбирает такую жизнь, добровольно следует рекламным призывам и соблазнам потребительской инфраструктуры. Конечно, учитывая манипулятивный характер рекламы, слово «добровольность» несколько условно, но все же принуждения как такового нет. Если можно так выразиться, используется «мягкая сила».

 

Кредитование стоит назвать одним из детищ эпохи потребления, фактором детерминации потребительского поведения. В условиях, когда кредит, позволяющий приобрести престижные вещи, взять легко, скромность представляется как что-то нерациональное и архаичное. Если в эпоху раннего мещанского капитализма ценности бережливости и заботы о будущем заставляли сегодняшние деньги переносить на завтра, то потребительские ценности расточительности и невоздержанности стимулируют переносить деньги из завтрашнего дня в сегодняшний. Ответ на вопрос «зачем человек опережает или присваивает время посредством кредита и коллекционирования?» лежит в плоскости статусности и престижности. Во многих случаях символические манипуляции со временем следует рассматривать как основу некоторых потребностей.

 

Рекламные фразы вроде «Всего 1,5 % в день» или «Деньги даром» являются манипуляциями, так как ни «всего», ни «даром» не бывает в реальности, которая отличается от страны чудес. Да и в целом, реклама лоббирует принцип «возьми кредит и ни о чем не думай». Этот принцип заглушает логическое мышление, отворачивает от стратегического видения ситуации, от реальности, которая может быть сопряжена с неспособностью заемщика отдать долг. Но ему предлагается просто об этом не думать. И с подобной рекламой никто не борется, хотя недобросовестную рекламу необходимо изгонять их сферы общественного бытия. Показателен еще один рекламный слоган кредитных компаний, выраженный в словах «мы рады Вам помочь!». Когда друг дает взаймы без всякого процента, это можно считать помощью. Но едва ли заем под большой процент стоит квалифицировать в качестве «радости помочь». Такие слова – это ссылка на несуществующее добродушие и альтруизм, циничная уловка, когда черное называют даже не светлым, а белым. Так происходит подмена тезисов в социально-экономической сфере. В некотором роде она напоминает манипулятивную подмену, которую используют американцы в геополитической области: бомбежки называют гуманитарными интервенциями, навязывание приводящего к обнищанию целых народов неолиберализма – открытой экономикой, наступление на права трудящихся – гибким рынком труда. В соответствии с логикой такой подмены понятий социально вредные действия именуют социально полезными.

 

Вполне парадоксально, когда идея отстраненности от кредитов используется именно той рекламой, которая продвигает кредиты. Это вполне укладывается в тезис о том, что капитализм успешно абсорбирует даже антикапиталистический дискурс. Приведем пример. На листовке одного из банков изображен радостный молодой человек на фоне рассыпающейся стены. Причем, судя по мимике, он испытывает настолько сильное чувство радости, которое в реальной жизни мало кто и редко когда действительно ощущает. Впрочем, это характерно для рекламы вообще: повсеместно «герои листовок» позиционируются радостными и счастливыми. Разрушение стены здесь символизирует освобождение от кредитов. Вверху надпись: «Вырвись из плена кредитов», а снизу указано: «Кредит наличными. Объедини в один и плати меньше! От 16 % под залог недвижимости». При обращении к идее освобождения от кредитов дается посыл брать не кредит, а кредиты, только объединять их в один. Абсурд очевидный, поскольку понятно, что взятие кредита во множественном числе вовсе не ведет к освобождению от кредита, а, наоборот, закабаляет в большей степени, чем взятие кредита в единственном числе. Правильным было бы написать не «Вырвись из плена кредитов», а «Интегрируйся в плен объединенного кредита». Но такой призыв, несмотря на его реалистичность, для рекламы неприемлем – именно благодаря реалистичности.

 

Рекламная фразеология запускает соответствующие поведенческие паттерны, и люди совершают мелкие и крупные необдуманные займы. Конечно, решение принимает сам человек, но это не значит, что рекламисты никакой ответственности не несут. Они оказывают воздействие, которое приводит к результатам, выгодным для кредитных кампаний, но крайне невыгодным для объекта этого воздействия.

 

Маркетологи находят различные методы привлечения клиентов к взятию новых кредитов. Они используют красивые слоганы типа «вы можете купить прямо сейчас» (отсылка к сиюминутности), «вы можете себе это позволить» (отсылка к могуществу), «вы будете контролировать процесс» (отсылка к реализации потребности в контроле – одной из самых актуальных человеческих потребностей). Все эти призывы фундируются теми или иными потребностями, характерными как для человечества в целом, так и для современной эпохи.

 

Кредитные карточки бесплатно разбрасываются по почтовым ящикам, и это создает эффект близости сомнительного счастья, удержания его в руках как в прямом, так и в переносном смысле. К тому же не просто из пластика делают кредитные карты, а посредством дизайна (и сопутствующей ему рекламы) изготавливают золотые и платиновые карты, подчеркивающие статус владельца и формирующие желание стать обладателем карты. Красивый дизайн и gold-статус символизируют престиж, что имеет важное значение для потребителей. Инфраструктура кредитных карт основана на неравенстве, на приоритетности одних перед другими, что также вовлекает потребителей в гонку за статус. Некоторые карты предполагают разные формы приоритетного обслуживания: наличие скидок, юридическую и страховую поддержку за рубежом, консъерж-сервис и прочее.

 

Человеку легче расставаться с финансовыми средствами, когда он платит не наличными, а картой. В этом случае отсутствует физический контакт с деньгами как материальной сущностью и потому нет твердого ощущения их утраты. Человек их не держит в руках, не вступает в кинестетический контакт, не ощущает их материальность. Переход на карты усиливает объем бездумных и дорогих покупок. Так, человек в магазине увидел довольно дорогой товар, на который у него нет денег с собой. Он решил вернуться в магазин позже, но по приходу домой устал и передумал возвращаться. По дороге у него имелось время для размышлений, которые стали навевать сомнения в необходимости этой покупки. Сомнения могут прийти извне, от членов семьи, с которыми он поделился своими намерениями. Но если бы у него была на тот момент карта с большой суммой денег (удобство карт – в возможности без опаски носить с собой любую денежную сумму), время на размышления едва ли появилось бы.

 

Карты упрощают принятие решения о покупке – в том числе иррациональной. Поэтому различные крупные корпорации поощряют массовый перевод денежных средств из наличной в «карточную» формы. Уместно привести слова С. Жижека: «Парадоксальным образом фетишизм достигает пика cвoeгo развития именно тoгдa, когда сам фетиш «дематериализуется», превращается в изменчивую «бесплотную» виртуальную сущность; денежный фетишизм достигает своей кульминации с переходом их к электронной форме, когда исчезнyт последние следы их материальности – электронные деньги представляют собой третью форму после «настоящих» денег, которые олицетворяют собственную стоимость (золото, серебро), и бумажных денег, кoторые, хотя и являются «вceгo лишь знаком», лишенным внyтpeннe присущей ему стоимости, все еще существуют в материальной форме» [3, с. 162–163].

 

Компании, предлагающие ссуду, рекламируют свои услуги типично софистическим методом: мол, ссуды наделяют потребителя покупательной способностью, создающей спрос, который, в свою очередь, способствует экономическому росту и росту уровня жизни всей нации. На самом деле такая причинно-следственная цепочка совершенно неуместна.

 

«Кредитное поведение» имеет свойство входить в привычку, так как безудержное потребление само по себе становится потребностью. Потребитель берет все новые кредиты, вовлекаясь в перманентную трату и формируя «кредитный» образ жизни. Осознание объема переплаты, равно как ненужности взятого в кредит товара, далеко не всегда возникает. Кредитоману свойственны нерациональный оптимизм и далекие от реалистичности настроения вроде: «С первой же (двадцатитысячной) зарплаты погашу половину (стотысячного) кредита». Нередко соответствующие настроения выступают формой психологической защиты. Когда кредит под большие проценты берут на вещи, без которых вполне можно прожить, то это логично определить как высшее проявление поведенческого иррационализма. Явно мгновение потребительского счастья не стоит долгой и регулярной оплаты. Поэтому рекламная фраза «Жить в кредит не повредит» [цит. по: 8, с. 35] – не более чем манипуляционный трюк, лицемерно продвигающий то, что как раз повредит. Ведь речь в этом коротком слогане идет не об отдельно взятом кредите, а о жизни в кредит как высшей форме мировоззренческого, психологического, поведенческого иррационализма.

 

«Закономерной реакцией на ценности перепотребления стала всеобщая “жизнь взаймы”, характеризующаяся потерей чувства меры, переоценкой собственных возможностей и снижением чувства личной и материальной ответственности, упованием на неизменно бескризисное существование, уверенностью, что всегда и на все можно взять кредит. И здесь, как во всем мире перепотребления, кризисогенным стал не сам по себе безупречный институт кредитования, а превышение уровня разумного потребления его услуг» [7, с. 10]. «Жизнь в кредит», интеграция кредита в повседневность рождает инфантильное состояние сознания, когда человек слишком беспечно относится к своих доходам и расходам, не задумываясь о своей способности вернуть долги. Она же у других людей, наоборот, рождает сильный страх за будущее, за свои финансовые возможности, и этот страх в некоторых случаях не менее силен, чем страх за свою жизнь или за потерю близкого. В том и в другом случае кредитомания формирует крайне негативные состояния сознания.

 

Как система кредитов в частности, так и потребительская психология в целом основаны на идеологеме «живи одним днем». Она не предполагает рационального покупательского поведения, умения прогнозировать будущее, строить долгосрочные жизненные планы и реализовывать их. Она предполагает обычно нерациональный и краткосрочный проект, культ сиюминутного желания. Поскольку желание требует своего удовлетворения «прямо сейчас», даже если потребитель находится в ситуации недостатка денежных средств, актуализируется способ «получения сиюминутности» в виде кредита. Так реализуется алгоритм «возжелал приобрести вещь – взял кредит – купил вещь – задумался о ее необходимости». Инфраструктура потребления предлагает постоянно, как можно быстрее менять выходящие из моды и теряющие статусное значение вещи, навязывая форму жизни, которую можно назвать чередой приступов потребительских припадков. В таких условиях долгосрочность пользования вещей пропадает. Но остается долгосрочность обязательств по кредитам.

 

Потребители, забывшие о принципе реальности и опьяненные принципом удовольствия, перестают задавать себе следующие элементарные вопросы.

1) Действительно ли я нуждаюсь в этом товаре?

2) Что мне мешает самостоятельно накопить денег и купить без всякого обращения к кредиторам?

3) В случае взятия этого товара в кредит насколько много я переплачу?

4) Смогу ли я оплачивать кредит без сильного ущерба моему материальному благосостоянию?

5) Не принесет ли мне факт долга неприятного чувства дискомфорта и неуверенности в завтрашнем дне, связанного с зависимостью от кредитора?

6) Хочу ли я за свой счет повышать прибыль компании, которая занимается ростовщичеством, и тем самым поддерживать эту деятельность?

7) Что вообще кредит дает мне такого ценного и необходимого, чего я не могу получить при жизни, лишенной этого рода «услуги»?

 

С ростом инфляции культура накопительства себя дискредитирует, поскольку деньги, хранимые дома или в банке, постепенно обесцениваются, и потребительская расточительность, в том числе проявляемая в кредитомании, является вполне адекватной реакцией на падение достоинства накопленных средств. Однако адекватной реакцией является умеренное расточительство, которое все-таки позволяет думать если не на год вперед, то хотя бы о завтрашнем дне, и не заставляет человека бросаться в символическую потребительскую гонку, а стимулирует приобретать действительно необходимые, функциональные вещи. Оправдание расточительства, опирающееся на идею инфляции и бессмысленности накопления, представляется поверхностным, поскольку сам по себе рост инфляции, а также материальная поляризация, является следствием функционирования того же рынка и потребительской культуры. Активы для будущего отходят в сторону перед волной блиц-кредитов, «здесь-и-сейчас».

 

Молодые семьи берут массу мелких кредитов, вся совокупность которых из-за мелочности каждого представляется супругам вполне посильной. Однако впоследствии они понимают свою ошибку, когда осознают неспособность оплачивать все, что обязались. Тогда семья начинает переживать кризис, который не всегда находит конструктивное разрешение. В обществе, где господствует психология потребления, «экономика семьи как домохозяйства перестала быть уютным, добротным и надежным общим котлом, превратившись в стрессовую гонку за своевременные платежи по кредитам. Работа перестала быть мотиватором, смыслообразующей константой, сегодня это сфера риска и источник хронического дистресса» [2, с. 169].

 

К гипердолгам приводит ситуация, когда консюмеру трудно остановиться, когда он наращивает кредиты, забывая о текущих долгах. Легкость получения кредита, а также повсеместная реклама соблазнительно выглядящих товаров и услуг формируют желание продолжать брать кредиты и затушевывают принцип реальности, выражаемый в рациональном осмыслении сложившейся ситуации и собственных возможностей по погашению долгов. Потребитель ради погашения долгов по предыдущему кредиту берет новый, и такая цепочка уходит далеко в его личную историю, усиливая его экономическое и вместе с тем психологическое закабаление. Взятие кредитов становится привычкой, перерастая в аддикцию типа шопинга, игромании, алкоголизма. Такая зависимость именуется аффлюэнцией («потребительским гриппом»). Она выражена в нерациональном отношении к деньгам, в восприятии богатства как главной жизненной ценности и в маниакальном стремлении стать богатым или показаться таким широкой публике. Страдающий аффлюэнцией человек весьма расточителен, ему сложно отказаться от соблазна покупки, он слишком увлечен шопингом, испытывает ощущение эйфории от крупных покупок, падок на модные и брендовые товары как символы статуса и респектабельности их владельца. В некоторых случаях заемщик более половины своего дохода выплачивает по кредитам, и такое положение вещей иначе как абсурдным не назвать.

 

В прессе мы видим огромное количество сообщений о том, к каким трагичным последствиям приводит кредитное закабаление. Самые серьезные из них – преступления (включая убийства), на которые идут отчаявшиеся заемщики в стремлении освободиться от долгов. Не отданные кредиты нередко становятся стимулами для совершения самоубийств. Банки подталкивают людей к суицидам не только кредитами, но и банкротствами банков (результат – потеря вкладчиками накоплений), банкротством не сумевшего расплатиться с банком предприятия (люди теряют работу, и причиной суицида официально признается увольнение) и многими другими способами. Конечно, нельзя здесь говорить о некоем танатальном заговоре банкиров, о том, что они специально толкают людей к самоубийству. Это – побочный эффект деятельности банков, который, конечно же, банковскую сферу совсем не красит.

 

Обратимся к данным из статьи В. Ю. Катасонова, который справедливо призывает к национализации банковской системы. Для банков быть рассадниками преступности естественно, так как значительная их часть находится под контролем организованной преступности (криминальными группировками контролируются более 500 российских банков). За пять лет из-за проблем с выплатами долга по банковским кредитам в мире 38 тыс. человек покончили с собой (почти 8 тыс. человек в год). Имеются в виду только вызванные долгами по кредитам суициды, а не все суициды, спровоцированные деятельностью банков. Это число превышает количество жертв от террористических актов в данный период времени. При этом международное сообщество занято постоянным обсуждением проблем международного терроризма, вкладывает в борьбу с ним миллиарды долларов, а проблема кредитных суицидов его волнует мало [см.: 6].

 

Жизнь в кредит рекламируется как неотъемлемый элемент «прогрессивного» Запада, перед которым в российском обществе давно создан культ. Этот культ существует до сих пор, заставляя людей преклоняться перед всем, что связано с западным образом жизни. Также кредитомания считается чем-то прогрессивным, современным и необходимым. Конечно, кредитомания выглядит более презентабельно, чем гомосексуализм и трансвестизм, превозносимые в сегодняшней Европе. Однако эта презентабельность кредитоманию не оправдывает. На Западе помимо широко распространенных курсов анонимных алкоголиков появились курсы анонимных кредитоманов. Это весьма актуально, когда распространилась практика брать в долг мимолетный успех, не задумываясь о наступающем потом «долговом похмелье». Мимолетность успеха связана с тем, что:

– взятый в кредит гаджет выйдет из моды и перестанет быть высокостатусным;

– за взятую в долг вещь придется платить, как бы она ни представлялась психологически уже своей собственностью, и оплата будет значительно превышать ее стоимость.

 

Ежемесячные выплаты – это напоминания о безрассудстве и нерациональности некогда совершенного поступка.

 

Государство и бизнес поддерживают разросшуюся систему кредитования, несмотря на то, что кредитоманию следует считать серьезным социальным и психологическим нарушением и фактором экономического риска. Она является как экономической, так психологической и социокультурной девиацией, ставшей нормой для современного общества. Непомерные долги могут вызывать неуверенность в завтрашнем дне, психические расстройства и даже преступные формы поведения. Актуализировалась тенденция вкладывать в кредит смысл бытия. В него инвестируется невроз, психоз, наконец, целая жизнь.

 

Переход от жизни на сбережения к жизни в кредит увеличивает зависимость человека или семьи от источников дохода на уровне «здесь и сейчас», требует иметь не только хорошо оплачиваемую работу, но и гарантию надежности, гарантию от увольнения или профессионального понижения. Кредит захватывает будущее заемщика, дисциплинирует его экономическую деятельность, которая подпадает под жесткие требования рентабельности, сталкиваясь с необходимостью вырабатывать прибыль в обязательном порядке выше ставки кредитного процента и расставаться с ней в соответствии с суммой необходимых выплат. «Действительно верно, что мы живем в обществе свободного выбора и риска, но при этом одни (менеджеры с Уолл-стрит) свободно совершают выбор, а другие (простые люди, выплачивающие ипотечные кредиты) принимают на себя риски» [4, с. 8].

 

Кредит сопряжен не с обещаемой рекламой экономической свободой, а с большим переплачиванием и экономическим закабалением. Возникает парадокс: ради осуществления потребительских стратегем берутся кредиты, но они же заставляют ограничить покупательское поведение. Более того, они создают психологический дискомфорт, неуверенность в завтрашнем дне, гнетущее чувство утраты независимости. Зависимость от кредита может сделать человека более меркантильным и циничным, взрастить в нем жесткий индивидуализм, привести к утрате ценности взаимопомощи. Кредитомания – верное средство тиражирования обывательских и конформистских настроений в обществе. Кредитоманы не вовлекаются в политическую оппозиционную деятельность, в проекты по отстаиванию прав и свобод. Их внутренний мир редуцируется до страха за стабильный доход и рабочее место.

 

Когда критическая масса конформистов нарастает, политический истеблишмент может пользоваться в своих интересах аполитичностью и лояльностью масс и реализовывать антисоциальные нововведения, осознавая, что бурных протестов не последует. Также и работодатели, зная, что их подчиненные «перегружены» кредитами, имеют основание для усиления эксплуатации. Человеку уже труднее себе позволить «роскошь» частичного неподчинения, высказывания недовольства в адрес начальства, проявления конфликтности; ведь его настоящее и будущее благополучие зависимы от рабочего места, от трудовой стабильности. Помимо этого, сам факт наличия безработицы в стране усиливает его страх. Раньше, в «до-кредитную эпоху», благополучие тоже зависело от трудового статуса. Однако в условиях расширения кредитного закабаления рабочий стоит перед необходимостью как обеспечивать свои витальные потребности, так и оплачивать то, что он еще не заработал, но уже взял. Зависимость от рабочего места усилилась. Развитие системы потребительского кредитования – одна из основ социального контроля, ибо заемщик менее склонен к риску и стабилен в трудовых отношениях.

 

Конечно, конформизм стимулируется не только с помощью кредита. Однако кредит выступает значимым фактором конформизации человека и общества. Конформизм нельзя считать явлением, обязательно связанным с потребительской культурой. Он проявлял себя и раньше, но в условиях постперестроечного социума он принял несколько иную форму. Если в условиях авторитаризма конформность связана с подчинением личных интересов общественно-государственным (в первую очередь государственным), со страхом быть осужденным социальной группой, то теперь она имеет в качестве своей основы, наоборот, потребительский индивидуализм, примат личного над общественным. В обоих случаях гражданственность рассеивается или в силу коллективистских обезличивающих тенденций, или в силу индивидуалистических, но все также обезличивающих тенденций. Сегодня тотального контроля нет, но есть иная форма конформизма. Основывающая конформизм тревога потерять должность, статус, рабочее место и т. д. заставляет человека превращаться в обывателя, рафинированного конъюнктурщика, заботящегося только о личном благе и забывшего о принципиальности, «идейности», об общественно полезных ценностях.

 

Ранее конформизм обеспечивал социальную консолидацию и индустриализацию, необходимую для общества модерна. Теперь, в эпоху постмодерна, его результатом выступает деконсолидация. В этом заключено отличие «общества потребления» от «общества идеи», а вместе с тем «нового» (потребительского) конформизма от «прежнего» (непотребительского). Наличие конформизма как социально-психологического феномена сближает эти общества, находит для них точку пересечения. Однако следует говорить о двух разных формах конформизма. Вместе с тем и в непотребительских обществах на фоне соответствующего им конформизма периодически наблюдался потребительский конформизм, который ориентировался не на социальную идею, а на личное благосостояние. Человек, проявляя полное послушание ради самообеспечения и карьерного продвижения, может выдавать себя служителем идеи, которая в реальности для него не представляет совершенно никакой ценности. Ведь немало людей вступало в КПСС ради исключительно личных целей материального характера. Эти два вида конформизма не всегда поддаются четкому разделению, к тому же их трудно различить по внешним признакам.

 

Конформизм рожден не сам по себе, как побочный продукт цивилизации, а интегрируется в цивилизацию, в сам уклад общественно-политической жизни. Основным производителем конформизма является власть, которая посредством контролируемых ею СМИ занимается самолегитимацией. При одних политических режимах власть пытается сделать из каждого человека политизированного послушника. При других режимах усилия направляются на создание антиполитизированного послушника, вещно-экзогенного человека, ориентированного на индивидуализм, гламур, модные тренды и гаджеты, которые заменяют внутренний мир, осуществляют сублимацию оппозиционных порывов, поглощают избыточную энергию и делают сознание деполитизированным. С помощью абсолютизации вещей углубляется господство человека над человеком. Потребитель не осознает своей вовлеченности в систему манипулятивности и предпочитает видеть себя свободным. Но его свобода связана не с правом оказывать влияние на важные общественно-политические вопросы, а сводится к праву стоять в стороне от такого рода решений и проблем и, окунувшись в приватный мир, стремиться к собственному счастью, которое обычно представляется независимым от общественно-политической ситуации.

 

Политический истеблишмент, конечно, заинтересован в общественной поддержке, но он также довольствуется уходом масс из политики, поскольку этот уход сопряжен не с поддержкой, а всего лишь с отсутствием протестных настроений и, соответственно, угроз. Такой аполитичный, потребительски ориентированный эскапизм означает молчаливое согласие с текущим положением вещей, которое необходимо создателям и хранителям последнего. На фоне эскапизма большинства голос недовольного меньшинства просто не слышен. Наконец, одни не протестуют, потому что не понимают важности протеста, а другие («подавленные» кредитами, например) – потому что не могут себе это позволить.

 

Психологи, философы и социологи чаще всего критически относятся к конформизму и подобным ему феноменам. Он рассматривается через такие явления, как желание уйти от свободы и ответственности, слиться с толпой, возможность обеспечения карьеры и страх потери индивидуального потребительского благополучия, страх быть отличным от других. Конформизм нейтрализует личность, ее проявления свободной воли, ответственности и нравственных интенций. Конформизм выражает двуличие и беспринципность, а потому он противоположен ориентации на честь и достоинство. Он деформирует гражданское сознание и ослабляет способность общества противодействовать антинародным решениям властей.

 

Потребитель-конформист приобретением модных вещей стремится отличаться от других, реализуя на первый взгляд антиконформистскую стратегему. Однако, когда эта стратегема охватывает социальное большинство, она указывает на некое единство индивидуалистов, в своем поведении похожих друг на друга. В этом заключается один из парадоксов потребительского общества. Выбор ограничивается просторами потребительского храма, в котором наблюдается дефицит продукции, важной для морального и когнитивного становления личности. Человек не может отказаться от потребления продукции этого храма, ведь так делают все, и необходимо «социализироваться», а реклама и мода активно продвигают соответствующие поведенческие стратегии. Выход за просторы храма практически не предполагается, вместо этого речь идет о богатом выборе внутри храма. В целом, культурная идентичность в условиях неолиберальной глобализации строится не столько политическим участием, идеологическим принятием или воспитанием в духе национальной культуры, сколько дискурсом развлечений. Идентичность основывается на моде и потребительских трендах, которые конструируются капиталистическими воротилами. Поэтому она является конвейерной, поточной, неаутентичной.

 

Короче говоря, власть имущим выгодно, чтобы энергия людей направлялась в русло не оппозиционной активности, а работы для выплачивания по взятому на квартиру ипотечному кредиту, и чтобы эти выплаты красной нитью проходили через всю жизнь. Система кредита делает общество конформным, компромиссным, покладистым. Она снижает протестную активность как по отношению к инстанциям власти, так и по отношению к начальству на работе. Она отвращает рабочих от отстаивания своих трудовых и гражданских прав.

 

Отсутствие законов о ростовщичестве (ограничивающих процентные ставки, устанавливаемые кредиторами) дает кредиторам возможности для установления сверхвысоких процентных ставок. Кредиторы используют способы обхода любых предписаний, если таковые имеются. Компания Rent-a-Center утверждала, что сдает в прокат мебель, хотя она вместе с продажей мебели одалживала деньги по очень высоким процентным ставкам. Многие американские штаты пытались ограничить ее деятельность, но кампания использовала свое политическое влияние (в ее совете директоров находятся опытные бывшие политики, а также бывший лидер республиканцев в палате представителей) [см.: 12]. Однако факт того, что ростовщики уходят от ограничивающих их деятельность законов, вовсе не означает отсутствие необходимости ограничивать ростовщичество.

 

Кредит выгоден и полезен, когда его объем невелик, кредит предоставляется под небольшие проценты, заемщику действительно необходимо в краткие сроки приобрести некий товар, и он способен выплатить не всю сумму сразу, а только по частям. Однако если кредит становится формой зависимости, о его выгодности и полезности говорить не приходится.

 

Учитывая вред ростовщичества для экономики в целом и для экономического положения отдельных личностей, можно сделать вывод, что нормализация кредитов – это тяжелая девиация современной культуры и массовой психологии.

 

Список литературы

1. Бодрийяр Ж. Система вещей. – М.: Рудомино, 1999. – 224 с.

2. Девиантность в обществе потребления / под ред. Я. И. Гилинского и Т. В. Шипуновой. – СПб.: Алеф-Пресс, 2012. – 464 с.

3. Жижек С. 13 опытов о Ленине. – М.: Ad Marginem, 2003. – 255 с.

4. Жижек С. Накануне Господина: сотрясая рамки. – М.: Европа, 2014. – 280 с.

5 .Жижек С. Размышления в красном цвете. – М.: Европа, 2011. – 476 с.

6. Катасонов В. Ю. Банки-убийцы и кредитные самоубийства // Конфликтология. – № 4. – 2012. – С. 102–110.

7. Лексин В. Н. Цивилизационный кризис и его российские последствия // Общественные науки и современность. – 2009. – № 6. – С. 5–18.

8. Матвеева Е. О. Массовая культура и современная реклама // Альманах теоретических и прикладных исследований рекламы. – 2013. – № 2. – С. 24–37.

9. Мужичкова Ю. Е. Психология обыденных представлений о долгах и кредитах // Гуманитарные науки. Вестник Финансового университета. – 2015. – № 4. – С. 37–44.

10. Ритцер Дж. Современные социологические теории. 5-е изд. – СПб.: Питер, 2002. – 688 с.

11. Стародумов А. А. Массовая культура как аспект общества потребления // Вопросы культурологии. – 2011. – № 6. – С. 68–73.

12. Стиглиц Дж. Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит нашему будущему. – М.: Эксмо, 2015. – 512 с.

13. Феофанов О. А. США: реклама и общество. – М.: Мысль, 1974. – 262 с.

 

References

1. Baudrillard J. The System of Objects [Sistema veschey]. Moscow, Rudomino, 1999, 224 p.

2. Gilinskiy Ya. I., Shipunova T. V. (Eds.) Deviance in Consumer Society [Deviantnost v obschestve potrebleniya]. Saint Petersburg, Alef-Press, 2012, 464 p.

3. Žižek S. 13 Experiments about Lenin [13 opytov o Lenine]. Moscow, Ad Marginem, 2003, 255 p.

4. Žižek S. On the Eve of the Lord: Shaking of the Frame [Nakanune Gospodina: sotryasaya ramki]. Moscow, Evropa, 2014, 280 p.

5. Žižek S. Reflections in Red [Razmyshleniya v krasnom tsvete]. Moscow, Evropa, 2011, 476 p.

6. Katasonov V. Y. Banks-Murderers and Suicide Credit [Banki-ubiytsy i kreditnye samoubiystva]. Konfliktologiya (Conflictology), 2012, № 4, pp. 102–110.

7. Leksin V. N. Civilizational Crisis and Its Russian Consequences [Tsivilizatsionnyy krizis i ego rossiyskie posledstviya]. Obschestvennye nauki i sovremennost (Social Sciences and Modernity), 2009, № 6, pp. 5–18.

8. Matveeva E. O. Popular Culture and Modern Advertising [Massovaya kultura i sovremennaya reklama]. Almanakh teoreticheskikh i prikladnykh issledovaniy reklamy (Almanac of Theoretical and Applied Studies of Advertising), 2013, № 2, pp. 24–37.

9. Muzhichkova Yu. E. The Psychology of Everyday Ideas about Debts and Credits [Psikhologiya obydennykh predstavleniy o dolgakh i kreditakh]. Gumanitarnye nauki. Vestnik Finansovogo universiteta (Humanities and Social Sciences. The Bulletin of the Financial University), 2015, № 4, pp. 37–44.

10. Ritzer G. Modern Sociological Theories [Sovremennye sotsiologicheskie teorii]. Saint Petersburg, Piter, 2002, 688 p.

11. Starodumov A. A. Mass Culture as an Aspect of Consumer Society [Massovaya kultura kak aspekt obschestva potrebleniya]. Voprosy kulturologii (Questions of Culturology), 2011, № 6, pp. 68–73.

12. Stiglitz J. The Price of Inequality: How Today’s Divided Society Endangers Our Future [Tsena neravenstva. Chem rassloenie obschestva grozit nashemu buduschemu]. Moscow, Eksmo, 2015, 512 p.

13. Feofanov O. A. USA: Advertising and Society [SShA: reklama i obschestvo]. Moscow, Mysl, 1974, 262 p.

 

© А. Н. Ильин, 2019

Новый номер!

УДК 51 (091)

 

Левин Виталий Ильич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Пензенский государственный технологический университет», доктор технических наук, профессор, ведущий научный сотрудник, заслуженный деятель науки РФ, Пенза, Россия.

Email: vilevin@mail.ru

440039, Пенза, пр. Байдукова, 1-а,

тел.: +7 (8412) 495535.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Софья Александровна Яновская – известный ученый и педагог в области логики и философии – пользовалась при жизни большим уважением как среди коллег, так и среди партийно-государственных кругов страны. Но после ее смерти в 1966 г. появились слухи о неподобающем ее поведении в период Гражданской войны, где она воевала на стороне красных и якобы участвовала в «красном терроре», и в 1930-е гг., когда она якобы участвовала в «погромах» старых профессоров. В связи с этим возникла проблема проверки обоснованности указанных обвинений против С. А. Яновской.

Результаты: на основе проведенных исследований было установлено следующее.

1) Не известны какие-либо факты, которые подтверждают выдвигавшиеся против С. А. Яновской обвинения.

2) Отсутствуют свидетельства реальных, заслуживающих доверия лиц, подтверждающих эти обвинения.

3) Имеется ограниченное число работ, обосновывающих эти обвинения, однако обоснования в них логически несостоятельны.

4) Большинство работ, содержащих обвинения против Яновской, даже не пытаются обосновать их, а лишь ссылаются на другие работы с голословными обвинениями, убеждая, что им следует верить.

Область применения результатов: полученные результаты должны учитываться:

– в следующих работах, посвященных научной биографии С. А. Яновской;

– в новых обобщающих работах по истории математики и логики в России и мире;

– в аналогичных работах по общей истории науки.

Выводы: С. А. Яновская занимала особое положение в советской научно-педагогической иерархии, т. к. была не только ученым и педагогом, но и представителем коммунистической партии в математическом сообществе. Она придерживалась марксистских взглядов на науку, в частности, на математику, но всегда защищала науку и ученых от давления со стороны партии и государства. С. А. Яновская сыграла выдающуюся роль в ознакомлении советских специалистов с новейшими логико-математическими работами западных ученых-классиков. Однако ее взгляды, в сочетании с большим уважением к ней со стороны крупных математиков, вызывали раздражение некоторых других ученых. Этим, по-видимому, объясняются выдвигавшиеся против нее обвинения.

 

Ключевые слова: С. А. Яновская; математика; логика.

 

Outstanding Philosopher and Organizer of National Science Sofya Alexandrovna Yanovskaya

 

Levin Vitaly Ilich – Penza State Technological University, Doctor of Engineering, Professor, Leading Researcher, Honored Worker of Science of Russian Federation, Penza, Russia.

Email: vilevin@mail.ru

1-а, pr. Baidukova, Penza, 440039, Russia,

Phone: +7 (8412) 495535.

Abstract

Background: Sofya Alexandrovna Yanovskaya, a famous scientist and teacher in the field of logic and philosophy, enjoyed great respect during her life both among her colleagues and among the party and state circles of the country. But after her death in 1966, rumors appeared about her inappropriate behavior during the Civil War, where she fought on the Red side and allegedly participated in the “red terror”, and in the 1930s, when she allegedly participated in the “pogroms” of the old professors. In this regard, there was a problem of checking the validity of these charges against S. A. Yanovskaya.

Results: on the basis of research, the following was established.

1) No facts are known which confirm the advances against S. A. Yanovskaya charges.

2) There is no evidence of real, trustworthy persons confirming these allegations.

3) There are limited number of papers that substantiate these allegations, but the rationale behind them is logically untenable.

4) Most of the works containing charges against S. A. Yanovskaya, they don’t even try to substantiate them, but only refer to other works with unsubstantiated accusations, convincing the reader that they should believe.

Research implications: the results obtained should be used:

– in subsequent works on the scientific biography of S. А. Yanovskaya;

– in new generalizing works on history of mathematics and logic in Russia and the world;

– in similar works on the general history of science.

Conclusion: S. A. Yanovskaya held a special position in the Soviet scientific and pedagogical hierarchy, since was not only a scientist and teacher, but also a representative of the Communist Party in the mathematical community. She adhered to Marxist views on science, in particular, on mathematics, but always defended science and scientists from pressure from the party and the state. S. A. Yanovskaya played a prominent role in familiarizing Soviet scientists with the latest logical-mathematical works of Western classic scientists. However, her views combined with great respect for her by the great mathematicians, irritated some other scientists. This, apparently, explains the charges against her.

 

Keywords: S. A. Yanovskaya; mathematics; logic.

 

Введение

Софья Александровна Яновская (1896–1966) – широко известный ученый и педагог в области математической логики, философии и оснований математики. Имя ее как специалиста не нуждается в представлении: освещению ее научной, педагогической и организационной деятельности посвящены десятки статей и книг. Также сохранилось множество воспоминаний об этом замечательном человеке, принадлежащих перу ее друзей и учеников [см.: 1–9]. Однако в российской научной литературе и, в ещё большей степени, околонаучном фольклоре существуют прямо противоположные оценки С. А. Яновской как человека и общественного деятеля. В этих оценках ей инкриминируют участие в Гражданской войне на стороне большевиков. Утверждается, что она служила в Красной Армии комиссаром, носила наган и пускала его в ход, если это требовалось. Более того, ее обвиняют в том, что она в 1920-е – 1930-е годы участвовала в «погромах» ученых старой формации, не разделявших марксистско-ленинскую идеологию. Эти погромы устраивались новой властью с целью обеспечить свой контроль над наукой и высшей школой. Все эти обвинения ставят под вопрос репутацию ученого и настоятельно требуют ответа.

 

1. История вопроса

Софья Александровна Яновская пользовалась при жизни большим уважением как среди коллег-профессионалов, математиков и логиков, так и среди партийно-государственных кругов страны [см.: 9]. Положение изменилось после смерти Софьи Александровны в 1966 году. Тогда в академической среде стали появляться слухи о якобы неподобающем ее поведении в период Гражданской войны. Ученица С. А. Яновской Зинаида Андреевна Кузичева в июне 2006 года рассказала автору, что «Софья Александровна служила в Гражданскую войну большевикам, ходила с наганом и, не задумываясь, пускала его в ход, когда требовалось. Но впоследствии она раскаялась и, искупая свою вину, стала совсем другим человеком, таким, какой мы ее знали». Через четыре года, в июне 2010 года, Зинаида Андреевна поправила свои воспоминания, рассказав мне, что «впервые услышала о Софье Александровне – комиссаре от одного человека в конце 1960-х гг.; он сказал, что она ходила тогда (в Гражданскую войну) с большим пистолетом, но ничего насчет «пускала в ход, когда требовалось», он не говорил; однако и тому, что он сказал, я не поверила, т. к. он был человек очень язвительный». Значительно позже слухов о якобы неподобающем поведении Яновской в период Гражданской войны начали появляться слухи о якобы ее участии в 1930-е годы в «погромах» ученых старой, дореволюционной формации, выступавших против навязываемой сверху марксистско-ленинской идеологии. Все эти слухи в отношении С. А. Яновской не сопровождались приведением каких-либо доказательств неподобающего ее поведения: засвидетельствованных фактов, логических рассуждений и т. д. Они оставались слухами, не переходящими в публикации, в течение 30 лет – с 1966 до 1996 года. Столь длительный период, в течение которого недоброжелатели С. А. Яновской и критически настроенные к ней исследователи предпочитали «держать фигу в кармане», объясняется, видимо, двумя обстоятельствами. Во-первых, у всех этих людей не было весомых доказательств их обвинений в адрес Софьи Александровны Яновской. Во-вторых, и это главное, в этот период были ещё живы ее многочисленные друзья и коллеги, знакомые с ней ещё со времен Гражданской войны, которые могли свидетельствовать в ее пользу и дать отпор обвинениям.

 

Положение изменилось уже в 1996 г., спустя 30 лет после смерти С. А. Яновской. В этом году отмечалось 100-летие со дня ее рождения, проводились юбилейные мероприятия, специальные юбилейные издания. И люди, которые долго дожидались подходящего момента, решили, что он настал, и принялись писать в журналы то, что раньше циркулировало лишь на уровне слухов. И у этих писаний нашлось немало читателей. Первой заметной публикацией, в которой открыто говорилось о якобы неблаговидном поведении С. А. Яновской в 1930-е гг., была статья историков науки И. Г. Башмаковой и С. С. Демидова и математика В. А. Успенского [10] (первая и третий – ученики С. А. Яновской!). В этой статье авторы пишут: «Новая власть ставила под свой контроль науку и высшую школу, одной из главных задач была борьба с реакционной профессурой, утверждение пролетарского студенчества, внедрение в студенческую и профессорскую среду единственно верной марксистско-ленинской идеологии. Все это сопровождалось шумными пропагандистскими кампаниями, чистками и поисками врагов. Особая роль в этих мероприятиях отводилась так называемым «красным профессорам» (выпускникам Института красной профессуры) – членам большевистской партии, носителям новой, марксистской идеологии. Они должны были выступать не только рупором новой идеологии и политики, но и быть зоркими стражами, не допускающими идеологической крамолы, выявляющими и обличающими ее, в каком бы виде – даже самом невинном она ни появлялась. Эта «борьба» нередко заканчивалась в застенках ОГПУ. К числу «красных профессоров» в Московском университете относились и С. А. Яновская. Многие ее поступки в эти годы кажутся нам непонятными. Ведь она вместе с Э. Кольманом – одной из наиболее одиозных фигур в советской науке тех лет – громила «реакционную профессуру» и способствовала созданию тяжелой атмосферы вокруг ряда известных математиков (например, Д. Ф. Егорова, арест которого последовал в 1930 г.)».

 

В этом отрывке авторы статьи пытаются представить С. А. Яновскую как погромщика старых профессоров, используя в качестве единственного аргумента то, что она была «красным профессором». Однако из логики хорошо известно, что такой аргумент считается логической ошибкой, называемой «ссылкой в споре на личные качества противника». Не случайно авторы не приводят ни одного конкретного случая «погрома», учиненного Яновской – одни только слова.

 

Ещё дальше указанных авторов пошел философ В. А. Бажанов. В своей работе [11] он писал: «Беспристрастный подход к истории науки требует… не только перечисления заслуг ученого, а описания творческой эволюции во всем многообразии красок – как белых, так и черных, свидетельствующих о сути эпохи, о силе и интеллектуальном мужестве тех, кто смог подняться над нею и создать предпосылки для прорыва в иную эпоху. Как произошло, что ученый, придерживавшийся в достаточно зрелом возрасте марксистско-ленинской идеологии в ее более чем ортодоксальном, воинственном варианте, сурово клеймивший в 1930-х гг. своих идеологических противников и рассматривавший их фактически как врагов, как этот ученый смог стать человеком, сознательно, последовательно и энергично возрождавшим то, что только что им разрушалось». В этом воодушевляющем отрывке поражает то, что его автор не считает необходимым хоть как-то обосновать свои утверждения. Например, привести хотя бы пару случаев разрушения (чего? когда?) и возрождения (чего? когда?). Вот ещё один интересный отрывок из той же работы [11]: «Революция докатилась, наконец, и до Института математики и механики, руководство и методы которого были коренным образом изменены [Яновская 1930]. Эта статья Яновской вышла в майской книжке журнала «Под знаменем марксизма», а осенью этого года глава «Московской школы» Д. Ф. Егоров был сослан в Казань, где через год скончался». Очевидно, что здесь С. А. Яновская обвиняется в соучастии в преследованиях и смерти Д. Ф. Егорова. Однако никаких оснований для этого нет: то, что Егоров был сослан после публикации статьи Яновской, отнюдь не значит, что это произошло из-за этой статьи. Более того, как следует из приведенного отрывка, он был написан после того, как в институте математики и механики МГУ начались чистки, жертвой которых стал и Егоров, так что С. А. Яновская никак не могла повлиять на его судьбу. В своей более поздней книге [12] В. А. Бажанов дополнительно предпринимает попытку объяснить бесконечную преданность и самоотдачу С. А. Яновской по отношению к своим ученикам. Дело заключается в том, что эта черта личности Яновской, хорошо известная в научных кругах, противоречила распускаемым о ней негативным слухам и разрушала их. Вот как Бажанов решает поставленную задачу: «Ее внимание и бескорыстная помощь молодежи, вступающей в науку, были формой покаяния, причем покаяния не словом, а делом». Однако такое объяснение никак не проходит. С. А. Яновская была неверующим человеком, и понятия греха, покаяния и т. д. были ей чужды. Поэтому, если бы она осознала свою вину перед кем-то и решила ее загладить, она, как светский и здравомыслящий человек, встретилась с тем, перед кем виновата, и попросила у него прощения. На деле ничего подобного не произошло. Ещё дальше пошел ученик С. А. Яновской (!) Б. В. Бирюков, который в своей книге [13] написал: «Ученик Яновской Д. П. Горский высказал взгляд, что полное самопожертвования поведение Яновской было своего рода формой ее покаяния; евреи не знают покаяния в христианском его понимании, и Софья Александровна нашла способ загладить ту вину, которая на ней несомненно лежала – добрыми поступками». Простим двум ученым незнание религии святого народа, которая на самом деле включает и покаяние, притом в гораздо более жесткой форме, чем в христианстве. Однако совершенно непростительно, что обоим даже не пришло в голову, что существует возможное гораздо более простое объяснение бескорыстного, полного самоотдачи поведения Яновской по отношению к своим ученикам и близким: она была просто по-настоящему хорошим и добрым человеком, для которого совершать добрые дела по отношению к близким так же естественно, как и дышать.

 

Очень много времени уделил изучению научной биографии С. А. Яновской ее ученик Б. В. Бирюков, который под ее руководством в 1950-е гг. защитил кандидатскую, а в 1960-е – докторскую диссертацию. Удивительно, но в своей книге [13] он пишет: «В октябре 1930 г. Д. Ф. Егоров был арестован по сфабрикованному делу “О центре всесоюзной контрреволюционной организации «Истинная православная церковь»”. Егорова приговорили к пяти годам заключения, но затем этот приговор был заменен высылкой в Казань на пять лет. Там в следующем году Д. Ф. Егоров скончался в больнице. Не существует никаких документов, говорящих о каком-либо участии С. А. Яновской в “деле Егорова”. Трудно, однако, предположить, что она в нем не участвовала. Объяснение же тому, почему никаких документальных свидетельств ее участия в гонениях на Д. Ф. не обнаружено, я вижу в том, что свидетельства эти уничтожены». Здесь Яновская фактически обвиняется в соучастии в убийстве Егорова, но не представляются никакие доказательства этого обвинения. Более того, утверждается, тоже без всяких доказательств, что существовали документы, говорящие об участии Яновской в гонениях на Егорова, однако они были уничтожены. Данная цепочка рассуждений человека – специалиста по логике удивительна: ведь в ней трижды нарушен основной закон логики – закон достаточного основания! Конечно, эти рассуждения не имеют никакой доказательной силы. Приведем ещё один интересный фрагмент из книги [13], где Б. В. Бирюков негативно характеризует свою учительницу. «Вполне понятна позиция С. А. Яновской, занятая ею в деле Лузина в 1936 г. В томе “Дело акад. Н. Н. Лузина” [14] мы находим приложение “Против Лузина и лузиновщины (собрание математиков МГУ)”. Оно начинается со слов о том, что представители московской математической общественности, профессора и преподаватели, научные работники и аспиранты НИИ математики, механики и астрономии МГУ собрались, чтобы обсудить статьи в “Правде” о деятельности Н. Н. Лузина. Что же в этой деятельности было сочтено заслуживающим осуждения? Об этом мы узнаем из резолютивной части данной публикации, где о вредительской деятельности Лузина говорится следующее: разгромленный и разбитый враг не сложил оружия. Лишенный возможности открытого выступления, он применяет все более разнообразные приемы маскировки, все искуснее пряча свое действительное лицо. Ярким примером этого является разоблаченная “Правдой” деятельность Н. Лузина. Давая заведомо ложные похвальные отзывы, выдвигая малоспособных математиков и затирая талантливую научную молодежь, печатая все свои хорошие работы за границей и помещая в советских изданиях лишь малоценные статьи, издеваясь при этом над собственными похвальными отзывами и работами, помещенными в советских журналах, лицемерно льстя в глаза советской научной молодежи и сообщая по секрету друзьям, что время этой молодежи подходит к концу, Лузин думал, что одурачивает нашу научную общественность. Явствующая из всех этих фактов вредительская деятельность этого господина нашла, однако должную оценку на страницах “Правды”, сорвавшей с него советскую маску. С. А. Яновская выступала на этом собрании с главным докладом. Она повторила те обвинения, которые мы привели выше». Сказанное здесь в адрес Яновской не соответствует действительности: Софья Александровна выступила на собрании первой, так что никак не могла повторить обвинения против Лузина, которые прозвучали в итоговой резолюции собрания, составленной после его окончания, с учетом всех выступлений. На самом деле Яновская говорила о том, что Лузин не соблюдает нормы этики, обязательные для любого ученого: занимается плагиатом, недобросовестно относится к подготовке учебников, двурушничает и т. д. В сказанном ею не было ничего такого, что было неизвестно сотрудникам МГУ, и другие весьма авторитетные выступающие (Понтрягин, Колмогоров, Бухгольц и др.) подтвердили это [см.: 15]. Так что приведенная попытка Б. В. Бирюкова обвинить Софью Александровну Яновскую в соучастии в гонениях на Н. Н. Лузина несостоятельна.

 

Мое личное знакомство с Б. В. Бирюковым состоялось в 2001 г. Борис Владимирович выступил тогда с пленарным докладом о жизни и творчестве Яновской на конференции «Континуальные логико-алгебраические исчисления и нейроматематика», организованной в Ульяновке проф. Л. И. Волгиным. В докладе он рассказывал о Яновской как выдающемся ученом, педагоге, общественном деятеле. В то же время он упомянул об ее участии в Гражданской войне на стороне красных в качестве большевистского комиссара, «ходившего с большим револьвером и, не задумываясь, пускавшим его в ход». Это было сказано тоном, не допускающим сомнения в том, что сам Бирюков считал такую деятельность не только преступной, но и позорной – вроде сифилиса. Более того, он пытался объяснить эту деятельность Яновской ее национальным происхождением. Доклад Б. В. Бирюкова меня заинтересовал и удивил. На следующий день мы встретились и долго беседовали. Выяснилось, что Борис Владимирович судит о революции 1917 г. и Гражданской войне исключительно с позиции белых. Я обратил его внимание на существование других позиций, а по возвращении домой выслал подборку информации о названных событиях, которой он не владел, и объяснил свою позицию по ним. Ответа от него я не получил. С этого времени я занялся самостоятельным изучением жизни и творчества С. А. Яновской. Из воспоминаний ее близких и учеников было ясно, что Софья Александровна не только крупный ученый, педагог и организатор науки, но и замечательный человек. Однако над ней висел груз обвинений в неподобающем поведении в период Гражданской войны, когда она в качестве большевистского комиссара якобы участвовала в красном терроре, и в 1930-е гг., когда она в качестве парторга якобы принимала участие в погромах старых профессоров, не разделявших коммунистических взглядов. В своих изысканиях я стремился объективно отразить вклад С. А. Яновской в отечественную науку и педагогику, ее человеческий облик, исходя из презумпции невиновности. При этом самым широким образом использовались воспоминания о ней ее друзей, коллег и учеников. К 2004 г. работа была завершена и оформлена в виде обширной машинописи объемом в 2 изд. листа. И тут началось самое трудное – оказалось, что работу никто не хочет печатать. Более того, она вызвала явное отторжение, против которого была бессильна любая логика, хотя те люди, к которым я обращался, были сплошь специалистами по логике. Сначала в 2007 году статью отверг журнал «Вопросы истории естествознания и техники», куда мне посоветовал обратиться Б. В. Бирюков. Анонимный рецензент в отзыве написал: «Работа В. И. Левина – написанная достаточно живо статья о выдающемся советском историке математики С. А. Яновской. Ничего нового статья не содержит, за исключением критики некоторых авторов (И. Г. Башмаковой, В. А. Успенского, С. С. Демидова, В. А. Бажанова) за их точку зрения об участии С. А. в 1930-е годы в погромах ученых старой формации. Критика эта очень наивна. Представляя С. А. «идеальным человеком», автор трактует ее позицию в «деле Лузина» как позицию человека, проводившего «обычную идеологическую работу партийцев среди беспартийных». На самом же деле С. А., выступая против Н. Н. Лузина с обвинениями, носившими характер критики недостойных действий Лузина, не могла не понимать, какую грозную силу несут ее обвинения. Живя и действуя в это страшное время, она не избежала участия в творившихся тогда несправедливостях. Она была живым человеком и тоже боялась. И когда чувствовала, что почва под ней начинала гореть, могла прибегнуть к неблаговидным действиям, даже к доносу. Печатать эту статью не следует». Я, естественно, возразил этому нелогичному отзыву, указав, что боятся все живые существа, но доносят лишь немногие, и потребовал предъявить факты доносительства С. А. Яновской. Ответа на мое письмо не последовало, из чего можно было заключить, что такие факты рецензенту не известны. Вскоре после этого Б. В. Бирюков заинтересовался историей отклонения моей статьи в ВИЕТ. Он написал мне: «Было бы интересно узнать, КТО в ВИЕТ написал Вам, что она ДОНОСИЛА! Это понятие достаточно неопределенно. Донос может быть закрытым, в виде статьи или абзаца в статье. Ещё раз прошу Вас узнать в ВИЕТ, какими негативными сведениями о Софье Александровне они располагают и кто именно». Узнать что-либо мне так и не удалось, так что любознательность Бориса Владимировича осталась неудовлетворенной, а негативных фактов о С. А. он не получил. Однако мою статью он раскритиковал: «Что касается Вашей статьи о Яновской, она мне не очень понравилась, т. к. ее образ представлен только в позитивном виде. Кроме того, источниковедческая база Вашей статьи представляется мне слабой. Книжка «Женщины – революционеры и ученые» всем известна, и считать ее очень важным источником не следует. Поскольку вы не застали С. А., писать о ней Вы можете только на основе каких-нибудь новых или малоизвестных источников». Стало ясно, что Б. В. Бирюков, у которого уже были публикации о Яновской и готовилась книга о ней, не хочет, чтобы я «вклинился» в этот процесс. Тем не менее, я послал свою статью в журнал «Вопросы философии», известив об этом Бирюкова. Журнал мне не ответил – даже после моих запросов. Не исключено, что такое поведение было инициировано письмом Бирюкова в редакцию журнала, где его хорошо знали по многим публикациям, в частности, о С. А. Яновской.

 

Потерпев неудачу с опубликованием статьи о С. А. Яновской в российских изданиях, я попытался обратиться к международным изданиям. Первым из них был ежегодник «Логические исследования» (Logical Investigations), издаваемый Институтом философии РАН на русском и английском языках, при международной редколлегии. Туда в 2009 году и была отправлена моя статья. Я надеялся на ее публикацию, т. к. главный редактор ежегодника А. С. Карпенко меня знал и ранее опубликовал пару моих статей. Однако время шло, но в очередных «Ежегодниках» статья не появлялась. Наконец, в 2011 году пришлось обратиться к главному редактору. В ответ мне было сообщено, что публикация статьи снова откладывается, т. к. Яновская в ней «больно хорошая». После чего пришлось перейти к реализации проекта через иностранные издания. Сначала я послал статью проф. А. Шуману (Польша), и она в 2013 году вышла в свет в США по-английски на страницах книги, изданной под редакцией проф. А. Шумана [см.: 16]. Затем расширенная версия этой статьи была опубликована в виде отдельной книги в Германии [см.: 17]. Пикантная подробность: на страницах американской книги наряду с моей статьей, в которой дана высшая положительная оценка С. А. Яновской как человека, ученого и педагога, опубликована статья А. С. Карпенко [18], в которой, наряду с положительными высказываниями о Яновской, содержится такой пассаж: «Она была политруком на фронте (Гражданской войны – В. Л.) и в борьбе за идеалы марксизма-ленинизма была членом суда, который мог приговорить людей к расстрелу».

 

В результате многолетних посмертных устных и печатных обвинений против С. А. Яновской со стороны отдельных ученых – ее коллег в научном сообществе широко распространилось мнение о якобы ее участии в погромах отечественных ученых дореволюционного образца, проводившихся советской властью. Разумеется, у мыслящих ученых были все возможности, чтобы проверить выдвигавшиеся обвинения и убедиться, что все они лишены оснований. Однако для более широкой аудитории никаких оснований и не требовалось – достаточно было мнений, высказанных учеными-противниками С. А. Яновской. Вот характерный пример. В книге Ю. М. Колягина и О. А. Саввиной о Д. Ф. Егорове [19] написано: «В кампании, организованной против Д. Ф. Егорова, не осталась в стороне “красный профессор” С. А. Яновская. Хотя документальных свидетельств участия Софьи Александровны в деле Егорова практически не осталось, ее ученик Б. В. Бирюков утверждает: “Трудно, однако, предположить, что она в нем не участвовала… Объяснение же, почему никаких документов, свидетельствующих о ее участии в гонениях на Дмитрия Федоровича, не обнаружено, я вижу в том, что свидетельства эти уничтожены”. Действительно, высказывания “красного профессора”, ее близость к Э. А. Кольману и другие факты говорят, что словам Бирюкова следует верить».

 

2. Анализ публикаций

Выше мы увидели, что в текстах, содержащих обвинения против С. А. Яновской, отсутствуют соответствующие сколько-нибудь серьезные доказательства. Интересно в связи с этим выяснить, каким образом такие «голые» обвинения появились в научной печати. Анализ начнем с работы [10]. Важность этой работы определяется тем, что она была первой, содержащей обвинения, и при этом два из трех ее авторов – И. Г. Башмакова и В. А. Успенский – были учениками С. А. Яновской, много лет общались с ней и хорошо ее знали. Этого нельзя сказать о третьем авторе – С. С. Демидове. Когда в начале 2000-х гг. я познакомился с работой [10], больше всего меня поразило то, что в ней ученики Яновской дают своей учительнице столь негативную оценку (см. выше). Мне такое поведение показалось противоестественным, и я начал действовать. Сначала я обратился к В. А. Успенскому. В письме, посланном дважды по электронной почте (декабрь 2004 и май 2005) и регулярной почтой (июнь 2005), я написал: «Глубокоуважаемый Владимир Андреевич! Обращаюсь к Вам по совету О. Б. Лупанова. Занимаюсь логикой и её историей. У меня возник ряд вопросов, связанных с личностью… С. А. Яновской, которую Вы, очевидно, знали. Именно, встречаются в опубликованных работах утверждения, что в конце 20–30-х гг. она занималась политдоносами на ученых, на основании чего те были репрессированы (Егоров, Лузин и др.). Однако в воспоминаниях современников, её знакомых, подчеркивались её исключительные душевные качества, человечность. Где правда? В. И. Левин». И уже в июне получил ответ: «Глубокоуважаемый Виталий Ильич! О Яновской. Был бы рад узнать от Вас, в каких именно публикациях (и на каких страницах) упоминается ее якобы доносительская деятельность. О ее роли в деле Егорова и деле Лузина никогда ничего не слышал. В книге «Дело академика Лузина» она вроде бы не присутствует. Я знаю ее с лучшей стороны. Где правда (и что такое правда) знает один лишь Бог. – Ваш В. А. Успенский». Из письма Успенского следовало, что ему не известно о каких бы то ни было прегрешениях (например, доносах), совершенных С. А. Яновской. Более того, стало ясно, что он в действительности не является одним из соавторов работы [10], сообщающей о якобы существовании таких прегрешений. Труднее оказалось выяснить роль И. Г. Башмаковой, второго автора этой работы и ученицы С. А. Яновской, поскольку к этому времени ее уже не было в живых. Однако мне снова повезло. В 2010 г. мне дала интервью З. А. Кузичева, ученица С. А. Яновской, контактировавшая тесно с Башмаковой в течение 40 лет [20]. В числе прочего, она сказала: «И. Г. Башмакова – ученица Софьи Александровны – относилась к ней с огромным уважением и преклонением. Она, даже если бы знала что-то о неблаговидных действиях С. А., никогда не сказала об этом вслух». Это свидетельство подтверждается тем, что в единоличных публикациях Башмаковой нигде не встречаются сведения о каких-то «неблаговидных поступках» Яновской. Наоборот, в ее воспоминаниях [4] мы находим панегирик ее учительнице: «В моей судьбе С. А. сыграла исключительно большую роль: она помогла мне выбрать специальность, руководила мной в моих занятиях по истории математики, не раз оказывала мне помощь в наиболее тяжелые минуты жизни. Эту маленькую, хрупкую и такую энергичную женщину, богато одаренную и умом, и сердцем, мне никогда не забыть». Из сказанного ясно, что И. Г. Башмакова, как и В. А. Успенский, в действительности не является одним из авторов работы [10], по крайней мере, той её части, где С. А. Яновская обвиняется в совершении «неблаговидных поступков». Остался единственный возможный вывод: автором указанных обвинений против С. А. Яновской является третий из авторов работы [10] – С. С. Демидов. После этого было естественно обратиться к С. С. Демидову: «Профессору Демидову С. С. Уважаемый Сергей Сергеевич! Я занимаюсь вопросами истории науки и техники. Сейчас изучаю научную и человеческую биографию С. А. Яновской. Нашел статью: Башмакова И. Г., Демидов С. С., Успенский В. А. Жажда ясности // Вопросы истории естествознания и техники. 1996. № 4. В этой статье, в числе прочего, утверждается, что С. А. Яновская в конце 1920-х – 1930-х гг. “громила реакционную профессуру” и “способствовала, мягко говоря, созданию тяжелой атмосферы вокруг ряда известных математиков”, выступала “в роли гонительницы” и что после войны “в ней произошел перелом”, после которого она стала “совсем другой – доброй, отзывчивой, готовой открыто защищать научные ценности, отстаивать с большим риском для себя и математику, и математиков”. Содержание приведенных фраз представляется исключительно важным в уяснении биографии С. А. Яновской. В связи с этим очень прошу Вас откликнуться и сообщить: 1) на каких фактах основано утверждение о погромах, создании тяжелой атмосферы и роли гонительницы, кем и где эти факты опубликованы? 2) кто из людей, знавших С. А. Яновскую до и после войны, зафиксировал произошедший в ней перелом, где и когда этот факт был опубликован? Профессор В. И. Левин». Это письмо я отправил по всем электронным адресам Демидова (дважды) и почтой по его служебному адресу в ИИЕТ РАН (Москва) в течение сентября – ноября 2011 г. Ответа не последовало. Из чего вытекало, что никаких оснований для обвинения С. А. Яновской, прозвучавших в работе [10], у профессора С. С. Демидова не существует.

 

Ещё легче анализируются работы В. А. Бажанова [см.: 11, 12]. Их автор полностью опирается на работу И. Г. Башмаковой, С. С. Демидова, В. А. Успенского [10], содержащую безосновательные обвинения против С. А. Яновской, и лишь журит их за недостаточную жесткость: «Почти обходят стороной весьма драматический и достаточно характерный для отечественной гуманитарной науки период жизни С. А. Яновской. Говорится лишь кратко, в общих словах, что С. А. Яновская относилась в МГУ к числу “красных профессоров”, что в этот период борьбы с “егоровщиной” и “дела академика Н. Н. Лузина” многие ее поступки (какие?) кажутся “непонятными”, что, наконец, в отличие от Э. Кольмана – соавтора Яновской того времени – “она никогда не писала доносов, ни прямых, ни идеологических”. Даже в список литературы, завершающий статью, почему-то не включены публикации, которые могут относиться к непонятным поступкам и пролить свет на их суть». Таким образом, никакого вклада в подведение оснований под обвинения против С. А. Яновской в работах В. А. Бажанова нет.

 

Интересен и поучителен анализ работ Б. В. Бирюкова, посвященных жизни и творчеству С. А. Яновской. Бирюков с детства воспитывался в семье, не принявшей большевизм и Октябрьскую революцию. В 1950 году он окончил философский факультет МГУ и, поработав преподавателем, в 1955 году поступил в аспирантуру этого факультета по кафедре логики. Его научным руководителем была зав. кафедрой профессор С. А. Яновская. Это стало для него проблемой, которую он пытался решить всю оставшуюся жизнь. Дело было в том, что С. А., будучи превосходным научным руководителем – как педагог, ученый и человек, в то же время являлась активно действующим представителем ненавистного Бирюкову большевизма. Эти две стороны одной и той же личности были для него абсолютно несовместимыми, и это все время мучило его. Однажды, по его рассказу мне, он не выдержал и открыто спросил С. А.: «Как вы могли примкнуть в 1917 году к большевикам?». «В этом не было ничего необычного, – простодушно ответила ему Яновская, – тогда все так поступали, поскольку были недовольны политикой царя». Впоследствии, по его словам, он понял бестактность своего поступка, но не прекратил «расследования». Этим, по нашему мнению, во многом объясняется то, что после смерти Яновской в октябре 1966 года Бирюков забрал ее архив себе, хотя перед смертью она завещала разделить архив между ее учениками (интервью А. С. Кузичева 2008 г. [см.: 21]). Однако изучение архива, судя по публикациям Б. В. Бирюкова, не привело его к каким-нибудь находкам, подтверждающим «неблаговидные поступки» Яновской в период Гражданской войны и во время гонений в 1930-е годы на дореволюционных профессоров. Но Борис Владимирович не сдавался и продолжал поиски. В частности, в 2007 г. он обращался ко мне с просьбой, чтобы я выяснил в ИИЕТ, «какими негативными сведениями о Софье Александровне они располагают и кто именно» (см. выше). Тем не менее, он не преуспел в этом деле. Его книга о Яновской 2010 года [см.: 13] явно показала, что и в конце пути он не может привести ни одного убедительного факта, ясного свидетельства или документа, подтверждающего его «негативные сведения» о С. А. Вместо них в соответствующих местах книги Б. В. Бирюков приводит бездоказательные, часто нелогичные рассуждения. Например, «С. А. не могла не участвовать в революционных сублимациях. Согласно сообщению А. П. Горского, один из свидетелей событий тех лет поведал ему (кто? когда? – В. Л.), как С. А. настаивала на расстреле красноармейца, самовольно покинувшего поле боя» [13, с. 29]; «переехав в Москву, молодая коммунистка С. Яновская и привезенная ею с журналистской работы заповедь быть добросовестным и правдивым, наверное, претерпела трансформацию, необходимую для приспособления к реалиям научной работы при советской власти» [13, с. 34]; «новая власть занялась искоренением православия. Влияние православия было сильным в Московском университете, в частности, в институте математики и механики. С конца двадцатых прошла полоса судебных процессов над инженерами. С. А. Яновская не могла быть в стороне от этих мрачных событий» [13, с. 43] и т. д. Все эти «обвинения» сопровождаются в книге многочисленными антисемитскими пассажами [13, с. 24, 27, 44, 46, 137 и т. д.]. Конечно, как ученик С. А. Яновской, Б. В. Бирюков отдает должное выдающемуся вкладу С. А. в отечественную науку и подготовку кадров, пишет о «замечательном “феномене” Яновской» [13, с. 8], ее «высочайшей требовательности к себе и к коллегам, внимательности к своим ученикам, стойкости, позволившей ей не сломаться под ударами официальной идеологии, благожелательности к людям, снискавшей ей симпатии окружающих» [13, с. 286]. Однако возникает вопрос: мог ли человек, требовательный к себе, внимательный к ученикам, благожелательный к людям, совершать «неблаговидные поступки»? Этот вопрос, видимо, задал себе однажды сам Бирюков, который всю жизнь упорно искал следы этих поступков. И сам ответил с полной определенностью: нет, не мог. Развернутый ответ содержится в его предисловии к последней книге под его редакцией – лекциям С. А. Яновской по алгебре логики [см.: 22], отрывок из которого приведен ниже.

 

«С. А. пользовалась большим авторитетом в отечественном математическом сообществе. Одной из причин этого были ее работы, в частности, статьи о развитии математики в СССР за тридцать и сорок лет… Ее авторитет среди математиков был, прежде всего, авторитетом моральным, задававшим уровень порядочности, ниже которого опускаться было нельзя… Человеком она была замечательным. В перерывах между лекциями, по пути домой – вокруг нее всегда ученики, правильнее было бы сказать, поклонники – с нею просто не хотелось расставаться. С нею можно было обсуждать любые темы, касающиеся науки, искусства, и просто бытовые. С. А. всегда вникала во все дела учеников, была в курсе забот и житейских трудностей, стремилась оказать помощь. На ее рабочем столе постоянно были фотографии детей наиболее близких учеников. С детьми она моментально находила общий язык, хотя не допускала никакого сюсюканья. Такой она и осталась в памяти учеников и почитателей – маленькой ростом, живой, энергичной, мудрой, внимательной и доброй духом».

 

Эта характеристика С. А. была написана в конце жизни самым дотошным, настроенным против неё биографом. Она кладет конец легенде о Софье Александровне Яновской как кровожадном большевике-комиссаре времен Гражданской войны и суровой партийной гонительнице антисоветски настроенных математиков в 1930-е годы.

 

Заключение

Во второй половине 1960-х годов, вскоре после смерти С. А. Яновской, математики-шестидесятники почувствовали свободу и возможность высказываться по различным, в т. ч. общественно-политическим вопросам. Кто-то из видных математиков, обозленных на С. А. за то, что им пришлось ранее считаться с ее взглядами на математику, поскольку она была представителем коммунистической партии в математическом сообществе, позволили себе публично нелицеприятно высказаться о ней. Эти высказывания были чисто эмоциональными и не сопровождались обоснованиями и фактами. Высказывания, однако, упали на благодарную почву, где понимали ненужность фактов, – ведь, как сказал Геббельс, ложь правдоподобнее правды, но для этого она должна быть чудовищной! И вот на Яновскую посыпались обвинения одно абсурднее другого. Ей инкриминировали все – службу красным во время Гражданской войны; участие в военных трибуналах, приговаривавших к расстрелам; льготное (без справки о рабоче-крестьянском происхождении) поступление в институт красной профессуры; борьба с «крамолой»; участие в погромах антисоветски настроенных профессоров (Егоров, Лузин и др.); слежка и доносы на коллег-математиков; насильственное внедрение в университетах марксистско-ленинской идеологии; принадлежность к племени «безродных космополитов» и т. д. В этих обвинениях приняли участие некоторые из ее учеников, на которых она фактически положила свою жизнь. Но что же двигало всеми этими людьми? Желание хотя бы посмертно отомстить носительнице ненавистных коммунистических взглядов? Да, это было. Неприязнь к старой мудрой еврейке? Да, было и это – российское математическое сообщество в XX веке на добрую половину было заражено антисемитизмом. Однако, главное, по-видимому заключалось в «Феномене Яновской», которая смогла, не являясь, строго говоря, математиком, заслужить глубокое уважение математического сообщества страны и одновременно – ее партийно-политического руководства. Это был полный успех, причем для его достижения С. А. Яновская не предпринимала никаких специальных приемов: она просто талантливо, честно и напряженно работала. А успех, как сказала другая мудрая женщина, Фаина Раневская, – «единственный непростительный грех ближнего».

 

Список литературы

1. Кушнер Б. А. Несколько воспоминаний о С. А. Яновской // Вопросы истории естествознания и техники. – 1996. – № 4. – С. 119–123.

2. Гуковская В. А. Прекрасная способность помогать окружающим // Женщины – революционеры и ученые / ред. Минц И. И., Ненароков А. П. – М.: Наука, 1982. – С. 115–116.

3. Юшкевич А. П. Призвание мастера // Женщины – революционеры и ученые / ред. Минц И. И., Ненароков А. П. – М.: Наука, 1982. – С. 108–111.

4. Башмакова И. Г. Одаренная умом и сердцем // Женщины – революционеры и ученые / ред. Минц И. И., Ненароков А. П. – М.: Наука, 1982. – С. 100–103.

5. Бирюков Б. В. Выдающийся исследователь логических основ научного знания // Женщины – революционеры и ученые / ред. Минц И. И., Ненароков А. П. – М.: Наука, 1982. – С. 87–96.

6. Горский Д. П. Математик-марксист // Женщины – революционеры и ученые / ред. Минц И. И., Ненароков А. П. – М.: Наука, 1982. – С. 83–87.

7. Войшвилло Е. К. Интервью с профессором кафедры логики Е. К. Войшвилло (1992 г.) // Философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова: страницы истории. – М.: Изд-во Московского ун-та, 2011. – С. 401–412.

8. Бирюков Б. В., Борисова О. А. Софья Александровна Яновская – мыслитель, исследователь, педагог // Вопросы философии. – 2004. – № 5. – С. 133–142.

9. Левин В. И. Очерки истории прикладной логики. – Пенза: Изд-во Пензенской государственной технологической академии, 2007. – 284 с.

10. Башмакова И. Г., Демидов С. С., Успенский В. А. Жажда ясности // Вопросы истории естествознания и техники. – 1996. – № 4. – С. 108–119.

11. Бажанов В. А. Очерки социальной истории логики в России. – Ульяновск: СВНЦ, 2002. – 130 с.

12. Бажанов В. А. История логики в России и СССР. – М.: Канон+, 2007. – 335 с.

13. Бирюков Б. В. Трудные времена философии. Софья Александровна Яновская: Время. События. Идеи. Личности. – М.: Либроком, 2010. – 310 с.

14. Дело академика Н. Н. Лузина / отв. ред. С. С. Демидов, Б. В. Левшин. – СПб.: Изд-во РХГИ, 1999. – 311 с.

15. Против Лузина и Лузиновщины (Собрание математиков МГУ) // Фронт науки и техники. – 1936. – № 7. – С. 123–125.

16. Levin V. I. Sofia Alexandrovna Yanovskaya, the Person, Teacher and Scientist // Logic in Central and Eastern Europe: History, Science and Discourse. Lanham: University Press of America, 2013. – pp. 671–687.

17. Левин В. И. Софья Александровна Яновская – ученый и человек. – Saar-brücken: Palmarium Academic Publishing, 2016. – 58 p.

18. Karpenko A. S. Moscow Logical School (Period of Ideology 1917–1991) // Logic in Central and Eastern Europe: History, Science and Discourse. – Lanham: University Press of America, 2013. – pp. 317–380.

19. Колягин Ю. М., Савина О. А. Дмитрий Фёдорович Егоров. Путь ученого и христианина. – М.: Изд-во ПСТГУ, 2010. – 250 с.

20. Кузичева З. А. Интервью В. И. Левину. – 25.06.2010.

21. Кузичев А. С. Интервью В. И. Левину. – 28.06.2008.

22. Яновская С. А. Лекции по алгебре логики / ред. Б. В. Бирюков, З. А. Кузичева. – М.: Либроком, 2015. – 320 с.

 

References

1. Kushner B. A. Some Memories on S. A. Yanovskaya [Neskolko vospominaniy o S. A. Yanovskoy]. Voprosy istorii estestvoznaniya i tekhniki (Issues in the History of Science and Technology), 1996, № 4, pp. 119–123.

2. Gukovskaya V. A. (Mints I. I., Nenarokov A. P. Eds.) Excellent Ability to Help Others [Prekrasnaya sposobnost pomogat okruzhayuschim]. Zhenschiny – revolyutsionery i uchenye (Women – Revolutionaries and Scientists.). Moscow, Nauka, 1982, pp. 115–116.

3. Yushkevich A. P. (Mints I. I., Nenarokov A. P. Eds.) Master’s Vocation [Prizvanie mastera]. Zhenschiny – revolyutsionery i uchenye (Women – Revolutionaries and Scientists). Moscow, Nauka, 1982, pp. 108–111.

4. Bashmakova I. G. (Mints I. I., Nenarokov A. P. Eds.) Gifted with Mind and Heart [Odarennaya umom i serdtsem]. Zhenschiny – revolyutsionery i uchenye (Women – Revolutionaries and Scientists). Moscow, Nauka, 1982, pp. 100–103.

5. Biryukov B. V. (Mints I. I., Nenarokov A. P. Eds.) Out-Standing Researcher of the Logical Foundations of Scientific Knowledge [Vydayuschiysya issledovatel logicheskikh osnov nauchnogo znaniya]. Zhenschiny – revolyutsionery i uchenye (Women – Revolutionaries and Scientists). Moscow, Nauka, 1982, pp. 87–96.

6. Gorskiy D. P. (Mints I. I., Nenarokov A. P. Eds.) Mathematician and Marxist [Matematik-marxist]. Zhenschiny – revolyutsionery i uchenye (Women – Revolutionaries and Scientists). Moscow, Nauka, 1982, pp. 83–87.

7. Voyshvillo E. K. Interview with Professor of Department of Logic E. K. Voyshvillo (1992 Year) [Intervyu s professorom kafedry logiki E. K. Voyshvillo (1992 g.)], Filosofskiy fakultet MGU im. M. V. Lomonosova: stranitsy istorii (Faculty of Philosophy of Moscow State University: Pages of History). Moscow, Izdatelstvo Moskovskogo universiteta, 2011, pp. 401–412.

8. Biryukov B. V., Borisova O. A. Sofya Alexandrovna Yanovskaya – Thinker, Researcher, Teacher [Sofya Aleksandrovna Yanovskaya – myslitel, issledovatel, pedagog], Voprosy filosofii (Problems of Philosophy), 2004, № 5, pp. 133–142.

9. Levin V. I. Essays on History of Applied Logic [Ocherki istorii prikladnoy logiki]. Penza, Izdatelstvo Penzenskoy gosudarstvennoy tekhnologicheskoy akademii, 2007, 284 p.

10. Bashmakova I. G., Demidov S. S., Uspenskiy V. A. Thirst for Clarity [Zhazhda yasnosti]. Voprosy istorii estestvoznaniya i tekhniki (Issues in the History of Science and Technology), 1996, № 4, pp. 108–119.

11. Bazhanov V. A. Essays on Social History of Logic in Russia [Ocherki sotsialnoy istorii logiki v Rossii]. Ulyanovsk, SVNC, 2002, 130 p.

12. Bazhanov V. A. History of Logic in Russia and the USSR [Istoriya logiki v Rossii i SSSR]. Moscow, Kanon+, 2007, 335 p.

13. Biryukov B. V. Difficult Times of Philosophy. Sofya Alexandrovna Yanovskaya: Time. Events. Ideas. Persons [Trudnye vremena filosofii. Sofya Aleksandrovna Yanovskaya: Vremya. Sobytiya. Idei. Lichnosti]. Moscow, Librokom, 2010, 310 p.

14. Demidov S. S., Levshin B. V. (Eds.) The Case of Academician N. N. Luzin [Delo akademika N. N. Luzina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo RKhGI, 1999, 311 p.

15. Against Luzin and Luzinovschina (Meeting of Mathematicians of Moscow State University) [Protiv Luzina i Luzinovschiny (Sobranie matematikov MGU)]. Front nauki i tekhniki (Front of Science and Technics), 1936, № 7, pp. 123–125.

16. Levin V. I. Sofia Alexandrovna Yanovskaya, the Person, Teacher and Scientist. Logic in Central and Eastern Europe: History, Science and Discourse. Lanham, University Press of America, 2013, pp. 671–687.

17. Levin V. I. Sofya Alexandrovna Yanovskaya – the Scientist and the Person [Sofya Aleksandrovna Yanovskaya – ucheniy i chelovek]. Saarbrücken, Palmarium Academic Publishing, 2016, 58 p.

18. Karpenko A. S. Moscow Logical School (Period of Ideology 1917–1991). Logic in Central and Eastern Europe: History, Science and Discourse. Lanham, University Press of America, 2013, pp. 317–380.

19. Kolyagin Yu. M., Savina O. A. Dmitriy Fedorovich Egorov. The Path of the Scientist and the Christian [Dmitriy Fedorovich Egorov. Put uchenogo i khristianina]. Moscow, Izdatelstvo PSTGU, 2010, 250 p.

20. Kuzicheva Z. A. Interview to V. I. Levin [Interviyu V. I. Levinu]. 25.06.2010.

21. Kuzichev A. S. Interview to V. I. Levin [Interviyu V. I. Levinu]. 28.06.2008.

22. Yanovskaya S. A. Lectures on Algebra of Logic [Lektsii po algebre logiki]. Moscow, Librokom, 2015, 320 p.

 

© В. И. Левин, 2019

Кафедра истории и философии Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения приглашает специалистов и магистров в аспирантуру по направлению «Философия науки и техники».

 

Возможны очное и заочное обучение:
- очное обучение: стоимость – 100 000 рублей за семестр, срок обучения 3 года;
- заочное обучение: стоимость 25 000 рублей за семестр, срок обучения 3 года, 10 месяцев.

 

Приём документов проводится с 12 августа по 3 сентября 2019 года. Вступительные экзамены состоятся с 5 по 17 сентября 2019 года.

 

По окончании обучения аспирантам выдаётся диплом исследователя-преподавателя. В случае успешной защиты диссертации аспирант получает учёную степень кандидата философских наук.

 

Контактная информация:
- электронная почта кафедры истории и философии: hiph @ hf-guap.ru,
- ответственный за образовательную программу, доктор философских наук, профессор Орлов Сергей Владимирович: orlov5508 @ rambler.ru.

УДК 316.74:1

 

Тузов Виктор Васильевич – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный электротехнический университет “ЛЭТИ” им. В. И. Ульянова (Ленина)», кафедра философии, профессор, доктор философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: tuzov_1950@mail.ru

197376, Россия, Санкт-Петербург, ул. Профессора Попова, д. 5,

тел.: +7 (911) 752-75-69.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Субстанциальный подход к историческому процессу впервые предложен автором статьи.

Результаты: В субстанциальном подходе акцент в выделении причины развития истории делается не на экономические факторы, а на биосоциальную природу человека. В своем поведении человек руководствуется двумя поведенческими программами: биотической (инстинктами) и социальной (культурой, разумом). Эта особенность поведения отражается в организации социума, т. к. отношения между людьми определяются не столько уровнем развития производительных сил, сколько поведенческими программами, которые запускаются под их воздействием. Вследствие этого в разные периоды развития общества действуют разные механизмы его функционирования. В начальный период возникновения социума превалирует организация на основе рационального начала, культуры, затем включается механизм самоорганизации на основе иррационального начала, инстинктов. В настоящее время человечество подошло к необходимости перехода от самоорганизации на основе конкуренции и отбора к организации на основе разума, науки.

Выводы: Человек был и остается главным действующим фактором истории. События на международной арене показывают, что экономические интересы часто отодвигаются на второй план, а решающее значение приобретают факторы психические. Иррациональное поведение на политической арене демонстрируют лидеры многих развитых стран вопреки экономическим интересам. Наличие теоретической основы для понимания характера современных отношений и форм их организации, закономерностей и специфики развития человеческого общества создает фундамент для принятия взвешенных решений в сфере государственного управления.

 

Ключевые слова: формационный подход; «субстанциальный» подход; социальная система; исторический процесс.

 

The Substantial Approach to the Analysis of the Development of the Social System and Its Relation to the Formational Approach

 

Tuzov Viktor Vasilevich – Saint Petersburg Electrotechnical University, Department of Philosophy, Professor, Doctor of Philosophy, Saint Petersburg, Russia.

Email: tuzov_1950@mail.ru

5, Professor Popov st., Saint Petersburg, 197376, Russia,

tel.: +7 (911) 7527569.

Abstract

Background: The author is the first to propose the substantial approach to the historical process.

Results: In the substantial approach, the emphasis in identifying the reasons for the development of history is not on economic factors, but on the biosocial nature of humans. Two behavioral programs: biotic (instincts) and social (culture, reason) control their behavior. This behavior characteristic is reflected in society organization since relations between people are determined not so much by the level productive forces development, as by the behavioral programs launched on their influence. As a result, in different periods of society development there are different mechanisms of its functioning. In the initial period of society emergence, there exists the organization based on a rational principle and culture, and then the mechanism of self-organization based on an irrational principle and instincts is triggered. Currently, humanity has come to the need to move from self-organization based on competition and selection to the organization based on reason and science.

Conclusion: Humans have remained the main factor in history. Events in the international arena show that economic interests are often overshadowed, mental factors become crucial. Despite economic interests, leaders of many developed countries demonstrate irrational behavior in the political arena. The existence of a theoretical basis for understanding the nature of modern relations and the forms of their organization, the pattern and specifics of society development creates the foundation for making informed decisions in the field of public administration.

 

Keywords: formational approach; substantial approach; social system; historical process.

 

В 2018 году исполнилось 200 лет со дня рождения К. Маркса. Этот человек своими идеями в прямом и переносном смысле перевернул мир. Он показал механизм функционирования капиталистической экономики, заложил основы социальной философии как науки, у которой есть законы. Неудача, связанная с построением социализма в СССР, не является показателем несостоятельности учения Маркса. Главное в этом учении – не конкретные теоретические формы, а сам подход к обществу и истории. В предисловии к «Капиталу» отмечается, что теперешнее общество – не твердый кристалл, а организм, способный к превращениям и находящийся в постоянном процессе превращения.

 

Энгельс в письме к В. Зомбарту пишет: «…все миропонимание Маркса – это не доктрина, а метод. Оно дает не готовые догмы, а отправные пункты для дальнейшего исследования и метод для этого исследования» [1, с. 352].

 

Маркс подошел к анализу социальной системы как экономист, взяв в качестве ее основы экономическую подсистему. Поскольку эта подсистема действительно имеет важное значение для существования и развития общества, то выявление законов ее развития дает возможность увидеть тенденцию развития всей социальной системы, но с акцентом на то, что связано с экономикой. Конечно, и Маркс, и Энгельс прекрасно понимали, что главной действующей силой в обществе является человек и без его изменения прогресс общества невозможен. Однако приоритет в развитии и общества и человека оказался у экономической основы общества. Это положение вещей, вероятно, вытекало из тезиса о том, что общественное бытие определяет сознание людей.

 

Намеченная Марксом тенденция развития общества все ярче и ярче проявляет себя на современном этапе эволюции социума, когда рыночная экономика исчерпала свои возможности эффективного развития, а конкуренция как механизм функционирования этой экономики становится угрозой существования общества. Надо помнить о том, что у Маркса кроме гегелевской диалектики не было никакого другого инструмента для построения модели исторического процесса, и что многое он вынужден был придумать сам – например, системный подход, реализованный в «Капитале». Не надо забывать и о том, что Маркс жил и творил в XIX веке. У современной науки методологические возможности намного превосходят то, что имел в своем распоряжении К. Маркс. Само общество существенно изменилось, и то, что во времена Маркса едва проявлялось, сегодня приобрело развитые формы. Это позволяет более точно отразить процесс изменения человеческого общества, его историю.

 

Маркс не затрагивал вопроса о причинах возникновения частной собственности, эксплуатации. Он видел основу для этого в появлении прибавочного продукта, но почему у некоторых членов сообщества появилось желание изъять его в свою пользу, он ответить не мог. Вот что он пишет о причине появления частной собственности. «Вместе с разделением труда, содержащим все указанные противоречия и покоящимся, в свою очередь, на естественно возникшем разделении труда в семье и на распадении общества на отдельные, противостоящие друг другу семьи, – вместе с этим разделением труда дано в то же время и распределение, являющееся притом – как количественно, так и качественно – неравным распределением труда и его продуктов; следовательно, дана и собственность, зародыш и первоначальная форма которой имеется уже в семье, где жена и дети – рабы мужчины. Рабство в семье – правда, еще очень примитивное и скрытое – есть первая собственность, которая, впрочем, уже и в этой форме вполне соответствует определению современных экономистов, согласно которому собственность есть распоряжение чужой рабочей силой. Впрочем, разделение труда и частная собственность, это – тождественные выражения» [2, с. 31].

 

Сегодня развитие науки позволяет рассмотреть развитие социума не только с точки зрения его экономической подсистемы, но и через развитие человека. Увидеть закономерности, которые управляют процессом развития и процессом самоорганизации. Рассмотреть социум на микроуровне и на макроуровне.

 

Свой подход к анализу исторического процесса я назвал «субстанциальным» исходя из того, что человек является субстанциальной основой социальной системы. Сущность данного подхода изложена в работах: «От хаоса к порядку: проблемы самоорганизации социальной системы» [см.: 3] и «Исторический процесс в свете синергетической парадигмы (субстанциальный подход)» [см.: 4].

 

Сравним субстанциальный подход к анализу социальной системы с формационным подходом. Рассмотрим сильные стороны формационного подхода и то, что подвергается критике, и покажем, как ее можно избежать, опираясь на субстанциальный подход.

 

Исторический процесс (процесс развития социальной среды) можно анализировать на уровне единичного, на уровне особенного и на уровне общего. Если рассматривать конкретные исторические события, факты, общества в их специфике, то тем самым будет реализован подход единичный, т. е. на основе которого можно сделать некоторые обобщения. Когда при изучении конкретных обществ выделяется общее для них, это позволяет классифицировать их определенным образом и дает возможность исследованию подняться на уровень особенного. Но у исторического процесса есть еще и уровень общего, то есть того, что присуще всему историческому процессу или всей социальной среде.

 

Любой объект, который подвергается научному анализу, представляет собой многокачественное системное образование, обладает структурой, состоящей из элементов и подсистем. Каждый элемент, а тем более подсистема, в большей или меньшей степени выражают сущность системы как целого. Но данная сущность преломляется в соответствии со спецификой элемента или подсистемы. В силу этого сущность является в форме особенного, но не общего, когда она представлена наиболее полно. Формационный подход представляет собой уровень особенного, когда из ряда единичных обществ выделяются общие черты, а затем они типизируются по определенному основанию. В качестве такого основания берется экономическая подсистема (ее характер и уровень развития), к которой привязываются все остальные структурные составляющие сообщества. Экономическая подсистема имеет огромное значение в жизни сообщества. Однако ее закономерности не отражают в полной мере сущность человеческого общества как единичного, а тем более – как общего, хотя и позволяют достаточно точно отразить некоторые особенности его развития. Это возможно из-за наличия свойства, открытого в рамках синергетической методологии. В действительности, «…чтобы исследовать количество параметров порядка у сложной многомерной системы, требуется измерять одну из ее характеристик в дискретные моменты времени» [5, с. 66].

 

К. Маркс и Ф. Энгельс, взяв за основу изменение форм собственности на средства производства и опираясь на диалектическую методологию, смогли выявить в историческом процессе три этапа. Благодаря этому они показали логику развития человеческого общества в его истории, то общее, что ему присуще. С этой точки зрения, на первом этапе исторического процесса господствовали отношения социального равенства и общественная собственность на средства производства. Однако в результате развития производительных сил отношения равенства заменяются на классовые, а общественная собственность – на частную. Претерпев ряд изменений, общественные отношения возвращаются к своей первоначальной форме равенства и к общественной собственности на средства производства. При этом отдельные общества сливаются в единый экономический и социальный организм. Исчезают деление общества на классы и эксплуатация.

 

Чтобы эту абстрактную модель сделать более конкретной, они ввели в нее понятие общественно-экономической формации, т. е. общества, находящегося на определенной исторической ступени со своими законами возникновения и развития. С помощью данного понятия они конкретизировали этапы развития, выделив как бы узлы этого развития среди многообразия конкретных обществ и государств.

 

В самом общем виде К. Маркс совершенно правильно отразил логику исторического процесса. Однако поскольку понятие «общественно-экономическая формация» представляет уровень особенного, а не общего, то здесь возникает трудность. Общественно-экономическая формация, с одной стороны, должна отражать особенности некоторых локальных систем, совпадающих по способу производства. С другой стороны, она должна олицетворять собой этап в развитии исторического процесса. Поскольку исторический процесс развивается нелинейно, и помимо форм, которые отражают качественно отличные этапы в его развитии, имеют место и их модификации, то выделение этих форм и модификаций в отдельные общественно-экономические формации вносит путаницу в понимание хода истории. «Особенное» в истории принимается за «общее». Именно так и произошло с выделением азиатского, рабовладельческого и феодального способов производства и соответствующих им формаций в самостоятельные этапы развития истории.

 

Следует также отметить, что экономическая подсистема имеет важное значение для локальной социальной системы (община, государство, империя), так как обеспечивает ее воспроизводство. В процессе самоорганизации макроуровня социальной среды[1] есть этап, на котором она еще не превратилась в целостную систему, а существует в виде относительно самостоятельных регионов, состоящих из относительно независимых в экономическом отношении локальных систем. На этом этапе уровень экономического развития ее элементов не имеет значения, так как в среде действует совершенно иной закон. Таким законом является не закон соответствия производственных отношений характеру и уровню развития производительных сил, а закон естественного отбора, реализуемый через конкуренцию. Уровень развития производительных сил важен только для локальной системы, так как из-за него она получает преимущества в конкуренции в среде с другими локальными системами, у которых этот показатель ниже.

 

Выделение специфического, единичного (например, азиатского, рабовладельческого и феодального способов производства) в качестве особенного, т. е. в качестве этапов развития общего, создает ряд проблем, которые до сих пор вызывают споры. Проблемы возникают с формациями, которые не вписываются в общий ряд. Так, неясно, куда отнести азиатский способ производства, который выпадает из «стройного» ряда развития. Ставится под сомнение и античное рабство как самостоятельный способ производства, так как рабы не были тем основным классом, на котором держалось античное производство. Более того, вызывает споры и модель перехода рабовладельческого способа производства в феодальный. И. Л. Андреев в статье «Методологические проблемы генезиса феодальной формации в рукописях Ф. Энгельса» показывает, что у Ф. Энгельса нет представления о том, что феодальная общественно-экономическая формации есть естественный переход от рабовладения к феодализму. Ф. Энгельс показывает сложный и противоречивый процесс становления феодализма и не более того, не увязывая его с развитием производительных сил рабовладельческого Рима [см.: 6, с. 21–37].

 

Это говорит о том, что последователи К. Маркса и Ф. Энгельса дополнили их представление об историческом процессе своим представлением, в котором одна формация переходила в другую.

 

Если отказаться от способа производства и формы собственности как критериев выделения типа общественного устройства и опираться на иной, более общий принцип, то эти противоречия можно снять.

 

Рассмотрим исторический процесс несколько иначе, чем это делается в формационном подходе. Еще раз отметим, что общая логика развития, которая предполагает трехступенчатое развитие, в основных своих сущностных чертах в этих подходах совпадает. Различие состоит только в основании для выделения данных этапов и в иной интерпретации механизма развития. Эти этапы развития исторического процесса соответствуют закону отрицания отрицания и наглядно могут быть выражены гегелевской формулой: Тезис – Антитезис – Синтез.

 

Если опираться на диалектическую методологию, то для описания логики исторического процесса необходимо взять только три общественно-экономические формации из тех, что известны: первобытнообщинную, капиталистическую и коммунистическую. Эти формы отражают в полном объеме особенности каждого этапа развития. С позиции формационного подхода для первобытнообщинной формации характерны общественная собственность на средства производства и равенство членов сообщества. Для капиталистической формации характерны частная собственность, неравенство и классовая структура. Коммунистическая формация должна (по замыслу) базироваться на общественной собственности на средства производства и равенстве, но на качественно ином основании.

 

С точки зрения субстанциального подхода, первый этап характеризуется возникновением социального из биотического (предчеловеческое стадо) в соответствии со своей сущностью – гуманизмом – и соответствующим ему структурой-аттрактором – равенством. Основой социального является рациональное начало, благодаря действию которого появилась культура в виде запрета на инстинктивное поведение. Особенность социального состоит в том, что оно не имеет на этом этапе развития собственного основания, т. е. экономической среды, а использует для своего развертывания природную среду. На этапе первого отрицания возникает форма социального, противоположная ему по своей основе. Это значит, что в основании второго этапа развития лежит не сущность социального, а сущность биотического, и он характеризуется уже неравновесной структурой-аттрактором. Неравновесность выражается в неравенстве людей по отношению друг к другу. Рациональное начало, культура были сильно потеснены иррациональным началом, инстинктами, которые управляют поведением живого существа. Частная собственность, стремление эксплуатировать чужой труд не упали с неба и не появились из-за развития производительных сил. Они встроены в психику живых существ. Поэтому отменить частную собственность нельзя, как это хотели сделать в СССР. Хотя у Маркса и Энгельса очень часто имеет место критика частной собственности и призывы к ее отмене, тем не менее, они говорили о том, что это должно произойти не по воле людей, а в результате развития производительных сил. В статье «Коммунисты и Карл Гейнцен» Ф. Энгельс пишет: «Пока крупная промышленность еще не достигла такого уровня развития, при котором она может окончательно освободиться от оков частной собственности, до тех пор она не допускает никакого иного распределения своих продуктов, кроме ныне существующего…» [7, с. 283].

 

На этапе второго отрицания на смену биотическому и соответствующему ему аттрактору должен прийти третий этап, где снова восторжествуют сущность социального и соответствующий ей аттрактор. Рациональное начало должно преодолеть инстинктивное поведение, но не через запрет и страх наказания, а через понимание его недопустимости, т. е. путем «снятия». Маркс и Энгельс часто писали о том, что развитие человека, развитие мышления является необходимым условием построения коммунизма. Энгельс, в частности, отмечал: «Общественное ведение производства не может осуществляться такими людьми, какими они являются сейчас, – людьми, из которых каждый подчинен одной какой-нибудь отрасли производства, прикован к ней, эксплуатируется ею, развивает только одну сторону своих способностей за счет всех других и знает только одну отрасль или часть какой-нибудь отрасли всего производства. Уже нынешняя промышленность все меньше оказывается в состоянии применять таких людей. Промышленность же, которая ведется сообща и планомерно всем обществом, тем более предполагает людей со всесторонне развитыми способностями, людей, способных ориентироваться во всей системе производства» [8, с. 335].

 

Ни К. Маркс, ни Ф. Энгельс не использовали понятия инстинкт, но писали о неразвитости мышления, сознания людей при описании их «неразумного» поведения. Ф. Энгельс в письме к Блоху пишет: «…история делается таким образом, что конечный результат всегда получается от столкновения множества отдельных воль… Таким образом, имеется бесконечное количество перекрещивающихся сил, бесконечная группа параллелограммов сил, и из этого перекрещивания выходит одна равнодействующая – историческое событие. Этот результат можно опять-таки рассматривать как продукт одной силы, действующей как целое, бессознательно и безвольно (выделено мной – В. Т.). Ведь то, чего хочет один, встречает противодействие со стороны всякого другого, и в конечном результате появляется нечто такое, чего никто не хотел. Таким образом, история, как она шла до сих пор, протекает подобно природному процессу и подчинена, в сущности, тем же самым законам движения. Но из того обстоятельства, что воли отдельных людей, каждый из которых хочет того, к чему его влечет физическая конституция и внешние, в конечном счете экономические, обстоятельства (или его собственные, личные, или общесоциальные), что эти воли достигают не того, чего они хотят, но сливаются в нечто среднее, в одну общую равнодействующую…» [9, с. 396–397].

 

Если история движется «бессознательно и безвольно», «подобно природному процессу» несмотря на то, что ее делают обладающие сознанием и мышлением люди, что же действительно управляет поведением человека? Здесь можно сослаться на З. Фрейда, который предположил, что в современных условиях поведение человека определяется двумя факторами: на первом месте инстинкты, иррациональное начало, источник энергии, на втором месте сознание, задача которого состоит в том, чтобы обеспечить безопасность «Ид».

 

Однако вернемся к истории. Разница между первым этапом и последним состоит в том, что, если на первом этапе сущность социального находилась в неразвитом состоянии, то на последнем этапе она приобретает развернутую зрелую форму и имеет собственное основание в виде развитой экономической среды. Более того, закономерности исторического процесса, которые были сформулированы в рамках формационного подхода и касались соответствия производственных отношений характеру и уровню развития производительных сил, в этой триаде работают, в отличие от «пятичленки».

 

Возникает естественный вопрос: что делать с оставшимися формациями или способами производства: азиатским, античным (рабовладельческим) и феодальным? Здесь следует обратиться, с одной стороны, к диалектике, а с другой – к основоположникам формационного подхода К. Марксу и Ф. Энгельсу. Диалектика при переходе от одного качественного состояния к другому предполагает скачок, который может происходить и очень быстро, и очень медленно. Учитывая эту особенность скачка, предполагалось, что при переходе от капитализма к коммунизму должен быть переходный этап или переходная форма, когда старое и новое, трансформируясь, постепенно избавятся от груза старого и наберут необходимые для нового этапа развития качества, которые сами по себе в условиях прежней формации возникнуть не могут. Против такого предположения никто не возражал. Но если при переходе от капитализма к коммунизму требуется переходный период, то почему при переходе от коммунизма первобытного к капитализму его не должно было быть? Проблема перехода здесь одна и та же: в предшествующей формации нет основы для качественно иного этапа развития.

 

Если принять эту поправку, то азиатский, античный (рабовладельческий) и феодальный способы производства оказываются в одном ряду, однако рассматривать их надо не последовательно, а параллельно. Это связано с тем, что данные формы организации социума относятся уже к неравновесному этапу развития социальной среды и частично подчиняются его законам. Здесь действует синергетический механизм самоорганизации. Чтобы показать, какое место занимают эти формации в историческом процессе, рассмотрим некоторые особенности развития первобытного общества.

 

Если говорить о первобытной общественно-экономической формации (кстати, как и о любой другой), то следует заметить, что она является научной абстракцией, а не реальным объектом. В действительности в социальной среде находилось множество однотипных общин. По мере развития эти общины преобразовывались в новые формы. Причем развитие шло неравномерно, и в среде возникли разные по уровню развития локальные социальные системы и регионы. Поэтому в среде одновременно существовали сообщества, находившиеся на разных стадиях развития. Этот процесс не изменился до настоящего времени. Сегодня есть и первобытные сообщества, и феодальные, и капиталистические, причем находятся они на разной стадии развития. Среда имеет неравновесный характер. От того, что мы будем знать, что в среде в одно и то же время существуют разные по уровню развития общества, которые мы систематизируем, выделим в группы и назовем формациями, ничего не изменится. Ценность этого понятия в том, что формации как бы отражают этапы исторического процесса. Но механизма этого процесса в формационном подходе нет. Есть лишь заявление о том, что развитие производительных сил приводит к изменению общественных отношений. Более того, для таких сообществ, как Древний Египет, Древний Рим, Древний Китай этот закон проявляется с большим трудом, ибо в результате развития производительных сил, если таковое имело место, эти сообщества почему-то перестали существовать, и на их развалинах не появились более развитые сообщества с соответствующими экономикой и социальным строем. Напротив, они опустились на более низкий уровень развития. Затем они путем самоорганизации снова поднимались на прежний уровень в силу каких-то причин. Пульсируя таким образом, они, наконец, превратились в страну или регион, застывший в своем развитии.

 

Поэтому закон соответствия характера производственных отношений уровню развития производительных сил работает только применительно к историческому процессу в целом и к трем его этапам, но не применительно к отдельным общественно-экономическим формациям или историческому процессу в его пятичленном понимании.

 

Итак, первобытная среда, которую я называю равновесной, стала трансформироваться в неравновесное состояние. Это неравновесное состояние включало в себя и пространственно, и во времени самые разные локальные социальные системы. Такие системы пока еще представляли собой образования, однотипные в качественном отношении, но сильно отличающиеся друг от друга в количественном отношении. Достигнув определенного уровня изменений, эти локальные социальные системы подходили к точке бифуркации, или скачка. В зависимости от региональных особенностей (географическая среда, тип культуры, религия, этнические особенности и т. п.) возникали специфические формы организации социума. Так, из-за климатических особенностей и характера земледелия древнеегипетское, шумерское и другие общества восточного и азиатского регионов взяли от первобытного общества коллективные формы ведения хозяйства. Это определило форму государства, его функции, характер правовых и экономических отношений. Без вмешательства государства резко падала эффективность производства, так как требовались координация и кооперация усилий всего общества для проведения ирригационных работ. Участвуя непосредственно в организации производства, государство участвовало и в сборе, и в распределении собранного урожая. Коллективизм первобытности еще присутствовал во всех сферах жизнедеятельности. Египетская экономика к тому же развивалась на собственной ресурсной базе. В основном это было натуральное хозяйство.

 

Иные условия были в Древней Греции и Древнем Риме. Из-за климатических условий и особенностей земледелия у государства не было необходимости заниматься организацией процесса производства, а, следовательно, сбором и распределением произведенного продукта. Иными были и традиции, и религия. Индивидуализм уже пронизывал все сферы общественной жизни: от организации производства до общественного сознания. Из-за комплекса разнообразных причин эти общества не имели достаточной ресурсной базы для ведения натурального хозяйства. Под давлением демографических и экологических причин они должны были проявлять активность в социальной среде, расширяя границы жизненного пространства. Эти и другие факторы привели к тому, что им выгоднее стало торговать и вести войну, чем заниматься ремеслами и сельским хозяйством. Для ведения войны были нужны человеческие ресурсы. Но эти же ресурсы одновременно были необходимы и как рабочая сила для обеспечения данного сообщества средствами существования, и для содержания армии. Данное противоречие было разрешено за счет привлечения чужой рабочей силы. И сегодня развитые государства привлекают рабочую силу слаборазвитых государств для выполнения непрестижной, малоквалифицированной работы так же, как это делали рабовладельческие государства.

 

Такое решение проблемы чревато серьезными последствиями для страны, привлекающей чужую рабочую силу. Как только прекращается приток новой рабочей силы, а та, что уже привлечена, по какой-то причине исчезает или сокращается, государство лишается источника существования.

 

Таким образом, из-за региональных особенностей в социальной среде стали появляться разные формы организации социума. Это, по сути, был экспериментальный материал исторического процесса, из которого отбирались оптимальные для тех или иных условий формы. Кроме ранее названных форм, известны еще феодальный «социализм» государства инков, прафеодальное государство ацтеков. Все эти формы являются, по своей сути, переходными. Отличие состоит лишь в том, что в силу разных причин одни из них деградировали и, растеряв культуру, «растеклись» на социальной среде, отдав свои элементы соседним локальным системам, а другие стали переходными этапами для новых форм. Так, древнеегипетская культура оказала влияние на древнегреческую. Империя Александра Македонского включала Египет в свой состав. Египет входил и в Римскую империю. Таким образом, его культура оказывала непосредственное влияние на формирование европейской культуры. В свою очередь Римская империя, покоряя соседние народы, несла им свою культуру.

 

Хотя процесс романизации не закончился к моменту падения империи, культура, тем не менее, не погибла полностью. Часть ее (вместе с населением, церковью) перешла в новый этап или в новую форму развития. Культуры, которые взаимодействовали на европейском континенте, вносили свой вклад в развитие центра, но делали это не последовательно, перетекая друг в друга на макроуровне, а через разрушение собственной структуры до элементов микроуровня. Отдавая их социальной среде, они передавали с ними часть своей культуры другой социальной форме, которая возникала на ее месте.

 

За внешними отличительными чертами конкретных обществ древнего мира есть и их существенное сходство, которое позволяет объединить их в единую переходную ступень или фазу. Такое объединение возможно не с точки зрения наличия или отсутствия частной собственности, характера экономических отношений, а с точки зрения проявления закона социальной справедливости, т. е. закона соответствия социальной системы своему аттрактору (равенству).

 

В этом отношении формации, о которых идет речь, по своим структурам-аттракторам являются однотипными, несмотря на различия в способах производства и некоторые другие различия.

 

Рабовладельческое общество, например, отличается от других обществ целым рядом особенностей. Но по главным признакам – по основной функции государства и по отношению сферы управления к своему народу, т. е. по содержанию общественных отношений – они однотипны. Так, фараон, если он соответствовал по своим личностным качествам этой «должности» и следовал традиции и разуму, заботился о том, чтобы народ не голодал и чтобы в обществе соблюдался паритет интересов. Римское государство также заботилось не только о 250 000 люмпен-пролетариев в Риме, которых кормили хлебом и мясом, поили вином и развлекали зрелищами, но и осуществляло политику в интересах всех слоев населения. Были ограничены предельные нормы земельных участков в пользовании одного человека, было запрещено превращать свободных граждан в рабов за долги и многое другое. Включение рабов в состав населения рабовладельческих государств и противопоставление их в качестве класса классу рабовладельцев ничем не оправдано. Этого не делали даже сами основоположники формационного подхода. Раб находился вне социальной системы, он не являлся гражданином, а, следовательно, стоял вне закона.

 

Рабовладельческая формация в этом отношении мало чем отличалась от феодализма. Кодекс чести феодального рыцаря требовал от него щедрости и не стяжательства, заботы о подданных. Феодал заботился о своих арендаторах и помогал им в трудное время из своих запасов. Нельзя идеализировать эти отношения, но надо их реально оценивать. Этот паритет интересов, конечно же, возникал не сам по себе, но, во-первых – как дань традиции и общественному мнению, а во-вторых – как результат противостояния и борьбы за свои интересы и власть имущих, и тех, кто уже стал только объектом управления. Но это было борьбой за справедливость, т. е. за приведение структуры конкретной социальной системы в соответствие со структурой социального аттрактора.

 

Поэтому древнеегипетское общество, Шумер, Древняя Греция и Рим и ряд других цивилизаций (например, инки или ацтеки) имели в своей основе, с одной стороны, уже неравновесную социальную структуру, а с другой – социально-ориентированную экономику, соответствующую идеологию и политику. В этот перечень стран вошли страны и с азиатским способом производства, и с рабовладельческим, и с полуфеодальным.

 

Феодальный способ производства исторически возник раньше, чем рабовладельческий. Он органически вытекал из развития социальной структуры первобытного общества. По своему аттрактору он также являлся более гуманным, чем капитализм, по крайней мере, на начальной стадии развития. Поэтому неудивительно, что Европа после падения Римской империи вернулась к исторически более ранней и более гуманной форме организации социума.

 

Таким образом, все древние общества до капитализма представляли собой формы перехода социальной среды от равновесного состояния к неравновесному. В них неравновесность еще не была представлена в чистом виде и в развитой форме. Эта особенность была отмечена в Манифесте коммунистической партии: «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения… Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой» [10, с. 425].

 

Переход не происходил одномоментно, а был растянут во времени и представлен рядом форм организации социального. Европа попробовала одну форму организации социального – рабовладение, но эта форма себя изжила, хотя первоначально и принесла реальные плоды греческому и римскому обществам. Тогда ей пришлось переструктурировать свои элементы в другую, более простую форму организации и развиваться на собственной экономической основе, не привлекая со стороны ни рабочую силу в виде рабов, ни материальные и финансовые ресурсы.

 

Этот переход от равновесного состояния среды к неравновесному характеризуется компромиссом, когда социальное уже не может противостоять биотическому, а биотическое еще не имеет возможности полностью подчинить социальную среду своему влиянию. Именно такой компромисс и демонстрируют общества древнего мира и эпохи Средневековья.

 

Деление социальной среды на регионы позволяет понять механизм ее развития на этапе неравновесности. Получается как бы веер региональных линий развития, выходящих из одной области – этапа равновесности. К. Маркс объединил однотипные локальные общества в одно понятие – общественно-экономическая формация. Но этим понятием можно объединить только общины периода первобытности на средней стадии развития, когда различие между ними не носили качественного характера, и последнюю ступень развития общества, когда оно представляет собой одно целое в масштабе Земли. Трудности возникают на промежуточном этапе исторического процесса, когда появляются классовые общества и эти трудности состоят в том, что эти общества отличаются по уровню развития. Оказывается, что на социальном пространстве одновременно существуют разнотипные общественные формации. Естественно возникают вопросы. Почему они существуют? Как долго это будет продолжаться? Как они должны между собой взаимодействовать? Какие законы определяют их развитие в качестве единичного, и какие законы определяют их поведение в отношении друг друга? Формационный подход не дает ответов на эти вопросы.

 

Можно сказать, что в результате трансформации равновесного состояния социальной среды возникли разнотипные общественные формации, которые стали развиваться параллельно. Одни делали это быстрее, другие – медленнее. Но в данном случае вполне можно обойтись и без понятия «формация», так как в отношения друг с другом вступают не общественно-экономические формации (понятие «общественно-экономическая формация» есть абстракция), а реальные локальные сообщества или регионы. Здесь данное понятие скорее запутывает картину исторического процесса, чем ее проясняет.

 

Если принять деление социальной среды на регионы, состоящие из конкретных локальных систем с примерно одинаковыми аттракторами и уровнями развития, то тогда становятся более понятны и процессы в среде. Эти регионы, выйдя из одного и того же качественного состояния социальной среды, образовались путем определенной самоизоляции группы локальных социальных систем от других регионов. Причины такой самоизоляции были связаны с особенностями географической среды, религии, образа жизни, традиций, уровня развития экономики и т. п. Такая самоизоляция на основе самодостаточности и определила характер их развития. Отсутствие притока ресурсов, энергии и информации из внешней среды лишило эти регионы источника развития. Исчерпав внутренние источники, система застывает на стоках. Так произошло с Китаем, Индией, государствами Центральной и Средней Азии. Иные процессы протекали в Европе.

 

На этом перекрестке мировой истории не было ничего постоянного. Здесь жизнь кипела, как в котле. Народы перемешивались, внося живительные соки в биологию человека. Это приводило к повышению активности новых поколений. Информация и ресурсы текли полноводными реками, которые наполнялись благодаря торговле, колонизации и захватническим войнам. В результате Европа оказалась центром мировой истории, где все процессы протекали значительно быстрее. Но резкое отличие Европы от остального мира проявилось только с развитием капитализма. До этого момента большинство регионов и по экономическому, и по культурному уровню развития были примерно одинаковы.

 

Европа отличается еще одной важной особенностью. Жизнь ее жителей в значительной степени была подчинена закону, а не произволу властителя. В силу этого дух свободы был присущ европейцам в большей степени, чем другим народам. Также была и еще одна культурная особенность, которая отличает европейцев от других народов – индивидуализм, выделенность индивида из общей массы. Восток, Азия – регионы коллективных форм жизнедеятельности, коллективистского сознания и коллективистских традиций. Традиция в Европе в меньшей степени довлела над сознанием людей и поведением. Европейцы несколько раз пытались построить мировые державы на основе товарного производства и рабского труда. Первым это сделал А. Македонский, вторыми – римские императоры. Третий раз это объединение происходило под эгидой христианской церкви через крестовые походы. Затем европейский капитализм создает колониальную империю, а империализм – экономическую. Были и другие, менее значительные этапы.

 

Таким образом, в социальной среде в период ее неравновесного состояния оказалось несколько векторов развития мировой истории. Причем совершенно четко выделились центр этого развития (Европа) и периферия (другие страны мира). Между регионами и внутри этих регионов идут одинаковые процессы. Европейские страны, обладая более сильным аттрактором, стремятся доминировать в социальной среде и подчинить ее своему влиянию с тенденцией перестроить ее по своему образу и подобию. В регионах также есть свои лидеры, которые делают то же самое. Между регионами идет борьба за первенство, которая проявляется в разных формах: военной, политической, экономической, культурной, религиозной и т. п.

 

Ранее отмечалось, что в соответствии с субстанциальным подходом этапы исторического процесса могут быть представлены тремя общественно-экономическими формациями. Здесь необходимо дать некоторое пояснение в связи с выделением капиталистической общественно-экономи­ческой формации в качестве единственной формы организации жизнедеятельности локальных социальных систем на европейском континенте в период неравновесного состояния социальной среды.

 

Как уже было отмечено, после падения Римской империи история делает шаг назад и возвращается к той форме организации социума, которая, естественно, должна была вырасти из разрушающейся первобытной среды. Рабовладение было отклонением от магистральной линии развития в силу региональных особенностей европейской социальной среды, тем более что оно развивалось на чужой ресурсной базе в отличие от других стран и регионов. Поэтому пришедшие на территорию империи германские племена принесли свою форму организации жизнедеятельности, которая под влиянием римской культуры претерпела некоторые изменения, а затем распространилась на всей территории как более предпочтительная. Городская культура затухает вместе с товарным производством, так как для нее нет экономической основы.

 

Этот период развития Европы считается «темным». Не случайно на смену Средневековью приходит эпоха Возрождения. С точки зрения экономического развития это действительно так, но не надо забывать, что христианская религия, войдя в Средневековье, внесла в него свои идеи, свои нравственные нормы. Церковь ставила перед человеком в качестве главной цели работу над душой, отодвигая материальное на второй план. В этом отношении средние века имеют огромное значение для развития человеческого материала будущей Европы.

 

По мере развития феодального общества на европейском континенте часть сельского населения вытесняется из деревень из-за нехватки земли и ужесточения гнета феодалов. Как правило, это были решительные и энергичные люди с обостренным чувством справедливости. Именно они и бегут с обжитых мест в поисках лучшей доли. Эти беглецы оседают вокруг временных торговых мест, куда периодически приезжают торговать крестьяне с излишками продукции и купцы с товарами ремесленного производства. Они начинают заниматься ремеслом и постепенно формируют постоянные поселения – города. Отношения в городской общине являют собой резкий контраст с феодальными отношениями. По сути это – сообщества равных в социальном отношении людей, социальные братства, особенно на начальной стадии развития. Они еще ближе по своей структуре к социальному аттрактору, чем феодальные владения, так как неравновесность по социальному статусу среди горожан минимальна. В силу этого город, во-первых, начинает быстро развиваться и становится реальной силой, более эффективной, чем феод, а, во-вторых, становится привлекательным для всех, кому дорога свобода и справедливость.

 

Однако когда любая система достигает предела в развитии, ее форма начинает претерпевать изменения. Эти изменения неизбежно приводят к появлению неравновесности и обострению основного противоречия. Система начинает структурироваться в иерархию на основе доминирования сильного над слабым, что загоняет ее в неустойчивое состояние. Постепенно и городская община становится неравновесной, но неравновесной уже не по социальному статусу, который связан с родословной человека, а по месту человека в системе производства и по количеству имеющихся у него денег. Но деньги пока не могут быть использованы для самовозрастания через расширенное производство. Рынок сбыта ограничен и законсервирован цеховыми уставами, уставами городов и другими договорами.

 

Появление капитализма связано с появлением мануфактур. Мануфактуры возникают в деревне. Город консервативен. Цеховые организации не дают возможности новому реализоваться в производстве. Но в социальной среде возникают два важных фактора, готовых породить новую флуктуацию. Первым фактором является избыточное население в деревне, у которого нет в необходимом объеме земли, а, следовательно, нет в достаточном количестве средств существования. Вторым фактором являются капиталы, накопленные посредниками между цехами и рынком – торговцами и цеховыми старшинами. Но реализовать эти капиталы в рамках цеха невозможно из-за ограничений. Тогда-то и появляется мануфактура. Она не требует многолетнего обучения профессии и высокой квалификации, поэтому может использовать дешевый крестьянский труд. По себестоимости продукция мануфактур способна конкурировать с продукцией цехов.

 

Так в социальной среде появляется форма организации социума, которая полностью на всех уровнях является неравновесной. Конкурентная борьба всех со всеми становится законом жизни как на микроуровне, так и на макроуровне. Возникает рыночная экономика и соответствующая социальная структура. Все отрицательные стороны прежней формы существования, все пороки человеческие раскрываются при капитализме с небывалой силой. Это связано с тем, что все сдерживающие механизмы социального сломаны. Инстинктивное поведение, стремление доминировать любой ценой и в любой форме, успех, нажива становятся целью и смыслом жизни. Под новую социальную структуру подстраивается и религия. На этом этапе развития общества разум, гуманизм и равенство отходят на задний план, а биотические законы и биотический аттрактор становятся ведущими. «Каждый за себя, один Бог за всех» – этот девиз есть отражение идеологии капитализма. Если при феодализме неравновесными были только политическая и социальная подсистемы, то при капитализме неравновесной становится и экономическая подсистема. Возникают товарное производство и рынок как форма экономических отношений.

 

Неизбежно и до невиданного размера обостряется классовая борьба, рождаются формы кооперации в защиту интересов эксплуатируемого класса (политические партии, профсоюзы, кассы взаимопомощи) и, в конечном счете, развитие событий приводит к кризису капиталистической социальной системы. Биотический аттрактор исчерпывает свои возможности по саморегуляции и самоорганизации общества – пока только на микроуровне. Выход из этого положения был найден с помощью разума.

 

Алчность представителей доминирующей группы была ограничена государством, которое взяло на себя функцию регулирования экономических отношений в сфере распределения. Структура сделала шаг в направлении социального аттрактора (пособия по безработице, образование, медицинское обслуживание, обеспечение жильем, установление минимума заработной платы, размер рабочего времени и времени отдыха и др.). Это спасло локальные системы от краха. Остался нерешенным вопрос на макроуровне, где по-прежнему продолжает действовать доминирование. Хотя и здесь есть положительные сдвиги. Разум все больше и больше проникает в эту область отношений между странами. Возникли международные организации, координирующие политику отдельных государств, но действие биотического аттрактора еще не изжито. Главное – не опоздать.

 

Почему другие переходные формы, стремясь перерасти в своем развитии в полную неравновесность, не смогли этого сделать? Причина заключается в отсутствии соответствующей материально-технической базы производства. Основа древних цивилизаций – сельское хозяйство. Оно, в силу своих особенностей, предполагает натуральную, а не товарную форму отношений. Поэтому желание представителей доминирующей группы увеличить производительность труда и объем национального продукта через увеличение налогов приводит к обнищанию населения, но сельскохозяйственное производство не может превратиться в рыночное. Земля как основное средство производства не позволяет этого сделать. Поэтому стремление такой социальной структуры к большей неравновесности приводит только к одному: система начинает деградировать, так как теряется стимул деятельности и развития. Негативные эмоции становятся постоянными спутниками основной массы населения. В конечном счете, сельское хозяйство как система исчезает.

 

В заключение следует сказать, что К. Маркс и Ф. Энгельс заложили основу нового подхода к исследованию общества и его истории. Модель общества в виде общественно-экономической формации остается единственной и пока непревзойденной другими моделями формой отражения локальных социальных систем. В ней есть структура, есть законы связи между элементами структуры.

 

Список литературы

1. Энгельс Ф. Письмо к В. Зомбарту (от 11 марта 1895 г.) // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 39 – М.: Издательство политической литературы, 1966. – 747 с.

2. Маркс К. Тезисы о Фейербахе (Немецкая идеология) // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 3. – М.: Издательство политической литературы, 1955. – 650 с.

3. Тузов В. В. От хаоса к порядку: проблемы самоорганизации социальной системы. – СПб.: СПбГЭТУ «ЛЭТИ», 2002. – 152 с.

4. Тузов В. В. Исторический процесс в свете синергетической парадигмы (субстанциальный подход). – СПб.: СПбГЭТУ «ЛЭТИ», 2011. – 228 с.

5. Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Антропный принцип в синергетике // Вопросы философии. – 1997. – № 3. – С. 62–79.

6. Андреев Н. Л. Методологические проблемы генезиса феодальной формации в рукописях Ф. Энгельса // Вопросы философии. – 1985. – № 3. – С. 21–37.

7. Энгельс Ф. Коммунисты и Карл Гейнцен // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 4. – М.: Издательство политической литературы, 1955. – 638 с.

8. Энгельс Ф. Принципы коммунизма // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 4. – М.: Издательство политической литературы, 1955. – 638 с.

9. Энгельс Ф. Письмо Йозефу Блоху (Лондон, 21[–22] сентября 1890 г.) // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 37. – М.: Издательство политической литературы, 1965. – 630 с.

10. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 4. – М.: Издательство политической литературы, 1955. – 638 с.

 

References

1. Engels F. Letter to W. Sombart (March 11, 1895) [Pismo k V. Zombartu (ot 11 marta 1895 g.)]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 39 (Works. Issue 2. Vol. 39). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1966, 747 p.

2. Marx K., Theses on Feuerbach (German Ideology) [Tezisy o Feyerbakhe (Nemetskaya ideologiya)]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 3 (Works. Issue 2. Vol. 3). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1955, 650 p.

3. Tuzov V. V. From Chaos to Order: Problems of Self-Organization of the Social System [Ot khaosa k poryadku: problemy samoorganizatsii sotsialnoy sistemy]. St. Petersburg, SPbGETU “LETI”, 2002, 152 p.

4. Tuzov V. V. The Historical Process in the Light of the Synergetic Paradigm (Substantial Approach) [Istoricheskiy protsess v svete sinergeticheskoy paradigmy (substantsialnyy podkhod)]. St. Petersburg, SPbGETU “LETI”, 2011, 228 p.

5. Knyazeva Ye. N., Kurdyumov S. P. The Anthropic Principle in Synergetics [Antropnyy printsip v sinergetike]. Voprosy filosofii (Problems of Philosophy), 1997, № 3, pp. 62–79.

6. Andreev N. L. Methodological Problems of the Genesis of the Feudal Formation in the Manuscripts of F. Engels [Metodologicheskie problemy genezisa feodalnoy formatsii v rukopisyakh F. Engelsa]. Voprosy filosofii (Problems of Philosophy), 1985, № 3, pp. 21–37.

7. Engels F. The Communists and Karl Heinzen [Kommunisty i Karl Geyntsen]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 4. (Works. Issue 2. Vol. 4). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1955, 638 p.

8. Engels F. Principles of Communism [Printsipy kommunizma]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 4 (Works. Issue 2. Vol. 4). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1955, 638 p.

9. Engels F. A Letter to Joseph Bloch (London, September 21 (–22), 1890) [Pismo Yozefu Blokhu (London, 21[–22] sentyabrya 1890 g.)]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 37 (Works. Issue 2. Vol. 37). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1965, 630 p.

10. Marx K., Engels F. The Manifesto of the Communist Party [Manifest kommunisticheskoy partii]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 4. (Works. Issue 2. Vol. 4).Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1955, 638 p.



[1] В субстанциальном подходе общество рассматривается как социальная среда. Эта среда имеет два уровня организации: микро и макро. Микроуровень представлен конкретными обществами или локальными социальными системами, которые организованы в форме первобытной общины или государства в более поздний период. Макроуровень (международный) социальной среды сегодня организован крайне слабо и находится в состоянии самоорганизации через конкуренцию и отбор. Закономерности этого уровня иные, чем у микроуровня.

 

© В. В. Тузов, 2019

УДК 31.48.26

 

Тимощук Алексей Станиславович – федеральное казенное образовательное учреждение высшего образования Владимирский юридический институт Федеральной службы исполнения наказаний Российской Федерации, кафедра гуманитарных и социально-экономических дисциплин, профессор, доктор философских наук, доцент, Владимир, Россия.

Email: human@vui.vladinfo.ru

600020, г. Владимир, ул. Б. Нижегородская, д. 67-е,

тел.: +7-4922-45-44-75.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Мы живем в мире нарастающей сложности. В результате применения новейших информационных технологий социокультурная динамика и способы разрешения конфликтов в постиндустриальном обществе значительно изменяются.

Результаты: Параметры нового общества определяются множеством факторов, среди которых можно выделить наиболее явные: 1) научная, информационная, экономическая, юридическая и криминальная глобализация, 2) растущая роль информации и деонтологизация товарно-денежных отношений, 3) увеличение уровня сложности и рискогенности общества, 4) становление техносферы как новой области отношений. Поколение Y (миллениалы) ждёт комфорта от жизни, им трудно адаптироваться к старым институтам труда. При этом и поколение Y, и всех миллиардеров – создателей IT технологий объединяет цифровой либерализм и уверенность в необходимости расширения Интернета без границ и анонимных коммуникаций, что очень на руку террористическим группам, торговцам наркотиками и иным преступникам.

Выводы: Терроризм и экстремизм представляют собой новый уровень глобальной и национальной угрозы. В этой связи третье поколение прав и свобод, включающее тайну переписки (коммуникации), вполне может быть пересмотрено в пользу безопасности.

 

Ключевые слова: информационные технологии; информационное общество; модернизация; геополитика; противодействие терроризму.

 

Politics and Geopolitics in Information Society

 

Timoschuk Alexey Stanislavovich – Vladimir Law Institute of the Federal Penitentiary Service of the Russian Federation, Department of Humanitarian and Socio-Economic Disciplines, Professor, Doctor of Philosophy, Vladimir, Russia.

Email: human@vui.vladinfo.ru

67th, B. Nizhegorodskaya st., Vladimir, 600020, Russia,

tel.: + 7-4922-45-44-75.

Abstract

Background: We live in a world of increasing complexity. Due to the use of the latest information technologies, sociocultural dynamics and ways of resolving conflicts in post-industrial society have changed significantly.

Results: The parameters of this new society are determined by many factors. The most obvious ones are as follows: 1) scientific, informational, economic, legal and criminal globalization, 2) the growing role of information and deontologization of commodity-money relations, 3) an increase in the level of complexity and riskiness of society, 4) the formation of the techno-sphere as a new area of relations. Generation Y (millennials) wants to live in comfort, it is difficult for them to adapt to the old labor institutions. At the same time, generation Y and all billionaires of IT technologies are united by the idea of digital liberalism and confidence in the need to expand the Internet without borders and anonymous communications, which is very good for terrorist groups, drug dealers and other criminals.

Conclusion: Terrorism and extremism represent a new level of global and national threat. In this regard, the third generation of rights and freedoms, including the secret of correspondence (communication), may be revised in favor of security.

 

Keywords: information technologies; information society; modernization; geopolitics; actions against terrorism.

 

Начало XXI века было ознаменовано дерзкими террористическими актами против государства. После ответа правоохранительных органов террористы переключились на более доступные цели – школы, места отдыха, транспорт. Известно, что экстремизм и терроризм часто связаны с иной преступной деятельностью – преступлениями против государства, мошенничеством, торговлей оружием и др. В Северной Америке наркокартели финансируют террористов, поскольку обе стороны заинтересованы в нарушении иммиграционного законодательства. Из этого следует, что общее усиление контроля любой преступности благоприятно сказывается на снижении опасности терроризма и экстремизма. Поэтому стратегия противодействия терроризму включает в себя несколько направлений деятельности:

– просвещение,

– борьба с безработицей и справедливое распределении доходов,

– усиление правоохранительных органов.

 

Тюремное заключение часто предоставляет для экстремистов расширенные возможности по радикализации других осуждённых, поэтому особое внимание должно быть уделено контролю осуждённых за терроризм в тюрьме.

 

Террористы и экстремисты несут долгосрочную угрозу обществу. Они характеризуются как не контактные среди уголовной среды тюрем, образуют свои неформальные сообщества по национальному и религиозному признаку. «Как показывают опросы, полностью отрицают свою вину более 30 % и не сожалеют о содеянном около 70 % преступников-террористов. Отчасти это объясняется тем, что в отличие от “обычных” убийц, террористы совершают насилие в отношении не “своих”, а “чужих” или чуждых, которых они ненавидят как представителей иной культуры (нации, религии)» [1, с. 12].

 

Без единого понимания терроризма в одном государстве, регионе, во всём мире борьба с ним будет испытывать затруднения. У стран, которые затрагивает проблема терроризма, много расхождений по определению сущности экстремизма и терроризма, в этом заключается антиномия глобализации и тенденция к образованию национальных государств. Например, в Великобритании и США радикальные высказывания и призывы не осуждаются как экстремизм, а в России – да. Риторика терроризма используется в политическом конфликте на Украине. Россия не согласна с репрезентацией действий по урегулированию территориально-политических разногласий Украины с Луганской и Донецкой областями как антитеррористической операции.

 

Для эффективного глобального противодействия экстремизму и терроризму необходимо согласование различных юридических платформ. Казахстан, лидер по антитеррористическим инновациям в 2016 г., например, поступил следующим образом: за основу были взяты шанхайские соглашения о коллективной безопасности, затем принят Закон по противодействию экстремизму и терроризму, который включает обязательную регистрацию мигрантов, усиленный контроль за оборотом оружия, административную ответственность охранных структур и владельцев объектов, уязвимых в террористическом отношении. После этого был принят новый Уголовный кодекс и Гражданский кодекс. Все эти виды нормативно-правовых актов исходят из одного модельного закона с одним пониманием терроризма и экстремизма. Модельное законодательство является частью концепции комфортного законодательства или согласованного на всех уровнях, подготовленного заранее и принятого сразу вместо законодательства ad hoc. Несомненно, такая идея когерентного права, лишённого внутренних противоречий, прекрасна, но она разбивается о краеугольный камень антиномий, из которых соткана жизнь. Поэтому подобные планы «комфортного законодательства», «закона о правилах принятия всех законов» не реалистичны. Трезвое понимание неуправляемой динамики общественной жизни мы находим в англосаксонской системе права, вообще отказавшейся от кодификации норм и вменившей формулировку судебных решений в компетенцию эксперта.

 

В условиях кризиса больших нарративов закон берёт на себя функции метанаррации, создания единых ценностных требований. В традиционном обществе роль метанарративов выполняли священные писания, в царской России – нарратив «православие, самодержавие, народность», в советском обществе – учение о коммунизме. Сегодня от них остались лишь винтажные и ретро наррации «великой династии Романовых», «великого советского прошлого». В условиях эксфолиации этноконфессиональных и иных нарративов возрастает потребность в государственной политике создания единого ценностно-смыслового пространства через образование, право, медиасферу.

 

Интернет представляет сегодня быстрый способ распространения идей и ресурсов терроризма и экстремизма. Соответственно, наша деятельность по противодействию насилию против граждан ради достижения политических целей должна учитывать все новые медиа.

 

Интернет как информационный ресурс и коммуникационная сеть может быть использован для осуществления преступной деятельности несколькими путями:

– распространение своего учения,

– радикализация последователей,

– выкладывание роликов с актами насилия – т. е. фото и видео отчётов о деятельности,

– сбор средств,

– вербовка новых членов.

 

Следует признать, что вся эта деятельность связана вместе и может называться стратегией диссеминации плевел терроризма и экстремизма. Формы могут варьировать: от производства видеоигр «убей неверного» до создания музыкальных клипов соответствующей тематики. Не всегда глобальная сеть используется для пропаганды напрямую, сегодня её активно используют скрыто, для корпоративных целей закрытой организации: как способ коммуникации (Skype, Viber, WhatsApp, Telegram), как инструмент передачи материалов (системы обмена файлов), электронная почта, закрытые сайты и группы в социальных сетях, как способ передачи сообщений, способ поиска информации в отношении жертв терроризма и экстремизма, процесс анонимной оплаты преступных услуг через криптовалюты. В этом смысле консервативный подход специалиста по кибербезопасности Е. В. Касперского, выступающего с инициативой паспортизации доступа в Интернет и ограничения информационных прав, выглядит совсем не ретроградным. Обеспечение состояния защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз позволяет говорить о необходимости регулирования права на Интернет.

 

И если медиа директор Герман Клименко после запрета Telegram в России предсказывает ему судьбу падающей звезды и рекомендует перейти на ICQ (проект Mail.ru Group), считая его полноценным мессенджером для обычного пользователя, то в его словах больше здравого смысла, нежели в хайповом позёрстве: «Советник президента по Интернету Герман Клименко посоветовал пользователям Telegram переходить на узелковое письмо». Не нужно бороться с государственной системой, с ней нужно сотрудничать.

 

Для выявления такого содержания необходимо взаимодействие телекоммуникационных провайдеров и правоохранительных органов. Последовательна в этом смысле инициатива Роскомтехнадзора обязать мессенджеры работать в России по договору с операторами связи и идентифицировать своих пользователей. Очевидно, что в условиях угрозы экстремизма и терроризма необходимо выводить из черных и серых зон любой телекоммуникационный обмен. В условиях, когда терроризм – это, в принципе, глубоко законспирированная деятельность, когда некоторые главари даже не притрагиваются к современным средствам связи, положить конец анонимности в Интернете, сделать весь контент проверяемым – это то немногое, что государство может и обязано сделать.

 

OTT-сервисы (over the top – онлайн-сервисы, без лицензий работающие на сетях операторов связи), действительно, можно считать паразитами, уходящими от ответственности как за содержание сообщений, так и за отсутствие идентификации пользователей.

 

Особую сложность составляет выявление экстремистских дискурсов в социальных сетях, через которые идеи могут продвигаться в скрытой форме. В связи с этим требуется разработка новых областей знаний о социальных сетях: сетевое взаимодействие и глобальный порядок, сетевое общество и роль сети в революционной деятельности, управление сетевыми сообществами, методики и практики информационно-коммуникационных и сетевых технологий в области социального активизма и волонтёрства, агитация и пропаганда в социальной сети, Интернет и экстремистская деятельность, теоретические и практические аспекты информационного права; актуальные вопросы виртуальной криминалистики.

 

Экстремистские дискурсы попадают на благодатную почву радикально настроенной молодёжи. Именно они выступили движущей силой общественных трансформаций в Египте, Марокко, Украине.

 

Социальный портрет протестующей молодёжи в провинции получен мной на основе наблюдения за студентами: обычно это обучающийся в платной группе из неблагополучной семьи, где чаще всего мать выбивается из сил, чтобы дать какое-то образование ребёнку. Поскольку она всегда на работе, у неё не было времени заниматься ребёнком в школе, делать с ним каждый день уроки, готовить к ЕГЭ. Чтобы не сдавать ЕГЭ, школьник идёт в колледж, как правило, платно, потому что не может набрать баллов и поступить на бюджетное место. Ребёнок впитывает беспросветное состояние постоянной нужды, слышит жалобы окружения на «чудо-страну Россию». Их злит Олимпиада, космическая программа, поддержка Крыма. Они носят подделки брендов и гордятся этим. Мечтают поехать в гламурный Лас-Вегас. Возмущаются, что в нефтежильной России не дают наличными доллары гражданам, как в нефтесосной Саудовской Аравии. И есть ответ, почему! «Всё украли медвепуты! А Навальный, он всё вернёт! Он хороший человек. Он накажет всех врагов – банкиров, чиновников, продавцов». Конечно, это очень дёшево и непрофессионально.

 

Это молодёжь, которая выросла на мифе о том, что в жизни всё так, как в Интернете, они впитали дух потребительской свободы, но так и не состоялись в жизни. Их праздник жизни укомплектован продуктами эконом класса из супермаркета.

 

Возможно, сходный типаж выходил на акции в Марокко и Египте, Ливии и Украине. Молодёжный фактор для геронтократии – довольно грозная вещь, если учитывать, что в обществе потребления вещей много, они нужны молодым людям сразу, а возможностей нет, и не предвидится.

 

Для сравнения, в соседней бюджетной группе не услышишь таких заявлений – «я не люблю эту страну», «для меня ничего не сделала эта страна», «я ничего не должен этой стране». Т. е. если родители занимались детьми, вложили в их образование, дети имеют перспективы развития, ценят то, что получают от государства и не идут на митинги несогласных.

 

Говорят, миллениалы политически пробудились, начался youthquake. Протест молодёжи – это не политическая проблема. Навальный не сможет помочь этому поколению неоварваров с гаджетами, как те на это рассчитывают, выходя на протестные акции. Скорее он есть кандидат от этого поколения Y (next, эхо-бумеры, миллениалы). Это люди скорости, быстрых изменений вкусов и доступности благ жизни. Они исполнены технологического оптимизма, им чужд упорный труд и аскеза. Поэтому их иногда называют поколение Питера Пэна: в условиях геронтократии им удобно в родительском доме, без брака и серьёзных обязательств.

 

Одна из особенностей современного социума – позднее взросление молодого поколения. Медицинский журнал Lancet предложил увеличить отроческий возраст в постиндустриальных странах до 24 лет и здесь важны, прежде всего, социальные причины. Самостоятельная жизнь, финансовая независимость, средний возраст вступления в брак – всё это происходит значительно позднее, нежели в 1973 г, как следует из показателей [см.: 4].

 

С этой точки зрения, доступность высшего образования – это необходимость постиндустриального общества, т. к. общество не может предложить приемлемые для молодых и амбициозных виды занятости.

 

Молодёжи нужна перспективная занятость. Когда-то аграрная цивилизация давала землю в качестве поприща или крестовые походы в качестве ристалища. Затем индустриальная цивилизация собирала народ на заводы. Постиндустриальная экономика генерировала услуги. Сегодня переизбыток и товаров, и услуг. И, одновременно, дефицит рабочих мест для молодёжи. Куда податься? В виртуальную матрицу или наёмником на войну? Дать доступные места в вузах, чтобы сохранить хотя бы какую-то часть молодёжи от безделья и социально опасных практик – это одна из обязанностей государства.

 

Людская масса слишком велика, чтобы каждому подогнать социальный лифт. Если в феодальном обществе они были бы вписаны в свою страту и не питали бы несбыточных надежд, в либеральной демократии безответственно внушается ложная идея: «ты можешь».

 

Поколение Y ждёт комфорта от жизни, им трудно адаптироваться к старым институтам труда. Если их родители были верны телевидению и радио, миллениалы – главные потребители и двигатели Ютуба, социальных сетей и чатов. Они также являются мотором движения сетевого самовыражения через игры, мемы, Интернет, флешмобы.

 

Однако телекоммуникационные технологии – это лишь одна из частей сложного эмерджентного мира, результат длительной эволюции аграрного, индустриального и сейчас постиндустриального мира. Интернет – это надстройка, интерфейсная суперсистема над таким базисом, как сельскохозяйственное и промышленное производство. Без надстройки общество выживет, а без базиса – нет. Более того, чтобы в сети было всё надёжно, моментально и уютно, над этим трудились и продолжают упорно работать миллионы людей.

 

С. Джобс, Б. Гейтс, М. Цукерберг, С. Брин, П. Дуров – это не только инноваторы, верующие в божество IT, они ещё большие социальные активисты-технократы. Их объединяет убеждённость в том, что социальный прогресс – это прогресс техники и технологий, широкоформатное восприятие медиа как мессии, который может улучшить мир.

 

Б. Гейтс, например, не только создал благотворительный фонд с 24 миллиардным долларовым капиталом, он лично заведует им, вместе с женой распределяет гранты, выбирает проекты, лично входит во все тонкости глобальных проблем перенаселения, распространения болезней, бедности. При этом он подходит к каждой мировой проблеме как социальный инженер, цифровые данные для него важнее идеологии.

 

М. Цукерберг анонсирует, что Интернет спасает жизнь! Он даёт образование, работу, медицинскую помощь, оказывает финансовые услуги. Марк верит, что широкополосный небесный доступ к Интернету в бедных странах Азии и Африки может помочь неграмотным крестьянам заключать сделки напрямую через его социальную сеть и вытаскивать их из нищеты. Свой вклад в улучшение мира он видит в том, чтобы помочь людям объединиться, развивать свой творческий потенциал через веб-технологии персонализированного обучения (рекомендательные алгоритмы, адаптация ресурсов под пользователя).

 

Филантропия мультимиллиардера Сергея Брина простирается на широкий спектр общественных вопросов: энергетика, продовольственная безопасность, окружающая среда, устойчивое развитие, старение. Он инвестирует в выращивание синтетического мяса, чтобы не убивать коров и не загрязнять атмосферу метаном от навоза, ведь сейчас порядка 30 % полезных земель используются как пастбища и лишь 4 % – для зерновых культур.

 

Создатель сети «Вконтакте» и мессенджера «Telegram» Павел Дуров формулирует свою философию инновационизма следующим образом: простые законы, выборные судьи, экономическая автономия регионов, дестандартизация образования, дерегуляция общественных отношений, отмена НДС и снижение налогов. Эти небрежные, вольные рекомендации для политиков Интернет-магнат выкладывает попутно, наслаждаясь налоговым раем оффшоров.

 

При этом всех миллиардеров IT технологий объединяет цифровой либерализм и уверенность в необходимости расширения Интернета без границ и анонимных коммуникаций, что очень на руку террористическим группам, торговцам наркотиков и иным преступникам.

 

Интернет – это не только спасение для постиндустриального человечества, но и паутина великих иллюзий. Для того, чтобы успешно пользоваться этим инструментом, человек должен быть социально успешен и свободен. У молодёжи, которая узнаёт о жизни по коротким оппозиционным роликам, рождается когнитивный диссонанс, почему в России не так, как в Швейцарии. Правительства во многих странах осознают необходимость остановить сетевую анархию, безответственность и анонимность. Наряду со свободой подключения должна быть и свобода отключения. Через сетевые медиа поддерживается слишком большое количество беззаконий: терроризм, экстремизм, педофилия, сбыт наркотиков, нацизм [см.: 2].

 

Интернет способствует не только прогрессу, но и дегуманизации общества. По уровню развитости чипов и процессоров наши смартфоны могут рассчитывать траекторию ракет в космосе, но по качеству обрабатываемой информации они порой зависают на весьма обыденном уровне развлечений и покупок.

 

Нести чушь с серьёзным лицом – это выдающееся искусство и техника. Интернет удовлетворяет потребности и в этом. Там можно найти глубокомысленные размышления о том, как пускать газы при любимом человеке и как это делать, если человек оказался не любимым.

 

Билл Тансер, исследователь Интернет-трафика, изложил глобальные тренды в Сети в своей книге «Что делают миллионы пользователей в Интернете и почему это имеет значение» [см.: 5]. Одно из его наблюдений: социальные сети и виртуальные технологии воплощают подсознательные патологии в вуайеризме и экгибиционизме; социальное порно вытесняет физиологическое. Действительно, популярность сцен суицида в Перископе, некрофилии онлайн в ВК, групп колумбайнов и пр. позволяет говорить о компенсаторной функции Интернета для перверсий Homo sapiens. Тёмная сторона Сети – это порнография, насилие над детьми, брутальные сцены, криминальные группы.

 

Нельзя становится варварами с гаджетами – варварами, которые познакомились с историей России и современным политико-государственным устройством по роликам харизматичных сетевых риторов. Харизма – характерологическая вещь, как и юмор. Яценюк, Навальный, Кличко – весьма своеобразные харизматики для весьма специфической публики. Они находят друг друга – ведущий и ведомый, для достижения своих целей. При этом ведомые практически всегда остаются в проигрыше. Ролики блоггеров – это псевдообразовательные суррогаты. Моё послание для молодёжи стабильно такое: не доверяйте никому, ищите истину сами.

 

Терроризм и экстремизм представляют собой новый уровень глобальной и национальной угрозы. В этой связи третье поколение прав и свобод, включающее тайну переписки (коммуникации), вполне может быть пересмотрено в пользу безопасности.

 

Дамоклов меч терроризма и экстремизма позволяет переосмыслить в целом подход к правам и свободам. Первое поколение – гражданские и политические возможности человека, были сформулированы в ходе буржуазно-демократических революций и борьбы за независимость США. Если в то время стоял вопрос о том, чтобы оградить гражданина от произвола монарха, сегодня перед государством стоят задачи расширения функций социального благосостояния и безопасности. Чтобы сегодня обеспечить гражданское (личное) право на жизнь человека, необходимо, в числе прочего, ограничить тайну коммуникации для контроля террористов и экстремистов.

 

Рискогенный характер технологической цивилизации подталкивает государство ограничивать ради целей безопасности от терроризма и экстремизма некоторые политические права (свободу мысли и слова, свободу информации, право на создание общественных объединений, право на проведение публичных мероприятий). В противном случае имеет место эксплуатация этих политических прав и свобод радикальными группами, эквилибрирующими на линии дозволенного и запрещённого, как это происходит в Европе.

 

Второе поколение прав, сформированные в результате II и III НТР, относятся к категории социальных и экономических (свобода передвижения, право на жилище, право на труд, право на приемлемый уровень жизни, право на предпринимательство, право на частную собственность, право на образование, медицинское обслуживание и многие другие социальные гарантии: пособия по случаю полной, частичной или временной утраты трудоспособности, право на пенсию, пособие по безработице и т. д.). Эти общественные блага имеют двойственное значение в борьбе с терроризмом. С одной стороны, законопослушные граждане естественно достойны пользоваться этими социально-экономическими достижениями. Вызывает негодование, что пособники терроризма, выступающие зачастую с лозунгами уничтожения ненавистных государств, при этом успешно пользуются государственными пособиями, бесплатной медицинской помощью и образованием.

 

Следует изучать опыт противодействия терроризму и экстремизму с использованием ограничений экономических прав:

– изъятие экономической инфраструктуры террористов и экстремистов (домов, складов, техники),

– санкции в отношении банков, финансовых организаций, предприятий, оказывающих пособничество в нелегальных и полулегальных операциях террористов и экстремистов,

– ограничение на свободу выезда за границу лицам, в отношении которых ведётся профилактический учёт по терроризму и экстремизму.

 

Третье поколение прав связано с международными процессами XX века, требованиями коллективной безопасности. Это солидарные права всех жителей земли – право на мир, право на сохранение природы, право на безопасность. Коллективное право на безопасность требует ограничения ряда индивидуальных прав прошлых поколений в связи с резким ухудшением защищённости городов и жизненно важных технологических объектов. Общая эволюция государства и права, общественных отношений демонстрирует последовательную негоциацию института прав и свобод, историческую связь становления социального государства с его функциями безопасности и благосостояния и институтом гражданского общества. Сегодня фактически мы должны сформулировать четвёртое поколение прав и свобод или, можно сказать даже более корректно, четвёртую сборку прав и свобод, которые включают все гуманитарные достижения предыдущих поколений, рассматриваемых в свете глобальных угроз терроризма и экстремизма. Разработка современного понимания прав и свобод проходит в контексте приоритетной темы международного контроля организованной преступности, терроризма, экстремизма, эксплуатации детей. Правовой ответ угрозам XXI века даётся с учётом дальнейшего выживания человечества как биологического вида.

 

Сложность в идентификации и преследовании экстремистов, террористов и их пособников представляют не только техническая оснащённость, использование всех достижений НТР для преступных целей, но и эксплуатация первого поколения прав и свобод человека, которые создавались в других условиях для европейских стран. В условиях глобализации тема прав и свобод граждан используется в смешанной риторике, завуалировано, для прикрытия преступных целей.

 

Так, правоохранительные органы Великобритании долгое время не могли найти средства посадить за решётку проповедника А. Чоудари (Anjem Choudary), который последние 20 лет стоял с мегафоном в людных местах Лондона и выступал с идеями радикальной исламизации. Хотя его не пускали в мечети, в своей уличной проповеди, роликах в Ютубе, выступлениях на форумах он делал скандальные заявления: «Исламский флаг будет развеваться над Лондонстаном», «Мусульмане в Англии должны проповедовать идеи их веры, всё остальное – враждебно им». Только в июле 2016 г. его смогли осудить за открытый призыв поддерживать ИГИЛ. Вместе с Мухаммедом Рахманом он был осуждён на пять лет и шесть месяцев. Возможно, Чоудари сознательно много лет балансировал на грани законной деятельности, а сейчас перешёл эту линию для того, чтобы стать тюремным мучеником и обрести ещё большую силу. Специалисты, взаимодействующие с активистами джихада, указывают, что это люди с определённым виктимным психотипом. По некоторым оценкам, его экстремистская риторика убедила более чем сто человек встать на путь радикализма. Среди них были смертники Омар Шариф, Бруст Зиамани, Майкл Адеболаджо. При этом антитеррористический отдел Скотланд-ярда провёл колоссальную работу, проанализировав материал за 20 лет объёмом более 12 террабайт [см.: 3].

 

Чоудари родился в Англии, получил юридическое образование, его жена и четверо детей пользуются социальными благами общества развитого капитализма, в то время как глава семейства, обращённый в радикальный ислам Омар Бакри Мухаммедом, полевым командиром из Ливана, открыто выступает в поддержку терактов 11 сентября 2001 г. в Нью Йорке и 1 июля 2005 г. в Лондоне. Чоудари провёл несколько школ по исламу в Великобритании, где, возможно, проводилась подготовка к боевым действиям. Организовав в 2008 г. радикальную группу «Islam4UK» (Ислам для Великобритании), Чоудари поставил цель убедить граждан страны в превосходстве шариата. Средства, которые были выбраны для этого, вызвали отвращение английского правительства, в частности, планы по проведению исламского шествия с пустыми гробами рядом с ветеранами боевых действий в горячих точках.

 

Исламский центр аль-Мухаджирун, созданный Чоудари, преследовал мусульман, продающих алкоголь в своих заведениях, угрожал им расправой по законам шариата, отрицая британскую юрисдикцию для мусульман.

 

Подобные методы используют германские салафиты Свен Лау (Абу Адам) и Пьер Фогель, которые обращают европейцев в ислам, вербуют в Сирию, действуя на грани немецких законов. Им удаётся привлечь к себе внимание, потому что в капиталистическом рыночном обществе от человека всегда требуют лучших результатов и лучшее достаётся немногим, а желание обладать социальными благами есть у всех. Салафитские организации дают молодёжи чувство принадлежности группе, альтернативу бюргерскому быту; они стабилизируют их жизненные установки, дают ценности. Ранее так же действовали нацисты и левые радикалы. Садовники и фермеры редко становятся героями, разве что во Вселенной Толкина. Салафитское подполье хорошо адаптируется к европейскому рынку, оно чувствует спрос на чёткие и простые идеи для организации молодёжи. Плюс они дают сверхценности – жить в Халифате, получить рай. Буквальное толкование Корана востребовано простыми людьми, которые не хотят углубляться в теологию. Раньше простые пропозиции высказывали нацисты, сегодня – салафиты, которые предлагают лёгкий способ преодолеть клаустрофобию капитализма.

 

Фанатики-салафиты сеют раздор в обществе, рекрутируют террористов. Их последователи убеждены, что, взрывая мирных граждан в метро, они призывают божественное правление, ибо выступают против правительства, ведущего войну в Ираке и Сирии, оказывающего поддержку США и Израилю. Мюриды принимают клятву верности радикально понимаемому исламу, не считая себя гражданами той страны, от которой получают социальную защиту и блага.

 

Следует признать эффективной политику уничтожения фанатиков-боевиков. В этом случае закон должен разрешать преднамеренное убийства в том случае, если субъект является «непосредственной угрозой». В. В. Путин сформулировал этот способ: «мочить в сортире». Конечно, могут иметь место несчастные случаи, но они единичны. Так, радикальный проповедник Anwar al-Awlaki и его 16-летний сын были убиты в Южном Йемена с помощью БПЛА. При этом сын был убит по ошибке. Анвар аль-Авлаки, один из идеологов террористической сети «Аль-Каида», проходил обучение в лагере моджахедов в Афганистане, был наставником двум угонщикам самолётов в США, автор «44 способа поддерживать джихад». Он получил западное образование, долгое время пользовался гостеприимством США, был имамом мечетей в Денвере и Сан-Диего. В своём блоге на английском языке он проповедовал ненависть к немусульманам (кафарам) и сострадание к убитым террористам, считая их мучениками. Он рекрутировал несколько террористов – Umar Farouk Abdulmutallab, Nidal Malik Hasan, Faisal Shahzad, которые слушали сначала его лекции в мечети, а затем смотрели видеовыступления в Интернете.

 

Не умаляя общественной опасности терроризма, следует указать на два аспекта проблемы. Во-первых, следует признать, что мы во многом выступаем заложниками медиа политики. Если брать насильственные преступления, то, по статистике, почти половина убийств вершатся, главным образом, нашими близкими в наших семьях. Подавляющее большинство насильственных преступлений совершается в сферах быта и досуга, мы входим в мировые лидеры и по количеству самоубийств, много нас погибает на дорогах, и миллионы не рождаются из-за абортов. На этом фоне в абсолютных цифрах терроризм не является проблемой № 1 для общества, однако из-за специфики современной информационной среды, ее «медийности», преступления террористической направленности вызывают шок у социума и государство реагирует на них больше всего.

 

Медиатизация зла имеет двоякий эффект. Она не только предупреждает общество об опасности, она ещё учит способам совершения преступлений, собирает поклонниц маньяков и насильников.

 

Если провести количественный рифрейминг, терроризм – это, прежде всего, пиар-проблема. О самых масштабных ликвидациях людей мы не говорим в силу их массовости и анонимности: эпидемия испанки в начале XX века погубила 20–40 млн. человек, ДТП за историю автомобильного транспорта унесли жизни более миллиарда. Число погибших от алкоголя, наркотиков и подобных самоуничтожающих привычек даже трудно оценить.

 

Второй аспект терроризма связан с использованием его в политической борьбе. Деньги – это материальная основа войны. Террористические организации привлекают колоссальные деньги. От нас скрыты их источники финансирования, мы не знаем истинного лица их кукловодов. Пока политики не договорятся, что такое терроризм и кого считать экстремистом, религиоведы могут только разводить руками.

 

В заключение в качестве памятки приведём признаки представителя радикального ислама. Внешние признаки сегодня не обязательно являются маркером, поскольку длинную бороду можно сбрить, количество намазов увеличить, ноги не расставлять широко и не поднимать вверх указательный палец правой руки, чтобы не привлекать внимания оперативных служб. Знакомство с вероучением последователя ислама остаётся наиболее проверенным способом идентификации экстремистских составляющих. Следует выделить следующие аспекты радикализации мусульманского вероучения.

 

Во-первых, это вера в предопределенность. Вступление в радикальную группу, участие в вооруженной борьбе или нажатие на кнопку пояса смертника – это поступки, предопределенные Аллахом, которых просто нельзя избежать. С верующего человека фактически снимаются все моральные ограничения, поскольку он становится уверенным, что это не его личный выбор, за который придется отвечать в Судный день, а воля самого Аллаха.

 

Второе – представление воли определённых идеологов как воли Аллаха (такдир).

 

Третье – вера в прощение всех грехов в случае совершения акта джихада (теракта, участие в войне с неверными и т. п.). Для этого используется следующий хадис: «Один человек спросил: “О, посланник Аллаха! Взыщется ли с нас за то, что мы совершали во времена невежества?” (Пророк) сказал: “С того, кто в Исламе совершал благое, не спросят за то, что он делал во времена невежества, а с того, кто в Исламе совершал скверное, спросят и за первое, и за последнее”».

 

Четвёртое – яростная критика «джахилии», или неисламского образа жизни. Сюда же можно отнести тенденцию упростить исходный ислам; представить в проповеди сложную исламскую прагматику (фард – предписанные действия; ваджиб – важные; мустахаб – дополнительные; сунна – желательные; мубах – нейтральные; макрух – нежелательные; муфсид – нарушающие; харам – запрещённые) в виде бинарной оппозиции «харам и халяль».

 

И, наконец, пятое – убеждённость в социальной взаимопомощи братьев-мусульман (ихванульмуслимун).

 

Таким образом, в силу особой общественной угрозы терроризм и экстремизм должны рассматриваться по особому порядку рассмотрения дел, как нуждающиеся в быстром реагировании спецслужб. Системный ответ на проблемы общественной безопасности в электронных сетях должен включать в себя следующий минимальный набор мер:

– развитие новой отрасли – Интернет права, где накапливались бы специальные юридические знания по идентификации, квалификации, методам расследования преступлений с применением электронных сетей;

– оперативный обмен информацией специалистов о способах злоупотребления глобальными электронными ресурсами;

– разработка стратегии противодействия кибертерроризму и экстремизму, учитывающей технические, юридические и пиар аспекты.

 

Список литературы

1. Галахов С. С. Некоторые проблемы противодействия преступлениям террористического характера и общие сведения о состоянии, динамике и структуре лиц, отбывающих наказание за их совершение // Пенитенциарная система и общество: опыт взаимодействия: сборник материалов IV Международной научно-практической конференции, 4–6 апреля 2017 г. / сост. Тарасов В. А. – Пермь: ФКОУ ВО Пермский институт ФСИН России, 2017. – С. 7–13.

2. Морозов Е. М. Интернет как иллюзия. Обратная сторона сети. – М.: АСТ, Corpus, 2014. – 526 с.

3. Anjem Choudary Jailed for Five and a Half Years for Urging Support of Isis // The Guardian. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.theguardian.com/uk-news/2016/sep/06/anjem-choudary-jailed-for-five-years-and-six-months-for-urging-support-of-isis (дата обращения 10.12.2018).

4. Silver K. Adolescence Now Lasts from 10 to 24 // BBC News. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.bbc.com/news/health-42732442 (дата обращения 10.12.2018).

5. Tancer B. Click: What Millions of People Are Doing Online and Why It Matters. – New York: Hyperion Books, 2008. – 221 p.

  

References

1. Galakhov S. S. Some Problems of Countering Crimes of a Terrorist Nature and General Information about the State, Dynamics and Structure of Persons Serving Sentences for Their Commission [Nekotorye problemy protivodeystviya prestupleniyam terroristicheskogo kharaktera i obschie svedeniya o sostoyanii, dinamike i strukture lits, otbyvayuschikh nakazanie za ikh sovershenie]. Penitentsiarnaya sistema i obschestvo: opyt vzaimodeystviya: sbornik materialov IV Mezhdunarodnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii, 4–6 aprelya 2017 g. (Penitentiary System and Society: Experience of Interaction: Collected Materials of the IV International Scientific and Practical Conference, April 4–6, 2017). Perm, FKOU VO Permskiy institut FSIN Rossii, 2017, pp. 7–13.

2. Morozov E. M. Internet as Illusion. The Reverse Side of the Net [Internet kak illyuziya. Obratnaya storona seti]. Moscow, AST, Corpus, 2014, 526 p.

3. Anjem Choudary Jailed for Five and a Half Years for Urging Support of Isis. Available at: https://www.theguardian.com/uk-news/2016/sep/06/anjem-choudary-jailed-for-five-years-and-six-months-for-urging-support-of-isis (accessed 10 December 2018).

4. Silver K. Adolescence Now Lasts from 10 to 24. Available at: http://www.bbc.com/news/health-42732442 (accessed 10 December 2018).

5. Tancer B. Click: What Millions of People Are Doing Online and Why It Matters. New York, Hyperion Books, 2008, 221 p.

 

© А. С. Тимощук, 2019

УДК 130. 2

 

Выжлецов Павел Геннадиевич – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра истории и философии, доцент, кандидат философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: vyzhletsov@mail.ru

196135, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,

тел.: +7 (812) 708-42-13.

Выжлецова Наталья Викторовна – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра рекламы и современных коммуникаций, доцент, кандидат культурологии, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: maus72@mail.ru

196135, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,

тел.: +7 (812) 708-43-45.

Авторское резюме

Состояние вопроса: При определении предмета социокультурной антропологии следует учитывать две противоположные исследовательские программы: 1) изучение проблем культурных различий, способов придания действиям смысла и целенаправленности, которые осуществляются посредством языка, обычая, традиции (наследие Ф. Боаса); 2) исследование эволюции человека, прежде всего, ее материальных факторов (истоки в биологическом эволюционизме Ч. Дарвина). Вместе с тем, разнородные тенденции в рамках социокультурной антропологии связаны общими традициями эволюционизма и функционализма, практикой полевых исследований, возрастающим уровнем работ по проблематике культурной динамики. В наше время необходимо пересмотреть и точно сформулировать общую программу социокультурной антропологии, учитывая преемственность со сложившейся ранее научной традицией.

Результаты: В современной социокультурной антропологии расширилось предметное поле и круг объектов исследования: от жертв колониальной несправедливости, зарубежных народов и регионов колониального и постколониального мира до междисциплинарных проектов по изучению проблем современной культуры США и Западной Европы (воздействия средств массовой информации, высоких технологий, рекламы и др. на общество). В настоящее время в рамках процессов глобализации сформировалась новая антропологическая парадигма, связанная с формированием и преобразованием культурной и социальной идентичности.

Область применения результатов: Предложенный авторами подход позволяет более точно представить предметное поле социокультурной антропологии в начале XXI века.

Выводы: Предметом социокультурной антропологии в настоящее время выступает исследование культурных различий и сходств, которые рассматриваются в ракурсе достижения людьми собственной идентичности. Предполагается, что указанная человеческая общность наделена совокупностью «культурных черт» или признаков, носителями которых выступают конкретные люди. В 2000-е годы четко обозначилась тенденция к расширению предметного поля антропологии и объединения ее «ветвей» под знаком термина «социокультурная антропология». Социальный аспект антропологии предполагает изучение семьи и способов взаимодействия между ее представителями, а культурная составляющая обозначает исследование знаково-символических форм общения между ними.

 

Ключевые слова: культурная, социальная, социокультурная антропология; культурология; этнография; предмет; объект; парадигма; этнос; культура; идентичность.

From Cultural to Sociocultural Anthropology: The State of Subject Research

 

Vyzhletsov Pavel Gennadievich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Associate Professor, PhD, Saint Petersburg, Russia.

Email: vyzhletsov@mail.ru

15 Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel.: +7 (812) 708-42-13.

Vyzhletsova Natalya Viktorovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Associate Professor, PhD, Saint Petersburg, Russia.

Email: maus72@mail.ru

15 Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel.: +7 (812) 708-43-45.

Abstract

Background: When defining the subject of sociocultural anthropology, two opposing research programs should be considered. First, studying issues of cultural differences, ways of discovering meaning and purposefulness of actions, which are carried out through language, custom, and tradition (F. Boas’ heritage). Second, studying the evolution of humans, its material factors (sources in the biological evolutionism of C. Darwin). At the same time, heterogeneous tendencies within the framework of sociocultural anthropology are linked with common traditions of evolutionism and functionalism, field research practices, and an increasing level of works on cultural dynamics. In our time, it is necessary to revise and formulate precisely the general program of sociocultural anthropology, taking into account the continuity of the scientific tradition established previously.

Results: In contemporary sociocultural anthropology, the subject field and range of research objects have expanded: from victims of colonial injustice, foreign peoples and regions of the colonial and postcolonial world to interdisciplinary projects to study the problems of contemporary culture in the USA and Western Europe (media, high technology, advertising, etc. influence on society). As part of globalization processes, a new anthropological paradigm has emerged, connected with the formation and transformation of cultural and social identity.

Research Implications: The approach proposed by the authors makes it possible to present more accurately the subject field of sociocultural anthropology at the beginning of the 21st century.

Conclusion: The subject of sociocultural anthropology is the study of cultural differences and similarities, which are considered from the point of view of people achieving their own identity. This human community appears to have a set of “cultural traits” or signs, the bearers of which are individuals. In the 2000s, there was a clear trend towards the expansion of the subject field of anthropology and the unification of its “branches” using the term “sociocultural anthropology”. The social aspect of anthropology involves the study of the family and the ways of interaction between its members, and the cultural component refers to the study of sign-symbolic forms of communication between them.

 

Keywords: cultural, social, sociocultural anthropology; cultural studies; ethnography; subject; object; paradigm; ethnos; culture; identity.

 

Введение

Представляется возможным выделить две магистральных линии развития культурной антропологии.

 

Первая заключается в том, что социокультурная антропология и культурология связаны «родственными» отношениями [6, с. 142], а именно, культурная антропология стала источником возникновения культурологии. Поскольку термин «культурология» связан с именем американского культурного антрополога Л. Уайта, то в данном контексте необходимо отметить, что его научный вклад оценивается не однозначно. Так, одни исследователи считают, что он обосновал новое направление в культурной антропологии и, как следствие, новую науку – культурологию [см.: 4, с. 79], другие же, что только новое направление – культурный эволюционизм.

 

Вторая линия развития послужила предпосылкой становления социокультурной антропологии. В данной статье мы обратимся к рассмотрению последней.

 

1. Переход от культурной к социокультурной антропологии

Согласно Р. Борофски, основой для книги которого послужили материалы Американской антропологической ассоциации (1989), культурная антропология представляет собой поддисциплину антропологии (другое название, принятое в США, – общая антропология), которая входит как часть или раздел в ее состав. Поэтому, как отмечает Борофски: «Культурная антропология подвержена многим из тех же тенденций, что и более широкая научная дисциплина – антропология» [3, с. 7].

 

В свою очередь А. и Дж. Куперы полагают, что термин «культурная антропология» употребляется в основном в США «…для обозначения той отрасли антропологии, которая изучает человека (т. е. людей) как социальное существо, а также скорее благоприобретенные, чем генетически передаваемые формы поведения» [3, с. 7].

 

Д. Мандельбаум определяет основную задачу «культурной антропологии», также делая акцент на исследовании человеческого поведения. Согласно Мандельбауму, эта задача «…состоит в изучении сходств и различий в поведении разнообразных групп людей, в описании характера тех или иных культур и типичных для них процессов воспроизводства, изменений и развития» [3, с. 7]. При этом трех последних авторов объединяет внимание к социально и культурно обусловленному поведению людей, «человека».

 

Вместе с тем, сама культурная антропология как поддисциплина антропологии не однородна. Так, Р. Раппопорт выделяет в ней две основные «традиции» – объективистскую и биологизаторскую, с одной стороны, и субъективистскую и гуманитарную – с другой. Они были заложены в культурной антропологии преимущественно в США со времени ее формирования. Согласно Раппопорту: «Одна из них, объективная в своих устремлениях и одухотворяемая биологическими науками, стремится к обнаружению и объяснению причин, а в некоторых случаях… и к открытию законов. Другая же, находящаяся под влиянием философии, лингвистики и гуманитарных наук и более открытая субъективно обретаемому знанию, стремится к интеграции и открытию сущности вещей» [10, с. 18].

 

Несмотря на то, что указанные направления, особенно в последнее время, находятся в состоянии конфронтации, важно установление союза между ними. Обретенный союз будет способствовать выявлению существующего состояния предмета исследования культурной антропологии «во всей его полноте» [10, с. 19].

 

При определении предмета как культурной, так и социокультурной антропологии в начале XXI в. важно учесть две программы исследований, которые уже утвердились в американской культурной антропологии.

 

В частности, Купер связывает указанное содержание с двумя «исследовательскими программами». Начала первой заложил Ф. Боас, предметом ее исследования выступила вариативность культуры. В качестве основных здесь фигурируют проблемы культурных различий, способов придания «действиям их смысла и целенаправленности», которые осуществляются посредством «языка и обычая», «значения традиции» [3, с. 7].

 

Вторая программа противостоит первой, обоснованной Ф. Боасом. Она исходит из идей биологической эволюции Ч. Дарвина. Предметом ее исследования выступает эволюция человека, в изучении которой особое внимание уделяется «материальным факторам» и «общим принципам». Данная программа, в противовес первой, «формирует себя скорее по образу и подобию естественных наук, нежели гуманитарных» [3, с. 8].

 

Вместе с тем наряду с разделяющими, фрагментирующими тенденциями Р. Борофски отмечает, что «у антропологов есть общие традиции, общий опыт и общая литература» [3, с. 16], которые обеспечивают целостность этой дисциплины и относятся к специфическим чертам социокультурной антропологии.

 

1) Общие традиции, заложенные эволюционизмом (Л. Морган, Э. Тайлор, Дж. Фрэзер) и функционализмом (Б. Малиновский, А. Рэдклифф-Браун), продолжают существовать, в том числе и в иных, переосмысленных формах. Они прививаются в высших учебных заведениях в процессе обучения, предполагающего освоение специальной литературы [см.: 3, с. 13].

 

2) Основанием общего опыта для этих исследовательских традиций выступает практика полевых исследований [см.: 3, с. 15], которая является способом сбора эмпирических данных о культуре какого-либо народа.

 

3) Возрастающий уровень специальных антропологических (этнографических) работ проявляется в «сложном анализе культурной динамики», внимательном отношении к особенностям «времени и пространства» [3, с. 16].

 

Одновременно Р. Борофски выделяет объекты изучения и через них обозначает предметное поле исследований культурной антропологии: «Традиционными объектами антропологических исследований являются народы, находящиеся под политическим контролем западных элит – либо в таких отдаленных регионах, как Африка или Папуа-Новая Гвинея, либо таких, как резервационные группы американских индейцев или сельские общины европейских крестьян. Эта традиция в определении предметной области антропологии в целом сохраняется и сегодня. Ученые в своих исследованиях склонны фокусировать внимание на “жертвах несправедливости”, т. е. на тех, кто наделен меньшей силой и находится на большом удалении от центров западной политической и экономической власти» [3, с. 14].

 

Отсюда следует, что предметом изучения культурной антропологии выступают «жертвы несправедливости» (термин С. Тэкса [S. Tax]). А через объекты исследования конкретизируются те, о ком именно идет речь: народы, этнические и социальные группы, а также индивиды, которые контролируются западными элитами.

 

Отмеченное понимание объектов и предмета культурной антропологии следует дополнить с учетом тех тенденций, которые сложились в 2000-е гг. и обозначены, в частности, Д. Маркусом уже под знаком социокультурной антропологии.

 

Он подчеркивает «активистскую» позицию, которую занимают антропологи в своих исследовательских проектах, выстроенных как с учетом этических ценностей, так и идеала справедливости. Для Маркуса данная позиция ученых отражает саму «суть полевой работы» в современную эпоху: «Этнографическая полевая работа, как межкультурное столкновение в сегодняшнем идеологически поляризованном мире, неизбежно и изначально политизирована. Активистская ориентация молодого поколения – сознательная реакция на данные условия и понятный ответ на консервативную модель классического “беспристрастного” ученого» [8, с. 46].

 

Данное высказывание является конкретизацией того факта, что антропология возникла как элемент системы колониализма и в последнее время антропологи пытаются освободиться от «темного» прошлого науки.

 

Следует подчеркнуть, что Д. Маркус осмысляет указанную тенденцию, как и ряд других, уже с позиции социокультурной антропологии, подчеркивая определенную условность нового термина: «Традиционно в США она именовалась “культурной антропологией”, но поскольку в отдельных центрах и среди отдельных ученых все же предпочиталось название “социальная антропология”, я буду условно называть ее здесь социокультурной антропологией» [8, с. 46].

 

2. Современные западные исследователи о предмете социокультурной антропологии

Д. Маркус констатирует, что именно в 1980-е годы «…корабль дисциплины снялся с тех якорей, на которых он простоял большую часть XX в.» [8, с. 43].

 

Так, еще в 1970-е годы специализация антропологов начиналась с выбора объекта, т. е. географического региона исследования за пределами США и «укладывались в традиционную парадигму “народов и регионов”» [8, с. 43–44].

 

Этот подход был заложен Ф. Боасом в США и Б. Малиновским как одним из основателей социальной антропологии в Великобритании. Указанный подход был закреплен в самом образовательном процессе подготовки антропологов и в практическом плане предполагал изучение традиционных антропологических вопросов путем полевых исследований. В частности, вопросов, касающихся ритуала и религии, родства и общественной организации.

 

Хотя, отмечает Маркус, уже в 1950–1960-х годах в США в рамках антропологических исследований общественно-экономического развития осуществлялись проекты, где «…люди изучались одновременно как представители традиционной сельской культуры и урбанизирующихся слоев населения; как индивиды, имеющие специфическое место в социальной структуре собственного общества, и как индивиды, переходящие границы данной структуры и включающиеся в систему международного разделения труда» [8, с. 44].

 

В целом парадигма «народов и регионов» предполагала исследование обществ как некоторых «изолированных структур». Главной задачей исследовательских проектов в рамках отмеченной парадигмы выступало «пополнение некоего глобального этнографического архива за счет очередной порции сравнительных данных», а сами проекты были частью грандиозного предприятия «по созданию общей науки о человеке», которое осталось не завершенным и сохраняющим «идеологическую гегемонию» [8, с. 43–45]. Вклад в этот архив социокультурной антропологии заключался в изучении тех народов, которые вели образ жизни, отличающийся от современного.

 

Вместе с тем в университетской среде того времени уже присутствовали новые веяния: французский постструктурализм М. Фуко и Р. Барта; междисциплинарные подходы в британских культурных исследованиях, которые испытали влияние местной версии марксизма; применение структуралистских концепций к истории; «попытки переосмысления политики и этики полевой работы, вызванные ростом общественно-интеллектуальных волнений в бурный период конца 1960-х годов»; феминизм [8, с. 43].

 

Другой исследователь, М. Салинс, отмечает, что уже в 1960-е годы в антропологии возникло противопоставление «западные – самобытные» как «антитеза между западным утилитаризмом и локальной самобытностью» [12, с. 58].

 

В свою очередь, в качестве одного из основных источников изменившегося состояния социокультурной антропологии в 2000-е годы, ее отхода от парадигмы «народов и регионов», Маркус называет междисциплинарные дискуссии 1980–1990-х годов.

 

Согласно Д. Маркусу, «все отмеченные выше сдвиги можно рассматривать в двух контекстах: институционального развития антропологии США как исследовательской сферы, построенной по принципу “четырех областей” (физическая антропология, социокультурная антропология, археология и лингвистика), с одной стороны, и восприятия социокультурной антропологии широкой публикой – с другой» [8, с. 46].

 

Так, в настоящее время именно в социокультурной антропологии работает наибольшее число антропологов, и она лучше всего известна публике. Ее развитие поставило под вопрос также существование «общей антропологии» и сам принцип ее подразделения на четыре области. Поэтому, как утверждает Д. Маркус, будущее социокультурной антропологии связано с формированием такой новой исследовательской программы, которая не ограничивается изучением регионов за пределами США и Европы.

 

В настоящее время современные культуры как Западной Европы, так и США вошли в число новых объектов антропологического изучения. Вследствие этого уменьшился интерес к специализации антропологов на основе исключительно зарубежных регионов исследования, т. е. «регионального» принципа, и возросло число специализирующихся по «проблемному принципу» [8, с. 49] организации научных проектов и стратегий исследования. Примером специализации на основе изучения определенных проблем служит ряд возникших в 1990-е годы новых направлений в области социокультурной антропологии: «…междисциплинарные исследования культуры средств массовой информации, корпораций, рекламы, рынков, воздействия высоких технологий на общество и др.» [8, с. 49].

 

Кроме того, Д. Маркус делает акцент на разрыве социокультурной антропологии с позитивистскими способами исследований, который начался в конце 1970-х годов, хотя предпосылки к этому сложились ранее.

 

Так, позитивистская лексика, которая была присуща академической антропологии, возникшей как часть системы колониализма, контрастировала с особенностями полевых исследований, свидетельством чему стала публикация дневников Б. Малиновского в 1967 г. [8, с. 47]. Иначе говоря, из двух указанных Р. Борофски программ исследования наибольшее развитие в 2000-е годы получила та, которая ориентировалась на образец социальных и гуманитарных, а не естественных наук. В результате уже формируется новая программа исследований, сближающаяся с гуманитарным знанием.

 

Согласно Д. Маркусу, радикальным образом изменились: понятийный аппарат науки, представления о включенности этнографического исследования в общественно-политический контекст, сама практика исследований и др.

 

Более того, если до 1980-х годов основные темы и проблемы разрабатывались в результате дискуссий внутри антропологического сообщества, то теперь они формируются под влиянием внешних причин, т. е. под воздействием споров, диалогов антропологов с представителями других научных дисциплин по проблемам изучения общества и культуры.

 

C 1980-х гг. представители гуманитарных наук (например, историки, литературоведы) «…в поисках общественно-значимой роли заинтересовались концепциями и исследовательскими стратегиями социокультурной антропологии» [8, с. 47]. Согласно Маркусу, «вопрос о том, как конституируются культурные различия и как они эксплуатируются… режимами власти, стал рассматриваться в… более широкой перспективе, чем… в… антропологии предшествующего периода. Незападные культуры, субкультуры этнических и социальных меньшинств стали… привлекать внимание… исследователей…» [8, с. 47].

 

Эта ситуация вызвала к жизни по меньшей мере два следствия: во-первых, сами университетские программы по социокультурной антропологии формируются теперь под влиянием междисциплинарных стимулов, хотя полевой этнографический метод в целом продолжает использоваться; во-вторых, новые темы и проблемы входят в поле предмета социокультурной антропологии. К последним относят: «…изучение жизни тех же самых народов в контексте… взаимозависимого колониального и постколониального мира, а также в контексте современных условий глобализации, тенденций так называемого этнического возрождения и разнообразных движений коренных народов» [8, с. 45].

 

По сути, речь идет здесь о конкретизации и развитии поставленного ранее вопроса о «жертвах несправедливости». Причем при исследовании указанных проблем антропологи все чаще опираются на положения тех социальных и культурных теорий, которые выработаны за рамками антропологии. Например, в современной американской социокультурной антропологии благодаря сотрудничеству с литературоведами используется «фонд критической мысли» французского постструктурализма, в совместной работе с историками антропологи соединяют этнографические исследования с исследованиями в области социальной истории. Маркус подчеркивает: «Методологическая и концептуальная открытость, которая поначалу характеризовала новаторские работы в области сравнительного литературоведения, а затем… в области культурных исследований, сегодня характеризует большую часть этнографических работ» [8, с. 48].

 

Подводя промежуточный итог, Д. Маркус отмечает следующее. Несмотря на то, что мозаика разнообразных интересов в области социокультурной антропологии в США сохраняется с прежних времен, она «сложена уже по-другому» [8, с. 44].

 

Вместе с тем сама междисциплинаризация социального и гуманитарного знания, в том числе антропологического, может быть проанализирована как следствие процессов глобализации культуры [см.: 13].

 

Последний аспект рассматривается Маркусом как результат изменения самого состояния мира, а поэтому и жизни народов в последней четверти XX в. Вследствие этого появились новые объекты исследования, возникли новые проблемы, связанные и с пониманием культуры вообще, произошли изменения как в содержании социальных и гуманитарных наук, так и в самой антропологии. Д. Маркус характеризует эти процессы следующим образом: «Ко второй половине 1990-х годов мир постепенно перешел из непредсказуемого состояния “постмодернизма” в несколько более предсказуемое состояние “глобализации”» [8, с. 49].

 

Основным следствием данного перехода стало формирование нового подхода в науке. Это означает смену парадигм в социокультурной антропологии США в 1990-х годах: место парадигмы «народов и регионов» заняла парадигма «культурной и социальной идентичности», а именно «процессов формирования и трансформирования культурной и социальной идентичности» [8, с. 49].

 

Вместе с тем указанная парадигма конституирует и обозначает новый предмет исследования, который предполагает и новый ракурс эмпирического и теоретического познания объектов.

 

В данном контексте следует привести некоторые общеметодологические выводы Л. Г. Ионина, касающиеся использования понятия «парадигма» в области научных исследований культуры (антропологии, культурологии). Он подчеркивает, что деятельность ученого «…есть работа в рамках парадигмы. Она состоит в дополнении, уточнении, углублении сформулированных в парадигме принципов, в распространении их на новые предметные области» [7, с. 157]. Согласно Ионину: «Смена парадигм есть смена отношений к объекту исследования, предполагающая изменение исследовательских методов и целей, а иногда и смена самого предмета исследования» [7, с. 157].

 

Возвращаясь к вопросу о переходе к новой парадигме в социокультурной антропологии, Маркус отмечает еще одно следствие этого процесса. А именно, сформировалось более реалистическое понимание культуры – не как целостного и неизменного явления, а как феномена фрагментированного, зависящего от линий исторических процессов, соединяющего «глобальное и локальное» [8, с. 49]. Примером обращения к подобной «форме антропологического анализа культуры в 1990-х годах» является замысел журнала «Public Culture», который был основан А. Аппадураи и другими учеными [8, с. 49].

 

Кроме того, в центре внимания социокультурной антропологии оказались «способы антропологической репрезентации» и ее общественные последствия как «симптомы внутридисциплинарных изменений» [8, с. 50–51]. В качестве примера Д. Маркус приводит спор между Г. Обейзекером и М. Салинсом, состоявшийся в середине 1990-х годов: Оберзекер первым поставил под сомнение выводы Салинса о «столкновении» экспедиции капитана Кука с местным гавайским населением. Этот спор «имел характер типичнейшей научной дискуссии о фактах и интерпретации, с другой стороны, дебаты, в которые он вылился, опять же приняли характер дебатов о репрезентации “другой” культуры (был ли факт обожествления Кука гавайцами выражением их образа мышления, или это был попросту европейский миф, т. е. репрезентация, вытекающая из определенных понятий европейцев о “примитивных” обществах?)» [8, с. 51].

 

Изменения коснулись как тех исследовательских стратегий, которые имеют практическое применение, так и характера рассмотрения отношений между субъектом и объектом исследования. В данном контексте Д. Маркус приводит пример, касающийся изменившихся отношений между субъектом и объектом полевого исследования как свидетельство наступления нового исторического периода в антропологической науке. Он подчеркивает, что «объект» как конкретный представитель изучаемой культуры теперь сам способен говорить о жизненных реалиях своего народа, т. е. он обрел голос и лицо.

 

Так, в 1987 г., в период распространения «мультикультурализма» (гуманистической идеологии «меньшинств и этнических групп» [8, с. 52], получившей распространение в 1980-е годы), вышла в свет книга «Я, Ригоберта Менчу» гватемальского автора, майя по происхождению. Автор, свидетельствовавшая о притеснении и даже уничтожении майя в Гватемале, была удостоена Нобелевской премии мира. Спустя десятилетие антрополог Д. Столл провел исследования в этом регионе и собрал материалы, доказывающие, что в книге Р. Менчу были приведены недостоверные фактические данные. Последовал скандал, в центре которого оказалась антропологическая проблема репрезентации «истины о “другой” культуре» [8, с. 52]. Согласно Д. Маркусу, «…имело место столкновение антропологической репрезентации, опирающейся на практику “объективной” научной фиксации наблюдаемого материала, и, так сказать, саморепрезентации антропологического “объекта”, опирающейся на другую (“ненаучную”) практику осмысления сложных жизненных реалий» [8, с. 51–52].

 

Еще один пример касается социальных последствий репрезентации в области антропологии, цены антропологической истины. В 1968 г. была опубликована книга этнографа Н. Шаньона «Яномами», которая рассматривала этот народ как архетипически традиционный и стала классической в американской антропологии. В 2002 г. вслед за публикацией книги журналиста П. Тирнея «Тьма в Эльдорадо» разразился скандал. Тирней проанализировал малоизвестные факты полевой работы Шаньона среди яномами и направление биомедицинских исследований в области антропологии, в рамках которых осуществлялся сам проект. Согласно Тирнею, указный биомедицинский проект принес яномами много бед, а его книга стала своего рода общественным приговором вмешательству антропологов в жизнь этого народа. Д. Маркус предлагает следующий вывод: «В данном скандале оказались затронутыми не только вопросы репрезентации “других” культур в антропологическом дискурсе, но и вопросы цены научной истины, вопрос о технологическом развитии как о скрытом ассимиляционном механизме и вопрос о политическом векторе межкультурного контакта в современном глобализующемся мире» [8, с. 52].

 

На основании приведенных примеров дискуссий и скандалов Д. Маркус делает вывод, что теперь антропология находится в более сложных отношениях с обществом, чем в колониальный период, когда она следовала «модели Малиновского» [8, с. 52]. Поэтому большинству этнографических проектов присуща одна общая отличительная черта: «…в них присутствует задача исследования тех общественных условий, которые позволяют антропологу производить знание о “других” культурах» [8, с. 52].

 

Вместе с тем, согласно Д. Маркусу, в 2000-е годы социокультурная антропология как область знания в США не находится в состоянии «распада», ей необходимо пересмотреть и точно сформулировать общую программу своей дисциплины, учитывая преемственность со сложившейся ранее научной традицией.

 

3. Предмет социокультурной антропологии: актуальные подходы в отечественной науке

Что касается российской традиции, то Ю. М. Резник отмечает отсутствие в современной социокультурной антропологии единого представления как о предмете, так об объектах исследования [см.: 11, с. 345]. Резник предлагает следующее обобщение, полагая, что социокультурная антропология «…исследует процессы, механизмы и формы социокультурного существования людей, включая структурный, функциональный и динамический аспекты их анализа. Концептуализация ее предметной области… осуществляется при помощи таких единиц анализа как культурные факты (артефакты…), жизненные формы (“внеинституциональные структуры”), жизненные уклады (“уровень обыденной жизни”), жизненные общности (“общностные связи”), жизненные различия (“инобытие культуры”), жизненные феномены (“акты интерсубъективного сознания” в жизненном мире), жизненные влечения (“структуры социального бессознательного”) и жизненные события (“социокультурная микродинамика”), задающие определенные ракурсы исследования объектов данной науки» [11, с. 359]. Хотя, возможно, в данном подробном определении предмета антропологии преобладает тенденция к социологии жизненного мира людей, а это приводит к тому, что специфически культурная сторона вопроса несколько отходит на второй план.

 

Другой исследователь, Э. А. Орлова, исходит из мысли о культуре как особой сфере познания, которая выявляет «искусственный мир», созданный и изменяемый людьми в процессе их «совместной активности» [9, с. 362-363]. Исходя из подобной модели понимания культуры, Э. А. Орлова осмысляет предмет культурной антропологии на основе принципов целостности и системности. Речь идет о концептуальной целостности предметного поля и о выявлении ряда взаимосвязанных понятий, относящихся к основаниям культуры, т. е. «общему строению», объектам, динамике развития [9, с. 363].

 

Руководствуясь терминологическими границами, она выделяет ту часть предмета культурной антропологии, которая соответствует изучаемой проблеме, по некоторым «основаниям». Всего выделяется семь оснований.

 

1) «Происхождение»: «естественное – искусственное», или «природа – культура». Здесь рассматриваются проблемы «поиска причин» возникновения культуры; способов проведения и удержания границ между культурой и природой; форм преобразования природы в явления культуры («артефакты»).

 

2) «Свойства изучаемых объектов»: «вещественное – социальное – символическое». В данном случае рассматривается специфика определенных классов «объектов», способы их выделения и проведения различий между ними.

 

3) «Масштаб охвата предметной области», который исследуется в координатах «культура (всего человечества) – культуры (конкретные, локальные ее проявления)». Здесь рассматриваются как общие культурные черты, присущие всем народам, регионам, обществам, так и культурные особенности и отличия.

 

4) «Формы существования», которые, в частности, предполагают противопоставление «институциональное – обыденное». Здесь изучаются различия в «способах функционирования нормативных образований», относящихся как ко всему обществу в целом, так и к отдельным социальным группам.

 

5) «Степень распространенности культурных объектов»: «массовое – субкультурное (локально-групповое)». В данном случае выявляется содержание «культурной информации» и ее функционирование на каждом из уровней.

 

6) «Степень сложности культурной информации»: «элитарное – популярное», где выясняются причины возникновения элитарных и массовых форм культуры, а также их функции.

 

7) «Локусы существования»: «городское – сельское» (что может рассматриваться и как «письменное – устное»). Здесь ставится проблема влияния социальных форм на способы «осмысления и символизации людьми» их повседневной жизни [9, с. 363].

 

В заключение необходимо отметить, что, согласно российской этнографической традиции, П. Л. Белков проводит детальное обоснование соотношения понятий «реальность» (или ее фрагмент) – «предмет» – «объект» для этнографии как науки. В качестве самой исследуемой реальности, по его мнению, выступает исторически сложившееся в научной традиции (истории и географии, когда история народов отделяется от истории государств) «представление о народах» [2, с. 46]. Именно из этого фрагмента реальности выделяется предмет исследования – «…культура как некое свойство народа или срез представлений о нем» [2, c. 47]. При этом П. Л. Белков предлагает своего рода предварительное определение термина «культура»: «…общие и единообразные свойства организованных человеческих групп, а не сами эти группы» [2, c. 47]. Он также обосновывает то, что у этнографии и антропологии один и тот же предмет исследования: «Изучая “народы” или “человека”, этнографы, в конечном счете, всякий раз обращаются к их культуре» [2, c. 47].

 

Далее П. Л. Белков уточняет как определение культуры, так и предмет этнографии, которая выступает для него синонимом социокультурной антропологии: «…предметом ее исследования является культура как совокупность реально существующих результатов абстрагирующей деятельности человека (предметов, вещей, явлений)» [2, c. 265]. При этом он конкретизирует представление о культуре, подчеркивая, что определение этнографии как науки «…связано с понятием, бесписьменной, традиционной культуры, основанной на устной передаче информации, способом хранения которой являются не знаки (письмо, застывшее говорение), а символы (образ, изображение)» [2, c. 266].

 

Кроме того, Белков обозначает объект этнографии, которым является «этнос»: «В качестве объекта эмпирического исследования этнос выступает как отдельная культура (“культурный круг”), в качестве объекта теоретического исследования этнос “испаряется” до простейшей абстракции сходства / различия культуры. Это совпадает с сущностью бесписьменной (“первобытной”) культуры как логического антипода письменной культуры, стремящейся к унификации, снятию внутренних и внешних различий» [2, с. 266].

 

Заключение

Таким образом, в 2000-е годы четко обозначилась тенденция к расширению предметного поля антропологии и объединения ее «ветвей» под знаком термина «социокультурная антропология». Это можно понять так: социальный аспект антропологии предполагает изучение, в частности, семьи и способов взаимодействия между ее представителями, а культурная составляющая обозначает исследование знаково-символических форм общения между ними [см.: 5, с. 105].

 

Вместе с тем, в современной российской традиции нет единого представления о предмете социокультурной антропологии. Так, Э. А. Орлова исходит из определения предмета еще культурной (социальной) антропологии и в центре ее внимания находятся культура как особая сфера познания и «искусственный мир», созданный и изменяемый людьми. Она осмысляет предмет культурной (социальной) антропологии на основе принципов целостности и системности.

 

Ю. М. Резник же считает, что социокультурная антропология изучает формы общественного и культурного «существования людей». Хотя, на наш взгляд, в этом определении предмета антропологии преобладает тенденция к социологии жизненного мира людей.

 

В период глобализации и нового витка колониализма, становления информационного общества в России актуальным представляется определение предмета социокультурной антропологии, предложенное Д. Маркусом. То есть ее предметом в настоящее время выступает исследование культурных различий и сходств, которые рассматриваются в ракурсе достижения людьми собственной идентичности. Причем, в частности, идентичность – это «способ, с помощью которого человек сам определяет свою принадлежность к некой общности» [1, с. 15]. Предполагается, что указанная человеческая общность наделена, в частности, совокупностью «культурных черт» или признаков (среди них: предметы повседневного мира, система верований, особенности искусства и др.), носителями которых выступают конкретные люди.

 

Список литературы

1. Арутюнов С. А., Рыжакова С. И. Культурная антропология. – М.: Весь мир, 2004. – 216 с.

2. Белков П. Л. Этнос и мифология. Элементарные структуры этнографии. – СПб.: Наука, 2009. – 281 с.

3. Борофски Р. Введение к книге: «Осмысливая культурную антропологию» // Этнографическое обозрение. – 1995. – № 1. – С. 3–18.

4. Выжлецов П. Г. Основные положения культурного эволюционизма Л. Уайта // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 3 (5). – С. 79–93. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1160 (дата обращения 30.12.2018).

5. Выжлецов П. Г, Выжлецова Н. В. Структурно-функциональный анализ общества и культуры А. Р. Рэдклифф-Брауна // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2018. – № 2 (20). – С. 91–108. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://fikio.ru/?p=3194 (дата обращения 30.12.2018).

6. Выжлецова Н. В. Сопоставление предметов социокультурной антропологии и культурологии // Шестая международная научно-практическая конференция «Философия и культура информационного общества»: тезисы докладов. – СПб.: ГУАП, 2018. – С. 139–143.

7. Ионин Л. Г. Парадигма // Культурология: Энциклопедия. В 2 т. Т. 2 / Гл. ред. и авт. проекта С. Я. Левит. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2007. – С. 157–158.

8. Маркус Д. О социокультурной антропологии США, ее проблемах и перспективах // Этнографическое обозрение. – 2005. – № 2. – С. 43–55.

9. Орлова Э. А. Понятийный аппарат культурной антропологии // Социокультурная антропология: История, теория и методология: Энциклопедический словарь / Под ред. Ю. М. Резника. – М.: Академический Проект, Культура; Киров: Константа, 2012. – С. 362–384.

10. Раппопорт Р. А. Эволюция человечества и будущее антропологии // Этнографическое обозрение. – 1995. – № 6. – С. 18–30.

11. Резник Ю. М. Культурная (социальная) антропология: Предмет и теоретические основания // Социокультурная антропология: История, теория и методология: Энциклопедический словарь / Под ред. Ю. М. Резника. – М.: Академический Проект, Культура; Киров: Константа, 2012. – С. 345-362.

12. Салинс М. Фрагменты интеллектуальной автобиографии // Этнографическое обозрение. – 2008. – № 6. – С. 57-78.

13. Тлостанова М. В. Глобализация // Культурология: Энциклопедия. В 2 т. Т. 1 / Гл. ред. и авт. проекта С. Я. Левит. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2007. – С. 471–476.

 

References

1. Arutyunov S. A., Ryzhakova S. I. Cultural Anthropology [Kulturnaya antropologiya]. Moscow, Ves mir, 2004, 216 p.

2. Belkov P. L. Ethnos and Mythology. Elementary Structures of Ethnography [Etnos i mifologiya. Elementarnyye struktury etnografii]. Saint Petersburg, Nauka, 2009, 281 p.

3. Borofsky R. (Ed.) Assessing Cultural Anthropology [Vvedenie k knige: “Osmyslivaya kulturnuyu antropologiyu”]. Etnograficheskoe obozrenie (Ethnographic Review), 1995, № 1, pp. 3–18.

4. Vyzhletsov P. G. Basic Ideas of L. White’s Cultural Evolutionism [Osnovnye polozhenya kulturnogo evolutsonizma L. Uayta]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 3, pp. 79–93. Available at: http://fikio.ru/?p=1160 (accessed 30 December 2018).

5. Vyzhletsov P. G., Vyzhletsova N. V. Structural and Functional Analysis of Society and Culture by A. R. Radcliffe-Brown [Strukturno-funktsionalnyy analiz obshchestva i kultury A. R. Redkliff-Brauna]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2018, № 2, pp. 91–108. Available at: https://fikio.ru/?p=3194 (accessed 30 December 2018).

6. Vyzhletsova N. V. Comparison of Subjects of Sociocultural Anthropology and Culturology [Sopostavleniye predmetov sotsiokulturnoy antropologii i kulturologii]. Shestaya mezhdunarodnaya nauchno-prakticheskaya konferentsiya “Filosofiya i kultura informatsionnogo obshchestva”: tezisy dokladov (The Sixth International Conference “Philosophy and Culture in Information Society”: Theses of Reports). Saint Petersburg, GUAP, 2018, pp. 139–143.

7. Ionin L. G. (Levit S. Y. Ed.) Paradigm [Paradigma]. Kulturologiya: Entsiklopediya. V 2 t. T. 2. (Culturology: Encyclopedia. In 2 vol. Vol. 2). Moscow, Rossiyskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN), 2007, pp. 157–158.

8. Marcus D. On the Sociocultural Anthropology of the United States, Its Problems and Prospects [O sotsiokulturnoy antropologii v SSHA, yeye problemakh i perspektivakh]. Etnograficheskoye obozreniye (Ethnographic Review), 2005, № 2, pp. 43–55.

9. Orlova E. A. The Conceptual Apparatus of Cultural Anthropology [Ponyatiynyy apparat kulturnoy antropologii]. Sotsiokulturnaya antropologiya: istoriya, teoriya i metodologiya: Entsiklopedicheskiy slovar (Sociocultural Anthropology: History, Theory and Methodology: Encyclopedic Dictionary). Moscow, Akademicheskiy Proekt, Kultura; Kirov, Konstanta, 2012, pp. 362–384.

10. Rappaport R. A. The Evolution of Mankind and the Future of Anthropology [Evolyutsiya chelovechestva i budushcheye antropologii]. Etnograficheskoye obozreniye (Ethnographic Review), 1995, № 6, pp. 18–30.

11. Reznik Y. M. Cultural (Social) Anthropology: Subject and Theoretical Foundations [Kulturnaya (sotsialnaya) antropologiya: Predmet i teoreticheskiye osnovaniya]. Sotsiokulturnaya antropologiya: istoriya, teoriya I metodologiya: Entsiklopedicheskiy slovar (Sociocultural Anthropology: History, Theory and Methodology: Encyclopedic Dictionary). Moscow, Akademicheskiy Proekt, Kultura; Kirov, Konstanta, 2012, pp. 345–362.

12. Sahlins M. Fragments of an Intellectual Autobiography [Fragmenty intellektualnoy avtobiografii]. Etnograficheskoe obozrenie (Ethnographic Review), 2008, №6, pp. 57−78.

13. Tlostanova M. V. (Levit S. Y. Ed.) Globalization [Globalizatsiya]. Kulturologiya: Entsiklopediya. V 2 t. T. 1. (Culturology: Encyclopedia. In 2 vol. Vol. 1). Moscow, Rossiyskaya politicheskaya entsiklopediya (ROSSPEN), 2007, pp. 471–476.

 

© П. Г. Выжлецов, Н. В. Выжлецова, 2019

Яндекс.Метрика