Мы исследуем современное информационное общество в целостности – с точки зрения философии, теории культуры, истории, социологии, психологии и педагогики, филологии, политологии. Нас интересует, во-первых, всё то новое, что в нём формируется, а во-вторых – взгляд на прошлое цивилизации с точки зрения человека и науки информационной эпохи. Журнал входит в РИНЦ.
Последний номер:
Новые статьи:

Новый номер!

УДК 159.91; 159.942

 

Забродин Олег Николаевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Первый Санкт- Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук.

Email: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, д. 6–8,

тел.: +7-950-030-48-92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Психофизиологический анализ романа «Война и мир», проведенный последователем И. П. Павлова профессором В. С. Дерябиным. Объектами анализа явились ремарки на полях произведения Л. Н. Толстого, относящиеся к влиянию аффективности (чувств, влечений и эмоций) на мысли и поведение героев романа. При анализе замечаний В. С. Дерябина автор данной статьи исходил из представлений психофизиолога о ведущей роли аффективности в психической деятельности человека.

Результаты: На основании отмеченных В. С. Дерябиным эпизодов романа автор данной статьи выявил, что персонажи Толстого – Наташа, Пьер, Андрей Болконский и другие – действуют, как правило, не на основе разума, интеллекта, а под воздействием подсознательного влияния аффективности, сигнализирующей о неосознаваемых потребностях. Л. Н. Толстой отмечает в качестве двигателей их поведения различные социальные чувства: отрицательные – эгоизм, эгоцентризм, карьеризм, лесть, и др., и положительные – любовь, самоотверженность, патриотизм и др.

Выводы: В отмеченных примерах из романа Л. Н. Толстого В. С. Дерябин нашел подтверждение своим представлениям об интегрирующей роли аффективности во внимании, мышлении и активации поведения с целью удовлетворения актуализированной потребности.

 

Ключевые слова: психофизиологический анализ; аффективность; роль аффективности в мышлении и поведении.

 

Encyclopedia of Social Feelings in “War and Peace” by L. N. Tolstoy. V. S. Deryabin: Psychophysiologist’s View

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – First State Saint Petersburg Medical University named after Academician I. P. Pavlov of the Ministry of Health of the Russian Federation, Department of Anesthesiology and Intensive Care, Senior Researcher, Doctor of Medical Sciences.

Email: ozabrodin@yandex.ru

Leo Tolstoy str., 6–8, Saint Petersburg, 197022, Russia,

tel.: + 7-950-030-48-92.

Abstract

Purpose: Psychophysiological analysis of the novel “War and Peace”, made by a follower of I. P. Pavlov, Professor V. S. Deryabin. The objects of analysis have been the remarks on the margins of L. N. Tolstoy’s work related to the influence of affectivity (feelings, drives and emotions) on the thoughts and behavior of the novel characters. When analyzing V. S. Deryabin’s comments, the author has proceeded from his ideas about the leading role of affectivity in human mental activity.

Results: Based on the episodes of the novel marked by V. S. Deryabin, the author has revealed that Tostoy’s characters – Natasha, Pierre, Andrei Bolkonsky and some others – act, as a rule, not on the basis of reason, intellect, but under the control of the subconscious influence of affectivity, signaling about unconscious needs. L. N. Tolstoy notes various social feelings as the reason for their behavior: negative – egoism, egocentrism, careerism, flattery, etc., and positive – love, selflessness, patriotism, etc.

Conclusion: In the noted examples from Tolstoy’s novel, V. S. Deryabin has found confirmation of his ideas about the integral role of affectivity in attention, thinking and behavior activation in order to meet an actualized need.

 

Keywords: psychophysiological analysis; affectivity; the role of affectivity in thinking and behavior.

 

В. С. Дерябин – ученик и продолжатель дела И. П. Павлова – большую часть научной жизни посветил изучению аффективности – чувств, влечений и эмоций [см.: 11]. В своих научных работах он нередко обращался к примерам из литературных произведений, которые были для него не только источником эстетического наслаждения, но также и средством научного анализа механизмов человеческой психологии, роли аффективности в мышлении и поведении.

 

Он когда-то писал мне: «Человек знает себя со стороны своих чувств, желаний, надежд, опасений, симпатий и антипатий, мыслей и намерений, но не знает, как и почему они возникают, не знает их материальной, физиологической обусловленности. Из этого незнания вытекает много самообманов, иллюзий, заблуждений, о которых человек не подозревает. Он очень часто не сознает, что чувства, желания, эгоизм, честолюбие и т. д. управляют его разумом. Когда я увидел это, передо мною встал вопрос: что такое человек с его “свободной волей” и поступками, и я стал психиатром, изучал психологию и физиологию центральной нервной системы, и это определило направление всей моей работы, стало делом жизни» [3, с. 248].

 

Понятие об афффективности и ее ведущей роли в психической деятельности и поведении человека В. С. Дерябин развил в статье «О закономерности психических явлений», 1927 [см.: 5], а также в работе «Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности», 1951 [см: 2] и монографии «Чувства Влечения Эмоции», 1974 [см.: 8].

 

В первой из этих статей В. С. Дерябин привлекает собственные данные изучения изолированного поражения эмоционально-волевой сферы при относительно сохранном интеллекте у больных эпидемическим энцефалитом. Из этого факта он сделал важный вывод: «Экспериментально-психологическое исследование показывает, что с интеллектом у больного дело обстоит нередко благополучно, но у него нет ни тоски, ни радости, ни гнева, ни надежды и нет целей. Получается живой труп. Этот естественный эксперимент с особенной яркостью показал, что движущей силой являются эмоции, что интеллект сам по себе бесплоден. Ум, освобожденный от влияний эмоций, похож на механизм, из которого вынута пружина, приводящая его в действие. Разум только рабочий аппарат» [5, с. 1318].

 

И второй вывод – эмоционально-волевая сфера человека связана со стволом головного мозга, с его подкорковыми образованиями, которые в своем развитии появляются раньше, чем кора головного мозга и интеллектуальные процессы. Таким образом, зависимость интеллекта от эмоциональной сферы базируется на анатомической организации мозга.

 

В книге «Чувства. Влечения. Эмоции» [см.: 8] ученый приходит к обобщающему выводу: «Аффективность активирует внимание и мышление и стимулирует поведение, а мышление находит сообразно объективной ситуации пути для решения задач, которые ставит перед ним аффективность» [8, с. 211]. В. С. Дерябин подчеркивал, что со стороны физиологической подкорковые узлы, с которыми связаны аффективные реакции, являются источником силы, оказывающей влияние на кору больших полушарий, а кора обеспечивает соответствие поведения жизненной обстановке. Этот вывод базируется на представлении И. П. Павлова о том, что подкорковые центры, являющиеся базой инстинктов, оказывают тонизирующее влияние на кору головного мозга [см.: 12].

 

К Л. Н. Толстому В. С. Дерябин обращался в ряде крупных работ: «Чувства. Влечения. Эмоции» [см.: 8], «Психология личности и высшая нервная деятельность» («О сознании». «О Я». «О счастье») [см.: 7], «О потребностях и классовой психологии» [см.: 9], «Эмоции, порождаемые социальной средой» [см.: 10]. Среди произведений Л. Н. Толстого, которые цитировал В. С. Дерябин: «Рубка леса», «Севастопольские рассказы», «Крейцерова соната», но, в первую очередь, – «Война и мир». При анализе этого гениального произведения он в особенности обращал внимание на влияние, порой неосознаваемое, аффективности на мышление и поведение героев романа.

 

Пометы на полях (их насчитал 58) романа представляли собой краткие карандашные ремарки, чаще – просто точки с указанием страниц «Войны и мира», – массивного тома, 1941 года издания. Роман был подписан к печати 16 августа 1941 г., т. е. незадолго до начала блокады Ленинграда – 8 сентября, и, надо думать, имел целью поднять моральный дух ленинградцев.

 

Целью статьи явилось: привести наиболее характерные фрагменты романа, на которые обратил внимание ученый-психофизиолог, и прокомментировать их в аспекте представлений В. С. Дерябина о направляющем влиянии аффективности на образ мыслей и поступки людей.

 

Пометы на полях в данном тексте выделены жирным шрифтом и, как правило, предшествуют отмеченному тексту романа. Цитаты из Л. Н. Толстого приводятся в написании автора. Ссылки в тексте статьи на Л. Н. Толстого даны по двадцатитомному изданию сочинений писателя 1960–1964 гг. Одновременно в тексте приводится том, часть и глава приводимого отрывка с целью найти при желании цитату по любому изданию Л. Н. Толстого. В виду смысловой важности курсивов, данных писателем, в тексте романа автор статьи выделил их жирным шрифтом.

 

Л. Н. Толстой был для В. С. Дерябина особенно близок. Об этом он писал мне в дарственной надписи в книге избранных произведений писателя. Уместно привести эту дарственную надпись с целью понимания того, чем близок был Л. Н. Толстой для ученого и человека.

 

«Дорогой Олег! Уходя, возвращаю тебе твой подарок. Толстой – один из самых любимых мной писателей.

В “Севастопольских рассказах” он изображает, с одной стороны, Калугина “с блестящей храбростью и тщеславием, двигателем всех поступков”, Праскухина – “пустой, безвредный человек, хотя и павший на поле брани за веру, престол и отечество”, Михайлова – “с его робостью и ограниченным взглядом”, Песта – “ребенок без твердых убеждений и правил”.

С другой стороны, он выводит образы солдат и матросов. Тут нет “пузырящейся пены тщеславия и мелочности”. После разговора с матросом он пишет: “Вы молчаливо склоняетесь перед молчаливым бессознательным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед собственным величием” (курсив В. Дерябина – О. З).

О рядовых защитниках Севастополя пишет: “То, что они делают, делают они так просто, так мало напряженно и усиленно, что вы убеждены, что они могут сделать во сто раз больше…, они все могут сделать. Чувство, которое заставляет их работать, не есть чувство мелочности, тщеславия, забывчивости…, но какое-нибудь другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, так же спокойно живущих под ядрами, при ста случайности смерти, вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих в этих условиях среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая, побудительная причина”.

“Кто злодей и кто герой этой повести? Все хороши и все дурны”. “Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда»”.

В юности ищут героя, которому хотели бы подражать.

Олег, пусть героем твоим будет герой, “который был, есть и будет прекрасен, – правда”! Стремись найти этого героя, чтобы служить ему.

Твой дедушка. 23–XII–1949».

 

«Роман Л. Н. Толстого для В. С. Дерябина-ученого являлся источником «человекознания» (иначе – «человековедения») – будущей науки, в чьё создание он внес вклад своими упомянутыми выше работами, которые он называл «начатками человекознания». Он писал: «“Человекознание” – понимание человека, а, следовательно, и самого себя – теперь может быть основано на научных данных, хотя отдельные отрывки знания еще не соединены воедино» [3, с. 248].

 

В. С. Дерябин был убежден, что целостное понимание человека может быть достигнуто на основе психофизиологии как науки в ее неразрывной связи с социальной психологией. В своих исследованиях ученый руководился учением И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и учением А. А. Ухтомского о доминанте.

 

В Л. Н. Толстом В. С. Дерябина привлекал взгляд писателя на человека как на в первую очередь природное существо, что писатель ярко выразил мыслями Дмитрия Оленина в «Казаках».

 

Великий писатель был для ученого также источником воспитания внука. Об этом он писал мне в письме-завещании «Путевка в жизнь» (в дальнейшем – «Письмо») с целью облегчить в будущем социальную адаптацию [см.: 3; 4].

 

Несмотря на то, что роман Л. Н. Толстого написан в 60-х годах XIX в., меткие наблюдения гениального писателя, «душеведа», в отношении закономерностей психики человека явились общечеловеческими, т. е. оказались актуальными не только для его современников, но и для людей последующих эпох.

 

К чтению «Войны и мира» дед обратил меня, закончившего восьмой класс. После прочтения какого-либо отрывка из романа он беседовал со мной, обращая внимание на такие социальные чувства, как лесть, лицемерие, карьеризм и другие, за которыми кроются корыстные интересы. Позднее понял, что тем самым он проводил мысли, которые изложил в «Письме». Хотя письмо было написано в 1949 г., когда мне было 10 лет, но на конверте им было помечено: «Олегу вручить в собственные руки в день, когда ему исполнится шестнадцать лет». Письмо было предназначено внуку, но, по сути, оно было обращено в широком смысле к «юноше, обдумывающему житье», и не только в 50-х годах прошлого столетия, но и к нынешнему.

 

В «Письме» дед писал мне: «В “Войне и мире” выступают: 1. старик Курагин, Друбецкой с мамашей, Берг, Жерков – люди, все усилия направляющие к тому, чтобы получше устроиться в жизни, все силы и умение их направлено на то, чтобы заслужить расположение нужных лиц, умение держаться с “тактом” ими доведено до совершенства; 2. Тушин – “настоящий человек” – герой, честнейший человек, который стесняется до того, что совершенно теряется при начальстве; подвиг, совершенный им, остается незамеченным, он оказывается совершенно неоцененным, потому что он не импонирует своим поведением, не способен постоять за себя; 3. князь Андрей Болконский – человек с положительными общественными тенденциями, готовый работать и жертвовать собой для Родины. И в то же время он получил такое воспитание, что умеет поддержать свое достоинство, он импонирует другим. Сравнение Курагина и Друбецкого с Тушиным показывает, как торжествует подлость, а прекрасный человек остается не признанным только потому, что у него не выработалось необходимое умение, которое вырабатывается упражнением» [4, с. 72–73].

 

В виду большого разнообразия подмеченных ученым в романе проявлений чувств, влечений и эмоций появилась необходимость представить их по мере усложнения: от простых – эндогенная жизнерадостность Наташи, проявления эгоизма и эгоцентризма, самоуверенности, к межличностным отношениям (лесть, лицемерие, обман) и так далее, к проявлениям социальной психологии – чувствительность к влиянию среды, карьеризм, честолюбие, тщеславие, и, с другой стороны, – гуманизм, патриотизм.

 

Комментарий к пометам В. С. Дерябина на полях «Войны и мира» Л. Н. Толстого

Эндогенное чувство счастья, возникающее вне связи с какими-то внешними причинами. Ученый приводит радость пятнадцатилетней Наташи как проявления реакции молодого здорового организма, посылающего в головной мозг с периферии тела интенсивную нервную импульсацию от чувствительных рецепторов, создающую высокий эмоциональный жизненный тонус, эйфорию. «Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшихся смехом» [16, с. 12].

 

Такую же, по сути, беспричинную радость испытывали юные Наташа и Петя, возвратившийся из полка в Москву: «Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха… Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда-то, что вообще происходит что-то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого» [17, с. 341–342].

 

Другой пример «эндогенного счастья» – переживания смертельно раненого князя Андрея, перенесшего мучительную операцию. «После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня, убаюкивая, пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни…». В этой фразе ученый отмечает переживание детского счастья, характерное для тяжелобольных [17, с. 291].

 

Еще один пример эндогенного счастья – Пьера. «Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, то есть образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека. Здесь, теперь только, в первый раз Пьер вполне оценил наслажденье еды, когда хотелось есть, питья, когда хотелось пить, сна, когда хотелось спать, тепла, когда было холодно, разговора с человеком, когда хотелось говорить и послушать человеческий голос. Удовлетворение потребностей – хорошая пища, чистота, свобода – теперь, когда он был лишен всего этого, казались Пьеру совершенным счастием» [18, с. 113–114].

 

Эндогенное послеобеденное благодушие Наполеона. «Есть в человеке известное послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении» [17, с. 38–39].

 

По В. С. Дерябину, нет непроходимой пропасти между описанным выше простым чувством, связанным с удовлетворением потребности в пище, и чувством эндогенного счастья. Оба – переживания положительного чувственного тона. Чувства, влечения и эмоции, включая и социальные, являются этапами эволюционного развития [см.: 8]. Сходство между простым чувством удовольствия, связанным с ним общим чувством удовлетворенности, благодушия у Наполеона и «эндогенным счастьем» Наташи проявляется в отмеченной писателем особенности восприятия. Наташа на балу считала, что все окружающие счастливы вместе с ней, а Наполеону в его послеобеденном благодушии казалось, что он окружен людьми, обожающими его.

 

Бессознательное. Писатель отмечает характерное свойство человеческой психики: «Всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно (курсив мой – О. З.) думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило» [17, с. 200]. Обращая внимание на этот отрывок, ученый отмечает направляющее влияние аффективности – избежать влияния чувства неприятного на мышление и поведение, приводящее к бездействию.

 

Те причины человеческих поступков, которые В. С. Дерябин-ученый изучал методом психофизиологического анализа с позиций скрытого влияния на мышление потребностей и сигнализирующих о них эмоций, для героев Л. Н. Толстого порой казались скрытыми от них самих и не могли быть объяснены путем логических рассуждений. Анализ разума не давал им понять возникновение совершенно противоположных мыслей.

 

Так, князь Андрей, глубоко пораженный восторженной реакцией Наташи по поводу лунной ночи, не мог постичь последовавших затем противоречивых своих мыслей и решений. «Он даже теперь не понимал, как мог он когда-нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно также как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему прийти мысль уехать из деревни… Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь, после своих уроков жизни, опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое» [16, с. 177]. Он не представлял, что на течение мыслей его и предполагаемых поступков влияло неосознаваемое зарождающееся чувство любви к Наташе.

 

Так же и у Пьера. «Пьера в первый раз поразило… то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее» [16, с. 195].

 

При чтении произведения обратил внимание на другое подсознательное влияние аффективности (опять же – чувства к Наташе) – на критическое отношение к Сперанскому и его окружению, а затем – к его проектам и своему общественному служению. От восхищения реформатором и его доверительными речами Болконский пришел к негативному восприятию его проектов, увидев в них теоретическую абстрактность и неприложимость к нуждам простого человека. Доминирующее чувство определило отбор ассоциаций – доводов против теорий Сперанского и служения под его эгидой: «он…вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой» [16 с. 234]. А в основе-то было пробудившееся стремление к личному счастью.

 

После разрыва с Наташей и внезапной опалы Сперанского князь Андрей в третий, и последний, раз изменил отношение к Сперанскому в пользу признания его заслуг. С позиций психофизиологического анализа, трезвый взгляд князя Андрея был обусловлен потерей надежды на личное счастье и солидарностью с потерпевшим поражение реформатором. Оба чувства подсознательно повлияли на интеллектуальную оценку [16, с. 408–409].

 

Подтверждением в пользу отмеченной выше психофизиологической закономерности – одностороннего мышления, отбора ассоциаций – аргументов в пользу защищаемой человеком идеи под влиянием господствующей эмоции служат мысли Кутузова. «Он… с своей шестидесятилетней опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего-нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают все противоречащее» [18, с. 130].

 

Эгоизм. Примером эгоизма является Анатоль Курагин. «Анатоль был всегда доволен своим положением, собою и другими. Он был инстинктивно всем существом своим убежден в том, что ему нельзя было жить иначе, чем как он жил, и что он никогда в жизни не сделал ничего дурного. Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других, ни того, что может выйти из такого или такого его поступка… У кутил, у этих мужских магдалин, есть тайное чувство сознания невинности, такое же, как и у магдалин-женщин, основанное на той же надежде прощения. «Ей все простится, потому что она много любила; и ему все простится, потому что он много веселился» [16, с. 406].

 

Другим примером эгоизма, детски наивного, и, казалось бы, не несущего разрушительных последствий, в отличие от Анатоля Курагина, является эгоизм графа Ильи Андреевича Ростова: «Граф ясно видел (курсив мой – О. З.), что в его отсутствие должно было что-нибудь случиться; но ему так страшно было думать (курсив мой – О. З.), что что-нибудь постыдное случилось с его любимою дочерью, он так любил свое веселое спокойствие, что он избегал расспросов и всё старался уверить себя, что ничего особенного не было и только тужил о том, что по случаю ее нездоровья откладывался их отъезд в деревню» [16, с. 399]. И здесь противоречие между ясностью сознания того, что должно произойти, и страхом думать о неприятном разрешается в пользу бегства от реальных событий, т. е. и тут страх определяет образ мыслей и действий (точнее – бездействия) графа.

 

Даже у наполненной христианской любовью к людям княжны Марьи проявился эгоизм: «Пьер видел по лицу княжны Марьи, что она была рада и тому, что случилось, и тому, как ее брат принял известие об измене невесты [16, с. 408].

 

Эгоцентризм. Ярким воплощением эгоцентризма является в романе фигура Берга, который для него самого не осознается как отрицательное явление: «Разговор его всегда касался только его одного, Берг видимо наслаждался, рассказывая все это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей тоже могли быть свои интересы» [15, с. 81–82].

 

Эгоцентризм неизмеримо большего масштаба представлен в лице Наполеона Бонапарта. «Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии все то, что он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, что хорошо и дурно, но потому, что он делал это [17, с. 37].

 

Карьеризм. «Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия на службе, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, – и он часто удивлялся своим быстрым успехам…» [16, с. 99–100].

 

Лесть. К влиянию лести на объективность ее оценки и искажение разумности суждений писатель обращался не раз. «В самых лучших, дружески простых отношениях лесть или похвала необходимы…» [15, с. 43]. Среди средств, с помощью которых люди добиваются своих корыстных целей, писатель также выделяет лесть.

 

Пьер, сделавшийся неожиданно богачом и графом Безуховым, испытал влияние лести: «Все эти разнообразные лица – деловые, родственники, знакомые – все были одинаково хорошо, ласково расположены к молодому наследнику; все они, очевидно и несомненно, были убеждены в высоких достоинствах Пьера. Беспрестанно он слышал слова: «С вашею необыкновенной добротой», или: «При вашем прекрасном сердце», или: «Вы сами так чисты, граф…», или; «Ежели он был так умен, как вы», и т. п., так что он искренне начинал верить своей необыкновенной доброте и своему необыкновенному уму, тем более что и всегда, в глубине души, ему казалось, что он действительно очень добр и очень умен» [15, с. 272].

 

По этому поводу В. С. Дерябин писал в очерке «О Я»: «Человек может не только поддаваться чужой лести, но охотно льстить себе самому и возвышать себя в собственных глазах. Ему приятно чувствовать себя справедливым, гуманным, великодушным…». [7, с. 87].

 

Человеку здоровому, в отличие от находящегося в состоянии депрессии, свойственна положительная самооценка. Поэтому влияние лести на самооценку может быть объяснено следующим образом. В аспекте учения А. А. Ухтомского о доминанте [см.: 19] превалирующий очаг возбуждения в коре головного мозга (доминанта) притягивает к себе однозначные (в данном случае – положительные) очаги возбуждения. Происходит усиление первичной доминанты и, тем самым, самооценки.

 

Другой пример лести как средства достижения своих целей: княгиня Анна Михайловна наставляет сына Бориса Друбецкова: «Будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович все-таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, будь мил, как ты умеешь быть… [15, с. 67–68].

 

С другой стороны – тонкая лесть, которую применил Сперанский как средство склонить умного собеседника – Болконского к работе над своими начинаниями: «Сперанский… льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, и разумность и глубину своих мыслей» [16, с. 188].

 

Лицемерие. Воплощением лицемерия в романе представляется князь Василий Курагин. В нем писателем представлен характерный образ мыслей и действий светского человека, не выбирающего путей для достижения своекорыстных целей. При этом, отмечает писатель, наш герой руководится не сознательным желанием причинить зло и ущерб ближнему, но инстинктом [15, с. 271]. Выражения такого стремления в форме конкретных мыслей обычно остается за пределами сознания, т. к. противоречит принятым в светском обществе нормам. «Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни» [15, с. 271]. О такой неосознаваемой потребности сигнализирует «инстинкт» или «внутреннее чувство», т. е. аффективность (чувства, влечения и эмоции), которые определяют образ действий данного персонажа – сближение с нужными людьми.

 

Писатель не ограничивается одним случаем лицемерия на примере князя Василия Курагина. Другой, еще более выразительный пример, – ухаживание Бориса Друбецкова за стареющей невестой Жюли Карагиной [16, с. 344–349]. Само созвучие фамилий – Курагины – Карагины как бы закрепляет образ лицемерия за обоими семействами.

 

Слава, честолюбие, тщеславие. Л. Н. Толстой обладал необыкновенным чутьем в распознавании и понимании человеческих слабостей (в особенности связанных с самовозвышением и самообманом – болезненным самолюбием, эгоцентризмом, честолюбием, тщеславием), свойственных как обыкновенным людям, так и признанному гением Наполеону.

 

Слава – проявление честолюбия, а для князя Андрея это – жажда признания в избавлении армии от смертельной опасности, стремление к подвигу, подобному тому, который совершил генерал Бонапарт, изгнавший роялистов из Тулона. Честолюбие князя Андрея резко отличается от тщеславия Наполеона, стремящегося к славе не из любви к своим подданным, а из-за присущей ему мании величия и презрения к толпе. Поэтому раненому на Аустерлицком поле князю Андрею «так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона (на лице которого «было сиянье самодовольства и счастия» – О. З.), так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему… Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих» [15, c. 394]. Там же, приводя «строгий и величественный строй мысли» князя Андрея, Л. Н. Толстой не забывает упомянуть, что они были связаны с ослаблением сил от истекшей крови (курсив мой – О. З.), страданием и близким ожиданием смерти.

 

После разочарования в своем герое князь Андрей разуверился и в славе, говоря Пьеру: «Я жил для славы. (Ведь что же слава? та же любовь к другим, желание сделать для них что-нибудь, желание их похвалы). Так я жил для других, и не почти, а совсем погубил свою жизнь. И с тех пор стал спокойнее, как живу для одного себя» [16, c. 125].

 

Гордость. Понятие гордости в социальном смысле имеет, как известно, положительное и отрицательное значение. Недаром В. С. Дерябин своему психофизиологическому очерку «Об эмоциях, связанных со становлением в социальной среде», дал краткое название – «О гордости» [7]. Гордость заставляет А. Болконского преодолеть животный страх смерти под обстрелом на батарее Тушина: «Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его: «не могу бояться», подумал он…» [15, с. 261]. Когда же он под Аустерлицем бросился со знаменем в руках, чтобы остановить бегущих солдат, то он совершил это «чувствуя слезы стыда и злобы» [15, с. 378]. Другой вариант – преодоление страха в момент смертельной опасности капитаном Козельцевым, считавшим под влиянием самолюбия, страха, что его могут принять за труса, которое Л. Н. Толстой описал в «Севастопольских рассказах» [14, с. 218].

 

Гордость явилась причиной смертельного ранения князя Андрея, не желавшего показаться трусом в глазах солдат, и, в первую очередь, в глазах своего адъютанта. Но не только она, но и сословная гордость дворянина – князя Болконского, стремление сохранить собственное достоинство не дали ему отбежать от грозящей смертью гранаты. Можно видеть, что гордость князя Андрея как явление социальное включает несколько чувств. Писатель по присущему ему методу контраста рисует, как страх диктует поведения адъютанта, вжавшегося в землю, и лошади: «Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было высказывать страх (курсив мой – О. З.), фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону» [17, с. 286].

 

Писатель на примере Денисова приводит и другой пример гордости-самолюбия. Безумно храбрый гусар Денисов отбил обоз с провиантом, не дошедший до его голодающих товарищей, и отказывается из гордости и самолюбия подписать прошение государю о помиловании. Однако опасность быть разжалованным в рядовые все-таки заставляет его пойти на этот компромисс, вопреки убежденности в своей правоте и мнению товарищей: «Видно плетью обуха не перешибешь…» [16, с. 154–155].

 

Так, социальное чувство поддержания стабильности своего существования – командира гусар, которых он любит, заставило Денисова-воина подчиниться законам социального бытия и побороть болезненное самолюбие и желание сказать правду о воровстве провиантского ведомства.

 

Под действием тревоги, физического переутомления и связанной с ними раздражительности возможно исчезновение чувства справедливости. «Измученные бессонницей и встревоженные, они (князь Андрей и его сестра Марья – О. З.) сваливали друг на друга свое горе, упрекали друг друга и ссорились» [16, с. 107].

 

Самоуверенность. Писатель дает обзор самоуверенности как свойства национального характера, при этом его можно было бы упрекнуть в национализме, если бы он тут же не привел самоуверенности русского, обусловленной, по его мнению, глупостью и леностью мысли. «Пфуль был один из тех безнадежно, неизменно, до мученичества самоуверенных людей, которыми только бывают немцы, и именно потому, что только немцы бывают самоуверенными на основании отвлеченной идеи – науки, то есть мнимого знания совершенной истины. Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом, так и телом, непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего в мире государства, и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает, что все, что он делает как англичанин, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и тверже всех, и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина» [17, с. 364].

 

Примером положительных качеств, которые доложен выработать в себе молодой человек, служил для ученого князь Андрей Болконский: «…князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием – силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он все читал, все знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу» [15, с. 41].

 

Представляется, что в формировании этих качествах князя Андрея сказалось влияние его отца князя Николая Андреевича Волконского, который «говорил, что есть только два источника людских пороков: праздность и суеверие, и что есть только две добродетели: деятельность и ум» [15, с. 119]. Судя по пристрастию старого князя к точным наукам и скептическому отношению к религии, в нем чувствуется влияние французских материалистов-энциклопедистов просветителей.

 

Мысли княжны Марьи о жизни без отца. «И что было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли уж, когда она, ожидая чего-то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, что годами не приходило ей в голову – мысли о свободной жизни без вечного страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастия, как искушения дьявола, беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него была молитва, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться» [17, с. 157].

 

«Желания и надежды» – эмоции, возникающие в подкорковых образованиях головного мозга, проснулись под влиянием снятия торможения на эти образования со стороны коры головного мозга (тирании тяжелобольного отца, подавлявшего все человеческие желания княжны Марьи). При этом вследствие менявшейся жизненной ситуации все попытки подавить эмоциональное возбуждение путем «приказов» – молитв, исходящих из коры головного мозга, оказались безуспешными.

 

Влияние среды. Влияние замкнутой армейской среды, формирующей групповое сознание военного, Л. Н. Толстой испытал еще во время службы на Кавказе, о чем позднее писал в «Рубке леса» и в «Севастопольских рассказах» [см.: 14]. В «Войне и мире» такого рода влияние он прослеживает на примере молодого Ростова, поступившего в Павлоградский полк. «Тут в полку всё было ясно и просто. Весь мир был разделен на два неровные отдела. Один – наш Павлоградский полк, и другой – всё остальное. И до этого остального не было никакого дела. В полку всё было известно: кто был поручик, кто ротмистр, кто хороший, кто дурной человек, и главное, – товарищ. Маркитант верит в долг, жалованье получается в треть; выдумывать и выбирать нечего, только не делай ничего такого, что считается дурным в Павлоградском полку; а пошлют, делай то, что ясно и отчетливо, определено и приказано: и всё будет хорошо» [16, с. 140–141].

 

Хитрость побеждает ум. «И как всегда бывает, что в деле хитрости глупый человек проводит более умных, она, поняв, что цель всех этих слов и хлопот состояла преимущественно в том, чтобы, обратив ее в католичество, взять с нее денег в пользу иезуитских учреждений (о чем ей делали намеки), Элен, прежде чем давать деньги, настаивала на том, чтобы над нею произвели те различные операции, которые бы освободили ее от мужа» [17, с. 320]. Отметив этот отрывок, ученый хотел подчеркнуть, что добиться желаемого у умного человека возможно путем воздействия не на его интеллект, а путем лести, путем воздействия на его эмоциональную сферу: самолюбие, честолюбие, тщеславие, которые искажают мышление, отклоняет его от здравого смысла.

 

Последствия аффекта. Переживания Пьера после Бородинского сражения. «Беспрестанно ему казалось, что с страшным свистом налетало на него ядро; он вздрагивал и приподнимался. Он не помнил, сколько времени он пробыл тут» [17, с. 327]. Эмоциональный стресс, перенесенный Пьером, вызвал оживление аффективных переживаний, связанных с помрачением сознания. У людей, переживших землетрясение в Мессине (Сицилия), отмечались нарушение сознания типа ступора и утрата ощущения времени [см.: 20], связанные с разлитым торможением в коре головного мозга.

 

Отреагирование Наташи на разрыв с князем Андреем. «Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд склада жизни… Ей отрадно было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: “«Что ж дальше?” А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила…» [17, с. 82]. Писатель рисует типичную картину реактивной депрессии, при которой преобладают переживания отрицательного чувственного тона. Они порождают отсутствие интереса к жизни, идеи самоуничижения и самообвинения, отсутствие надежд и перспектив на будущую счастливую жизнь. Ученый отметил тут яркий пример влияния отрицательных эмоций на содержание мыслей Наташи.

 

Другой пример последствия психического потрясения (эмоционального стресса, по современной терминологии), перенесенного князем Андреем на Аустерлицком поле, связанного с утратой веры в героя – Наполеона. При отсутствии внешних эмоциональных проявлений, как и в случае Наташи, – отсутствие веры в изменения жизни к лучшему. «Та сосредоточенность и убитость, которую заметил Пьер во взгляде князя Андрея, теперь выражалась еще сильнее в улыбке, с которою он слушал Пьера, в особенности тогда, когда Пьер говорил с одушевлением радости о прошедшем или будущем. Как будто князь Андрей и желал бы, но не мог принимать участия в том, что он говорил. Пьер начинал чувствовать, что перед князем Андреем восторженность, мечты, надежды на счастие и на добро не приличны» [16, с. 122].

 

Для чего жить. У Пьера под влиянием благодарного взгляда Наташи «вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? – который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее… Слышал ли он, и сам ли вел ничтожные разговоры, читал ли он, или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался, как прежде; не спрашивал себя, из чего хлопочут люди, когда все так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее в последний раз, и все сомнения его исчезали…» [17, с. 90–91]. Для Пьера, почувствовавшего любовь к Наташе, мысли о смысле жизни сменились перенесением «в другую, светлую область душевной деятельности… в область красоты и любви, для которой стоило жить» [17, с. 91]. Можно видеть тут яркий пример, как одна доминанта – мучивший Пьера вопрос о смысле жизни сменился другой, более мощной доминантой любви к Наташе. Опять же чувство победило интеллект.

 

Сила жизненной привычки. «Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот-вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться» [17, с. 340]. Свойство человеческой натуры избегать негативных переживаний, в данном случае – непосредственных неприятных решений, приводя доводы в пользу их отсрочивания, было уже отмечено выше (см. Бессознательное).

 

Оправдание убийства. Граф Растопчин спровоцировал самосуд над подозреваемым в измене заключенным Верещагиным. Озверелая толпа, возбужденная демагогическими речами Растопчина, растерзала подозреваемого. Вызванный этими речами у толпы аффект, подавивший кору головного мозга, сменился у людей самооправданием в убийстве. «О господи, народ-то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно-жалостным выражением глядя на мертвое тело…» [17, с. 391]. Это пример того, как сильные эмоции (ярость, страх) суживают сознание людей (когда сильная эмоция вызывает доминантный очаг возбуждения в коре головного мозга и торможение в других отделах коры – отрицательная индукция по И. П. Павлову), что лишают их разума. Такое состояние близко к патологическому аффекту, при котором суженное сознание сочетается с амнезией (потерей памяти на совершившиеся события). За убийством заключенного в романе последовало раскаяние убийц, проявившееся в форме самооправдания.

 

Самооправдание наступило и в мыслях самого Растопчина. Писатель приводит последовательность его чувств и мыслей, приведших к убийству заключенного. Губернатор Москвы почувствовал свою несостоятельность в организации ополчения для обороны Москвы от приближающейся армии Наполеона. Реакцией был гнев. «Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он еще искал для него предмета… “Вот она чернь, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своей глупостью! Им нужна жертва…” И потому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева» (курсив мой – О. З.) [17, с. 387]. Опять же последовательность – гнев, мысли и действия, направленные на то, чтобы уйти от мучительного чувства несостоятельности. И далее: «Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим à propos (удобным случаем – О. З.) наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу» [17, с. 393].

 

Презрение к смерти, жертвенность у Пьера, готовящегося убить Наполеона. Писатель отмечает сложное психическое состояние Пьера, готового пожертвовать собой ради общего блага. «Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением (курсив мой – О. З.) представлял себе свою погибель и свое геройское мужество» [17, с. 404–405].

 

Жертвенность Сони. В жертвенности Сони, как и, как показано выше, – Пьера, Л. Н. Толстой, «душевед», отмечает эгоистический компонент, сходный, при всем различии, с теорией «разумного эгоизма» Н. Г. Чернышевского. «Жертвовать собой для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства, и она привыкла и любила жертвовать собой. Но прежде во всех действиях самопожертвованья она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтобы отказаться от того, что для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе и все-таки всеми любимой» [18, c. 37–38]. Можно сказать, что высшее социальное чувство самопожертвования, связанное с самоуважением, является доминантным по отношению к биологическому чувству самосохранения, связанному со страхом (в случае Пьера), и чувству униженной зависимости (в случае Сони).

 

Счастье. «Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулось, а вытащишь – ничего нету» [18, c. 57]. В. С. Дерябин в психофизиологическом очерке «О счастье» вспоминает эту пословицу в разделе «Иллюзии и самообманы во взглядах на счастливую жизнь» [7, с. 136]. Подобно тому, как происходит адаптация в сфере простых чувств удовольствия и неудовольствия, происходит привыкание и к положительным и отрицательным социальным чувствам. Поэтому, подчеркивает В. С. Дерябин, если человек ставит целью достижение личного счастья, то вследствие привыкания его постигает разочарование (яркий пример у А. П. Чехова – рассказ «Крыжовник», который ученый особенно любил).

 

Счастье Наташи. «Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне доверчив и не верит в возможность зла, несчастия и горя… На глаза Наташи, все бывшие на бале были одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга; никто не мог обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы» [16, с. 229]. Аналогичный пример полного счастья приводит Л. Н. Толстой в повести «После бала». В психологии такое явление носит название «Перенос чувств»; в «павловской физиологии» речь идет об «иррадиации» нервного возбуждения в коре головного мозга, когда возбуждение из доминирующего нервного центра распространяется на другие.

 

«Счастье» Берга. При чтении романа не мог удержаться от невольного сопоставления по контрасту полного счастья Наташи и тщеславного «счастья» Берга. «Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Всё было похоже. И дамские, тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, что он всегда видел на вечерах, которым он желал подражать.

 

Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем-нибудь важном и умном. Генерал начал этот разговор и к нему-то Берг привлек Пьера» [16, с. 229].

 

Счастье Наташи переполняла ее и распространялось вовне в стремлении сделать других счастливыми. Тут опять же следует говорить об иррадиации доминантного эмоционального возбуждения на другие отделы коры головного мозга. Как следует из приведенной выше цитаты, доминанта самодовольства и тщеславия Берга питалась внешними раздражителями, которые ее усиливали. Если счастье Наташи можно сравнить с полным до краев сосудом, то «счастье» Берга только стремилось наполнить его тешащими тщеславие деталями.

 

Народное чувство. Фигура Кутузова. Л. Н. Толстой пишет о массовом сознании в критические моменты истории – «народном чувстве», которое выбрало его выразителем Кутузова и противопоставляет его Наполеону. «Только признание в нем этого чувства заставило народ такими странными путями из в немилости находящегося старика выбрать его против воли царя в представители народной войны. И только это чувство поставило его на ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все свои силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их.

 

Простая, скромная и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история» [18, c. 212].

 

Скептическое отношение Л. Н. Толстого к докторам. Свое скептическое, сдобренное иронией, отношение к докторам, а с ними – и к науке в целом, писатель выразил в двух, отмеченных ученым, эпизодах. Первый касается лечения Наташи, пережившей эмоциональный стресс и впавшей в депрессию. Писатель подчеркивает, что невозможно лечить душевное заболевание материальными – лекарственными средствами, но признает силу внушения, психотерапевтического воздействия.

 

Позволил себе последующую пространную цитату из «Войны и мира» в виду ее очевидной актуальности. «Доктора ездили к Наташе и отдельно и консилиумами, говорили много по-французски, по-немецки и по-латыни, осуждали один другого, прописывали самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та болезнь, которой страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которой одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанных в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений в страданиях этих органов. Эта простая мысль не могла приходить докторам (так же, как не может прийти колдуну мысль, что он не может колдовать) потому, что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому, что за то они получали деньги, и потому, что на это дело они потратили лучшие годы своей жизни. Но главное – мысль эта не могла прийти докторам потому, что они видели, что они несомненно полезны, и были действительно полезны для всех домашних Ростовых. Они были полезны не потому, что заставляли проглатывать больную большей частью вредные вещества (вред этот был мало чувствителен, потому что вредные вещества давались в малом количестве), но они полезны, необходимы, неизбежны были (причина – почему всегда есть и будут мнимые излечители, ворожеи, гомеопаты и аллопаты) потому, что они удовлетворяли нравственной потребности больной и людей, любящих больную. Они удовлетворяли той вечной человеческой потребности надежды на облегчение, потребности сочувствия и деятельности, которые испытывает человек во время страдания» [17, с. 78–79].

 

Во втором эпизоде скептическое отношение к докторам в лапидарной форме представлено в случае излечения Пьера. «Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел» [18, c. 232].

 

Неверие Л. Н. Толстого в науку, в стремление к достижению с ее помощью истинных знаний, отметил В. В. Вересаев, воспоминая, как писатель с негодованием и насмешкою говорил о присланной ему книге И. И. Мечникова «Этюды оптимизма», говорил о невежестве, проявляемом в ней нобелевским лауреатом.

 

О сновидениях. «Как в сновидении все бывает неверно, бессмысленно и противоречиво, кроме чувства, руководящего сновидением, так и в этом общении, противном всем законам рассудка, последовательны и ясны не речи, а только чувство, которое руководит ими» [18, c. 325–326]. Стихийное понимание Л. Н. Толстым механизма сновидений как определяющего влияния тревожащих эмоций на саму картину сна близко к представлениями И. П. Павлова о снятии торможения со стороны коры головного мозга на подкорковые образования, связанные с образованием эмоций.

 

Коллективная психология. В романе имеется несколько примеров коллективной психологии (см. выше «Оправдание убийства»). Один из наиболее ярких примеров – дворянское собрание в Москве во время безудержного наступления Наполеона. Противоречивые выступления участников собрания определялись страхом, прикрываемым патриотическими речами. «Пьер, однако, чувствовал себя взволнованным, и общее чувство желания показать, что нам всё нипочем, выражавшееся больше в звуках и выражениях лиц, чем в смысле речей, сообщалось и ему» [17, с. 111].

 

Французы, бежавшие из Москвы, были одержимы одним стремлением – как можно скорее избавиться от опасности. Это заставило их необдуманно устремиться к Смоленску и вступить на разоренную и бедную продовольствием Смоленскую дорогу. Состояние французов, независимо от звания, психиатры называют индуцированным помешательством. Оно было индуцировано коллективным страхом, который подавил разум.

 

«Те стремления, которые выражаются в отдельном человеке, всегда увеличиваются в толпе… Сама ограниченная масса их (французов – О. З.), как в физическом законе притяжения, притягивала отдельные атомы людей. Она двигалась своей стотысячной массой как целым государством [18, с. 134].

 

Военная психология. Скептическое отношение Л. Н. Толстого к науке, которую он называл «мнимым знанием совершенной истины», распространялось и на военную науку: «Какая же может быть наука в таком деле, в котором, как во всяком практическом деле, ничто не может быть определено, и все зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, про которую никто не знает, когда она наступит» [17, с. 63].

 

При повторном чтении «Войны и мира» поразило то знание психологии военных – солдат, офицеров – гусаров, гвардейцев, адъютантов – об этом можно было бы писать много. Тут и индивидуальная психология на примере близкого писателю героя – Андрея Болконского, чувства которого во время боя и артиллерийского обстрела были близки ему – участнику обороны Севастополя; тут и коллективная психология, которую можно назвать корпоративной, например, гусар и гвардейцев.

 

Тут и психология солдатской массы перед Аустерлицким сражением, которая от бодрого, веселого настроя, после внезапной остановки на марше перед боем благодаря возникшей неопределенности переходит к растерянности, неуверенности: «По рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине» [15, c. 366].

 

Писатель ненавязчиво обращает внимание читателя на то, что перед солдатами нашей армии перед Аустерлицким сражением не была поставлена задача ни военными начальниками («никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами»), ни самим императором. В то же время Наполеон перед боем объезжал войска, в своем приказе выразил единение с ними и поставил конкретную задачу: «Позиции, которые мы занимаем, – могущественны, и пока они будут идти, чтобы обойти меня справа, они выставят мне фланг!» [15, c. 364].

 

«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины-богатыри!» – думал Кутузов» [18, c. 129]. Сталин, обратившийся в речи 3 июля 1941 г. к народу к памяти Кутузова-полководца, не понял ни уроков войны 1812 г., ни военной тактики Кутузова, представленной в романе Л. Н. Толстого, – отступить перед грозным противником, сберечь живую силу армии, чтобы разгромить его, когда приступит время.

 

К военной психологии, к влиянию эмоций на мышление и поведение в экстремальных ситуациях – активирующему или тормозящему, В. С. Дерябин обратился в 1926 г. в статье: «Задачи и возможности психотехники в военном деле» [см.: 9].

 

Возрастная психология. Писатель отмечает, как с возрастом меняется психология людей – от восторженности и подвижности Наташи и Пети Ростовых до вялости и инертности стариков; рисует психофизиологическую картину состояния московских стариков, у которых отсутствие эмоций порождает вялость, пассивность и отсутствие какой-либо цели. Пьер «увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша доживающих свой век…» [16, с. 327].

 

Ясность мысли князя Николая Андреевича не мешала ему со старческим эгоизмом препятствовать браку сына с Наташей. В основе же – страх старика изменить что-либо в своей уходящей жизни: «Он не мог понять того, чтобы кто-нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что-нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. – “Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели”, говорил себе старик» [16, с. 247]. Именно этот страх определил односторонний отбор ассоциаций-аргументов против женитьбы сына, выраженный, однако, в дипломатической форме.

 

О предсказаниях и предвидении. Известный швейцарский психиатр Эуген Блейлер в книге «Аффективность, внушаемость и паранойя» [см.: 1] и В. С. Дерябин в «Чувствах Влечениях Эмоциях» писали о том, что сильные эмоции влияют на отбор ассоциаций, и даже ученый, убежденный в правоте своей научной гипотезы, невольно, под влиянием господствующей эмоции, односторонне отбирает те доказательства своей правоты, в которых он убежден. Такой сильной эмоцией может быть страстная убежденность талантливого ученого, но такая односторонность может быть обусловлена честолюбием; во что бы то ни стало доказать именно свое. Литературным подтверждением этого научного положения служит отмеченная ученым цитата из Л. Н. Толстого. «Ежели бы событие не совершилось, то намеки эти (на опасность будущей войны 1812 года – О. З.) были бы забыты, как забыты теперь тысячи и миллионы противоположных намеков и предположений, бывших в ходу тогда, но оказавшихся несправедливыми и потому забытых. Об исходе каждого совершающегося события всегда бывает так много предположений, что, чем бы оно ни кончилось, всегда найдутся люди, которые скажут: “Я тогда еще сказал, что это так будет”, забывая совсем, что в числе бесчисленных предположений были делаемы и совершенно противоположные» [17, c. 116].

 

В Эпилоге романа писатель, обобщая сказанное, излагает свои взгляды на исторический процесс, представления о главных свойствах человеческой психики: о сознании и о свободе воли.

 

Понимание истории, по Л. Н. Толстому, зависит от времени – одни и те же события могут трактоваться противоположным образом: «…следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, что есть благо человечества; так что то, что казалось благом, через десять лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, что было зло и что было благо… Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного… Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, – то уничтожится возможность жизни» [18, c. 266].

 

Подтверждением слов Л. Н. Толстого явилась смена взглядов на Великую Октябрьскую революцию, Гражданскую войну, большевизм, роль Сталина и т. п., наступившая в период хрущевской «оттепели» и горбачевской «перестройки».

 

Воззрения Л. Н. Толстого на противоречивость оценки исторического процесса в зависимости от времени и взглядов исследователя во многом близка диалектическому пониманию конкретности истины. Вспоминается высказывание К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что ошибка историков прошлого состояла в том, что на место человека той эпохи они подставляли человека своего времени, а этим человеком был немец.

 

«Для изучения законов истории мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно-малые элементы, которые руководят массами…» [17, c. 303].

 

Несмотря на это, Л. Н. Толстой пишет о том, что именно страх быть захваченным казаками, чего чуть было не произошло, заставил Наполеона принять окончательное решение о скорейшем отступлении [18, c. 133].

 

Отрицая значение роли личности в истории, Л. Н. Толстой приходит к выводу о предопределенности, детерминированности исторических событий: «На вопрос о том, что составляет причину исторических событий, представляется другой ответ, заключающийся в том, что ход мировых событий предопределен свыше (курсив мой – О. З.), зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях, и что влияние Наполеонов на ход этих событий есть только внешнее и фиктивное» [17, c. 251]. Роль личности в истории писатель рассматривает на примере Наполеона (мнимая свобода воли) и Кутузова (подчинение себя необходимости).

 

Критики советского периода, вероятно, могли бы написать об исторических взглядах Л. Н. Толстого таким образом, что он перерос исторический идеализм, но не дорос еще до исторического материализма.

 

Сознание. Свобода воли. «Сознание это есть совершенно отдельный и независимый от разума источник самопознавания. Через разум человек наблюдает сам себя; но знает он сам себя только через сознание.

 

Без сознания себя немыслимо и никакое наблюдение и приложение разума.

 

Для того чтобы понимать, наблюдать, умозаключать, человек должен прежде сознавать себя живущим. Живущим человек знает себя не иначе, как хотящим (курсив мой – О. З.), то есть сознает свою волю. Волю же свою, составляющую сущность его жизни, человек сознает и не может сознавать иначе, как свободною.

 

Если, подвергая себя наблюдению, человек видит, что воля его направляется всегда по одному и тому же закону (наблюдает ли он необходимость принимать пищу, или деятельность мозга, или что бы то ни было), он не может понимать это всегда одинаковое направление своей воли иначе, как ограничением ее» [18, с. 362].

 

Можно видеть, что писатель противопоставляет сознание разуму, под сознанием понимая, по сути, чувственную сферу психики, аффективность. С другой стороны, В. С. Дерябин в очерке «О сознании» не противопоставляет аффективность мышлению и заключает: «Сознания как особой психической функции, отдельной от других психических функций, нет. Оно является функцией мозга, сводящейся к интеграции всех психических функций» [18, с. 45].

 

Целую главу второй части Эпилога писатель посвятил вопросу о свободе воли и необходимости в действиях одного человека или многих, вовлеченных в какие-либо исторические события. По поводу свободы воли Спиноза высказался так: «Люди только по той причине считают себя сводными, что свои действия они сознают, а причин, которыми они определяются, не знают [13, с. 86].

 

Несколько эпизодов из романа заставили задуматься, не проводя полных аналогий, об известном сходстве исторической обстановки, предшествовавшей Отечественной войне 1812 года и Великой Отечественной войне: неподготовленность к войне Александра I, его неверие в то, что Наполеон нападет на Россию. Ряд территориальных уступок французскому императору, сделанные Александром после Тильзитского мира 1807 г., укрепили уверенность Наполеона в слабости России. Несмотря на опасность войны, Александр в течение месяца в пограничном Вильне предавался приемам и балам. В результате в разгаре очередного бала он узнает о войне: армия Наполеона перешла Неман.

 

И другой эпизод. Наполеон говорит генералу Балашову, которого Александр послал к французскому императору с предложением мира: «Я бы дал вашему государю эти провинции (Молдавию и Валахию – О. З.) так же, как я дал ему Финляндию» [17, с. 33]. Это напоминает содержание секретного протокола к пакту Молотова-Риббентропа, определившего нейтралитет Германии в случае войны Советского Союза с Финляндией и согласие Германии на присоединение Бессарабии к СССР.

 

Другие примеры вневременной актуальности мыслей Л. Н. Толстого. Во время неотвратимого наступления Наполеона на Москву «одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно-патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны» [17, с. 199]. И в наше время народная инициатива, порожденная патриотическими чувствами («Бессмертный полк»), превратилась в официальное мероприятие, лишенное первоначальной непосредственности.

 

На обеде у князя Николая Андреевича, приехавшего в Москву, рассказывали «о событиях, очевидно подтверждающих то, что всё шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора» [16, с. 338].

 

«Самый плохой, но независимый главнокомандующий будет лучше самого лучшего, но связанного присутствием и властью государя» [17, с. 54]. Это высказывание Л. Н. Толстого, умудренного военным опытом, представляется прямым предостережением государю императору Николаю II. Если бы тот предпочитал читать Льва Толстого, а не Аркадия Аверченко, то, возможно, он не принял бы на себя верховное командование армиями в период Первой мировой войны, что связало поражения на фронтах с его именем.

 

«Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований» [16, с. 170].

 

В заключение следует отметить, что Л. Н. Толстой являлся стихийным психофизиологом, что было основано на его природном и творческом чутье на проявления подсознательных влечений и эмоций, внутренних жизненных интересов, определяющих мысли и поступки людей. Поэтому творчество Л. Н. Толстого давало такой богатый материал для подтверждения научных положений В. С. Дерябина о роли потребностей, сигнализирующих о них чувств, влечений и эмоций в мышлении и поведении.

 

Литература

1. Блейлер Э. Аффективность, внушаемость и паранойя. – Одесса, 1929. – 140 с.

2. Дерябин В. С. Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. – 1951. – Т. 1. – В. 6. – С. 889–901.

3. Дерябин В. С. Письмо внуку // Нева. – 1994. – № 7. – С. 146–156.

4. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – № 3–4. – С. 57–75.

5. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений (публичная вступительная лекция) // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6. – В. 3. – С. 1315–1321.

6. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9. – В. 3–4. – С. 2598–2604.

7. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность: Психофизиологические очерки / Изд. 2-е, доп. – М.: ЛКИ, 2010. – 202 с.

8. Дерябин В. С. Чувства, влечения, эмоции: о психологии, психопатологии и физиологии эмоций. – М.: ЛКИ, 2013. – 224 с.

9. Дерябин В. С. О потребностях и классовой психологии (Публикация О. Н. Забродина) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2013. – № 1. – С. 99–137. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=313 (дата обращения 01.09.2019).

10. Дерябин В. С. Эмоции, порождаемые социальной средой (Публикация О. Н. Забродина) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 3. – С. 115–146. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1203 (дата обращения 01.09.2019).

11. Забродин О. Н. Психофизиологическая проблема и проблема аффективности: Викторин Дерябин: Путь к самопознанию – М.: ЛЕНАНД, 2017. – 208 с.

12. Павлов И. П. Физиология и патология высшей нервной деятельности // Полное собрание сочинений: Т. 3, кн. 2. – М.: АН СССР, 1951. – С. 383–408.

13. Спиноза Б. Этика, доказанная в геометрическом порядке и разделенная на пять частей. – М. – Л.: Госсоцэкгиз, 1932. – 223 с.

14. Толстой Л. Н. Повести и рассказы 1852–1856 гг. // Собрание сочинений. В 20 т. Т. 2. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. – 456 с.

15. Толстой Л. Н. Война и мир // Собрание сочинений. В 20 т. Т. 4. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961. – 403 с.

16. Толстой Л. Н. Война и мир // Собрание сочинений. В 20 т. Т. 5. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1962. – 417 с.

17. Толстой Л. Н. Война и мир // Собрание сочинений. В 20 т. Т. 6. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1962. – 449 с.

18. Толстой Л. Н. Война и мир // Собрание сочинений. В 20 т. Т. 7. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1963. – 497 с.

19. Ухтомский А. А. Принцип доминанты // Собрание сочинений. Т. 1. – Л.: Издательство Ленинградского университета, 1950. – С. 197–201.

20. Störring G. Psychologie des menschlichen Gefühlslebens. – Bonn: Verlag von Friedrich Cohen, 1922. – 289 s.

 

References

1. Bleuler E. Affectivity, Suggestibility and Paranoia [Affektivnost, vnushaemost i paranoyya]. Odessa, 1929, 140 p.

2. Deryabin V. S. Affectivity and Regularity of Higher Nervous Activity [Affektivnost i zakonomernosti vysshey nervnoy deyatelnosti]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti imeni I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Journal of Higher Nervous Activity), 1951, Vol. 1, № 6, рр. 889–901.

3. Deryabin V. S. Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Neva (Neva), 1994, № 7, pp. 146–156.

4. Deryabin V. S. Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae (Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae), 2005, № 3–4, pp. 57–75.

5. Deryabin V. S. About Regularity of the Mental Phenomena [O zakonomernosti psikhicheskikh yavleniy]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, № 3, pp. 1315–1321.

6. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psikhotekhniki v voennom dele]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, № 3–4, pp. 2598–2604.

7. Deryabin V. S. Psychology of the Personality and Higher Nervous Activity: Psychophysiological Essays [Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost: psikhofiziologicheskie ocherki]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

8. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations and Emotions: About Psychology, and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psichologii, psichopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

9. Deryabin V. S. About Needs and Class Psychology (O. N. Zabrodin’s Publication) [O potrebnostyakh i klassovoy psikhologii (Publikatsiya O. N. Zabrodina)]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2013, № 1, pp. 99–137. Available at: http://fikio.ru/?p=313 (accessed 01 September 2019).

10. Deryabin V. S. Emotions Provoked by the Social Environment (O. N. Zabrodin’s Publication) [Emotsii, porozhdaemye sotsialnoy sredoy (Publikatsiya O. N. Zabrodina)]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 3, pp. 115–146. Available at: http://fikio.ru/?p=1203 (accessed 01 September 2019).

11. Zabrodin O. N. Psycho-Physiological Problem and the Problem of Affectivity: Victorin Deryabin: The Way to Self-Knowledge. [Psikhofiziologicheskaya problema i problema affektivnosti: Viktorin Deryabin: put k samopoznaniyu]. Moscow, LENAND, 2017, 208 p.

12. Pavlov I. P. Physiology and Pathology of Higher Nervous Activity. [Fiziologiya i patologiya vysshey nervnoy deyatelnosti]. Polnoe sobranie sochineniy: T. III, kn. 2 (Complete Works: Vol. III, book 2). Moscow, AN SSSR, 1951, pp. 383–408.

13. Spinoza B. Ethics, Demonstrated in Geometrical Order [Etika, dokazannaya v geometricheskom poryadke i razdelennaya na pyat chastey]. Moscow – Leningrad, Gossotsekgiz, 1932, 223 p.

14. Tolstoy L. N. Novellas and Stories 1852–1856 [Povesti i rasskazy 1852–1856 gg.]. Sobranie sochineniy. V 20 tomakh. Tom 2 (Collected Works. In 20 vol. Vol. 2). Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo khudozhestvennoy literatury, 1960, 456 p.

15. Tolstoy L. N. War and Peace [Voyna i mir]. Sobranie sochineniy. V 20 tomakh. Tom 4 (Collected Works. In 20 vol. Vol. 4). Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo khudozhestvennoy literatury, 1961, 403 p.

16. Tolstoy L. N. War and Peace [Voyna i mir]. Sobranie sochineniy. V 20 tomakh. Tom 5 (Collected Works. In 20 vol. Vol. 5). Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo khudozhestvennoy literatury, 1962, 417 p.

17. Tolstoy L. N. War and Peace [Voyna i mir]. Sobranie sochineniy. V 20 tomakh. Tom 6 (Collected Works. In 20 vol. Vol. 6). Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo khudozhestvennoy literatury, 1962, 449 p.

18. Tolstoy L. N. War and Peace [Voyna i mir]. Sobranie sochineniy. V 20 tomakh. Tom 7 (Collected Works. In 20 vol. Vol. 7). Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo khudozhestvennoy literatury, 1963, 497 p.

19. Ukhtomskiy A. A. The Theory of Dominant [Uchenie o dominante]. Sobranie sochineniy. T. 1 (Collected Works. Vol. 1). Leningrad, Izdatelstvo Leningradskogo universiteta, 1950, pp. 197–201.

20. Störring G. Psychologie des menschlichen Gefühlslebens. Bonn, Verlag von Friedrich Cohen, 1922, 289 s.

 

© О. Н. Забродин, 2019.

Новый номер!

УДК 101.1; 316.75

 

Гилев Ян Юрьевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Пермский государственный национальный исследовательский университет», кафедра философии, ассистент, Пермь, Россия.

Email: magic555111@yandex.ru

614990, Россия, г. Пермь, ул. Букирева, 15,

тел.: (342) 239-63-92.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Вопрос о взаимосвязи государства и собственности не утратил своей актуальности в современную эпоху. Философско-политическое учение английского мыслителя Джона Локка утверждает, что государство возникает благодаря заключению общественного договора и направлено на защиту прав людей, заключивших его.

Результаты: Среди заслуг философии Джона Локка можно назвать учение о роли государства, заключающейся в защите собственности, учение о естественном праве, учение о законодательной, исполнительной власти и так далее. Однако есть в концепции английского мыслителя и ряд недостатков, ограничивающих возможности её применения для анализа современной действительности. Игнорируя связь разделения труда и собственности, а также связанное с этим несовпадение труженика и собственника, автор упускает из виду разделение общества на классы и классовую природу государства.

Область применения результатов: Анализ современной политической ситуации, теоретическое и практическое творчество в политике, образование.

Выводы: Учение Джона Локка заложило основы либеральной политической мысли. В нём были сформулированы основные политические принципы, существующие в капиталистических государствах и по сей день. Однако после рассмотрения взглядов английского мыслителя и сопоставления их с современной действительностью напрашивается вывод о том, что связь собственности и государства не исчерпывается защитой собственности государством. Сущность государства определяется тем, какая социальная группа господствует над собственностью и благодаря этому – над всем обществом.

 

Ключевые слова: Государство; собственность; труд; право; власть; идеология; обмен; рынок; классы.

 

Property and State in John Locke’s Philosophy

 

Gilev Yan Yurievich – Perm State National Research University, Department of Philosophy, Assistant, Perm, Russia.

Email: magic555111@yandex.ru

Bukireva st., 15, Perm, 614990, Russia,

tel.: (342) 239-63-92.

Abstract

Background: The question of the relationship between the state and property has not lost its relevance in the modern epoch. The philosophical and political doctrine of the English thinker John Locke argues that the state arises from the conclusion of a social contract and is aimed at protecting the rights of the people who have concluded it.

Results: Among the merits of John Locke’s philosophy are the doctrine of the role of the state in protecting property, the doctrine of natural law, the doctrine of the legislative, executive power, etc. Some demerits, however, in the concept of the English thinker limit the possibilities of its application for the analysis of modern reality. Not taking into consideration the relationship between the division of labor and property, as well as the resulting discrepancy between the worker and the owner, the author ignores the division of society into classes and the class nature of the state.

Implications: Analysis of the current political situation, theoretical and practical creativity in politics, education.

Conclusion: John Locke’s teaching laid the foundations of liberal political thought. It formulated the basic political principles that have existed in the capitalist states so far. However, after considering the views of the English thinker and comparing them with modern reality, the conclusion is that the relationship between property and the state is not limited to the protection of property by the state. The essence of the state is determined by the fact which social group dominates property, and therefore, the whole society.

 

Keywords: state; property; labor; law; power; ideology; exchange; market; social classes.

 

В настоящее время вновь становится актуальным вопрос о месте и роли государства в современном обществе. По этому поводу существует множество различных мнений: кто-то считает, что государство наносит вред частной собственности и ограничивает права и свободы человека, тем самым тормозя общественное развитие. Кто-то, в свою очередь, говорит, что государство является неотъемлемым фактором этого самого развития, стимулируя экономику посредством государственного вмешательства и защищая человеческую свободу и безопасность. Здесь сталкиваются различные концепции справедливости, различные концепции свободы. Вопрос о роли и месте государства в современном обществе, безусловно, сложен и нуждается в тщательной теоретической и практической проработке. Теоретический обзор проблемы следует начать с возвращения к классике политической мысли.

 

В классической политической мысли можно выделить три ветви – либеральную, консервативную и социалистическую. Конечно же, нельзя ограничить политическую идеологию только этими тремя направлениями, однако их можно расценивать в качестве своеобразных основ, из которых впоследствии разрастётся ветвистое древо политической мысли человечества.

 

Одним из отцов современной либеральной политической идеологии является философ Джон Локк. Он одним из первых обосновал основные концепции либерализма и тем самым заложил основы либеральной политической мысли. Его учение повлияло на взгляды таких мыслителей, как Монтескье, Руссо, Кант, Бентам, Смит, Рикардо, Сей, в XX веке – Мизес Хайек, Фридман, Ротбард и многие другие. Джон Локк стал одним из виднейших защитников происходящих в Европе буржуазных революций и ярым противником абсолютизма. Его теории являются своеобразным подведением итогов революционной эпохи после установления конституционной монархии и признания на престол Вильгельма Оранского. Основное содержание политического учения Джона Локка было изложено им в работе «Два трактата о правлении». Ядром построений философа является учение о естественном праве и общественном договоре. Идея об общественном договоре – это концепция, которая объясняет возникновение государства путём договора между людьми и отказа их от части своих прав. Раскрывая свою теорию, Джон Локк обращается к категории свободы. Свободу он понимает двояко – как свободу естественную и как свободу в обществе. Раскрывая содержание категории естественной свободы, он пишет: «Естественная свобода человека заключается в том, что он свободен от какой бы то ни было стоящей выше его власти на земле и не подчиняется воле или законодательной власти другого человека, но руководствуется только законом природы» [1]. Вышесказанное даёт основание полагать, что естественная свобода человека есть свобода практически абсолютная, границы этой свободы определены природой, но не человеком. Однако изменения, происходящие в жизни человечества на протяжении истории, заставляют Локка сформулировать ещё одно определение свободы. Мыслитель говорит: «Свобода человека в обществе заключается в том, что он не подчиняется никакой другой законодательной власти, кроме той, которая установлена по согласию в государстве…» [1]. Заключая общественный договор, люди отказываются от той полноты свобод, которой они обладали в естественном состоянии, и с этого момента начинают существовать в политическом смысле как единое целое, как сообщество или государство. В образовавшемся политическом организме выделяется законодательная власть, которая обретает свои властные полномочия на основе оказанного доверия, выраженного в общественном договоре. Следует уточнить, что в русском языке под государством может пониматься как какое-то политическое общество (например, российское государство, французское государство), так и совокупность политических органов, управляющая этим обществом (включающая парламент, правительство и так далее). Говоря о первом, Локк употребляет слова political society или commonwealth, а второе он называет government. На русский язык слово government переводится как правительство. Однако в русском языке под правительством подразумевается исполнительная власть. В английском языке government – это вся совокупность ветвей власти (законодательная власть, исполнительная власть и так далее). Во избежание путаницы далее по тексту английское government будет обозначаться как государство.

 

Возникает вопрос – что заставляет людей ограничить свою свободу? По какой причине люди заключают общественный договор, определяющий некие общие для них основания? По мнению философа, несмотря на свободу, которой люди обладают в естественном состоянии, пользование собственностью в естественном состоянии небезопасно и ненадёжно. Джон Локк утверждает, что главной целью заключения общественного договора и передачи властных полномочий государству является защита собственности. Автор пишет: «Поэтому-то великой и главной целью объединения людей в государства и передачи ими себя под власть правительства (государства в смысле совокупности ветвей власти – прим. авт.) является сохранение их собственности» [1]. Право на собственность – это одно из основных естественных прав человека. Философ указывает три основных права личности – право на жизнь, право на свободу и право на собственность. Все три права в триаде неразрывно связаны, право на собственность есть итог, результат, а права на жизнь и свободу – предпосылки. Ещё одной предпосылкой собственности у Локка является труд. Он продолжает: «Его труд создал различие между ними и общим; он прибавил к ним нечто сверх того, что природа, общая мать всего, сотворила, и, таким образом, они стали его частным правом» [1]. По мнению Локка, труд создаёт собственность, превращает предметы природы в нечто, что принадлежит тому, кто применяет к этим предметам свой труд. Далее Локк перекидывает мостик от идеи о трудовом происхождении собственности к трудовой теории стоимости. Он пишет: «…если мы будем правильно оценивать вещи, которые мы используем, и распределим, из чего складывается их стоимость, что в них непосредственно от природы и что от труда, то мы увидим, что в большинстве из них девяносто девять сотых следует отнести всецело на счет труда» [1]. Следует подчеркнуть, что Локк признаёт, что стоимость создаёт не только труд. Та часть стоимости, которая не создаётся человеческим трудом, понимается философом как дар природы. Этот момент отмечает Карл Маркс: «Тот остаток потребительной стоимости, который не может быть сведен к труду, есть, по Локку, дар природы, а потому, сам по себе, общая собственность» [2, с. 369]. Опираясь на это, немецкий философ отмечает, что, по мнению Локка, собственность не может быть создана иным способом помимо труда. Собственность создаётся только благодаря труду. Она может приобретаться посредством обмена или за деньги, может переходить по наследству от отца к сыну, однако создаёт её только труд. Поскольку право на собственность является естественным, проистекающим из самой сущности человека, переход от естественного состояния к гражданской свободе предопределён самой природой человека. Государство закономерно возникает, до определённого момента существуя в человеческой природе имплицитно. Государство и собственность не противоречат друг другу, они взаимосвязаны друг с другом.

 

Если естественные права, труд, собственность, государство вытекают из человеческой сущности, то следует определить, в чём заключается человеческая сущность, что является её основой. Джон Локк пишет: «Бог, отдавший мир всем людям вместе, наделил их также разумом, чтобы они наилучшим образом использовали этот мир для жизни и удобства» [1]. Придерживаясь религиозной и рационалистической точки зрения, Джон Локк определяет человека как разумное существо. Подобное представление было широко распространено у философов-просветителей. Именно благодаря разуму человек становится свободным и именно по этой же причине человек оказывается способен к ограничению своих свобод. Из этого понимания проистекает и взгляд на процессы, происходящие в обществе. Субъект Джона Локка – это рациональный индивид, ищущий личную выгоду. Рациональный человек создаёт собственность и вступает в связь с другими людьми. Между людьми устанавливаются отношения обмена, и в этой связи социальная жизнь выглядит как рынок, отношения рациональных и свободных рыночных агентов. Защищая идею рынка, Локк формулирует представление о равенстве. Э. Соловьёв характеризует его понимание равенства таким образом: «…все люди, независимо от их естественного неравенства, раз и навсегда должны быть признаны экономически самостоятельными субъектами, находящимися в отношении добровольного взаимоиспользования» [4]. Впоследствии эти рациональные рыночные агенты заключают общественный договор, который призван, в первую очередь, не ограничивать свободы, а гарантировать их. Поскольку человек Локка свободен, он сам даёт санкцию политическим институтам. В этой связи можно сказать, что государство, созданное благодаря санкции людей, заключивших общественный договор, обладает благородным происхождением, поскольку его цель – это защита фундаментальных свобод. Государство не имеет права на власть, полученную в результате завоевания, если эта власть не признаётся завоёванными. Подобное государство является тираническим, то есть служащим интересам тирана, а не закона. Идея о том, что государство возникает в связи с потребностью защиты собственности, впоследствии стала основой представления о государстве «ночном стороже». Государство «ночной сторож» – это государство, которое обязано защищать и гарантировать свободу рынку.

 

Говоря о человеческом разуме, Локк замечает, что способность правильно употребить свой разум возникает у человека не сразу. Чтобы обрести эту способность, человек нуждается в воспитании. Мотив воспитания – формирование рационального индивида – один из основных у просветителей-рационалистов. Философ утверждает: «Просвещать ум и управлять действиями этих ещё несведущих младенцев до тех пор, пока разум не вступит в свои права и не избавит их от этой заботы, – вот в чем нуждаются дети и что обязаны делать родители» [1]. Только получив должное воспитание, человек становится по-настоящему разумным. Следует заметить, что эта концепция не ограничивается только отношением детей и их родителей. Воспитуемым может быть и взрослый человек. Например, монарх, усваивающий философские концепции и на их основании проводящий политику, результатом которой является благоденствие общества. Именно это стало практическим выражением концепций философов-просветителей.

 

Обращаясь к вопросу властных отношений в обществе, Джон Локк развивает идею законодательной власти. Законодательная власть – это власть, обладающая правом издавать законы. Однако, по утверждению Локка, деятельность законодательной власти сама подчинена закону, которым является «сохранение общества и (в той мере, в какой это будет совпадать с общественным благом) каждого члена общества» [1]. Законодательная власть является верховной. Однако верховной она является потому, что проистекает из воли народа. Именно народ является источником верховной власти. Законодательной власти, в свою очередь, подчинена исполнительная власть. Исполнительная власть защищает собственность. Подчиняясь исполнительной власти, общество подчиняется не личности, будь то король или президент, оно подчиняется закону, возвращаясь через власть законодательную к самому себе. Общество в учении Локка является одновременно и отправной точкой, и конечной целью.

 

Философия Локка серьёзнейшим образом повлияла на историческую практику. Мыслитель отстаивал компромиссную позицию между монархией и республикой. Этот компромисс был вызван тем, что после прихода к власти вигов в 1688-м году для английской политики стала нормой постоянная смена противоборствующих политических лагерей. Согласно принципу разграничения прерогатив, верховная, законодательная власть принадлежала парламенту, который решал вопросы «по воле большинства». Эта «воля», (по Локку), закрепляет свободу совести, слова, печати, собраний и собственности. Исполнительная власть, включающая в себя судебную, военную и федеративную (международные отношения), передается кабинету министров и лишь отчасти королю. Все эти полномочия четко определяются и регулируются законами, строго контролируются парламентом.

 

Проанализировав основные положения философии Джона Локка в труде «Два трактата о правлении», можно сделать вывод о том, что государство в его учении играет важнейшую роль в общественной жизни. Признавая несправедливым тираническое государство, существующее вопреки закону, тем не менее, Локк подчёркивает пользу, которую государство приносит обществу. Польза эта заключается в защите собственности. Государство не служит в качестве антитезы собственности, ибо его главное призвание – это её защита. Помимо этого несомненной заслугой Локка является проработка политической сферы общественной жизни, её государственной и гражданской стороны. Концепция властных отношений, разработанная Локком, не утратила своей актуальности и по сей день. Однако следует заметить, что со времён Локка такие категории, как собственность, труд, государство, власть получили существенное теоретическое развитие, базирующееся на фактах меняющейся исторической действительности. Собственность и государство понимаются Джоном Локком абстрактно. Фиксируя связь собственности и труда, Джон Локк не проводит чётких границ между различными историческими типами собственности. Можно обнаружить различие в локковском понимании собственности и реальной частной собственности, которое становится всё разительней, чем дольше существует капитализм. Локк пишет: «Человек имеет право обратить своим трудом в свою собственность столько, сколько он может употребить на какие-нибудь нужды своей жизни, прежде чем этот предмет подвергнется порче. А то, что выходит за эти пределы, превышает его долю и принадлежит другим» [1]. Нетрудно заметить, что история свидетельствует о постоянном укрупнении хозяйства и в этой связи укрупнении собственности. Способность современной крупной частной собственности удовлетворить личные потребности своих собственников превышает любые разумные границы этих потребностей.

 

Упуская особенности взаимосвязи труда и собственности, Джон Локк упускает и особенности, касающиеся государства. Развивая идею о законодательной власти, философ говорит, что она проистекает из воли народа, однако он не уделяет должного внимания вопросу о соотношении существующих в обществе интересов. По мнению Локка, человек разумен, и общество в этой связи – это совокупность разумных индивидов, идеальный рынок. Однако английский философ не углубляется в вопрос, каким образом реализуются интересы в обществе, какими они бывают. Интересы в обществе могут противоречить друг другу. Эта проблема подчёркивалась ещё французским мыслителем Жаном-Жаком Руссо, утверждавшим, что соответствие воли отдельного человека и общей воли не может быть длительным, поскольку воля отдельного человека стремится к преимуществам, а общая воля направлена на достижение равенства [3, с. 21]. В противовес Локку немецкий философ Фридрих Энгельс утверждал, что государство возникло из столкновений классов и является государством экономически и политически господствующего класса [5, с. 237]. Недостаточность позиции Локка по этим вопросам вытекает из его взгляда на происхождение собственности. Джон Локк говорит о том, что собственностью становятся предметы, к которым был приложен труд, и поэтому в учении философа труженик и собственник совпадают в одном лице. Джон Локк говорит о ситуации, когда власть вопреки закону и воле людей захватывает тиран, однако на этом он останавливается. Он упускает несовпадение собственности и труда, вытекающее из самой сути собственности, связанной с общественным разделением труда на умственный и физический. В его учении нет анализа общественных конфликтов, происходящих между классами, возникшими благодаря разделению труда. В истории обнаруживается эпоха частной собственности и разделения труда, длящаяся по сей день. Если в теории Локка государство защищает интересы всех трудящихся-собственников, то в реальности оно защищает интересы только собственников, поскольку существует ситуация, когда труд отделён от собственности.

 

Исторически ограниченный, или неразвитый подход к природе труда, классов и государства, присутствовавший в философии Д. Локка, оказывается востребованным и в эпоху информационного общества, когда он может использоваться в качестве теоретической основы упрощенных концепций общественного развития.

  

Список литературы

1. Локк Д. Два трактата о правлении // Электронная библиотека Гражданское общество в России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.civisbook.ru/files/File/Lokk_Traktaty_2.pdf (дата обращения 28.06.2019).

2. Маркс К. Теории прибавочной стоимости (IV том «Капитала») // Маркс К., Энгельс Ф. / Сочинения. Изд. 2-е. Т. 26. Часть I. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1962. – 476 с.

3. Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре или принципы политического права. ‒ М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1938. ‒ 123 с.

4. Соловьев Э. Феномен Локка // Научно-просветительский журнал «Скепсис» – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://scepsis.net/library/id_2640.html (дата обращения 28.06.2019).

5. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. / Избранные сочинения. Т. 6. – М.: Издательство политической литературы, 1987. – 664 с.

 

References

1. Locke J. Two Treatises of Government [Dva traktata o pravlenii]. Available at: https://www.civisbook.ru/files/File/Lokk_Traktaty_2.pdf (accessed 28 June 2019).

2. Marx K. Theories of Surplus-Value (Volume IV of “Capital”) [Teorii pribavochnoy stoimosti (IV tom “Kapitala”)]. Sochineniya. Izd. 2-e. T. 26. Chast I (Works. Issue 2. Vol. 26. Part I). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1962, pp. 1–476.

3. Rousseau J.-J. On the Social Contract; or, Principles of Political Rights [Ob obschestvennom dogovore ili principy politicheskogo prava]. Moscow, Gosudarstvennoe sotsialno-ekonomicheskoe izdatelstvo, 1938, 123 p.

4. Solovev E. Locke’s Phenomenon [Fenomen Lokka]. Skepsis (Skepsis). Available at: http://scepsis.net/library/id_2640.html (accessed 28 June 2019).

5. Engels F. The Origin of the Family, Private Property and the State [Proiskhozhdenie semi, chastnoy sobstvennosti i gosudarstva]. Izbrannye sochineniya. T. 6 (Selected Works, Vol. 6). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, 1987, pp. 1–664.

 

© Я. Ю. Гилев, 2019.

Новый номер!
УДК 81’33

 

Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 17-29-09173 офи_м «Русский язык на рубеже радикальных исторических перемен: исследование языка и стиля предреволюционной, революционной и постреволюционной художественной прозы методами математической и компьютерной лингвистики (на материале русского рассказа)».

 

Гребенников Александр Олегович – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», кафедра математической лингвистики, кандидат филологических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: agrebennikov@spbu.ru

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11,

тел.: +7 (921) 300-02-91.

Скребцова Татьяна Георгиевна – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», кафедра математической лингвистики, кандидат филологических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: t.skrebtsova@spbu.ru

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11,

тел.: +7 (921) 310-33-19.

Авторское резюме

Состояние вопроса: В настоящий момент на материале русского языка создан ряд частотных словарей отдельных писателей (Андреева, Чехова, Куприна, Бунина), дающих представление о ключевых темах их творчества и особенностях авторского стиля. Однако вплоть до последнего времени научное сообщество было лишено возможности делать подобные заключения относительно произведений разных авторов, относящихся к одной эпохе, поскольку отсутствовал репрезентативный, хорошо сбалансированный электронный корпус соответствующих текстов. Эту лакуну восполняет создаваемый в СПбГУ Корпус русских рассказов 1900–1930-х гг., насчитывающий несколько тысяч единиц и включающий произведения как известных, так и второстепенных писателей. Настоящее исследование строится на базе выборки из 100 рассказов, датированных 1900–1916 гг.

Цель: Работа направлена на анализ данной выборки с точки зрения жанровых особенностей. Выявление тематической, композиционной и стилистической специфики материала вскрывает отраженную в рассказе языковую картину мира, позволяя судить об общественно-политической атмосфере предреволюционной поры.

Метод: Для указанной выборки был построен частотный словарь, который сравнивается с данными частотных словарей отдельных авторов и частотного словаря русского языка. Строгость сопоставления обеспечивается опорой на ранги знаменательных слов, а не на их абсолютную частоту.

Результаты: Анализ верхних рангов частотного списка выявил ряд знаменательных слов, отличающихся повышенной частотностью на фоне данных как авторских словарей, так и словаря общего языка (например, толпа, дети, душа, сердце, чувство, бог, мысль, молчать). Предположительно, это связано с тематикой рассказов или, чаще, способом подачи содержательного материала.

 

Ключевые слова: электронный корпус текстов; русский рассказ; литературный жанр; стилеметрия; частотный словарь.

 

World through the Prism of the Early XX-Century Russian Short Stories

 

Grebennikov Alexander Olegovich – Saint Petersburg State University, Department of Mathematical Linguistics, PhD (Philology), Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: agrebennikov@spbu.ru

11, Universitetskaya emb., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel.: +7 (921) 300-02-91.

Skrebtsova Tatyana Georgievna – Saint Petersburg State University, Department of Mathematical Linguistics, PhD (Philology), Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: t.skrebtsova@spbu.ru

11 Universitetskaya emb., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel.: +7 (921) 310-33-19.

Abstract

Background: A number of frequency dictionaries of Russian writers (Leonid Andreev, Anton Chekhov, Alexander Kuprin, Ivan Bunin) were created, meant to capture their key topics and individual language style. However, until quite recently there has been no way to expand the research to the works by numerous authors of the same period as there was no representative, well-balanced electronic corpus of their texts. Lately, this gap has been filled by the Corpus of the Russian Short Stories (1900–1930) encompassing a few thousand stories written by hundreds of both prominent and lesser-known authors. The present research draws on a 100-stories sample, dated from 1900 to 1916.

Aim: The paper examines the key features of the Russian pre-revolutionary short stories as a genre, including the prevailing topics, narrative structure and style. Taken together, they outline the “vision of the world” characteristic of the epoch and its social atmosphere, in particular.

Method: A frequency word list was made for the sample in question, which is set against the similar frequency word lists of particular writers and that of the Russian language in general. To ensure the adequacy of the results, the comparison draws on the word ranks rather than the absolute frequency.

Results: The analysis of the upper ranks of the list revealed a number of words of uncommonly high frequency (e. g. tolpa, deti, dusha, serdce, chuvstvo, bog, mysl, molchat). This may be due both to the short-stories content and the genre-specific way this content is presented.

 

Keywords: electronic text corpus; Russian short stories; literary genre; stylometry; frequency dictionary.

 

Корпус русских рассказов

Переломные моменты истории, время общественно-политических перемен, социальных революций неизменно привлекает внимание представителей гуманитарных наук. Их исследования обычно базируются на официальных документах, исторических свидетельствах, публицистике; иногда также привлекаются личные дневники, бытовые записи, частная переписка. Однако ценным источником информации в эпоху кардинальных исторических сдвигов может служить и художественная литература, чутко реагирующая на происходящее вокруг. Особенно это справедливо в отношении жанра рассказа, в котором (в силу его небольшого объема и, следовательно, короткого издательского цикла) оперативно отражаются актуальные события в социальной, политической и культурной жизни, а также проявляются изменения в употреблении языка. О важности и необходимости изучения языка художественной литературы хорошо сказал выдающийся лингвист, один из основателей корпусной лингвистики Джон Синклэр: «Литература является ярким примером использования языка; никакой систематический подход не может претендовать на описание языка, если он не охватывает также литературу; при этом она должна рассматриваться не как некое причудливое образование, но как естественное составляющее в системе языка» [цит. по: 6, с. 183].

 

Начало XX в. обернулось для России чередой социальных потрясений: русско-японская война, Первая русская революция, Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции 1917 г., Гражданская война, становление нового советского государства, НЭП, коллективизация, начало индустриализации. Революционные события драматическим образом повлияли на русский язык – огромный пласт «отжившей» лексики сменился новыми словами, которые отражали новые понятия и идеи; многие слова «из прошлой эпохи» приобрели или новые значения, или новые коннотации; существенные изменения затронули стилистику, произошла трансформация общепринятых речевых структур (в частности, поменялись частоты многих лексических единиц, сменился набор частотных коллокаций, появились новые синтаксические обороты и т. д.). Русские поэты и писатели реагировали на происходящие вокруг события, улавливали изменение языковых норм. Художественную прозу той поры можно считать надежным источником информации, не только в содержательном, но и в качественном аспекте [см.: 6, с. 181–182].

 

Масштаб произошедших языковых сдвигов возможно оценить только с опорой на репрезентативный объем текстов и применение количественных методов обработки материала. С этой целью в СПбГУ реализуется проект по созданию Корпуса рассказов русских писателей, охватывающего произведения возможно большего числа литераторов (не только столичных, но и региональных), написанные на русском языке с 1900 по 1930 гг. и опубликованные в периодических изданиях или отдельными брошюрами [подробнее о принципах построения корпуса см.: 6]. Представительность корпуса обеспечивается охватом практически всех литературных направлений и максимального числа творивших в то время литераторов: не только ведущих, но и множества второстепенных. Художественное наследие последних позволяет расширить представления ученых как о разных сторонах общественной и культурной жизни, так и о характерных особенностях языка того времени. На настоящий момент корпус насчитывает несколько тысяч единиц.

 

Историческим центром указанного периода является Октябрьская революция. Все остальные события и процессы рассматриваются или как преддверие перелома, или как его последствия. В связи с этим корпус разделен на три временных среза.

1) Начало XX века и предреволюционные годы, включая Первую мировую войну.

2) Революционные годы – Февральская и Октябрьская революции и Гражданская война.

3) Постреволюционные годы – с окончания Гражданской войны до 1930 г.

 

Важность исследования рассказов, относящихся к первому из этих периодов, обусловлена не только серьезными общественно-политическими событиями той поры, но и высказывавшимися предположениями о том, что стилистические изменения могут несколько опережать наступление кризиса и тем самым его прогнозировать [ср.: 12; 1]. Анализ корпусных данных начинается именно с рассказов, написанных в период 1900–1916 гг. Из них была сформирована выборка, включающая 100 рассказов (не более чем по одному произведению одного и того же автора) и служащая начальным полигоном для разностороннего изучения материала и выдвижения гипотез, которые в дальнейшем будут проверяться на более обширном массиве текстов. Она содержит рассказы многих широко известных писателей, а именно: Л. Н. Толстого, М. Горького, А. П. Чехова, И. А. Бунина, А. И. Куприна, Л. Н. Андреева, А. Белого, В. Я. Брюсова, К. Д. Бальмонта, В. Г. Короленко, Б. К. Зайцева, А. С. Серафимовича, Д. Н. Мамина-Сибиряка, А. Т. Аверченко, Н. Тэффи. Однако число имен, знакомых разве что специалисту по русской литературе этого периода, заметно преобладает. Настоящее исследование опирается на эту выборку.

 

Тематика русского рассказа начала XX века

Как известно, любой речевой жанр (необязательно литературный, но также и публицистический, научный, деловой, бытовой) характеризуется устойчивой тематикой, композицией и стилистикой [см.: 2, с. 237]. Это тем более верно, когда тот или иной жанр рассматривается на ограниченном временном срезе и в определенном национально-культурном контексте. В нашем случае это рассказы 1900–1916 гг. на русском языке, созданные писателями, проживавшими в тот период на территории Российской империи.

 

Тематика многих рассказов традиционна для этого жанра в силу его демократичности, адресованности широкой аудитории (не следует забывать, что многие рассказы изначально создавались для литературно-художественных журналов и были там опубликованы). Основные комплексы тем – это брак, семья, дети, с одной стороны, и любовь, страсть, ревность, измена, с другой (каждый составляет приблизительно по одной четверти от всего массива выборки); эти тематические блоки, впрочем, могут так или иначе пересекаться (наиболее частый случай – супружеская измена).

 

Из прочих семантических особенностей рассматриваемой выборки (как глобальных, так и локальных, побочных) следует отметить характерное для литературы конца XIX века пессимистичное и даже трагичное мироощущение, обусловленное неизбывностью серых будней, крахом надежд на лучшую жизнь, экзистенциальной тоской, безденежьем и нищетой. В этой связи упомянем многочисленные рассказы, так или иначе затрагивающие тему смерти (казнь, убийство, самоубийство, самопожертвование, естественная кончина): всего более четверти произведений от общего числа. К ним примыкают темы тяжелой болезни (7 рассказов) и сумасшествия (5 рассказов). Вопросы веры и религии нашли отражение в относительно небольшом числе произведений (9), что примечательно на фоне мистики и оккультизма, присутствующих в 4 рассказах; это тоже несомненная примета времени.

 

В русских рассказах указанного периода нашел отражение актуальный исторический контекст, связанный с ростом революционных настроений (присутствует в 13 рассказах), политическими выступлениями и последующим тюремным заключением (8 рассказов), обострением классовых и имущественных отношений (6 рассказов), русско-японской войной (3 рассказа), еврейским вопросом (4 рассказа). Показано, как обостряются противоречия между городом и деревней (3 рассказа), Петербургом и Москвой, с одной стороны, и провинцией – с другой (3 рассказа). Возникает (в связи с проектом освоения Сибири) новый вид населенного пункта – рабочий поселок (2 рассказа).

 

Традиционными для жанра рассказа (да и вообще художественной литературы) являются темы отношений человека с природой, памяти и воспоминаний, иллюзий и реальности, разочарования, одиночества и некоторые другие; они также присутствуют в рассматриваемых произведениях.

 

Композиционные особенности русских предреволюционных рассказов

Изучение композиции повествовательного текста, или нарратива, имеет давнюю традицию в филологических исследованиях. При некоторых несущественных разночтениях, его стандартная структурная схема выглядит как движение от завязки через развитие действия к кульминации и далее к развязке. Считается, что подобная организация текста является характерной особенностью повествования – в отличие от других функционально-смысловых типов речи, прежде всего описания и рассуждения.

 

При рассмотрении вышеупомянутой выборки, однако, оказалось, что эта традиционная схема нередко нарушается: лишь около 70 из 100 рассказов построены по классическому принципу. В исследовании, специально посвященном этому феномену, подробно анализируются альтернативные варианты композиции, причины отступления от привычной схемы, а также выявляются корреляции между нестандартной структурой повествования и его содержанием [см.: 7]. Вкратце выводы выглядят следующим образом.

 

Рассказы, характеризующиеся нарушением стандартной структурной схемы, можно разделить на несколько групп. В частности, отсутствие кульминации и развязки можно наблюдать там, где представлен внутренний монолог героя – его мысли, рассуждения, воспоминания. Таковы рассказы Ю. Балтрушайтиса «Капли» (1901) и Б. Никонова «Накануне отъезда» (1906). Другой вариант отсутствия кульминации и развязки представлен описаниями рутинного течения жизни – на примере конкретного дня (Б. Верхоустинский «Лесное озеро» (1912)), типичного дня (Ф. Крюков «У окна» (1909)) или более долгого периода (Г. Гребенщиков «Как гуляет Тихоныч» (1909)), череды событий и перипетий (В. Башкин «Потянуло» (1910), И. Бунин «Хорошая жизнь» (1911), З. Гиппиус «Сумасшедшая» (1903)). В каждом из этих рассказов можно выделить ряд эпизодов, однако в совокупности они не выстраиваются в привычную композицию, предполагающую поступательное развитие действия «по нарастающей» вплоть до некоего пика, после которого напряжение спадает и ситуация разрешается.

 

Интересный случай представляют собой рассказы, насыщенные действием и в то же время лишенные выраженной кульминации и, как следствие, развязки. Это характерно для произведений, в которых отражены предреволюционные настроения в российском обществе. Помещик обходит свое имение, опасаясь «красного петуха» (Л. Авилова «Власть» (1906)), солдаты усмиряют крестьянский бунт (В. Свенцицкий «Солдат задумался» (1906)), пристав умирает от пули студента (Л. Кармен «За что?!» (1904)). Герои нескольких рассказов участвуют в выступлениях и митингах (Б. Зайцев «Завтра!» (1906)) и попадают в тюрьму – это и студент (М. Горький «Тюрьма» (1904)), и гимназистка (Г. Яблочков «Баррикада» (1913)), и так называемые «политические» (Ф. Крюков «У окна» (1909)).

 

Анализируя причины отсутствия выраженной кульминации и развязки, можно предположить, что характер повествовательной структуры связан с тематикой рассказа (хотя мы, разумеется, далеки от того, чтобы утверждать прямую зависимость). Так, нарушения стандартной схемы часто обнаруживается в произведениях, повествующих о тоскливых серых буднях и неизбывной нищете, в которую погружены персонажи. Напротив, мы едва ли найдем эту особенность в произведениях, основным содержанием которых является любовь, ревность, измена, убийство или самоубийство.

 

Тот факт, что «ущербная» структурная схема наблюдается в рассказах, отражающих революционные настроения той поры, вероятно, можно объяснить неясностью, амбивалентностью тогдашней политической ситуации. Протест зреет, но еще не принимает массового характера и не приводит к результату; неразрешенность конфликта находит отражение в незаконченности композиции.

 

В этом же ряду – произведения на другие общественно значимые темы: о русско-японской войне (В. Вересаев «В мышеловке» (1906)) и переселении крестьян из черноземных областей на Урал (П. Заякин-Уральский «Переселенцы» (1912)). Несмотря на преобладание динамичных эпизодов, они лишены единой кульминации и развязки. Возможно, это связано со стремлением авторов передать свое отношение к соответствующим событиям. В некотором смысле здесь можно усмотреть параллель с исследованием Т. А. ван Дейка, обнаружившим отсутствие развязки в половине устных рассказов белых голландцев о мигрантах [4, с. 268–304].

 

Пытаясь найти объяснение достаточно частым отступлениям от стандартной схемы повествования, нельзя не принимать во внимание и закономерности литературного процесса. Так, в сравнительном исследовании, выполненном на материале рассказов американских писателей XIX и XX веков, было показано, что характер развязки исторически изменчив. Если в первой половине XIX века рассказы имели глобальную, объективную и четко выраженную сюжетную развязку (обычно смерть персонажа или решение ключевой проблемы), то в XX веке развязка становится более имплицитной, субъективной, связанной с локальными темами повествования [см.: 13]. Разумеется, периодизация русской и американской литературы различается, но в целом этот фактор не следует исключать из рассмотрения. Можно предположить, что выявленный нами процент нарушения структурной схемы повествования в русских рассказах начала XX века выше, чем у рассказов, скажем, начала или середины XIX века. Однако эта мысль, разумеется, нуждается в тщательной проверке.

 

Стилистика русского рассказа: лингвостатистическое исследование

Важный аспект изучения стилистических особенностей того или иного произведения – анализ его лексического своеобразия: именно лексика формирует то, что лингвисты называют языковой картиной мира. При совокупном рассмотрении репрезентативного набора текстов (будь то одного автора, одного жанра и т. п.) большое значение имеет частотное распределение слов, причем это касается прежде всего знаменательных частей речи (существительных, прилагательных, числительных, глаголов, наречий), поскольку употребление служебных лексем в целом не отличается разнообразием.

 

На сегодняшний день имеется ряд частотных словарей, отражающих особенности авторской стилистики, а именно словари А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна, И. А. Бунина [см.: 8–11]. Их материалы позволяют исследователям анализировать особенности мировосприятия того или иного писателя, выявлять ключевые темы его творчества.

 

Несомненный интерес представляет сопоставление верхних зон частотных словарей разных писателей (т. е. наиболее частотных единиц знаменательных частей речи). При различном объеме исходных выборок основным показателем при сравнении выступает не абсолютная частота слов, а их ранг. В статье [3] приведена таблица, содержащая по 50 наиболее частотных знаменательных слов, извлеченных из словарей А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна, И. А. Бунина. Даже этот, достаточно ограниченный, материал является весьма показательным. Нетрудно заметить, к примеру, что творчество И. А. Бунина отмечено большим числом лексических единиц, относящихся к миру природы (ветер, небо, поле, сад, море, лес, солнце, дорога), а в произведениях А. П. Чехова основное внимание уделяется миру людей (жена, муж, должный, нужный, доктор, слово). Трагическое мироощущение Л. Н. Андреева выражается в высоких рангах слов смерть, черный, темный, плакать [см.: 3]. Индивидуально-авторский характер подобных единиц подтверждается также их сопоставлением с материалами частотного словаря русского языка в целом [см.: 5].

 

В настоящем исследовании предпринята попытка проанализировать частотное ранжирование знаменательной лексики на материале выборки из 100 рассказов, принадлежащих перу различных авторов и датированных началом XX века. К сожалению, в силу отсутствия аналогичного электронного корпуса отечественных литературных произведений, относящихся к какому-либо другому историческому периоду, мы лишены возможности проводить масштабное сопоставление данных, позволяющее выявить лексическое своеобразие эпохи, обусловленное общественно-политической атмосферой и отражающее тенденции в языковом употреблении. Возможно лишь сравнить верхние ранги знаменательной лексики с соответствующими рангами писательских словарей и словаря языка в целом.

 

Таким образом, цель заключается в том, чтобы сравнить 100 знаменательных слов с наивысшими рангами из нашей выборки с: 1) аналогичными 100 словами из словарей А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна, И. А. Бунина и 2) аналогичными 100 словами из словаря языка в целом. При этом наше внимание обращено прежде всего на лексические единицы из нашей выборки, отсутствующие в списках, составленных по материалам других словарей (что, разумеется, не означает, что их вовсе нет в других словарях, просто они имеют более низкий ранг и не попали в верхний слой).

 

Результаты проведенного исследования выглядят следующим образом. В ходе первого сравнения были обнаружены следующие слова, вошедшие в 100 наиболее частотных знаменательных слов нашей выборки, но отсутствующие у всех четырех писателей: толпа, дети, уйти, никто, тело. Высокую частотность первых двух из них можно объяснить характерной тематикой рассказов тех лет (см. выше). Так, вхождение в список лексемы дети (57-й ранг), вероятно, связано с тем, что многие рассказы изначально создавались для публикации в периодических изданиях и были адресованы широкой аудитории – отсюда преобладание тематики, связанной с браком и семьей. Показательным является высокий ранг слова толпа (54-й ранг); можно предположить, что он обусловлен обострением социальных отношений, всплеском политических выступлений, которые нашли отражение в литературе тех лет. Присутствие в списке слов никто, тело и уйти (кстати, видовая пара уходить также не представлена в верхних рангах словарей писателей) едва ли является значимым.

 

В целом, частотный словарь, созданный на материале рассматриваемой выборки, выглядит гораздо более сбалансированным, чем словари отдельных писателей: индивидуально-авторские черты в нем нивелированы. В итоге некоторые его фрагменты непосредственно отражают смысловые связи между лексическими единицами, чего не наблюдается в словарях языка того или иного писателя. Так, в полученном частотном распределении непосредственно соседствуют слова видеть и смотреть, черный и темный, человек и люди, окно, комната и дверь; одинаковые ранги имеют слова ходить и улица; поблизости друг от друга расположены глаз, рука, лицо и голова.

 

Второе сопоставление дало гораздо более значительные расхождения. Это неудивительно, поскольку частотный словарь [см.: 5] построен на материалах Национального корпуса русского языка (НКРЯ), охватывающего широкий круг речевых жанров современного русского языка. Таким образом, сопоставляемые данные различаются и эпохой, и типом текста, что обусловливает высокий процент несовпадений (45 %) в верхних рангах знаменательной лексики. В целом, можно сказать, что частотное упорядочение лексем в словаре современного русского языка отражает актуальные внешние аспекты жизни общества (ср. российский, русский, проблема, вопрос, мир, страна, работа, деньги, машина, иметь, являться, система), в то время как русские рассказы начала XX века более сосредоточены на отдельном человеке – его мыслях, чувствах, отношениях с другими людьми (ср. душа, сердце, чувствовать, бог, мысль, молчать, хотеться, тело, молодой, старый, жена, мать, старик).

 

Возникает вопрос, какой из двух вышеупомянутых факторов обусловливает это различие. Едва ли на него можно дать однозначный ответ. В связи с этим стоит заметить, что далеко не все рассказы посвящены личной жизни отдельных персонажей: как отмечалось выше, драматические события начала XX века нашли отражение в целом ряде произведений. Однако эти события предстают перед читателем в индивидуальном преломлении, через призму автора или персонажа. Это принципиально отличается от способа подачи тех же событий в публицистике, удельный вес которой в НКРЯ довольно высок. Это дает основание предположить, что выявленное различие скорее связано с разницей в характере материала (разные типы текстов в НКРЯ vs. отдельный литературный жанр рассказа в нашем корпусе), чем со сменой эпох. Однако ввиду отсутствия сопоставимого корпуса современных русских рассказов эта гипотеза пока не может быть проверена.

 

Список литературы

1. Баранов А. Н. Политическая метафорика публицистического текста: возможности лингвистического мониторинга // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. – М.: Издательство Московского университета, 2003. – С. 134–140.

2. Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – С. 237–280.

3. Гребенников А. О. Индивидуально-авторский характер различных зон распределения в частотных словарях языка писателя // Структурная и прикладная лингвистика. Выпуск 11: Межвузовский сборник. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2015. – С. 100–110.

4. Дейк Т. А., ван. Язык. Познание. Коммуникация. – М.: Прогресс, 1989. – 312 с.

5. Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). – М.: Азбуковник, 2012. – 1112 с.

6. Мартыненко Г. Я., Шерстинова Т. Ю., Попова Т. И., Мельник А. Г., Замирайлова Е. В. О принципах создания корпуса русского рассказа первой трети XX века // Труды XV Международной конференции по компьютерной и когнитивной лингвистике «TEL 2018». – Казань: Издательство АН РТ, 2018. – С. 180–197.

7. Скребцова Т. Г. Структура нарратива в русском рассказе начала XX века // Международная конференция «Корпусная лингвистика – 2019». – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2019. – С. 426–431.

8. Частотный словарь рассказов А. П. Чехова / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 1999. – 172 с.

9. Частотный словарь рассказов Л. Н. Андреева / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 2003. – 396 с.

10. Частотный словарь рассказов А. И. Куприна / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 2006. – 551 с.

11. Частотный словарь рассказов И. А. Бунина / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 2011. – 296 с.

12. Lasswell H. D. Style in the Language of Politics // Language of Politics: Studies in Quantitative Semantics. – 2nd ed. – Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1965. – Pp. 20–39.

13. Lohafer S. A Cognitive Approach to Storyness // The New Short Story Theories. – Athens: OhioUniversity Press, 1994. – Pp. 301–311.

 

References

1. Baranov A. N. Political Metaphors in Mass-Media Discourse: Linguistic Monitoring Perspectives [Politicheskaya metaforika publitsisticheskogo teksta: vozmozhnosti lingvisticheskogo monitoringa]. Yazyk SMI kak obekt mezhdistsiplinarnogo issledovaniya (Mass-Media Language as a Subject of Interdisciplinary Research). Moscow, Izdatelstvo Moskovskogo universiteta, 2003, pp. 134–140.

2. Bakhtin M. M. The Problem of Speech Genres [Problema rechevykh zhanrov]. Estetika slovesnogo tvorchestva (The Aesthetics of Verbal Creation). Moscow, Iskusstvo, 1979, pp. 237–280.

3. Grebennikov A. O. Author-Specific Character of Distribution Zones in Author’s Frequency Dictionaries [Individualno-avtorskiy kharakter razlichnykh zon raspredeleniya v chastotnykh slovaryakh yazyka pisatelya]. Strukturnaya i prikladnaya lingvistika (Structural and Applied Linguistics), 2015, № 11, pp. 100–110.

4. Dijk T. A., van. Language. Cognition. Communication [Yazyk. Poznanie. Kommunikatsiya]. Moscow, Progress, 1989, 312 p.

5. Lyashevskaya O. N., Sharov S. A. Frequency Dictionary of Contemporary Russian Based on the RNC Data [Chastotnyy slovar sovremennogo russkogo yazyka (na materialakh Natsionalnogo korpusa russkogo yazyka)]. Moscow, Azbukovnik, 2009, 1112 p.

6. Martynenko G. Ya., Sherstinova Т. Yu., Popova Т. I., Melnik А. G., Zamiraylova Е. V. On the Principles of Creation of the Russian Short Stories Corpus of the First Third of the XX Century [O printsipakh sozdaniya korpusa russkogo rasskaza pervoy treti XX veka]. Mezhdunarodnaya konferentsiya po kompyuternoy i kognitivnoy lingvistike “TEL 2018” (TEL 2018. Proceedings of International Conference on Computer and Cognitive Linguistics). Kazan, Izdatelstvo AN PT, 2018, pp. 180–197.

7. Skrebtsova T. G. Narrative Structure of the Russian Short Stories in the Early XX Century [Struktura narrativa v russkom rasskaze nachala XX veka]. Mezhdunarodnaya konferentsiya “Korpusnaya lingvistika – 2019” (Proceedings of International conference “Corpus Linguistics-2019”). Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2019, pp. 426–431.

8. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Аnton Р. Chekhov [Chastotnyy slovar rasskazov A. P. Chekhova]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 1999, 172 p.

9. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Leonid N. Andreev [Chastotnyy slovar rasskazov L. N. Andreeva]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2003, 396 p.

10. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Alexander I. Kuprin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Kuprina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2006, 551 p.

11. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Ivan A. Bunin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Bunina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2011, 296 p.

12. Lasswell H. D. Style in the Language of Politics. Language of Politics: Studies in Quantitative Semantics, 2nd ed., Cambridge, MA, M.I.T. Press, 1965, pp. 20–39.

13. Lohafer S. A Cognitive Approach to Storyness. The New Short Story Theories. Athens, Ohio University Press, 1994, pp. 301–311.

 

© А. О. Гребенников, Т. Г. Скребцова, 2019.

Уважаемые коллеги!

 

21–24 ноября 2019 года Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения совместно с Институтом философии НАН Беларуси, Санкт-Петербургским государственным технологическим институтом (Техническим университетом) и сетевым журналом «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе» проводит Седьмую международную научно-практическую конференцию «Философия и культура информационного общества». Конференция является составной частью Международного культурного форума «Дни философии в Санкт-Петербурге – 2019». Приглашенные на конференцию являются приглашенными и на Форум в целом.

 

Задача конференции – изучение опыта исследования современного общества, философских, культурологических, социологических, политологических и психологических аспектов теории постиндустриального (информационного) общества, её оценка с позиций философского материализма. Предполагается затронуть широкий круг проблем:

– новый взгляд на фундаментальные проблемы философии – концепции материи (бытия), развития и человека – в эпоху информационного общества;

– роль историко-философских и историко-культурных традиций в решении проблем современного общества;

– русская философия и проблемы информационного общества;

– политика и геополитика в информационном обществе;

– компьютерная техника, информационные технологии, кибернетическая картина мира и их влияние на общественное развитие;

– изменения в культуре и искусстве информационного общества;

– современные проблемы развития науки и образования.

 

Предполагается издание сборника тезисов докладов и выступлений и размещение его в системе РИНЦ.

 

Подробную информацию можно найти в информационном письме.

 

Ссылка на страницу конференции на сайте «Научные-конференции.РФ».

УДК 1(091)

 

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ по проекту № 19-011-00398 «Второй позитивизм в России: философская проблематика, влияние, критика».

 

Рыбас Александр Евгеньевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», Институт философии, кафедра русской философии культуры, доцент, кандидат философских наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: alexirspb@mail.ru

199034, Россия, С.-Петербург, Менделеевская лин., 5,

тел.: +7 (921) 387-87-91.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Одним из наиболее влиятельных направлений философской мысли в России второй половины XIX – первой четверти ХХ века был позитивизм, представленный вначале идеями О. Конта, Дж. Ст. Милля, Г. Спенсера, Э. Литтре, а затем Э. Маха и Р. Авенариуса. Знакомясь с этими идеями и популяризируя их, русские философы, однако, не становились эпигонами позитивизма, а, наоборот, пытались развивать собственные концепции, что зачастую приводило их к резкой критике основоположников позитивной философии.

Результаты: В ходе дискуссий сформировался феномен русского позитивизма, во многом существенно отличавшегося от своего прототипа. Кроме того, идеи позитивизма проникли в сферы художественного творчества, естествознания, искусства и даже религии. На фоне всеобщего увлечения идеалами научности формируются и философские взгляды А. А. Ухтомского, выдающегося физиолога, создателя учения о доминанте. В своих работах, посвященных преимущественно вопросам изучения высшей нервной деятельности, но далеко выходящих за их пределы, он попытался синтезировать идеи эмпириокритицизма, естествознания, патристики и русской религиозной философии.

Вывод: Философскую позицию А. А. Ухтомского следует обозначить термином «православный позитивизм».

 

Ключевые слова: русский позитивизм; эмпириокритицизм; А. А. Ухтомский; доминантная теория; научная философия; история русской философии.

 

Orthodox Positivism of A. A. Ukhtomsky

 

Rybas Aleksandr Evgenievich – Saint Petersburg State University, Institute of Philosophy, Russian Philosophy and Culture Department, associate professor, PhD (philosophy), Saint Petersburg, Russia.

Email: alexirspb@mail.ru

Mendeleev Line, 5, Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel.: +7 (921) 387-87-91.

Abstract

Background: One of the most influential schools of philosophical thought in Russia in the second half of the XIX – the first quarter of the XX century was positivism, presented by the ideas of O. Comte, J. St. Mill, G. Spencer, E. Littre, and then by those of E. Mach and R. Avenarius. While studying these ideas and popularizing them, Russian philosophers, however, did not become the epigones of positivism, in contrast, they tried to develop their own concepts, which often led them to sharp criticism of the founders of positive philosophy.

Results: During the discussions, the phenomenon of Russian positivism was formed, which in many respects significantly differed from its prototype. In addition, the ideas of positivism penetrated the spheres of artistic creativity, science, art, and even religion. Against the background of universal enthusiasm for scientific ideals, the philosophical views of A. A. Ukhtomsky, an outstanding physiologist, the creator of the doctrine of the dominant, were also formed. In his works devoted mainly to the study of higher nervous activity, but far beyond their limits, he tried to synthesize the ideas of empiriocriticism, natural science, patristics, and Russian religious philosophy.

Conclusion: The philosophical position of A. A. Ukhtomsky should be designated by the term “Orthodox positivism”.

 

Keywords: Russian positivism; empiriocriticism; A. A. Ukhtomsky; dominant theory; scientific philosophy; history of Russian philosophy.

 

Одним из наиболее важных направлений в русской философии XIX – начала ХХ века был позитивизм. В отличие от религиозных философов, пытавшихся постичь Абсолют и опиравшихся на веру и предание, сторонники позитивной философии единственным источником познания считали эмпирические исследования, отвергая метафизику и религиозную догматику. Подлинное, или позитивное, знание представлялось при этом совокупным результатом специальных наук, и прежде всего естествознания. Основную задачу позитивной философии они видели в том, чтобы преодолеть укорененный в традиции онтологический и гносеологический дуализм, выработав единый метод научного и философского познания.

 

Впервые идеи О. Конта становятся известными в России во второй половине 1840-х годов. В 1847 году в журнале «Отечественные записки» была опубликована обширная статья В. Милютина, излагавшая основные идеи «Курса позитивной философии». Однако популярность пришла к позитивизму только в середине 1860-х годов, когда практически во всех ведущих журналах стали помещаться материалы, анализирующие и, как правило, критикующие воззрения основоположников позитивизма. В 1898 году открытие первого в России Петербургского философского общества было отмечено чтениями и публикациями в честь столетнего юбилея со дня рождения Конта. В это же время активно распространяется эмпириокритицизм, повлиявший не только на развитие отечественной философии, но и на историю России.

 

Влияние позитивизма на русскую философию классического периода было настолько большим, что практически в каждой философской системе того времени можно наблюдать или критическую реакцию на него, которая в большинстве случаев так или иначе способствовала развитию собственных взглядов философов (как, например, у В. С. Соловьева, наиболее известного обличителя О. Конта, в то же время глубоко воспринявшего целый ряд его идей), или попытки продолжить дело позитивизма, отделив «дух позитивной философии», или научный метод, от различных конкретных его применений (и прежде всего от «огюст-контизма», который рассматривался сторонниками позитивной философии, особенно такими, как Н. Г. Чернышевский и Д. И. Писарев, главным образом в критическом ключе).

 

Отношение к позитивизму в русской философии всегда было неоднозначным. С одной стороны, его считали наиболее влиятельной доктриной столетия, оплодотворившей различные направления мысли[1], утверждали, что почти все мыслящие люди XIX века явно или неявно были позитивистами, Конта называли центральной фигурой XIX века, его символом, пророком будущего, настаивали на признании «великой заслуги безбожника и нехристя Конта перед христианским миром» [10, c. 578], призывая даже причислить его к лику святых. С другой стороны, никто в России не стал ортодоксальным позитивистом: сторонники этого направления предпочитали отталкиваться от позитивизма, считая его необходимым моментом в становлении их собственных философских взглядов, моментом, который непременно должен был быть пройден и затем оставлен как опыт ученичества. Очевидно только то, что позитивизм в России был весьма востребованным учением, соответствовал запросам времени и способствовал развитию самых разных тенденций в русской философской культуре.

 

Можно выделить целый круг философских проблем, обсуждение которых в России было инициировано рецепцией позитивизма. «Первый» позитивизм породил дискуссии о «законе трех стадий» и прогрессивном развитии научного знания, о конце метафизики и теологии как учений об абсолютной истине, о критериях «позитивной» философии и науки, о возможности познания без апелляции к вечным сущностям, а также о свободе человека и его социальном творчестве, предполагающем утверждение принципов альтруизма в качестве основополагающих социальных и культурных ценностей. «Второй» позитивизм привлек внимание русских философов прежде всего к разработке гносеологической проблематики, связанной с попыткой «преодоления дуализма мысли и жизни» посредством критики опыта, т. е. обнаружения в нем и устранения из него догматически принятых метафизических допущений с целью достижения его относительной «чистоты», гарантирующей научность познания; этому способствовали разработанные Р. Авенариусом и Э. Махом метод элиминации, принцип экономии мышления, или наименьшей траты сил, учение об элементах опыта и о комплексах элементов, теория двух видов зависимости элементов – психического и физического, принцип полного параллелизма психического и физического и т. д. Приверженцы эмпириокритицизма в России хотя и считали его философией современного естествознания и активно занимались ее популяризацией, главную свою задачу видели в том, чтобы критически переосмыслить основополагающие принципы Э. Маха и Р. Авенариуса, устранив ошибки и противоречия из их учения.

 

Важно отметить, что позитивизм как первой, так и второй волны оказал заметное влияние в России не только на тех философов, которые разделяли эту позицию, но и на других, практически всех мыслителей, определив тем самым интеллектуальную атмосферу в целом. В частности, непосредственное воздействие позитивизма на русскую мысль конца XIX – первой трети ХХ века выразилось в появлении особого взгляда на предмет философии и способ философского познания. Не только позитивисты, но и многие представители самых разнообразных философских учений начинают требовать от философии конкретных результатов, которые можно было бы использовать в практической жизни – подобно тому, как используются достижения точных наук. Н. А. Бердяев писал в это время, подводя итог своим наблюдениям: «Мечта новой философии – стать научной или наукообразной. Никто из официальных философов не сомневается серьезно в верности и законности этого стремления во что бы то ни стало превратить философию в научную дисциплину. На этом сходятся позитивисты и метафизики, материалисты и критицисты» [1, c. 262].

 

Общее настроение, характеризующееся установкой на признание безоговорочного авторитета науки, привело к тому, что наука стала пониматься не только как универсальный способ обретения знаний, необходимых для жизни человека, но и как наивысшая культурная ценность, определяющая уровень социального и духовного развития человека. В результате многие русские мыслители стали трактовать философию как науку, а науку – как философию, доказывая гомогенность философского и научного знания и тем самым придавая научным истинам характер ценностей, а ценностям – характер научного знания. Очевидно, что для сторонников позитивизма подобный ход рассуждений был вполне логичен и ожидаем; не случайно ведь идея «научной философии» была представлена ими как результат тысячелетнего развития мировой философии, получив таким образом и историко-философское осмысление [см.: 2; 7]. Но и далекие от позитивизма люди также пытались доказать возможность строгой фиксации предметности философского знания, определения критериев его истинности и выработки единой методологии познания.

 

Так, например, П. Я. Чаадаев, Б. Н. Чичерин, Н. О. Лосский, С. Л. Франк и Г. Г. Шпет, которых вряд ли возможно заподозрить в симпатиях к позитивизму, полностью соглашались с требованием наукообразности философии и старались следовать в своем философском творчестве идеалу научности. Показательным примером является в данном случае позиция Н. О. Лосского, который, истолковывая русскую философию в контексте религиозной веры, утверждал, однако, что философия – это знание, а не выдумка праздного воображения. В заключительной главе своей «Истории русской философии» он писал: «Философия – это наука. Как и всякая другая наука, философия стремится к установлению строго доказуемых истин не для избранных народов или наций, а для всех мыслящих людей» [8, c. 468]. Более того, Н. О. Лосский сопоставлял философию с точными науками и признавал, что «философия даже в наши дни находится на более низком уровне развития, чем, например, такие науки, как математика или физика» [8, c. 469]. Именно недостаточной развитостью философии как науки он объяснял факт существования многочисленных философских школ, иногда прямо противоположных и крайне враждебных друг другу, а также «ошибки» в наиболее значительных философских системах. То, что философия может отражать характер и интересы тех народов, которые занимаются ею, также является, по мнению Н. О. Лосского, следствием неразвитости философского познания.

 

На фоне всеобщего увлечения идеалами научности формируются и философские взгляды А. А. Ухтомского, выдающегося физиолога, создателя учения о доминанте. В своих работах, посвященных преимущественно вопросам изучения высшей нервной деятельности, но далеко выходящих за их пределы, А. А. Ухтомский попытался синтезировать идеи эмпириокритицизма, естествознания, патристики и русской религиозной философии. Казалось бы, сочетание указанных позиций непременно должно было привести А. А. Ухтомского к эклектизму, однако никакого эклектизма в его воззрениях нет. именно это обстоятельство заставляет обращаться к анализу философских взглядов русского ученого, и нельзя не отметить, что в последнее время число исследований, в которых ставится задача найти общее основание для столь различных мировоззренческих установок, постоянно растет [см.: 3–5; 12].

 

Один из вариантов решения этой задачи реализован в работах С. Н. Коробковой, которая предлагает рассматривать философские взгляды А. А. Ухтомского в аспекте реалистического мировоззрения: «Именно реализм как философская система позволяет целостно представить философскую концепцию А. А. Ухтомского и связать воедино науки (физиологию, психологию), мораль и религиозные чувства» [6, c. 162]. Понимая философский реализм как динамическую корреляцию духовного и материального, С. Н. Коробкова подчеркивает, что А. А. Ухтомский, подобно другим выдающимся ученым (Д. И. Менделееву, Н. А. Умову, М. М. Филиппову), признававшим себя реалистами с целью подчеркнуть несводимость их позиции ни к идеализму, с одной стороны, ни к материализму, с другой, старался учитывать как духовные явления с их спецификой и вариативностью, так и конкретные факты действительности, явле­ния природы, изучение которых могло вестись только посредством методов точных наук. Таким образом, принцип доминанты А. А. Ухтомского, согласно С. Н. Коробковой, позволил обосновать связь духовного (психического) и материального (физиологического) в практической деятельности человека. В контексте реалистического мировоззрения следует рассматривать и философские взгляды А. А. Ухтомского, в результате чего они могут быть сведены в систему, причем такие понятия, как «природа», «опыт», «естественность», являются здесь основополагающими.

 

Соглашаясь в основном с выводами С. Н. Коробковой, можно, тем не менее, указать на то обстоятельство, что термин «философский реализм», хотя он и использовался довольно часто в русской философии начиная с А. И. Герцена и Д. И. Писарева, так и не получил окончательного содержательного закрепления. Именно поэтому С. Н. Коробкова вынуждена самостоятельно определять его значение, реконструируя – а, может быть, и моделируя – соответствующую традицию русской мысли. Конечно, такая реконструкция вполне допустима, и создание термина и даже целой традиции может являться адекватным результатом историко-философского исследования. Однако если учесть, что в России в рассматриваемый период уже была сложившаяся и институционально оформленная философская школа, так же оперировавшая ключевыми понятиями «опыт», «природа» и «естественность» и так же старавшаяся преодолеть психофизический дуализм, то выделение философского реализма в качестве особой традиции будет, скорее всего, излишним. Очевидно, речь идет о русском позитивизме, и прежде всего об эмпириокритицизме. К тому же и сам термин «реалистическое мировоззрение» был использован русскими эмпириокритиками для обозначения их философской позиции, о чем и свидетельствует изданный в 1904 году сборник их работ, в котором была предпринята попытка систематизации философских взглядов [см.: 9]. Таким образом, при анализе воззрений А. А. Ухтомского уместнее ссылаться не на философский реализм, а на второй позитивизм – более содержательно определенное направление русской мысли первой четверти ХХ века.

 

Сначала А. А. Ухтомский получил духовное образование: в 1899 году он окончил словесное отделение Московской духовной академии, защитив диссертацию на тему «Космологическое доказательство бытия Божия». В этой работе он предпринял попытку «доказать бытие Божие тем же самым способом и направлением мысли, какой создал науку о природе» [19, c. 321]. Решая поставленную задачу, А. А. Ухтомский настаивает на необходимости прояснения статуса и функций религиозного опыта. Традиционно этот опыт рассматривался только в контексте веры и личного совершенствования человека, а не в контексте познания, что приводило к ряду неразрешимых проблем. Например, все больше обнаруживалась несовместимость церковного вероучения и выводов естественных наук, в результате чего усиливалось противостояние религиозной метафизики и позитивной философии. А. А. Ухтомский показывает ошибочность противопоставления веры и знания, которые в действительности дополняют и проясняют друг друга, являясь «двумя сокровищницами мысли», содержащими ответы на все вопросы жизни.

 

Разрыв между верой и знанием А. А. Ухтомский объясняет следующим образом: «Откуда общепринятое теперь различие in genere “знания” (науки) и “веры” (религии)? Оно, очевидно, случайного (исторического) происхождения, не заключается в самих понятиях: ведь всякое знание – психологически есть “верование”… а “верование” в истории всегда было высшим откровением, чистым знанием действительности. Лишь историческими особенностями интеллектуального прогресса человечества объясняется это явление, что часть интеллектуального запаса человека, отставая и отрываясь от живого и идущего вперед русла понятий и “верований”, становится сначала “высшим знанием”, в противоположность общедоступному, вседневному, опытному знанию, затем – “верой” и “религией” (“священным преданием”) в противоположность “знанию” – в специальном смысле» [13, c. 273].

 

В данном случае А. А. Ухтомский, скорее всего, опирался на идеи В. С. Соловьева, изложенные им в «Чтениях о Богочеловечестве» – цикле публичных лекций, прочитанных в 1878 году. Согласно В. С. Соловьеву, религиозный, или «внутренний», опыт функционально тождественен опыту «внешнему»: «в обоих случаях опыт дает только психические факты, факты сознания, объективное же значение этих фактов определяется творческим актом веры» [11, c. 63]. Но если В. С. Соловьев, исходя из этого, доказывал возможность философии религии, то А. А. Ухтомский ставит задачу шире: обосновать единство человеческого опыта и преодолеть дуализм физического и духовного, указав на естественнонаучные основы нравственности и обнаружив те физиологические механизмы, которые формируют поведение человека, качества его личности и мировоззрение.

 

Преодоление дуализма позволит, полагал А. А. Ухтомский, восстановить истинное значение христианской религии, потому что избавит ее от «идеализма», т. е. от привычки диктовать миру его законы. «Я именно убежден с Духовной академии, – пишет он в записной книжке, – что только чистая позитивистическая мысль, мысль, знающая один метод познания – опыт, как бы он ни приходил, только эта чистая позитивистическая мысль способна вернуть христианству его светлый жизненный голос в мире. Это – традиция христианской александрийской школы. Стоически-неоплатоновская традиция, возобладавшая в истории Церкви, увела христианскую мысль в пустынные поля догматических абстракций, в “филологию” вместо философии» [18, c. 409].

 

Поскольку религиозный опыт представляет собой психическое состояние человека, а психика обусловлена высшей нервной деятельностью, то он должен изучаться при помощи физиологии. Неслучайно в раннем христианстве тело человека почиталось наравне с душой, что нашло отражение в патристике. Отцы церкви считали, что тело, или «естество», дано Богом человеку для того, чтобы он мог проявлять свои душевные устремления. Бог все устроил разумно, и поэтому знание тела – «покрова души» – так же необходимо, как и духовное знание. Между телом и душой изначально существует гармония, и ее нарушение как в ту, так и в другую сторону ведет к одностороннему рационализму и догматизму, препятствующим «собеседованию человека с истиною». А. А. Ухтомский выражает взаимную зависимость души и тела следующим образом: «Тело и его поведение и обычаи могут воспитываться и следовать за тем, что созрело и решено внутри. Но и дух и воля воспитываются тем, что сложилось и как воспитано тело и поведение» [13, c. 278].

 

После защиты диссертации А. А. Ухтомский становится кандидатом богословия, однако продолжать церковную карьеру отказывается. Его привлекают естественные науки, прежде всего физиология, и поэтому он поступает на восточный факультет Санкт-Петербургского университета, чтобы затем перевестись на физико-математический факультет (выпускникам духовных академий запрещалось поступать на естественнонаучные факультеты, но не запрещалось переводиться с других факультетов). А. А. Ухтомский ставит перед собой цель создать единую науку о человеке, в которой человек рассматривался бы как «живое целое», с присущими ему телесными, душевными и духовными качествами, а также внутренней свободой и способностью к творчеству. Эта интегральная наука может быть названа «психофизиологией», поскольку все разнообразие психических состояний человека она должна описывать исходя из данных физиологии. «Мы привыкли думать, – пишет А. А. Ухтомский в дневнике, – что физиология – это одна из специальных наук, нужных для врача и не нужных для выработки миросозерцания. Но это неверно. Теперь надо понять, что разделение “души” и “тела” имеет лишь исторические основания, что дело “души” – выработка миросозерцания – не может обойтись без знания “тела” и что физиологию надлежит положить в руководящее основание при изучении законов жизни (в обширном смысле)» [13, c. 272].

 

А. А. Ухтомский становится учеником и последователем известного физиолога Н. Е. Введенского, основателя петербургской физиологической школы. Представители этой школы считали, что «нормальное отправление органа (например, нервного центра) в организме есть не предопределенное, раз навсегда неизменное качество данного органа, но функция от его состояния» [15, c. 36]. Таким образом, реакция нервного центра на соответствующий раздражитель не является неизменной и не может быть статическим его качеством, а определяется целым комплексом межцентральных отношений и в конечном итоге всей нервной системой. Описывая случаи нетипических реакций, Н. Е. Введенский ввел понятие «истериозис», полагая, что оно должно описывать «сбои» нервной системы. А. А. Ухтомский, развивая подход своего учителя, предложил рассматривать эти случаи не как исключение из правила, а как важный факт нормальной деятельности нервной системы. То, что внешне выглядит как «сбой» в работе нервного центра, должно объясняться, согласно А. А. Ухтомскому, в более широком контексте, а именно с учетом влияния других нервных центров, которые в той или иной степени могут определить качество данной реакции. В том случае, когда влияние смежных центров отсутствует или сводится к минимуму, налицо «нормальная» реакция; когда же раздражение смежных центров достаточно велико, то реакция протекает иначе, чем ожидалось.

 

В 1911 году А. А. Ухтомский защитил магистерскую диссертацию по теме «О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний», в которой изложил указанное выше понимание работы нервных центров. Вместо понятия «истериозис» он стал использовать термин «доминанта», взятый им из «Критики чистого опыта» Р. Авенариуса. Описывая механизм поведения человека, обусловленный работой центральной нервной системы (системы С), Р. Авенариус заметил, что иногда параллельные иннервационные ряды могут влиять друг на друга так, что один из них полностью изменяет другой, как бы подавляя его и подчиняя себе, в результате чего определяется и реакция организма в целом. А. А. Ухтомский увидел здесь точное изложение сути своей теории. Однако, в отличие от Р. Авенариуса, он придал доминанте центральное значение. Доминанта – это «господствующий очаг возбуждения, предопределяющий в значительной степени характер текущих реакций центров в данный момент» [15, c. 39] и привлекающий к себе волны возбуждения из самых различных источников.

 

А. А. Ухтомский выделил четыре основных признака доминанты:

1) повышенная возбудимость нервного центра;

2) способность нервного центра суммировать, накоплять в себе возбуждение;

3) способность поддерживать это возбуждение в течение долгого времени;

4) достаточная инерция, с которой, однажды начавшись в данном центре, возбуждение продолжается далее.

 

Поскольку доминанта предполагает возбуждение не одного нервного центра, а целой группы их, то можно говорить о развитии, или становлении, доминанты. А. А. Ухтомский выделил несколько этапов «роста» доминанты и продемонстрировал их при помощи эпизодов из «Войны и мира» Л. Н. Толстого, касающихся главной героини романа – Наташи Ростовой. Речь в данном случае идет о становлении доминанты на продолжение рода.

 

Первая фаза – это укрепление наличной доминанты по преимуществу: под влиянием внутренней секреции, рефлекторных влияний и пр. в организме формируется достаточно устойчивая доминанта, которая привлекает к себе в качестве поводов к возбуждению самые разнообразные рецепции. «Это Наташа Ростова на первом балу в Петербурге: “Он любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастью… вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами все это понимаем – и еще многое, многое сказала эта улыбка”» [15, c. 47]. На данном этапе доминанта просто заявляет о своем наличии, здесь важно то, что она уже сформировалась, и поэтому безразлично, какие раздражители позволяют судить о ее присутствии.

 

Вторая фаза развития доминанты характеризуется тем, что из множества действующих рецепций доминанта вылавливает те, которые для нее представляют особый биологический интерес. Это стадия выработки «адекватного раздражителя», благодаря которому происходит выделение предметного комплекса раздражителей из среды. Так, Наташа у Бергов «была молчалива, и не только не была так хороша, как она была на бале, но она была бы дурна, ежели бы она не имела такого кроткого и равнодушного ко всему вида». Но вот появился князь Андрей, и она преобразилась: «из дурной опять сделалась такою же, какою она была на бале». Это произошло потому, объясняет Ухтомский, что «доминанта нашла своего адекватного раздражителя» [15, c. 48]: если раньше Наташа была возбуждена, красива и счастлива для всех, то теперь только для одного князя Андрея.

 

Третья фаза наступает тогда, когда между доминантой и раздражителем устанавливается прочная, «адекватная» связь, так что наличие одного из контрагентов будет вызывать наличие другого. Например, князя Андрея рядом нет; может быть, он уже погиб; но Наташе достаточно только вспомнить о нем или услышать его имя, чтобы пережить ту гамму эмоций, которая раньше вызывалась присутствием князя Андрея. Таким образом, князь Андрей из реального «раздражителя» становится идеальным, он моделируется как предмет мышления благодаря соответствующему состоянию нервной системы. Ухтомский делает вывод: «Среда поделилась целиком на “предметы”, каждому из которых отвечает определенная, однажды пережитая доминанта в организме, определенный биологический интерес прошлого. Я узнаю вновь внешние предметы, насколько воспроизвожу в себе прежние доминанты, и воспроизвожу мои доминанты, насколько узнаю соответствующие предметы среды» [15, c. 48].

 

На первых двух этапах развития доминанты она обусловливается соматическими (спинномозговыми) процессами, на третьем – закрепляется на кортикальном уровне. Кортикальные компоненты доминанты являются высшими, они в достаточной мере автономны, поскольку не зависят уже от состояния нервной системы, а сами могут влиять на нее, определяя психическую жизнь человека и его поведение. А. А. Ухтомский подчеркивает, что именно на кортикальном уровне происходит восстановление однажды пережитых доминант, которые могут воспроизводиться либо полностью (галлюцинации), либо частично, в виде сокращенного символа (воспоминание). Кортикальные компоненты доминанты образуют предметное мышление, а значит, составляют содержание познания и формируют мировоззрение. «С нашей точки зрения, – пишет А. А. Ухтомский, – всякое “понятие” и “представление”, всякое индивидуализированное психическое содержание, которым мы располагаем и которое можем вызвать в себе, есть след от пережитой некогда доминанты» [15, c. 51].

 

Тем самым преодолевается гносеологический дуализм (учение о двух принципиально отличных друг от друга видах познания: при помощи чувств и посредством разума), поскольку чувственное и рациональное познание оказываются фазами развития целостной доминанты. Вместо традиционного деления познавательных способностей человека А. А. Ухтомский вводит понятия «интегрального образа» и «интеграла опыта».

 

Интегральный образ является продуктом переживаемой нами в настоящее время доминанты, будь она сформирована впервые или же восстановлена, хотя бы частично, из кортикальных компонентов ранее пережитых доминант. В интегральном образе связываются воедино все впечатления, которые имеют отношение к данному переживанию, и в результате у человека складывается соответствующее «понятие» о предмете. А. А. Ухтомский подчеркивает, что это понятие всегда наполнено «субъективными» оценками и является относительным и подвижным, открытым для дальнейшей содержательной коррекции. Интегральный образ – это «определенно творимый и интегрируемый образ во времени» [17, c. 321], он позволяет актуализировать хранящееся в памяти знание о данном предмете, чтобы по возможности расширить его с учетом новых рецепций, которые представляют в настоящий момент для доминанты биологический интерес. Происходит, как выражается А. А. Ухтомский, «переинтеграция» знания, что и составляет механизм его развития (так развиваются наука, философия и культура в целом).

 

После того, как переинтеграция состоялась, интегральный образ полагается в качестве законченно-неподвижной формы в пространстве и уходит в «склады памяти». При этом отбрасываются все субъективные характеристики переживания, оно объективируется, приобретает постоянные характеристики (сущность и свойства) и становится элементом того, что обычно называется «объективной реальностью». Если интегральные образы являются «дифференциалами действительности, которые мы допускаем ради удобства анализа», то интегралы опыта – это «то, во что отлилась совокупность впечатлений, приуроченных к определенной доминанте, которую мы пережили со всею ее историею для нас» [17, c. 314]. Между интегралами опыта и интегральными образами всегда идет борьба, поскольку «старая доминанта возобновляется или для того, чтобы при новых данных обойтись без помощи старого опыта, или для того, чтобы по новым данным переинтегрировать старый опыт» [14, c. 65]. Прекращение этой борьбы ведет к стагнации мысли, к схоластике в философии и науке.

 

Понимание действительности как результата пережитых доминант позволило А. А. Ухтомскому сделать вывод о возможности ее творческого моделирования. Очевидно, что если реальность «в чрезвычайной степени определяется тем, каковы наши доминанты и каковы мы сами» [16, c. 142], то для того, чтобы ее изменить, нужно «направить в определенное русло поведение и саму интимную жизнь людей» [14, c. 66], овладев доминантами в себе самих и в окружающих. Физиология дает возможность понять основные принципы поведения человека, объясняет смысл и структуру ставшего, однако она не в силах научно сформулировать идеал общественного развития, его цель. Здесь можно строить лишь гипотезы, и причем такие, которые нельзя фактически проверить. Смысл жизни всегда гипотетичен – он утверждается на свой страх и риск и доказывается собственным существованием человека. Философские истины, как и истины науки, открываются экспериментально, разница только в том, что в философии эксперимент длится целую жизнь.

 

В качестве цели индивидуального и социального развития А. А. Ухтомский предлагает считать «воспитание» доминанты на лицо другого. В данном случае он исходил из наблюдения о необходимости «золотого правила нравственности» для существования социума. Это правило присутствует и в религиях, и в философских учениях, несмотря на их разнообразие. Выраженное в терминах физиологии, оно будет выглядеть так: нельзя человека сводить к абстракции и судить о нем с точки зрения своих доминант. Другой человек должен быть принят как другой, во всей его конкретности, независимо от теорий, предубеждений и предвзятостей. «Только там, где ставится доминанта на лицо другого, как на самое дорогое для человека, впервые преодолевается проклятие индивидуалистического отношения к жизни, индивидуалистического миропонимания, индивидуалистической науки. Ибо ведь только в меру того, насколько каждый из нас преодолевает самого себя и свой индивидуализм, самоупор на себя, ему открывается лицо другого. И с этого момента, как открывается лицо другого, сам человек впервые заслуживает, чтобы о нем заговорили как о лице» [16, c. 150].

 

Утверждение доминанты на лицо другого обеспечит, по мысли А. А. Ухтомского, высшее счастье человечества. Однако это счастье нельзя понимать как некоторое конечное состояние человечества, венец истории: «идеальный пункт покоя и совершенного удовлетворения остается и здесь только фикцией» [16, c. 147]. Человек существенно неопределим, и поэтому «дрессура человечества» должна вестись исходя из личного признания ответственности за реализацию того или иного проекта. «Наша организация, – пишет А. А. Ухтомский, – принципиально рассчитана на постоянное движение, на динамику, на постоянные пробы и построение проектов, а также на постоянную проверку, разочарование и ошибки. И с этой точки зрения можно сказать, что ошибка составляет вполне нормальное место именно в высшей нервной деятельности» [16, c. 148].

 

Краткий обзор философских взглядов А. А. Ухтомского позволяет сделать вывод о том, что их вполне допустимо обозначить термином «православный позитивизм». На причастность к позитивизму указывают и установка на опытное познание, и стремление связать соматику с интеллектом и духом, и, наконец, само понятие доминанты, взятое у Р. Авенариуса и логически развитое на основе принципов эмпириокритицизма. Православным позитивизм А. А. Ухтомского делает присущая русскому ученому религиозность, которая не только не боится «духа научности», но использует его для активного поиска «живой веры».

 

Список литературы

1. Бердяев Н. А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека // Философия свободы. Смысл творчества. – М.: Правда, 1989. – С. 254–580.

2. Богданов А. А. Философия живого опыта. Материализм, эмпириокритицизм, диалектический материализм, эмпириомонизм, наука будущего. Популярные очерки. Изд. 2-е. – М.: КРАСАНД, 2010. – 272 с.

3. Гладнева Е. В. Целостная природа человека в отечественной физиологической и психофизиологической мысли второй половины XIX – первой половины XX века: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. – СПб., 2010. – 22 с.

4. Каликанов С. В. Учение А. А. Ухтомского о доминанте: историко-философский анализ: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. – М., 2002. – 32 с.

5. Коробкова С. Н. Антропология А. А. Ухтомского в контексте русского естественнонаучного («физиологического») материализма: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. – СПб., 2000. – 21 с.

6. Коробкова С. Н. Доминантная теория А. А. Ухтомского в контексте реалистического мировоззрения // Соловьевские исследования. – 2015. – Вып. 2(46). – С. 159–170.

7. Лесевич В. В. Что такое научная философия? – М.: Директ-Медиа, 2011. – 458 с.

8. Лосский Н. О. История русской философии. – М.: Советский писатель, 1991. – 480 с.

9. Очерки реалистического мировоззрения: Сборник статей по философии, общественной науке и жизни. – СПб.: Издательство С. Дороватовского и А. Чарушникова, 1904. – 676 с.

10. Соловьев В. С. Идея человечества у Августа Конта // Сочинения. В 2 т. – Т. 2. – М.: Мысль, 1988. – С. 562–581.

11. Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве // Чтения о богочеловечестве; Статьи; Стихотворения и поэма; Из «Трех разговоров…»: краткая повесть об Антихристе. – СПб.: Художественная литература, 1994. – С. 32–202.

12. Столбун Ю. В. Основы формирования учения о психической доминанте академиком А. А. Ухтомским: автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора психологических наук. – Тверь, 2003. – 46 с.

13. Ухтомский А. А. Две сокровищницы мысли (1887–1916) // Доминанта: Статьи разных лет. 1887–1939. – СПб.: Питер, 2002. – С. 266–284.

14. Ухтомский А. А. Доминанта и интегральный образ // Доминанта: Статьи разных лет. 1887–1939. – СПб.: Питер, 2002. – С. 52–66.

15. Ухтомский А. А. Доминанта как рабочий принцип нервных центров // Доминанта: Статьи разных лет. 1887–1939. – СПб.: Питер, 2002. – С. 36–51.

16. Ухтомский А. А. Доминанта как фактор поведения // Доминанта: Статьи разных лет. 1887–1939. – СПб.: Питер, 2002. – С. 113–150.

17. Ухтомский А. А. Жизнь с лицом человеческим (1923–1924) // Доминанта: Статьи разных лет. 1887–1939. – СПб.: Питер, 2002. – С. 307–334.

18. Ухтомский А. А. Заслуженный собеседник: Этика. Религия. Наука. – Рыбинск: Рыбинское подворье, 1997. – 576 с.

19. Ухтомский А. А. Из записных книжек // Интуиция совести: Письма. Записные книжки. Заметки на полях. – СПб.: Петербургский писатель, 1996. – С. 310–416.

 

References

1. Berdyaev N. A. The Meaning of the Creative Act [Smysl tvorchestva. Opyt opravdaniya cheloveka]. Filosofiya svobody. Smysl tvorchestva (The Philosophy of Freedom. The Meaning of the Creative Act). Moscow, Pravda, 1989, pp. 254–580.

2. Bogdanov A. A. The Philosophy of Living Experience. Materialism, Empiriocriticism, Dialectical Materialism, Empiriomonism, the Science of the Future. Popular Essays. [Filosofiya zhivogo opyta. Materializm, empiriokrititsizm, dialekticheskiy materializm, empiriomonizm, nauka budushchego. Populyarnyye ocherki]. Moscow, KRASAND, 2010, 272 p.

3. Gladneva E. V. The Holistic Nature of Man in the Russian Physiological and Psychophysiological Thought of the Second Half of the XIX – the First Half of the XX Century. Abstract of the Ph. D. Degree Thesis in Philosophy [Tselostnaya priroda cheloveka v otechestvennoy fiziologicheskoy i psikhofiziologicheskoy mysli vtoroy poloviny XIX – pervoy poloviny XX veka: avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni kandidata filosofskikh nauk]. St. Petersburg, 2010, 22 p.

4. Kalikanov S. V. The Doctrine of A. A. Ukhtomsky about the Dominant: A Historical and Philosophical Analysis. Abstract of the Ph. D. Degree Thesis in Philosophy [Uchenie A. A. Ukhtomskogo o dominante: istoriko-filosofskiy analiz: avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni kandidata filosofskikh nauk]. Moscow, 2002, 32 p.

5. Korobkova S. N. A. A. Ukhtomsky’s Anthropology in the Context of Russian Natural and Scientific (“Physiological”) Materialism. Abstract of the Ph. D. Degree Thesis in Philosophy [Antropologiya A. A. Ukhtomskogo v kontekste russkogo estestvennonauchnogo («fiziologicheskogo») materializma: avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni kandidata filosofskikh nauk]. St. Petersburg, 2000, 21 p.

6. Korobkova S. N. The Dominant Theory of A. A. Ukhtomsky in the Context of the Realistic Worldview [Dominantnaya teoriya A. A. Ukhtomskogo v kontekste realisticheskogo mirovozzreniya]. Solovyovskiye issledovaniya (Solovyov Studies), 2015, № 2 (46), pp. 159–170.

7. Lesevich V. V. What is Scientific Philosophy? [Chto takoye nauchnaya filosofiya?]. Moscow, Direct Media, 2011, 458 p.

8. Lossky N. O. History of Russian Philosophy [Istoriya russkoy filosofii]. Moscow, Sovetskiy pisatel, 1991, 480 p.

9. Essays on a Realistic Worldview: A Collection of Articles on Philosophy, Social Science and Life [Ocherki realisticheskogo mirovozzreniya: Sbornik statey po filosofii, obschestvennoy nauke i zhizni]. St. Petersburg, Izdatelstvo S. Dorovatovskogo i A. Charushnikova, 1904, 676 p.

10. Solovyov V. S. The Idea of Humanity in the Works of Auguste Comte [Ideya chelovechestva u Avgusta Konta]. Sochineniya. V 2 t. T. 2 (Works. In 2 vol. Vol. 2). Moscow, Mysl, 1988, pp. 562–581.

11. Solovyov V. S. Lectures on Godmanhood [Chteniya o Bogochelovechestve]. Chteniya o Bogochelovechestve; Stati; Stikhotvoreniya i poema; Iz “Trekh razgovorov…”: kratkaya povest ob Antikhriste (Lectures on Godmanhood; Articles; Poetry and a Poem; From “The Three Conversations…”: A Short Tale of the Antichrist).St. Petersburg, Khudozhestvennaya literatura, 1994, pp. 32–202.

12. Stolbun Yu. V. The Fundamentals of the Mental Dominant Doctrine by academician A. A. Ukhtomsky. Abstract of the Doctoral Degree Thesis in Psychology [Osnovy formirovaniya ucheniya o psikhicheskoy dominante akademikom A. A. Ukhtomskim: avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni doktora psikhologicheskikh nauk], Tver, 2003, 46 p.

13. Ukhtomsky A. A. Two Depositories of Thought (1887–1916) [Dve sokrovishchnitsy mysli. 1887–1916]. Dominanta: Statyi raznykh let. 1887–1939 (Dominant: Articles of Different Years. 1887–1939). St. Petersburg, Piter, 2002, pp. 266–284.

14. Ukhtomsky A. A. Dominant and the Integral Image [Dominanta i integralnyy obraz], Dominanta: Statyi raznykh let. 1887–1939 (Dominant: Articles of Different Years. 1887–1939). St. Petersburg, Piter, 2002, pp. 52–66.

15. Ukhtomsky A. A. Dominant as a Working Principle of Nerve Centers [Dominanta kak rabochiy printsip nervnykh tsentrov]. Dominanta: Statyi raznykh let. 1887–1939 (Dominant: Articles of Different Years. 1887–1939). St. Petersburg, Piter, 2002, pp. 36–51.

16. Ukhtomsky A. A. Dominant as a Behavior Factor [Dominanta kak faktor povedeniya]. Dominanta: Statyi raznykh let. 1887–1939 (Dominant: Articles of Different Years. 1887–1939). St. Petersburg, Piter, 2002, pp. 113–150.

17. Ukhtomsky A. A. Life with a Human Face (1923–1924) [Zhizn s litsom chelovecheskim (1923–1924)]. Dominanta: Statyi raznykh let. 1887–1939 (Dominant: Articles of Different Years. 1887–1939). St. Petersburg, Piter, 2002, pp. 307–334.

18. Ukhtomsky A. A. Honored Interlocutor: Ethics. Religion. Science [Zasluzhennyy sobesednik: Etika. Religiya. Nauka]. Rybinsk, Rybinskoye podvore, 1997, 576 p.

19. Ukhtomsky A. A. From the Notebooks [Iz zapisnykh knizhek]. Intuitsiya sovesti: Pisma. Zapisnyye knizhki. Zametki na polyakh (Intuition of Conscience: Letters. Notebooks. Marginal Notes).St. Petersburg, Peterburgskiy pisatel, 1996, pp. 310–416.

 


[1] Именно такая оценка господствовала в докладах заседаний Санкт-Петербургского философского общества, приуроченных к столетию со дня рождения Конта. Выступали B. C. Соловьев («Об общих идеях О. Конта»), С. Е. Савич («О математических трудах О. Конта»), О. Д. Хвольсон («О позитивной философии и физике»), С. М. Лукьянов («О позитивной биологии О. Конта»), A. C. Лаппо-Данилевский («О позитивном методе в социологии О. Конта»).

 

© А. Е. Рыбас, 2019.

УДК 1(091)

 

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ по проекту № 19-011-00398 «Второй позитивизм в России: философская проблематика, влияние, критика».

 

Коробкова Светлана Николаевна – доцент, доктор философских наук, доцент кафедры истории и философии Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения, Санкт-Петербург, Россия.

Email: korobkova@hf-guap.ru

196135, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,

тел.: +7 (812) 708-42-13.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Поиск смысла происходящих изменений во всех сферах практической жизни, определение направления продуктивных теоретических, научных исследований являются насущной задачей философской науки. Отечественная философия в этой работе может смело опираться на свой исторический опыт.

Результаты: Европейский позитивизм, творческой основой которого была вера в научную постижимость бытия, в русской мысли, в свою очередь, породил новое течение – реализм. Философский реализм поставил для себя задачу найти основания понимания мира как единого целого с целью прогнозирования возможных изменений.

Рецепция идей позитивизма русскими учеными и мыслителями позволила им сформулировать ряд положений, которые в настоящее время могут быть развернуты на новом уровне (концепция многофакторного развития, идея конверсии материального и духовного, принцип виртуальности в равновесной системе).

Вывод: Триада «человек – природа – общество», сложившаяся в результате развития идей «социальной физики», является продуктивной и позволяет разрабатывать «философию действительности».

 

Ключевые слова: позитивизм; реализм; корреляция; эволюционизм; эмпиризм; виртуальный принцип; философия действительности.

 

The Ideas of Positivism in the History of Russian Philosophical Thought

 

Korobkova Svetlana Nikolaevna – Doctor of Philosophy, Associate Professor, Department of History and Philosophy, Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Saint Petersburg, Russia.

Email: korobkova@hf-guap.ru

Gastello str., 15, Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel.: +7 (812) 708-42-13.

Abstract

Background: Studying the essence of changes in all spheres of practical life, determining the trends of productive theoretical research is an urgent task of philosophy. Russian philosophy in this case can easily rely on its historical experience.

Results: European positivism, the creative basis of which was the belief in the scientific comprehensibility of being, in Russian thought, in its turn, has given rise to a new trend, namely realism. Philosophical realism has tried to find the basis for understanding the world as a whole in order to predict possible changes.

The reception of positivism ideas by Russian scientists and thinkers has allowed them to formulate many postulates which becomes actual now at a new level of philosophical thought (the concept of multifactorial development, the idea of material and spiritual conversion, the principle of virtuality in an equilibrium system).

Conclusion: The triad “human – nature – society”, formed as a result of the ideas of “social physics”, has been actual so far and makes it possible to construct modern “philosophy of reality”.

 

Keywords: positivism; realism; correlation; evolutionism; empiricism; virtual principle; philosophy of reality.

 

В современном информационном обществе философия продолжает искать «третий путь» между материализмом и идеализмом, эмпиризмом и рационализмом, диалектикой и метафизикой. Новые технологии и вызванные ими к жизни явления социальной и практической жизни активно требуют адекватного осмысления и освоения в области науки, образования, профессиональной деятельности и т. п. Философии принадлежит важная гуманистическая миссия – сохранение духовного в мире прагматизма и технократизма.

 

В 1904 году, на одном из заседаний Московского психологического общества, посвященном памяти Канта, с докладом выступил В. И. Вернадский и акцентировал внимание на роли философии: «Если… всмотреться в исторический ход мысли, то можно заметить, что все крупные открытия и научные обобщения – рано ли, поздно ли – находят себе отражение и переработку в философской мысли: и в случае, ежели они стоят уже вне пределов существующих философских систем, способствуют созданию новых… В этом смысле научная деятельность до известной степени предшествует философской работе, и после крупных философских обобщений, раздвигающих рамки познанного или рушащих веками стоящие, научно выработанные, философски обработанные положения, можно ждать проявлений философского гения, новых созданий философской мысли, новых течений философии» [1, с. 214].

 

Появление новых философских идей и систем, представляющих взгляд на мир и действительность, не является результатом какого бы то ни было произвольного волеизъявления, но есть работы мысли как таковой. Спор «физиков и лириков» остался в прошлом, современные технологии и другие цивилизационные достижения могут получить объективную философскую оценку при реализации междисциплинарного подхода.

 

В этом смысле исследование рецепции идей позитивизма в отечественной философской мысли видится весьма полезным [см., напр.: 5; 7].

 

Позитивизм возник как реакция на неспособность метафизической философии представить ясную, целостную картину мира. Абстрактные понятия, которыми оперирует метафизика, он объявил лишенными смысла. Философским кредо позитивизма стало признание абсолютного значения опыта, эмпирии, практики в поисках истины. Творческой основой этих исканий была вера в научную постижимость бытия, абсолютизация методов науки и научных открытий. «Философствующие физики» претендовали на создание «научной философии». Утверждалось, что научная философия должна строиться по подобию эмпирических наук, ибо только путем изучения природных, естественных закономерностей можно получить объективное знание о мире. Таким образом, в XIX в. естествознание заявило о себе в философском плане.

 

Приоритет научного способа мышления, по мнению позитивистов, заключается в том, что к разуму относятся практически, не ставя перед ним невыполнимых гносеологических задач. Границей научного мышления является реальная действительность, мир явлений. Претензия на сущностное познание, с точки зрения позитивизма, не оправдана. Есть определенная эмпирическая ситуация, которая и подлежит объективному исследованию с помощью точных методов науки. Это – конечная цель развитого естественнонаучного познания.

 

Границы науки – один из первых вопросов, который вызвал дискуссию благодаря предложенной родоначальником позитивизма О. Контом классификации наук. Однако для самого Конта введенная им классификация имела значение лишь постольку, поскольку доказывала правомерность и реальность науки об обществе, являющейся главным звеном его новой философии. Иерархия наук, предложенная французским мыслителем, – математика, астрономия, физика, химия, физиология и социальная физика – не отражала преемственной связи (ни идейной, ни исторической) между различными областями знания, но утверждала единство метода – эмпирического.

 

Вопрос о приложении методов точной науки к анализу социальных явлений, в частности, стал основным для русского мыслителя-реалиста М. М. Филиппова. В работе «Конт и его метод» [см.: 8] он не только дает положительный ответ на этот вопрос, но и пытается реализовать данную идею в своей теоретической системе. Общая оценка, которую дает ученый положительной философии, такова: «Положительная философия… не есть завершенное и незыблемое здание. Самый фундамент требует существенных поправок; в нем отсутствует теория познания; в нем, вообще, нет последовательного объединяющего принципа, хотя Конт упорно искал его, сначала в математике, затем в области социологии. В лице автора “Критики чистого разума”, к которому Конт относился с большим уважением, но которого знал лишь “из вторых рук”, германская философия уже дала начала, которых Конт не успел найти – и должна была рано или поздно привести к критическому реализму, во многом стоящему выше учения Конта; однако последовательное развитие позитивизма, в свою очередь, могло бы привести к таким же или аналогичным началам» [8, с. 43]. Таким образом, историк философии М. М. Филиппов отмечает продуктивную роль позитивизма в утверждении реалистического направления. Метод эмпиризма и триада «человек – природа – общество», сложившаяся в результате развития идей «социальной физики», определили тенденцию фактического развития научной и философской мысли в России.

 

Наиболее активную рецепцию позитивизма в отечественной философии можно заметить относительно философии английских мыслителей, в частности Спенсера. Его работы переводились в России, подвергались критическому анализу (И. Любомудров, П. В. Тихомиров, Н. К. Михайловский). Спенсер предложил эволюционную модель вселенной.

 

Эмпиризм и эволюционизм – это существенные идеи позитивизма, которые нашли свое воплощение в реалистическом мировоззрении русской мысли.

 

Для отечественной мысли важно отметить два аспекта философии Спенсера: 1) формулировка закона эволюции; 2) обоснование реализма как принципа познания действительности. Реконструируем основные положения системы английского позитивиста-эволюциониста, как они представлялись в России. «Карта» учения очень удачно предложена И. Любомудровым в его работе «Введение в философию Г. Спенсера» [см.: 6]. При сопоставлении этой карты с исходными теоретическими установками реализма обнаруживается ряд принципиальных точек соприкосновения.

 

Так, общая канва философской системы Спенсера в значительной степени совпадает с утверждениями убежденных реалистов – в частности, химика Д. И. Менделеева. А именно: нечто, реальность производит на человека воздействие, которое порождает в нем изменения – ощущения. Внешнюю реальность можно классифицировать как Материя, Движение и Сила. Они обладают свойством константности: материя – неуничтожима, движение – непрерывно, сила – количественно постоянна. Это свойственно всем порядкам бытия: от космоса до нервных клеток. Все силы связаны между собой определёнными отношениями. Эти отношения есть закономерность.

 

Следующее положение. Повсюду во вселенной происходит беспрерывное перераспределение материи и движения – интеграция и дезинтеграция. Потеря движения сопровождается интеграционными процессами. Нарастание движения сопровождается дезинтеграцией. В истории системы это есть прогресс (развитие, эволюция) и регресс (разложение). Прогресс имеет место, когда интеграционные процессы преобладают и наоборот, поглощение движения и дезинтеграция материи свидетельствуют о регрессе. Мысль о беспрерывном перераспределении материи и движения является базовой для концепции физика Н. А. Умова – представителя «энергетического» направления естественнонаучного реализма. И, более конкретно, регресс и разрушение, трактуемые английским мыслителем как рассеивание материи, коррелируют с идеей энтропии, предложенной немецким ученым Р. Клаузиусом и развитой Умовым. И та, и другая сторона согласны, что разрушительные и созидательные процессы создают ритм движения вселенной и составляют замкнутый цикл превращений. Чем более глобальна система, тем более длинный жизненный цикл она проходит.

 

Скажем далее о доминирующей идее, рожденной в девятнадцатом столетии – об эволюции. Эволюция, с точки зрения Спенсера, есть переход от бессвязного состояния к связному. Если этот процесс сопровождается вторичными изменениями, то мы говорим о превращении системы из однородной в разнородную. Процесс интеграции соединяется с процессом дифференциации. На основе этих суждений Спенсер выводит свой главный закон о том, что эволюция есть движение от неопределенной однородности к определенной разнородности. Для реалистов была важна мысль позитивиста о том, что развитие, свойственное разным порядкам бытия, не есть отдельные части общего развития, но есть единое непрерывное развитие, всеобщее связное движение материи в некотором направлении, определяемое на конкретном этапе как система. В частности, теория многофакторного развития М. М. Филиппова пытается подтвердить эту мысль [см.: 9].

 

Суть этой теории сводится к тому, что эволюция – функция от ряда переменных. Эволюция осуществляется в нескольких направлениях одновременно, и между различными линиями развития существуют переходы, когда тот или иной эволюционный процесс достигает необходимого уровня. Проспективным, прогрессивным фактором эволюции, по мнению Филиппова, является психический фактор – ум, интеллект, мышление. Совершенствование интеллекта есть условие прогрессивного развития человека, общества, действительности.

 

Спенсер обосновывал неизбежность эволюции как части всеобщего перераспределения. Эта неизбежность, с его точки зрения, была обусловлена рядом причин: во-первых, неустойчивостью однородного, невозможностью эффективно противостоять внешнему воздействию; во-вторых, возрастающей дифференциацией при переходе от однородного к разнородному, т. е. неизбежным образованием новых элементов системы. Эволюционный процесс приходит к относительному завершению, когда достигается равновесие между силами, действующими внутри системы и силами, им противопоставляемыми. Полное равновесие, по мысли Спенсера, есть период совершенства и полнейшего счастья. На уровне жизни это означает овладение человеком условиями своего существования, не только в биологическом, но и в социальном, историческом, космологическом плане. Идея равновесия (гармонии, гомеостаза) как некоторого идеального отношения человека и среды была поддержана учеными-естественниками (Санкт-Петербургская школа физиологии), их экспериментальными исследованиями, и является одним из элементов реалистического воззрения.

 

Весьма эстетично и символично выглядит художественная иллюстрация процесса эволюции, имеющаяся на титуле некоторых работ Спенсера – эмблема цветка: «Внизу изображены кристаллы, представляющие огненного происхождения скалы, источник коих таится в недрах земных и обломки которых образуют различные геологические слои, составляющие твердую кору земного шара. На них стелется наносная почва, местами покрытая плесенью. Последняя дает начало двум видам растений – растениям тайнобрачным (не цветущим) и явнобрачным (цветущим). Представителем явнобрачных взято двусемядольное растение, т. е. высшая форма растительной жизни, в чем убеждаемся по листьям, почке, цветку и плодам, выпадающим из сумки. На нем приютилось и им питается насекомое, причем внизу по стеблю ползет личинка, в средней части подвешена куколка, а на цветке покоится совершенное насекомое – бабочка» [6, с. 4].

 

Данная естественнонаучная зарисовка демонстрирует, что закон эволюции носит всеобщий характер и охватывает все сферы действительности: от физико-биологических явлений до социально-психологических. Идея всеобщей связи явлений в природе, их взаимная обусловленность, корреляция материального и духовного – важная составляющая, взятая на вооружение философским реализмом. Эта идея до сих пор не получила должного осмысления в современной философии, хотя еще И. Кант оставил мировому сообществу «философское завещание» – найти принцип, связующий все в единое целое. В своей диссертации «О мире чувственном и мире умопостигаемом» он писал: «Когда дано много субстанций, то основанием возможности их общения является не только само их существование, но требуется и еще что-то другое, из чего были бы поняты их взаимные отношения». И далее, если «очистить» понятие взаимодействия от предвзятого суждения, что отельные «случайные» субстанции мира (отличные от «необходимых») самим своим существованием воздействуют друг на друга, «…то получим вид взаимодействия, который единственно может быть назван реальным, и благодаря которому мир заслуживает названия реального целого, а не идеального и воображаемого» [3, с. 26]. Само многообразие чувственно воспринимаемого мира ничего не объясняет и не доказывает его реальности. Необходимо найти «что-то другое», принцип, по которому не только многообразие представляется связанным, но и представление оказывается связанным с представляемым – необходим коррелят.

 

Принцип связи, или коррелят, предполагает связь «по форме». Читаем у Канта: «…Связь, составляющая сущностную форму мира, рассматривается как принцип возможных влияний друг на друга субстанций (курсив мой – С. К.), составляющих мир. Ведь действительные влияния относятся не к сущности, а к состоянию мира, и сами переходящие силы, т. е. причины влияний предполагают известное начало (в другом переводе, «некий принцип» [4, с. 282] – прим. С. К.), благодаря которому возможно то, чтобы состояния многих друг от друга независимых вещей взаимно обусловлены; отрицая такое начало, нельзя предполагать и возможности переходящих сил в мире» [3, с. 4–5]. Таким образом, формально мир есть такое целое, где существующие в действительности явления связаны друг с другом, во-первых, по принципу дополнительности, т. е. так, что при игнорировании какого-либо одного явления невозможно объективно представить целого; во-вторых, связь их носит вероятностный характер, заключающийся в возможном воздействии друг на друга независимых в реальном пространстве и времени (в действительности) явлений.

 

Подойти к решению вопроса о связи материального и идеального в реальной действительности пытался немецкий мыслитель Е. Дюринг. Однако, присвоив ему «титул» эклектика [см.: 10], механически соединившего идеи материализма, идеализма и позитивизма, исследователи оставили вне поля научного и философского внимания его попытку ввести в изучение действительности принцип виртуальности.

 

Он считал, что «виртуальное начало есть самое общее и, так сказать, наиболее философское, с каким нам доселе пришлось встретиться» [2, с. 88]. Опираясь на принцип виртуальности, Дюринг пытался преодолеть доминирующее механистическое мировоззрение, оставаясь на реальной почве науки и опыта.

 

В своей работе «Критическая история общих принципов механики» он писал, что «настоящими аксиомами … служат не основные схемы мышления, но основные состояния природы» [2, с. 2]. Одновременно указывал, что рациональное, т. е. проспективно-теоретическое постижение природы определяется «степенью понимания, каковое будет раскрыто относительно общих оснований вещей в специальных и сложных процессах» [2, с. 3]. Мало изучить механизмы природы, необходимо найти реальные основания («дознанные причины» – Е. Дюринг, – прим. С. К.) всеобщих процессов, в которые включен человек. Виртуальный принцип предполагает наличие основания для возникновения (начала, рождения, появления) чего-то в равновесной системе. Это основание может быть выражено сколь угодно малой величиной.

 

Е. Дюринг пишет: «Если рассматривать виртуальное действие сил, то принцип уже упрочен, и дальнейший вопрос только в том, как измерять это виртуальное действие. Но чтобы знать, как оценивать виртуальное действие сил, нужно прежде согласиться насчет того, как и какими факторами вообще определять силовое действие. Актуальное и свободное силовое действие дает также меру для выражения просто возможного и виртуального, т. е. ограниченного действия. Таким образом виртуальный принцип отсылает к понятию величины силы и ее факторов» [2, с. 275]. Для того, чтобы «рассчитать» силу возможных изменений и их направление, необходимо построить теоретическую модель изучаемого явления. Дюринг считал, что «такой рациональности не имеется еще в наличности…» [2, с. 275] и это задача будущего.

 

В настоящее время мы широко используем понятие «виртуальная реальность», не позаботившись о его философском определении.

 

Таким образом, можно заключить, что позитивная философия подготовила методологическую почву для формирования реалистического мировоззрения в русской мысли. Позитивистские идеи в определенном смысле дают ключ к интерпретации явлений современной действительности, что позволяет разрабатывать «философию действительности». Позитивизм сохраняет историческое значение как действенный противовес метафизике и мистицизму.

 

Список литературы

1. Вернадский В. И. Кант и естествознание // Избранные труды по истории науки. – М.: Наука, 1981. – 359 с.

2. Дюринг Е. Критическая история общих принципов механики. – М.: Издание переводчика, 1893. – 532 с.

3. Кант И. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого. – СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1910. – 119 с.

4. Кант И. О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира // Собрание сочинений: в 8 т. Т. 2. – М.: Чоро, 1994. – C. 277–320.

5. Коломийцев С. Ю. История философии науки: от XIX до начала XXI века. – СПб.: ГУАП, 2016. – 196 с.

6. Любомудров И. Введение в философию Г. Спенсера. – Самара: Губернская типография, 1897. – 43 с.

7. Рыбас А. Е. Позитивная философия в России конца XIX – первой трети XX вв. – Mauritius: LAP LAMBERT Academic Publishing, 2017. – 324 с.

8. Филиппов М. М. Конт и его метод. – СПб.: Типография А. Пороховщикова, 1898. – 53 с.

9. Филиппов М. М. Философия действительности // Сочинения: в 2 ч. Ч. 2. – СПб.: Типография А. Пороховщикова, 1897. – С. 477–1177.

10. Дюринг // Словари и энциклопедии на Академике. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_philosophy/2261 (дата обращения: 09.06.2019).

 

References

1. Vernadskiy V. I. Kant and Natural Science [Kant i estestvoznanie]. Izbrannye trudy po istorii nauki (Selected Works on the History of Science). Moscow, Nauka, 1981, 359 p.

2. Dühring E. A Critical History of the General Principles of Mechanics [Kriticheskaya istoriya obschikh printsipov mekhaniki]. Moscow, Izdanie perevodchika, 1893, 532 p.

3. Kant I. Dissertation on the Form and Principles of the Sensible and the Intelligible World [O forme i nachalakh mira chuvstvennogo i umopostigaemogo]. Saint Petersburg, Tipografiya M. M. Stasyulevicha, 1910, 119 p.

4. Kant I. Dissertation on the Form and Principles of the Sensible and the Intelligible World [O forme i principakh chuvstvenno vosprinimaemogo i intelligibelnogo mira]. Sobranie sochinenii v 8 t. T. 2 (Collected Works: in 8 vol. Vol. 2). Moscow, Choro, 1994, pp. 277–320.

5. Kolomiytsev S. Y. History of the Philosophy of Science: From the XIX to the Beginning of the XXI Century [Istoriya filosofii nauki: ot XIX do nachala XXI veka]. Saint Petersburg, GUAP, 2016, 196 p.

6. Lyubomudrov I. Introduction to the Philosophy of H. Spencer [Vvedenie v filosofiyu G. Spensera]. Samara, Gubernskaya tipografiya, 1897, 43 p.

7. Rybas A. E. Positive Philosophy in Russia at the End of XIX – First Third of the XX Centuries [Pozitivnaya filosofiya v Rossii kontsa XIX – pervoy treti XX veka]. Mauritius, LAP LAMBERT Academic Publishing, 2017, 324 p.

8. Filippov M. M. Comte and His Method [Kont i ego metod]. Saint Petersburg, Tipografiya A. Porokhovschikova, 1898, 53 p.

9. Filippov M. M. Philosophy of Reality [Filosofiya deystvitelnosti]. Sochineniya: v 2 ch., Ch. 2 (Works: in 2 vol. Vol. 2). Saint Petersburg, Tipografiya A. Porokhovschikova, 1897, pp. 477–1177.

10. Dühring [During]. Available at: https://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_philosophy/2261 (accessed 09 June 2019).

 

© С. Н. Коробкова, 2019.

Яндекс.Метрика