Мы исследуем современное информационное общество в целостности – с точки зрения философии, теории культуры, истории, социологии, психологии и педагогики, филологии, политологии. Нас интересует, во-первых, всё то новое, что в нём формируется, а во-вторых – взгляд на прошлое цивилизации с точки зрения человека и науки информационной эпохи. Журнал входит в РИНЦ.
Последний номер:
Новые статьи:

Кафедра истории и философии Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения приглашает специалистов и магистров в аспирантуру по направлению «Философия науки и техники».

 

Возможны очное и заочное обучение:

– очное обучение: стоимость – 120 000 рублей за семестр, срок обучения 3 года;

– заочное обучение: стоимость 35 000 рублей за семестр, срок обучения 3 года, 10 месяцев.

 

Приём документов проводится с 17 августа по 3 сентября 2020 года. Вступительные экзамены состоятся с 7 по 18 сентября 2020 года.

 

По окончании обучения аспирантам выдаётся диплом исследователя-преподавателя. В случае успешной защиты диссертации аспирант получает учёную степень кандидата философских наук.

 

Контактная информация:

– электронная почта кафедры истории и философии: hiph @ hf-guap.ru,

– ответственный за образовательную программу, доктор философских наук, профессор Орлов Сергей Владимирович: orlov5508 @ rambler.ru.

Кафедра истории и философии гуманитарного факультета Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения объявляет набор в бакалавриат по направлению подготовки «Политология» направленности «Полиическое управление». ЕГЭ, необходимые для поступления: русский язык, обществознание, история. Срок обучения 4 года. По окончании бакалавриата выдаётся диплом бакалавра политологии. Обучение осуществляется на контрактной основе, стоимость – 90 000 рублей за семестр. По вопросам, связанным с поступлением в бакалавриат, можно обращаться к руководителю направления «Политология» (бакалавриат) – доценту Стерликовой Арине Анатольевне по электронной почте: arinast @ mail.ru или в деканат гуманитарного факультета по электронной почте secretariat@hf-guap.ru

 

Также осуществляется набор в магистратуру по направлению подготовки «Политология» направленности «Россия в мировой политике». Заявления принимаются у лиц, имеющих диплом бакалавра или специалиста по любому направлению подготовки. Срок обучения 2 года. По окончании магистратуры выдаётся диплом магистра политологии. Имеется 8 бюджетных мест, также возможно обучение на контрактной основе, стоимость обучения – 100 000 рублей за семестр. По вопросам, связанным с поступлением в магистратуру, можно обращаться к руководителю направления «Политология» (магистратура) – профессору Исаеву Борису Акимовичу по электронной почте isaevboris @ yandex.ru или в деканат гуманитарного факультета по электронной почте secretariat@hf-guap.ru.

 

Документы следует подавать в приёмную комиссию Государственного университета аэрокосмического приборостроения (ГУАП) с 29 июня 2020 года.

Новый номер!

УДК 316.324.8; 116

 

Орлов Сергей Владимирович – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, доктор философских наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: orlov5508@rambler.ru

SPIN: 6519-6360,

ORCID: 0000-0002-8505-7852,

ResearcherID: AAI-6212-2020

Авторское резюме

Состояние вопроса: Философская концепция развития исторически меняется в ходе эволюции науки и практической трудовой деятельности человека. Крупные изменения, происходящие в современном обществе, закономерно приведут к разработке более глубокого понимания диалектики. Однако в настоящее время задача раскрытия специфики концепции развития в эпоху информационного общества почти не привлекает внимание философов.

Результаты: В информационную эпоху традиционные представления философского материализма о самодвижении материи дополняются пониманием процессов управления как противоположности самодвижения. Управление в природе и обществе достигает высшей ступени развития, когда оно включает в себя механизмы программирования. Соединение концепций самодвижения, управления и программирования позволяет не только лучше раскрыть философский смысл информационных процессов, но и глубже, на новом уровне описать фундаментальные черты материального мира, которые выражают категории материи, сознания, самодвижения и саморазвития.

Выводы: В информационном обществе формируется необходимая эмпирическая база и социальный запрос на углубление классических представлений о диалектике и разработку ее идей и подходов, которые в прошлые эпохи оставались в тени. Изменения в теории развития связаны в первую очередь с осмыслением информации и разнообразных информационных процессов, механизмов самодвижения, управления и программирования, с поиском аналогов и прототипов компьютерных технологий в живой и неживой природе.

 

Ключевые слова: теория диалектики; информационное общество; самодвижение и саморазвитие; управление; компьютерная программа; программирование.

 

Self-Movement, Control and Conception of Dialectics in Information Society

 

Orlov Sergey Vladimirovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Doctor of Philosophy, Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: orlov5508@rambler.ru

Abstract

Background: The philosophical concept of development changes in the course of science evolution and human activity. The major changes taking place in modern society will naturally result in the development of a deeper understanding of dialectics. At present, however, the task of revealing the specifics of the concept of development in the epoch of information society hardly attracts the attention of philosophers.

Results: In the information epoch, the traditional ideas of philosophical materialism about the self-movement of matter are complemented by an understanding of control processes as the opposite of self-movement. Control in nature and management in society reach the highest stage of development when they include programming mechanisms. The unity of the concepts of self-movement, control and programming makes it possible not only to reveal the philosophical meaning of information processes, but also to describe at a new level the fundamental features of the material world, which express the categories of matter, consciousness, self-movement and self-development.

Conclusion: The emergence of information society creates the necessary empirical base and social demand for promoting classical ideas on dialectics and developing its notions and approaches, which remained in the background in the past. They are primarily associated with the comprehension of information and various information processes, mechanisms of self-movement, control, management and programming, the search for analogues and prototypes of computer technology in the spheres of organic and inorganic nature.

 

Keywords: dialectic theory; Information society; self-movement and self-development; control; management; computer program; programming.

 

Концепция изменения и развития окружающего мира появилась в европейской философии во времена Гераклита и с тех пор совершенствуется в глубокой взаимосвязи и взаимодействии с наукой и общественной практикой. Логично предположить, что формирование постиндустриального, информационного общества неизбежно приведет к усложнению философской концепции развития, появлению или выходу на передний план каких-то новых ее аспектов. Можно предположить также, что эти новые формы проявления диалектики уже замечены в естествознании, общественных и технических науках и для их глубокого осмысления требуется философская интерпретация и обобщение. Попробуем проанализировать представления о развитии, формирующиеся в науке информационного общества, и сопоставить их с более ранними, классическими интерпретациями теории диалектики. Само собой разумеется, что в настоящее время возможно обозначить только некоторые существенные аспекты этой проблемы, ее целостное исследование остается пока делом будущего.

 

Представители различных наук примерно одинаковым образом описывают особенности информационного общества. Для раскрытия механизмов его эволюции важны, в частности, идеи М. Кастельса о перестройке системы общественных отношений на основе сетевых структур [см., напр.: 1, с. 77] и о главном отличии этого типа общества от предыдущих ступеней развития цивилизации: информация становится одновременно сырьем, предметом труда и продуктом труда [см.: 1, с. 77, с. 82]. Видный специалист по теории информации К. К. Колин так характеризовал кардинальные изменения во всех сферах человеческой деятельности: «Эти изменения столь масштабны и глубоки, а их влияние на жизнедеятельность общества столь значительно, что можно вполне обоснованно говорить о формировании на нашей планете принципиально новой информационной среды обитания – автоматизированной инфосферы» [2, с. 3]. «Другими словами, информационная революция означает переход общества на использование принципиально новых средств информатики и на качественно новый уровень развития процессов информационного взаимодействия» [2, с. 30]. «В ближайшем будущем информация станет не только результатом труда подавляющего большинства населения нашей планеты, но и объектом этого труда» [2, с. 34]. Последствия подобных изменений информационных процессов для научного познания и для корректировки существующих принципов объяснения мира удачно формулировал известный петербургский специалист в области кибернетики и робототехники М. Б. Игнатьев. «Картина мира в каждую из эпох формируется на основе синтеза всех достижений во всех сферах человеческой деятельности, – отмечал он. – В эпоху расцвета механики сформировался механицизм, в эпоху развития компьютерной техники естественно ожидать формирования компьютеризма. Так называемый реальный мир – это один из миров виртуальных… При описании Вселенной напрашиваются биологические аналогии и самоорганизация с внешним и внутренним управлением. Неклассические науки привнесли в картину мира наблюдателя, постнеклассические – управителя» [3, с. 238]. «Люди в основном пользуются моделями XIX в., когда господствовала механика, а самой распространенной машиной были механические часы с пружинами, колесиками и маятниками. В наше время самая распространенная машина – это компьютер… Компьютер – это не только машина для вычислений и обработки информации, это еще и модель мира. Понимание мировоззренческого значения компьютера еще только начинается» [3, с. 240]. Управитель – это человек, все более сложно и глубоко преобразующий реальность с использованием информационных технологий. Наука, отмечал М. Б. Игнатьев, благодаря компьютерной технике получила возможность перейти от простейших законов природы, открытых во времена механицизма и выражаемых буквально тремя символами (второй закон Ньютона, закон Ома и т. п.) к раскрытию сложных стохастических закономерностей, действующих в больших многоуровневых системах. Философское осмысление этого усложнения механизмов научного познания будет, с нашей точки зрения, включать в себя углубление и переосмысление ряда фундаментальных философских понятий, раскрытие их глубинной структуры.

 

Идея управления, непосредственно связанная с концепцией информации, еще недостаточно осмыслена на философском уровне. Она не обсуждается в традиционных курсах философии. В общем виде управление определяется, например, как «элемент, функция организов. систем различной природы (биологических, социальных, технических), обеспечивающая сохранение их определ. структуры, поддержание режима деятельности, реализацию программы, цели деятельности» [4, c. 704]. Между тем представления об управлении носят не просто математический или кибернетический характер, а имплицитно заложены в содержание фундаментальных философских понятий – таких, как материя и сознание, движение, взаимодействие, самодвижение, саморазвитие. Можно привести аналогию: как отражение, по мнению В. И. Ленина, является всеобщим свойством материи, по существу родственным с ощущением, сознанием, так и управление не возникает в обществе неожиданно и без всяких предпосылок. Некие примитивные, зачаточные и, конечно, бессознательные процессы и формы управления, не содержащие еще ни программы, ни цели деятельности, зарождаются в более простых формах материи. Может быть, их было бы правильнее обозначить особым термином – например, «протоуправление», зачаточное управление и т. п.

 

Место этих зачаточных форм управления в философской концепции бытия можно определить следующим образом. Важнейший атрибут материидвижение (развитие) проявляется, в частности, как взаимодействие. Одна из сторон взаимодействия оказывает влияние на другую сторону. Таким образом, вторая сторона взаимодействия способна существовать и изменяться либо самостоятельно (это самодвижение, саморазвитие), либо под внешним воздействием. Повсеместно встречается такое внешнее воздействие, при котором состояние объекта (системы) существенно изменяется не в результате его самодвижения, обусловленного внутренними факторами, а в зависимости от содержания и состояния другого объекта (другой системы). Это воздействие можно, с нашей точки зрения, охарактеризовать как простейшую форму управления. С самого начала управление оказывается процессом, противостоящим самодвижению и имеющим свое собственное специфическое содержание. «Процесс, основное содержание которого определяется внутренними детерминантами, в своем результате выступает как самодвижение», – отмечал специалист по концепции самодвижения Ф. Ф. Вяккерев [5, с. 317]. «К тем процессам, основное содержание которых определяют внешние детерминанты», он предлагал применять понятие движения в узком смысле этого слова [там же]. Нам представляется, что в информационную эпоху будет логично рассматривать такие процессы как управляемые, то есть развертывающиеся под внешним управлением, а не в результате самодвижения.

 

Понятие управления не является в данном случае просто «изменением номенклатуры», не затрагивающим смысла философских проблем. Дело в том, что идея управления уже в античной философии широко применялась для разграничения материалистического и идеалистического понимания мира. Платон и Аристотель использовали идею управления не только при описании государства, но и для характеристики отношений между миром вещей и миром идей, материей и формой. У них, у Анаксагора и у ряда более поздних мыслителей духовный мир является источником активности, управляет материальными вещами, которые не обладают самодвижением и поэтому не могут породить то многообразие окружающего мира, которое наблюдается эмпирически. Представление об управлении материальным миром со стороны духовного развивалось далее не только в христианском вероучении, но и в трудах классиков идеалистической философии. Так, Дж. Беркли выражал недоумение: почему материалисты отказываются признавать основой мира дух, «который один может действовать» [6, с. 196]? Неудивительно, что в полемике с идеалистами материалисты нового времени подчеркивали наличие у материи фундаментального свойства – «существенной активности», «самодвижения» [7, с. 110]. «Никакая часть материи, – развивал эту мысль Д. Толанд, – не лишена своей собственной внутренней энергии, хотя всякая часть определяется соседними частями в большей или меньшей степени, смотря по силе своего сопротивления, а эти соседние части модифицируются, в свою очередь, каким-нибудь другим способом, ближайшими к ним» [7, с. 110–111]. Таким образом, уже в XVIII веке философам материалистам становится ясно, что материя в целом находится в процессе самодвижения (учитывая более поздние уточнения – саморазвития), ничем не управляется извне, но в рамках материального мира процессы самодвижения сосуществуют с явлениями внешнего воздействия, то есть управления. В рассуждениях П. А. Гольбаха о возникновении религии прямо критикуются представления, что природа «должна быть сама разумной или управляться разумной причиной», «для которой человек был и будет всегда образцом» [8, с. 45]. На самом же деле такой внешней управляющей причины нет, мир существует по своим собственным законам, и даже человек своей деятельностью не может изменить этот порядок: «…у человека нет никаких оснований считать себя каким-то привилегированным существом природы; он испытывает те же изменения, что и все другие произведения её» [8, с. 56].

 

Можно заметить, что в результате жесткой полемики с идеалистическим направлением философии материалисты разрабатывали прежде всего идею самодвижения материи, а вся концепция управления в целом в результате отказа от утверждения об управляющем воздействии духовной субстанции на материальный мир стала рассматриваться как нечто менее существенное, не заслуживающее специального исследования. Такая недооценка внешнего воздействия и управления в процессах развития сохранялась в традициях советской философской мысли даже в конце XX века. Так, в фундаментальном труде «Материалистическая диалектика. В 5-ти т.» отмечается: «В принципе возможен такой тип развития (например, процесс, ведущий к повышению уровня организации), который определяется преимущественно внешними детерминантами» [5, с. 317]. Однако подробного анализа механизмов развития путем внешнего воздействия, внешнего управления обычно не пытались дать – этот тип материальных процессов оставался на периферии внимания философии вплоть до эпохи информационного общества.

 

Механизмы развития, формирующиеся в процессах управления, начали привлекать к себе внимание ученых в первой половине XIX века. В 1834 г. Андре Мари Ампер в работе «Опыт философских наук или аналитическое изложение естественной классификации всех человеческих знаний» предсказал возникновение в будущем особой науки об общих закономерностях процессов управления и связи в организованных системах. Эту науку будущего он назвал «кибернетика». Десятилетием позже в концепции материалистического понимания общества по существу закладывается философский фундамент трактовки развития как внешнего управления.

 

По-видимому, общей философской основой объяснения природы управления стало раскрытие сущности человеческого труда. Сначала Поль Анри Гольбах понимал человека как часть природы, отмечая, «что человек, подобно прочим существам, есть продукт природы, похожий на них в некоторых отношениях и подчиняющийся тем же законам, что и они, но отличающийся от них в других отношениях и подчиняющийся сверх того специальным законам, вытекающим из различия его строения» [8, с. 52]. Согласно Гольбаху, люди в обществе способны «доставлять» другим предметы, в которых те нуждаются, и благодаря этому получать помощь в удовлетворении своих собственных потребностей [8, с. 192]. Спустя несколько десятилетий Г. В. Ф. Гегель гораздо точнее проясняет смысл этих «специальных законов» и способов «доставлять» другим людям необходимые им предметы: «…человек в своем потреблении имеет отношение преимущественно к произведениям людей и он потребляет именно такие человеческие усилия… Человеческий пот и человеческий труд добывают для человека средства удовлетворения его потребностей» [9, с. 222]. Наконец, Карл Маркс, развивая идеи трудовой теории стоимости, рассматривает труд как универсальную деятельность человека, основу всей общественной жизни, материальный «процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой» [10, с. 188]. В рамках материалистической концепции общества становится ясно: развитие цивилизации необходимо включает в себя управленческие воздействия на природу. Следовательно, среди специфических законов социальной формы материи могут существовать особые законы управления, которые конкретизируют общие, универсальные законы развития. В применении к самому обществу необходимость научно обоснованного управления была убедительно показана теоретиками менеджмента конца XIX – начала XX века. Современный российский исследователь достаточно удачно лаконично формулирует их кредо: «Именно он, человек, – единственный создатель законов и механизмов управления, и только с их помощью можно упорядочить этот мир и придать ему необходимую человеку организованность» [11, с. 30].

 

Не требует особых доказательств признание Чарльзом Дарвином управляющего воздействия на биологический вид большого набора биогенных и абиогенных факторов. Споры о степени влияния на эволюцию внешних и внутренних условий породили, как известно, такую концепцию, как номогенез (Л. С. Берг).

 

Большой класс внешних воздействий, изменяющих природные и социальные процессы на Земле, был открыт А. Л. Чижевским, который на эмпирическом материале показал реальное управляющее воздействие на общество изменений, происходящих на Солнце. В известной работе «Земное эхо солнечных бурь» он делал вывод: «Нет, и человек и микроб – существа не только земные, но и космические, связанные всей своей биологией, всеми молекулами, всеми частицами своих тел с космосом, с его лучами, потоками и полями» [12, с. 331].

 

С развитием как управлением вплотную столкнулся В. И. Вернадский при разработке концепций биосферы и ноосферы. Новизна этой области исследования заключалась, помимо всего прочего, в том, что ученым пришлось иметь дело, конечно, не со сверхъестественными силами, управляющими природой или отдельными ее областями, но и не с ее собственным самодвижением или саморазвитием. В. И. Вернадский неоднократно фиксирует, что процессы изменения в природе или ее отдельных сферах идут не по схеме самодвижения через развертывание и разрешение внутренних противоречий, а через управление. В этих случаях последовательность процессов в системе развивается не по собственной внутренней логике, а под внешним воздействием других систем и процессов, часто отличающихся по уровню сложности и по характеру проявляющихся в них законов. Так, если «химический состав живых естественных тел является функцией их собственных свойств», то «химический состав косных естественных тел является функцией свойств окружающей среды, в которой они создаются» [13, с. 545]. «Лик планеты – биосфера – химически резко меняется человеком сознательно, и главным образом бессознательно. Меняется человеком физически и химически воздушная оболочка суши, все ее природные воды» [13, с. 550]. Вернадский неоднократно отмечал, что ноосфера создается не просто как какая-то сфера мысли – ее целенаправленное формирование является материальным трудовым процессом, привносящим нечто новое как в природу, так и в общество: «Мне кажется, что начавшееся создание ноосферы человеческой мыслью и трудом меняет всю обстановку его истории, не позволяет просто сравнивать прошлое с настоящим, как это было допустимо раньше» [14, с. 33]. «На наших глазах биосфера резко меняется. И едва ли может быть сомнение в том, что проявляющаяся этим путем ее перестройка научной мыслью через организованный человеческий труд не есть случайное явление. Его корни лежат глубоко и подготовлялись эволюционным процессом, длительность которого исчисляется сотнями миллионов лет» [14, с. 19]. Помимо идеи, предвосхищающей антропный принцип, ученый высказывает здесь важную для нашей темы мысль: с эволюцией природы, а потом человека и человеческого труда отношение управления усложняется и его роль в развитии материального мира возрастает.

 

Крупнейшей революцией в понимании управления стало создание технологий программного управления, программирования, использующего компьютерную технику. Оно породило новый подход к механизмам саморазвития и управления в природе, который М. Б. Игнатьев назвал компьютеризмом (см. выше). Логично возникает вопрос: являются ли компьютерные программы от начала и до конца изобретением человека, или же в природных процессах уже существовал какой-то их более простой прообраз – некое бессознательное программирование, то есть развитие, управляемое естественно возникающей программой?

 

Самым очевидным природным аналогом компьютерной программы является генетический код. Наука о наследственности к настоящему времени подробно исследовала закономерности его функционирования и показала его способность передавать информацию и управлять развитием организма – функции, во многом похожие на функции компьютерной программы, управляющей процессами материального производства. Простое и очевидное отличие генетического кода от компьютерной программы состоит в том, что он возникает естественным путем с появлением биологической формы материи и существует объективно, независимо от сознания и без вмешательства человека. Работу генетического кода можно было бы назвать естественным программированием. Попытки религии и идеалистической философии обосновать сверхъестественное, внеприродное происхождение генетического кода являются сейчас, образно говоря, одним из участков фронта полемики материализма и идеализма. Интересно отметить: как человеческий труд стал принципиально новым механизмом развития материи, так и искусственное, созданное человеком компьютерное программирование сильно отличается от стихийно сформировавшегося в природе. В то же время оба эти способа развития имеют глубокое сходство. Химические субстраты, достигнув наивысшего для химии уровня сложности (открытые каталитические системы) [см.: 15, с. 227] уже не могут больше усложняться на основе старых, химических механизмов, и над химической формой материи надстраивается биологическая, развивающаяся путем матричного копирования, происходящего по определенной программе. Аналогичным образом при возникновении социальной формы материи трудовая деятельность человека потребовала создания еще более сложной, идеальной мысленной программы, материализующейся в эпоху информационного общества через компьютерное программирование.

 

Открытие механизмов развития через управление и естественное программирование (генетический код) стало крупной вехой в истории биологии, позволившей объяснить ранее непонятные проявления жизни – например, ставившие в тупик Ч. Дарвина сцепленное наследование и так называемый «кошмар Дженкина». Их объяснение было дано только благодаря внедрению в биологию новой парадигмы – описания биологической эволюции с помощью учения о наследственности. Оно предполагало действие естественной программы и управление сборкой молекул белка со стороны носителей этой наследственной программы (нуклеиновых кислот). «Попытки сформулировать законы наследственности помимо Менделя и менделизма оставались бесплодными», – констатирует известный российский генетик С. Г. Инге-Вечтомов [16, с. 547]. Появление в живом веществе объективно существующего механизма программирования приводит к тому, что развитие жизни не удается адекватно описать без сознательной фиксации и исследования этого механизма. Разум не создает и не корректирует, а только открывает механизмы развития природы, и не может объяснять явления в обход этих законов, до их открытия.

 

Современное компьютерное программирование почти полностью опирается на физические приборы и очень мало пока использует химические, биологические или социальные процессы. Его развитие закономерно порождает следующий вопрос: не существует ли каких-то природных механизмов программирования и в добиологических формах материи – в физической и химической? Ведь абстрактно можно, например, предположить, что сам Большой Взрыв был результатом действия какой-то гипотетической программы. Эта мысль давно высказывается как западными фантастами, так и учеными. Профессор Калифорнийского университета в Сан-Диего Яннис Папаконстантину пишет: «Попытаемся представить себе, каково наше место в этом космосе. Мы можем быть на пути к превращению в божественную силу благодаря развитию наших недавно открытых компьютерных технологий. Или мы можем уже существовать в мыслях и вычислениях мирового суперкомпьютера, как предположил Айзек Азимов. Или имеет место то и другое одновременно. Не важно, какой точки зрения мы придерживаемся – запомним слова великого провидца Кларка: Истина окажется гораздо удивительней» [17, с. 38]. Раскрывая идею компьютеризма, М. Б. Игнатьев так формулирует проблему: «Существует несколько гипотез относительно устройства нашего мира. Одна из них – наш мир конечен и все сценарии его развития записаны в памяти сверхкомпьютера Вселенной. Тогда для того чтобы предсказать будущее событие, нужно получить доступ к этой памяти, и некоторым – пророкам – это удается» [3, с. 238].

 

На первый взгляд, мировой суперкомпьютер напоминает идею бога, создающего Вселенную и управляющего ею не с помощью святого духа, а посредством информационных технологий. Проще всего увидеть в такой постановке проблемы новый виток противостояния науки и религии, материализма и идеализма. Действительно, религия и церковь стараются давать свои интерпретации всех крупных научных открытий. Так, в свое время Папа Римский в одной из энциклик отмечал, что теория Большого Взрыва хорошо подтверждает христианскую концепцию креационизма, поскольку развертывание всей Метагалактики из небольшого (даже по земным масштабам) облачка материи – это и есть сотворение мира практически из ничего. Тем не менее нельзя исключить, что в развитии космических объектов действительно обнаружатся какие-то формы бессознательного программирования, имеющие нечто общее с работой искусственно созданных информационных систем. Они потребуют серьезного научного исследования, а не просто религиозных интерпретаций и абстрактных предположений. Мы не обсуждаем в данной работе полемику между наукой и религией, но считаем важным сосредоточиться на чисто научной, философской проблеме: не требуют ли современные технологии управления и программирования постановки неких новых проблем теории развития, какой-то модификации и уточнения традиционного содержания диалектики? Представляется, что современная философия – философия информационного общества – должна будет ответить на этот вопрос утвердительно.

 

Попытаемся сформулировать некоторые новые идеи, возникающие в теории развития в результате исследования явлений самодвижения, управления и программирования.

 

1. Взаимодействие материального и духовного в процессах человеческой деятельности.

В классическом марксизме, а затем в российской философии советского периода взаимодействие материального и духовного было раскрыто достаточно подробно. В процессе познания происходит распредмечивание, при котором свойства и характеристики материальных объектов становятся компонентами человеческого знания, отражаются в нашем сознании. В трудовой деятельности происходит опредмечивание наших мысленных образов, то есть человек пытается в материальной практической деятельности с помощью орудий труда воплотить свои замыслы в предметы реального мира, которые существуют и будут дальше существовать по законам природы. В информационном обществе диалектика опредмечивания и распредмечивания не «отменяется», но значительно усложняется. Между человеком и миром вещей теперь оказываются не только традиционные орудия труда и машинная техника индустриальной эпохи, но и новый компонент, требующий специального философского осмысления – виртуальная компьютерная реальность. Она существует на материальном субстрате специальной вычислительной техники и состоит из компьютерных программ и контента файлов. Эту реальность относят или к материальной, или к духовной, или к особому – не материальному и не духовному – типу реальности. Ранее мы пытались обосновать точку зрения, что виртуальная реальность – это особая, качественно новая область объективной реальности, обладающая специальными свойствами (квазиидеальность и квазисубъективность), которые делают виртуальную реальность внешне похожей на реальность субъективную. Тем самым усложняется и совершенствуется взаимодействие объективной и субъективной реальности [см., например: 18, с. 12–25]. Теперь процесс опредмечивания идеальных образов включает в себя дополнительную переходную ступень: их материализация происходит сначала на особой материальной модели – в компьютерных продуктах (прежде всего, программах, контенте файлов), а уже потом, через этого посредника, воздействует на классическую, «традиционную», предметную объективную реальность. Компьютерная виртуальная реальность – это специфическая часть объективной реальности, которая строится как бы «на матрице» реальности субъективной, похожа на последнюю больше, чем любая другая сфера объективного мира и поэтому совершенствует взаимодействие двух реальностей, делая разрешимыми новые классы задач, которые были ранее недоступны более примитивному человеческому труду эпохи индустриального общества. Можно показать подробнее, что объективная и субъективная реальность не должны теперь рассматриваться как два противоположных друг другу монолита: в них выделяются особые области, или зоны, которые находятся между собой в сложных, разнообразных и, главное, не одинаковых отношениях.

 

2. Взаимосвязь материального и идеального в информационных процессах вообще, в управлении и программировании – в частности.

Концепции информации, управления, программирования пока слабо увязаны с фундаментальными философскими концепциями материи, развития, человека. Достаточно широко распространены спорные концепции, согласно которым информация – это нематериальное явление [см., например: 19, с. 5; 20, с. 142], а даже в процессах простейшего механического отражения информация преобразуется таким образом, что происходит переход материального в идеальное и обратно [см.: 21, с. 142]. Этот подход нуждается в более глубоком анализе, так как исследование информационных технологий убедительно показывает: ни в процессоре компьютера, ни на жестком диске, ни на флэшке не замечено никаких психических процессов, духовных явлений. Тем более идеальное не может возникать во взаимодействии простых физических объектов. (Мы не рассматриваем тут концепцию Э. В. Ильенкова, которая, вопреки представлениям психологии и физиологии высшей нервной деятельности, допускает существование идеального вне человеческого мозга и, конечно, может быть отдельно рассмотрена и переосмыслена с учетом опыта современных информационных технологий). Связь материального и идеального в информационных процессах гораздо более сложная и опосредованная.

 

Представляется достаточно важным также философский вопрос: компьютерная программа – явление материальное или идеальное? В распространенных определениях программы указываются и те, другие ее черты. Так, в Интернете дается популярная характеристика: «Компьютерная программа — это последовательность инструкций, которая предназначена для исполнения вычислительной машиной. Образ программы, чаще всего, хранится в памяти машины (например, на диске) как исполняемый модуль (один или несколько файлов). Из образа на диске с помощью специального программного загрузчика может быть построена исполняемая программа уже в оперативной памяти машины» [22]. В программе, таким образом, выделяется сконструированное человеком духовное содержание (последовательность инструкций) и форма его материального воплощения – запись на диске (в том числе съёмном) и совокупность команд, введенных в оперативную память компьютера. Определяя программу как объект авторского права, Гражданский кодекс РФ (гл. 70, ст. 1261) акцентирует внимание на объективной, то есть материальной форме ее существования: «Программой для ЭВМ является представленная в объективной форме совокупность данных и команд, предназначенных для функционирования ЭВМ и других компьютерных устройств в целях получения определённого результата, включая подготовительные материалы, полученные в ходе разработки программы для ЭВМ, и порождаемые ею аудиовизуальные отображения» [23].

 

При сопоставлении компьютерной программы с фундаментальными понятиями философии следует прежде всего отметить: на разных этапах разработки и функционирования она меняет свою природу. На первом этапе, в виде замысла и мысленных образов в человеческой голове, всякая программа является набором идеальных образов, понятий, и поэтому по своей форме всецело идеальна (хотя по содержанию, как известно, любая истинная мысль отражает черты объективного мира). На втором этапе программа записывается на бумаге с помощью языков программирования. С точки зрения соотношения материального и идеального, объективного и субъективного, это уже первый, но еще не окончательный этап материализации программы. С одной стороны, она является записью с помощью материальных знаков (объективная форма) и безусловно может служить объектом авторского права наравне с книгой, нотами музыкального произведения и т. п. С другой стороны, материализация программы еще не завершена. Как и книга, программа несет информацию, которая может быть считана, декодирована и понята познающим субъектом. Материализация знаний в форме книги на этом заканчивается. Книга никак не может непосредственно повлиять, например, на технологический процесс материального производства – для этого нужен человек, который прочитает ее и использует полученную информацию в своей материальной трудовой деятельности. Запись программы на бумаге тоже еще не может участвовать в технологических процессах, но она способна перейти на следующий уровень материализации. На третьем этапе программа записывается в память и операционную систему компьютера и приобретает новую способность, которой не могло быть у книжного текста – непосредственно управлять процессом материального производства. Она становится действующей, объективно существующей технической системой (приспособлением). Такое понимание компьютерной программы представляется возможным интерпретировать как современную форму реализации отмеченной Карлом Марксом тенденции – знание, наука превращается в непосредственную производительную силу. В автоматизированных технологических процессах программа действует как своеобразный микроскопический материальный инструмент, в чем-то похожий на молоток, пилу, плоскогубцы и т. п. Магнитные диполи, носители информации, и электромагнитные поля по законам физики через компьютер воздействуют на рабочую машину, а через нее – непосредственно на предмет труда. Никаких духовных процессов тут уже не протекает. Наконец, на четвертом этапе процесс опредмечивания человеческих планов и идеальных образов завершается. Предмет труда в случае успешного завершения всего процесса принимает ту форму, которую запланировал человек. Теперь содержание компьютерной программы материализовано в продукте труда, хотя ни грамма ее информации в этом продукте найти нельзя – точно так же, как в товаре, по выражению К. Маркса, нельзя найти ни грамма стоимости. Исходя из концепции Э. В. Ильенкова можно, конечно, попытаться интерпретировать идеальное не как свойство мозга, а «как аспект культуры, как ее измерение, определенность, свойство» [24, с. 266], однако нам, как и многим исследователям феномена идеального, представляется, что такой подход размывает грань между материальным и идеальным, только препятствуя раскрытию их реальной диалектики.

 

Компьютерная программа, таким образом – это особая создаваемая человеком реальность, в которой сложно сочетаются, взаимодействуют и переходят друг в друга материальные и духовные явления.

 

3. Усложнение диалектики вещи, свойства и отношения в информационную эпоху.

Трудности возникают не только при описании диалектики материального и идеального в управлении, информации, компьютерной программе. Не до конца ясен сам онтологический статус этих явлений. Так, необходимо уточнить, что такое информация или программа – вещь, явление, процесс, свойство, отношение или что-то еще?

 

Рассмотрим подробнее феномен компьютерной программы. Как мы показали, на разных этапах функционирования в ней по-разному сочетается материальное и идеальное содержание. Становится ли материализованная программа вещью? Очевидно – нет, так как вещи, на которых она обычно записывается – магнитные диполи или знаки специального языка – являются не самой программой, а только ее носителем. На одну и ту же флэшку можно записать разные файлы и программы. Можно ли считать программу отношением? Видимо, тоже нельзя. Она скорее проявляется в отношении. Программа, с нашей точки зрения, существует, передается и функционирует как свойство. Передача программы с одного носителя на другой – это передача свойств одного материального субстрата другому. Носитель информации (вещь) при записи программы приобретает новые свойства, которые она проявляет в отношении с другими вещами. Это свойство состоит в хранении информации, кодирующей знания, в структурировании ее и структурном анализе (насколько анализ возможен без сознания и понимания содержания), в способности передавать на рабочую машину информацию в виде пакета команд, управляющих процессами материального производства. Тут обнаруживается важное сходство компьютерной программы (а, следовательно, содержащейся в ней информации, контента файлов) с человеческим сознанием, идеальным, психикой. Согласно представлениям современной науки, психика, идеальное – это не предмет, не вещь (вещи), а особое свойство, принадлежащее высокоорганизованной материи. Следовательно, и компьютерная программа с содержащейся в ней информацией, и психика, идеальное – свойства материальной субстанции. Важное направление исследования искусственного интеллекта, участвующего в процессах управления и программирования – это, видимо, сопоставление его как свойства материальных субстратов с сознанием, идеальным, психикой как более сложным свойством более сложных материальных субстратов. Современная искусственно созданная компьютерная программа обладает интересным свойством, в каком-то смысле нарушающим закон необходимого разнообразия У. Эшби. Физические процессы, которые заведомо проще химических, биологических и социальных явлений, могут адекватно выражать без потери качества, записывать в виде текста состояния и законы поведения качественно более сложных систем. Объяснение этому в общем виде, вероятно, состоит в том, что содержание информации, записанной в памяти компьютера в виде файлов, ни в какой мере не задается физическими частицами, а закладывается в физическую систему человеческим сознанием, то есть социальной формой материи. Субстрат носителя информации иногда предлагают характеризовать как новый, искусственно созданный тип материальных объектов – «абстрактные материальные структуры» [25, с. 223]. Современная форма компьютерного труда превращается в производство особых необычных объектов – абстрактных материальных структур, способных записывать информацию о любых познанных человеком явлениях материального мира. В случае использования в процессах материального производства абстрактные материальные структуры могут быть запрограммированы и наделены свойствами, позволяющими управлять технологическими процессами. Интересно, что в экономике информационного общества переход от ведущей роли производства товаров к ведущей роли сектора услуг тоже связан с глобальной переориентацией на изменение не вещей, а свойств: если товары – это прежде всего вещи, то услуги – это в основном деятельность по изменению и восстановлению свойств вещей (хотя понятно, что вещи и свойства неразрывны и всегда взаимодействуют). Таким образом, в условиях информационного общества не только в теории, но и в материальном производстве возникают новые, более сложные формы проявления диалектики вещи, свойства и отношения.

 

4. Управление, программирование и конкретно-всеобщая концепция развития.

Как было показано в российской философии советского периода, в частности – в работах школы научной философии Пермского университета, в теории диалектики существует особый глубинный слой, пласт или подход – так называемая конкретно-всеобщая концепция развития [см., например: 26; 27; 28]. Она опирается на идеи Гегеля, Ф. Энгельса и ряда известных российских философов (Б. М. Кедров [см.: 29], А. А. Бутаков [см.: 30]), однако не была в полной мере оценена российской философской мыслью XX века и не входила в учебники философии. Между тем в приведенных работах достаточно убедительно показано, что уровню современной науки соответствует именно такая, углубленная трактовка теории развития.

 

В рамках конкретно-всеобщей концепции диалектики уже со времен Гегеля началось исследование закономерностей, описывающих взаимосвязь низших и высших форм материи в процессах развития. Сейчас предлагается выделять пять таких закономерностей: возникновения высшего из низшего, включения низшего в высшее, сохранения низшего в виде среды высшего, подчинения низшего высшему, интегральной природы (качества, сущности) высшего [см., например: 28, с. 178]. В материальном мире по определенным законам происходит взаимодействие процессов управления, протекающих в высших и низших формах материи, и взаимодействие организующих эти процессы программ. С использованием этой концепции развития в начальный период информационной эпохи философы выделили два главных способа построения системы власти и управления в обществе: слабо иерархизированная система с движением информации снизу и команд сверху, и хорошо иерархизированная система с распределением полномочий между всеми уровнями организации [см.: 31]. Политическая власть и политическая борьба в любом обществе строится вокруг проблемы выработки конкретной эффективной модели сочетания этих принципов управления. Модель эта зависит от множества обстоятельств и постоянно корректируется. Так, в текущем 2020 году во время пандемии коронавируса Президент Российской Федерации специально объявил о делегировании большого объема полномочий по борьбе с пандемией субъектам федерации. Всевозможные комментарии о политических мотивировках такого шага (которые мы в данной статье не обсуждаем) не меняют сути дела: реально возникла ситуация, при которой жесткий контроль из центра становится неэффективным и успешное решение управленческих задач требует перераспределения полномочий между центральными и местными органами власти.

 

Развитие информационного общества привело к обнаружению еще одного фундаментального принципа организации системы власти и управления – сетевой структуры [см., например: 32]. Этот принцип широко применяется в информационном обществе. М. Кастельс (см. выше) подробно описал механизмы функционирования сетей и новые возможности программирования и управления, которые они предоставляют. Они позволяют также внедрять методы управления материальным производством, научно-исследовательской и общественной деятельностью, связанные с технологиями программирования – это инсорсинг, аутсорсинг, краудсорсинг и ноосорсинг [см.: 33, с. 76].

 

Наконец, конкретно-всеобщую концепцию развития по существу начал применять В. И. Вернадский при описании биосферы и ноосферы. В сложных социоприродных системах в полной мере проявляются не только традиционные законы диалектики, но и закономерности конкретно-всеобщей концепции развития. Это стало особенно заметно в эпоху компьютерного программирования. Специфика взаимодействия природных систем в биосфере состоит в том, что постоянно возникают управляющие и программирующие воздействия между объектами разных уровней сложности, относящихся к физической и химической (косное вещество, по Вернадскому) и биологической (живое вещество) формами материи. Эти связи отличаются от взаимодействий между объектами одного и того же уровня сложности. В ноосфере к ним добавляются еще взаимодействия с социальной формой материи, которые в настоящее время часто организуются человеком на основе методик программного управления. Одна из закономерностей взаимодействия низшего и высшего – объединяющая, интегрирующая роль высшего, наиболее сложного уровня организации. Поэтому управление ноосферой способна эффективно осуществлять только самая сложная, социальная форма материи – человек. Природные формы материи не вырабатывают механизмов выхода, например, из экологического кризиса – возможности их саморегуляции в условиях техногенной цивилизации ограничены и могут быть расширены, принципиально перестроены только методами и технологиями, создаваемыми высшей формой материи – обществом. На данный факт обращал внимание В. И. Вернадский. По этой же причине представляется, что ключ к решению экологических проблем содержит в себе все же не теория биосферы и ноосферы, а теория информационного общества. Только общество с его социальной структурой и технологиями способно организовать планомерный выход из ситуации глобального экологического кризиса, управляя более простыми формами материи.

 

В итоге можно сделать вывод о достаточно тесной связи философской концепции развития с наукой и культурой своей эпохи. В советский период теория диалектики обычно излагалась на сравнительно простом, традиционном уровне как совокупность принципов, законов и категорий. Во второй половине XX века на основе подходов классиков диалектики стал активнее развиваться конкретно-всеобщий вариант теории развития, полнее отражавший проблемы и уровень зрелости науки этого периода. Наконец, возникновение информационного общества создает необходимую эмпирическую базу и социальный запрос на углубление классических представлений о диалектике и разработку ее идей и подходов, которые в прошлые эпохи оставались в тени. Они связаны в первую очередь с осмыслением информации и разнообразных информационных процессов, механизмов самодвижения, управления и программирования, с поиском аналогов компьютерных технологий в живой и неживой природе. Формирование философии информационного общества неизбежно приведет к новому взгляду на традиционный круг философских проблем.

 

Список литературы

1. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура: пер. с англ., под науч. ред. О. И. Шкаратана. – М.: ГУ ВШЭ, 2000. – 608 с.

2. Колин К. К. Социальная информатика: Учебное пособие для вузов. – М.: Академический Проект; М.: Фонд «Мир», 2003. – 432 с.

3. Игнатьев М. Б. Кибернетическая картина мира: учебное пособие. – СПб.: ГУАП, 2010. – 416 с.

4. Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983. – 840 с.

5. Материалистическая диалектика. В 5 т. Т. 1. Объективная диалектика / Под общ. ред. Ф. В. Константинова и В. Г. Марахова; отв. ред. Ф. Ф. Вяккерев. – М.: Мысль, 1981. – 374 с.

6. Беркли Дж. Трактат о принципах человеческого знания // Беркли Дж. Сочинения. Сост., общ. ред. и вступит. Статья И. С. Нарского. – М.: Мысль, 1978. – С. 149–247.

7. Толанд Д. Письма к Серене // Толанд Д. Избранные сочинения. – М.-Л.: Госиздат, 1927. – С. 1–134.

8. Гольбах П. Система природы. – М.: Соцэкгиз, 1940. – 456 с.

9. Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VII. Философия права. – М.-Л.: Соцэкгиз, 1934. – 380 с.

10. Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 23. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1960. – 908 с.

11. Богачек И. А. Философия управления: Очерки профессионального управленца. – СПб.: Наука, 1999. – 232 с.

12. Чижевский А. Л. Земное эхо солнечных бурь. Изд. 2-е. Предисловие О. Г. Газенко. – М.: Мысль, 1976. – 367 с.

13. Вернадский В. И. Живое вещество и биосфера. – М.: Наука, 1994. – 672 с.

14. Вернадский В. И. Размышления натуралиста. Кн. II. Научная мысль как планетное явление. – М.: Наука, 1977. – 192 с.

15. Руденко А. П. Теория саморазвития открытых каталитических систем. – М.: МГУ, 1969. – 276 с.

16. Инге-Вечтомов С. Г. Генетика с основами селекции: учебник для студентов высших учебных заведений – 2-е издание, перераб. и доп. – СПб.: Н-Л, 2010. – 720 с.

17. Papakonstantinou Y. Created Computed Universe // Communications of the ACM. – June 2015. – Vol. 58. – No. 6. – Pp. 36–38. DOI:10.1145/2667217.

18. Орлов С. В. Виртуальная реальность как искусственно созданная форма материи: структура и основные закономерности развития // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2016. – № 1. – С. 12–25. URL: http://fikio.ru/?p=2056 (дата обращения 01.02.2020).

19. Лукин В. М. Может ли материализм объяснить сущность информационного общества? // Проблема материализма в социальной философии: Сборник статей, посвященный 70-летию профессора СПбГУ П. Н. Хмылева / Отв. ред. В. М. Лукин. – СПб.: СПбГУ, 2008. – С. 4–10.

20. История информатики и философия информационной реальности: Учеб. пособие для вузов / Под ред. чл.-корр. РАН Р. М. Юсупова, проф. В. П. Котенко. – М.: Академический проект, 2007. – 429 с.

21. Колин К. К. Философия информации и структура реальности: концепция «четырех миров» // Информационное общество. – 2013. – № 2. – С. 136–147.

22. Что такое компьютерная программа // Полезности для вебмастеров и не только. – URL: http://xbb.uz/soft/Chto_takoe_kompjuternaja_programma (дата обращения 01.02.2020).

23. Гражданский кодекс РФ. Глава 70 // Викитека – свободная библиотека. – URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Гражданский_кодекс_РФ/Глава_70# Статья_ 1261._Программы_для_ЭВМ (дата обращения 01.02.2020).

24. Ильенков Э. В. Философия и культура. – М.: Политиздат, 1991. – 464 с.

25. Орлов В. В., Васильева Т. С. Философия экономики. – Пермь: ПГУ, 2005. – 264 с.

26. Орлов В. В. Материя, развитие, человек. – Пермь: ПГУ, 1974. – 397 с.

27. Философский материализм и современность/ Под ред. В. В. Орлова. – Красноярск: КГУ, 1986. – 224 с.

28. Орлов В. В. Проблема системы категорий философии: монография. – Пермь: ПГУ, 2012. – 262 с.

29. Кедров Б. М. Энгельс и диалектика естествознания. – М.: Политиздат, 1970. – 471 с.

30. Бутаков А. А. Основные формы движения материи и их взаимосвязь в свете современной науки: учебное пособие. – М.: Высшая школа, 1974. – 264 с.

31. Развитие, предвидение, планирование. Межвузовский сборник научных трудов. – Пермь: Пермский университет, 1984. – 164 с.

32. Власть и общество в России XVIII – начала XXI вв.: История и современность: монография / Под общ. Ред. Л. Ю. Гусмана, И. А. Тропова. – СПб.: ГУАП, 2011. – 168 с.

33. Рождение коллективного разума: О новых законах сетевого социума и сетевой экономики и об их влиянии на поведение человека. Великая трансформация третьего тысячелетия. / Под ред. Б. Б. Славина. – М.: ЛЕНАНД, 2013. – 288 с.

 

References

1. Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture [Informatsionnaya epokha: ekonomika, obschestvo i kultura]. Moscow: GU VShE, 2000, 608 p.

2. Kolin K. K. Social Informatics: Textbook for Universities [Sotsialnaya informatika: Uchebnoe posobie dlya vuzov]. Moscow: Academic Project; Moscow: The Mir Foundation, 2003, 432 p.

3. Ignatiev M. B. Cybernetic Picture of the World: Textbook [Kiberneticheskaya kartina mira: uchebnoe Posobie]. Saint Petersburg: GUAP, 2010, 416 p.

4. Philosophic Encyclopedic Dictionary [Filosofskiy entsiklopedicheskiy slovar]. Moscow: Sovetskaya entsiklopediya, 1983, 840 p.

5. Konstantinov F. V., Marakhov V. G. (Eds.) Materialist Dialectics. In 5 vol. Vol. 1. Objective Dialectics [Materialisticheskaya dialektika. V 5 t. T. 1. Obektivnaya dialektika]. Moscow: Mysl, 1981, 374 p.

6. Berkeley J. A Treatise Concerning the Principles of Human Knowledge [Traktat o printsipakh chelovecheskogo znaniya]. Sochineniya (Works). Moscow: Mysl, 1978, pp. 149–247.

7. Toland J. Letters to Serena [Pisma k Serene]. Izbrannye sochineniya (Selected Works). Moscow-Leningrad: Gosizdat, 1927, pp. 1–134.

8. Holbach P. The System of Nature [Sistema prirody]. Moscow: Sotsekgiz, 1940, 456 p.

9. Hegel G. V. F. Works. Vol. VII. Elements of the Philosophy of Right [Sochineniya. T. VII. Filosofiya prava]. Moscow-Leningrad: Sotsekgiz, 1934, 380 p.

10. Marx K. Capital. Vol. 1 [Kapital. T. 1.]. Marks K., Engels F. Sochineniya. 2-e izd. T. 23 (Marx K., Engels F. Works. 2nd ed. Vol. 23). Moscow: Gosudarstvennoe izdatelstvo politicheskoy literatury, 1960, 908 p.

11. Bogachek I. A. Management Philosophy: Essays on a Professional Manager [Filosofiya upravleniya: Ocherki professionalnogo upravlentsa]. St. Petersburg: Nauka, 1999, 232 p.

12. Chizhevsky A. L. The Terrestrial Echo of Solar Storms [Zemnoe ekho solnechnykh bur]. Moscow: Mysl, 1976, 367 p.

13. Vernadsky V. I. Living Matter and Biosphere [Zhivoe veschestvo i biosfera]. Moscow: Nauka, 1994, 672 p.

14. Vernadsky V. I. Reflections of a Naturalist. Book II. Scientific Thought as a Planetary Phenomenon [Razmyshleniya naturalista. Kn.II. Nauchnaya mysl kak planetnoe yavlenie]. Moscow: Nauka, 1977, 192 p.

15. Rudenko A. P. The Theory of Self-Development of Open Catalytic Systems [Teoriya samorazvitiya otkrytykh kataliticheskikh system]. Moscow: MGU, 1969, 276 p.

16. Inge-Vechtomov S. G. Genetics with the Basics of Selection: A Textbook for Students of Higher Educational Institutions [Genetika s osnovami selektsii: uchebnik dlya studentov vysshikh uchebnykh zavedeniy]. St. Petersburg: N-L, 2010, 720 p.

17. Papakonstantinin Y. Created Computed Universe. Communications of the ACM, June 2015, vol. 58, no. 6, pp. 36–38. DOI: 10.1145 / 2667217.

18. Orlov S. V. Virtual Reality as an Artificially Created Form of Matter: Structure and Basic Laws of Development [Virtualnaya realnost kak iskusstvenno sozdannaya forma materii: struktura i osnovnye zakonomernosti razvitiya]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2016, no. 1, pp. 12–25. Available at: http://fikio.ru/?p=2056 (accessed 01 February 2020).

19. Lukin V. M. Can Materialism Explain the Essence of the Information Society? [Mozhet li materializm obyasnit suschnost informatsionnogo obschestva?]. Problema materializma v sotsialnoy filosofii: Sbornik statey, posvyaschennyy 70-letiyu professora SPbGU P. N. Khmyleva (The Problem of Materialism in Social Philosophy: Collected Articles Dedicated to the 70th Anniversary of the Professor of St. Petersburg State University P. N. Khmylev). Saint Petersburg: SPbGU, 2008, pp. 4–10.

20. Yusupov R. M., Kotenko V. P. (Eds.) The History of Computer Science and the Philosophy of Information Reality: Textbook [Istoriya informatiki i filosofiya informatsionnoy realnosti: Uchebnoe Posobie dlya vuzov]. Moscow, Akademicheskiy proekt, 2007, 429 p.

21. Colin K. K. Philosophy of Information and the Structure of Reality: The Concept of “Four Worlds” [Filosofiya informatsii i struktura realnosti: kontseptsiya “chetyrekh mirov”]. Informatsionnoe obschestvo (Information Society), 2013, no. 2, pp. 136–147.

22. What Is a Computer Programme [Chto takoe kompyuternaya programma]. Available at: http://xbb.uz/soft/Chto_takoe_kompjuternaja_programma (accessed 01 February 2020).

23. Civil Code of the Russian Federation. Chapter 70 [Grazhdanskiy kodeks Rossiyskoy Federatsii. Glava 70]. Available at: https://ru.wikisource.org/wiki/Гражданский_кодекс_РФ/Глава_70# Статья_ 1261._Программы_для_ЭВМ (accessed 01 February 2020).

24. Ilyenkov E. V. Philosophy and Culture [Filosofiya i kultura]. Moscow: Politizdat, 1991, 464 p.

25. Orlov V. V., Vasileva T. S. Philosophy of Economics [Filosofiya ekonomiki]. Perm: PGU, 2005, 264 p.

26. Orlov V. V. Matter, Development, Man. [Materiya, razvitie, chelovek]. Perm: PGU, 1974, 397 p.

27. Orlov V. V. (Ed.) Philosophical Materialism and Modernity. [Filosofskiy materializm i sovremennost]. Krasnoyarsk: KGU, 1986, 224 p.

28. Orlov V. V. The Problem of the System of Categories of Philosophy: Monograph [Problema sistemy kategoriy filosofii: monografiya]. Perm: PGU, 2012, 262 p.

29. Kedrov B. M. Engels and the Dialectic of Natural Science [Engels i dialektika estestvoznaniya]. Moscow: Politizdat, 1970, 471 p.

30. Butakov A. A. The Main Forms of Motion of Matter and Their Relationship in the Light of Modern Science: Textbook [Osnovnye formy dvizheniya materii i ikh vzaimosvyaz v svete sovremennoy nauki. Uchebnoe Posobie]. Moscow: Vysshaya shkola, 1974, 264 p.

31. Development, Foresight, Planning. Collected Interuniversity Scientific Papers [Razvitie, predvidenie, planirovanie. Mezhvuzovskiy sbornik nauchnykh trudov]. Perm: Permskiy universitet, 1984, 164 p.

32. Gusman L. Yu., Tropov I. A. (Eds.) Power and Society in Russia XVIII – Early XXI century: History and Modernity: Monograph [Vlast i obschestvo v Rossii XVIII – nachala XXI vv.: Istoriya i sovremennost: monografiya]. Saint Petersburg: GUAP, 2011, 168 p.

33. Slavin B. B. (Ed.) Birth of a Collective Mind: On the New Laws of Networked Society and the Network Economy and Their Impact on Human Behavior. The Great Transformation of the Third Millennium [Rozhdenie kollektivnogo razuma: O novykh zakonakh setevogo sotsiuma i setevoy ekonomiki i ob ikh vliyanii na povedenie cheloveka. Velikaya transformatsiya tretego tysyacheletiya]. Moscow: LENAND, 2013, 288 p.

 

© С. В. Орлов, 2020.

Новый номер!
УДК 008:002

 

Гриднев Валерий Андреевич – Санкт-Петербургский государственный университет, студент магистратуры, Санкт-Петербург, Россия.

Email: st079767@student.spbu.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: С приходом современных технологий возникло множество способов коммуникации и передачи информации. Коммуникация людей, то есть прямой контакт, может происходить даже на расстоянии и на незнакомом друг другу языке, а почти любая информация стала легко доступной. Но, тем не менее, не только технологии способствуют сегодня коммуникации и, тем самым, передаче информации. Она может осуществляться и невербально, с помощью рисунка. Именно такую возможность предоставляет современное уличное искусство мурал-арт.

Результаты: Мурал-арт в России мало знаком людям и пока еще не всегда воспринимается как коммуникатор, передатчик информации современной культуры. В настоящее время становится актуальна задача исследовать мурал-арт, обосновать причины образования этого вида искусства и расшифровать, раскодировать подобные картины. Мурал-арт является коммуникатором между художником и зрителем. Он может эффективно использоваться как для эстетического развития городской среды, так и для передачи, распространения сложных комплексов идей, систем ценностей, форм мировосприятия и настроений.

Выводы: Стрит-арт, в основе которого лежит классическая «Монументальная живопись», способствует коммуникации между людьми, передаче информации и помогает обращать внимание общества на глобальные проблемы – такие, как расизм, низкий уровень жизни, загрязнение окружающий среды, память исторических событий и т. д. В современный период стрит-арт продолжает развиваться и приобретает все большую популярность. Этому способствуют большие размеры, яркость красок и широкая доступность для больших масс людей.

 

Ключевые слова: мурал-арт; современная эпоха; коммуникация; информация; мексиканская монументальная живопись; стрит-арт; мурализм; картины.

 

Mural Art as a Way of Communication in Modern Culture

 

Gridnev Valeriy Andreevich – Saint Petersburg State University, Institute of Philosophy, graduate student, Saint Petersburg, Russia.

Email: st079767@student.spbu.ru

Abstract

Background: With the advent of modern technology, many methods of communication and information transfer have arisen. People’s communication, i. e. direct contact, can occur even at a distance and in a language unfamiliar to each other, and almost any information has become easily accessible. But, nevertheless, not only technologies contribute to communication today and, thereby, the transfer of information. It can be carried out, for example, not verbally, with the help of a drawing. This is the opportunity that modern street art provides with mural art.

Results: Mural art in Russia is not well known yet and is still not always perceived as a communicator, a transmitter of information of modern culture. At present, the task of exploring mural art, substantiating the reasons for the formation of this art form and deciphering, decode such paintings, is becoming urgent. Mural art is a communicator between the artist and the viewer. It can be effectively used both for the aesthetic development of the urban environment, and for the transfer, dissemination of different complexes of ideas, value systems, forms of perception of the world and moods.

Conclusion: Street art, which is based on the classic “Monumental Painting”, promotes communication between people, the transfer of information and helps to draw public attention to global issues – such as racism, low living standards, environmental pollution, memory of historical events, etc. In the modern period, street art continues to develop and is gaining more and more popularity. This is facilitated by the large size, brightness of colors and wide accessibility for large masses of people.

 

Keywords: mural art; modern era; communication; information; Mexican monumental painting; Street art; muralism; pictures.

 

Человек всегда стремился к коммуникации и получению информации. С течением времени мы, наконец, дошли до ступени, где это не составляет труда. Современная эпоха дает возможность легко коммуницировать и обеспечивать информацией большое количество населения, причем не взирая на расстояния и количество индивидов, которые могут получить аналогичные сведения. С приходом новых технологий, таких как телефон (1876 г.), телевидение (1928 г.), компьютер (1941 г.), интернет (1982 г.) и т. д. человек нашел инструменты для сближения. Эти технологии изменили человеческую жизнь, открыли дорогу к более простому получению информации, приблизили людей, находящихся друг от друга на расстоянии. Существует много других способов коммуникационных связей и возможностей для передачи информации, истоки которых дошли до нас еще с древних времен. Одним из таких способов всегда был рисунок. Именно из него мы многое узнаем о нашей самой ранней истории, утверждал Энджи Кордич [см.: 1].

 

За время своей эволюции рисунки-коммуникаторы прошли не одну трансформацию, начиная с пещерной живописи, которой, как отмечает Эд Бартлетт [см.: 2, с. 6] и подтверждают авторитетные исследователи, уже около 40 000 лет, до сегодняшнего искусства (граффити, стрит-арта, муралов) и при этом не потеряли своей актуальности и влияния на миллионы людей. Так, современный художник Nunca, отмечая одно из этих направлений, сказал: «Сам акт рисования на улице – невероятно мощный инструмент, и ближе публике, чем любой другой вид искусства» [2, с. 125].

 

Мы предполагаем, что эта тенденция идет от истоков изобразительного искусства, то есть от первобытного рисунка, который и поддерживает в человеческом сознании мысль о доверии к изображенному.

 

В наскальном рисунке первобытный человек передавал свою картину мира. Несмотря на то, что у ученых много споров относительно ее значения и причинах создания (большинство из них придерживаются версии, что они носят сакральный, магический характер), для нашего времени это, прежде всего, подтверждение того, что в первобытном обществе существовала культура. Кроме того, наскальные рисунки дают нам информацию о том периоде, об обычаях, о жизни в первобытных сообществах. Подобные визуальные сообщения можно увидеть по всему земному шару. К примеру, можно вспомнить наскальную живопись Сулавеси (40 тысяч лет назад), изображения в пещере Гибралтара (около 40 тысяч лет назад), а также рассмотреть роспись, демонстрирующую носорогов из пещеры Шове (ок. 30 тыс. лет до н. э.) или изображение лошади из пещеры Ласко во Франции (ок. 15 тыс. лет до н. э.).

 

Постепенно меняя свой вид, изображение позволяло коммуницировать со зрителем и передавать самую важную информацию. Такими были египетские рисунки, этрусские изображения, картины художников нашего века, современных авторов. Приближаясь к современности, информация, доносимая через изобразительное искусство, доставалась все легче, а коммуникация таким способом захватывала все больше людей. В настоящее время, когда получение информации и способы коммуникации весьма многочисленны, в изобразительном искусстве появились новые виды художественного творчества, которые являются способом коммуникации наравне с современными технологиями.

 

Следует пояснить, что современное искусство за достаточно короткое время пережило как минимум две трансформации. Сначала была изобретена фотография (технология записи изображения путем регистрации оптических излучений с помощью светочувствительного фотоматериала или полупроводникового преобразователя), которая, с нашей точки зрения, перевернула взгляд на изобразительное искусство. Теперь фотоаппарат заменяет нам руку мастера. До появления фото основными жанрами были натюрморт, портрет, пейзаж и др., то есть те, которые сейчас просто можно сфотографировать, нажав на кнопку, причем сделать это может каждый желающий, у кого есть такое устройство (фотоаппарат или др.). Этот импульс-вызов заставил современного художника искать новые формы для рукописного творчества и трансформировать привычную живопись. Как отмечает в своей книге А. Н. Ходжь, «живопись больше не носит буквальный, описательный характер» [4, с. 79], и надо добавить, что она ищет новые формы и модели. Это же отмечает и художник, куратор и исследователь уличного искусства Игорь Поносов [см.: 5, с. 113].

 

Направление искусства XXI в. – века информационного – «mural art» является одной из таких новых форм-моделей сегодняшнего художественного творчества, а также новым коммуникатором, дающим нам информацию.

 

Главной отличительной чертой этого уличного искусства являются размеры, а также присутствие визуального сообщения, которое позволяет коммуницировать с массой, имеющей к нему свободный доступ. Надо отметить, что большинство людей не отличают мурал-арт от других видов уличного искусства, называя все изображения более привычным словом «граффити», но так делать не совсем правильно. Следует отметить, что это отличные друг от друга виды уличного искусства. Граффити присущ собственный культурный код, отличающий его от привычного нам искусства. Граффити – это изображения или надписи, выцарапанные, написанные или нарисованные краской или чернилами на стенах и других поверхностях. Главной его задачей является не эстетическая ценность, а захват пространства, и, как правило, имя создателя скрыто под псевдонимом. Граффити – это надпись, в которой не важен конечный результат, а важно количество написанного. Мурал-арт – это искусство, продукт стрит-арта, крупное изображение, нанесенное на стене, которое несет какую-то глубокую идею или смысл и имеет эстетическую ценность. Мурал – это огромная картина, и поэтому необходимо сказать о важности сюжетной композиции и художественной сложности данного искусства. Также нельзя не упомянуть о том, что в отличие от другого подобного творчества мурал защищен законом и властью, очень популярен среди туристов и меньше всего подвержен критике, а вместе с этим и уничтожению [см.: 3, с. 12–13]. Несмотря на то, что нет каких-то определенных критериев для создания этого искусства, большинство художников улицы используют яркую палитру, которая заставляет обратить внимание на эти произведения. Созданная художниками визуализация представляет собой, как уже отмечалось, масштабные картины, создаваемые на фасадах зданий, стенах, крышах, заборах, площадях, сделанные по заказу, но при этом направленные на преобразование городского пространства. Француз Seth подтверждает это своим высказыванием: «Я хочу, чтобы моя стена вписывалась в то место, где находится…» [12, c. 169]. Заметим, что в его высказывании выделяется слово «стена». Именно от этого и пошел термин для обозначения данного искусства – «mural», имеющий латинский корень «murus» [см.: 2], используемый в романских языках и переводящийся как «стена». В данном случае используется испанский вариант термина, так как зарождение сегодняшнего мурала начиналось с мексиканской монументальной живописи [см.: 8].

 

Мурал-арт – это продолжение наскального рисунка, фрески, классической живописи. Мурализм, с одной стороны, как бы соединяет в себе два этих направления: фреску (монументальное) и классический рисунок (станковое), а с другой, имеет свою самобытность, индивидуальность. К примеру, можно привести мурал-арт портреты первого космонавта Юрия Гагарина, советской эстрадной певицы и актрисы Клавдии Шульженко, ямайского музыканта Боба Марли, одного из лучших футболистов Криштиану Роналду и других известных личностей. Также хочется выделить ряд авторов, которые сохраняют классическую ориентацию на портрет. Это американский художник El Mac и немец ecb. Представленные портреты и художники этого направления также дают представления о людях, но делают это в специфической манере XXI в. Надо отметить, что уже из истории изобразительного искусства видно: мурал дает человеку информацию и возможность коммуницировать. К тому же он изначально и создавался мексиканскими революционерами как визуальное средство коммуникации, которое имеет влияние на массы.

 

Следует сказать, что мурал-арт имеет некоторые отличия от классической монументальной живописи. Дмитрий Аске, московский художник и амбассадор уличной арт-культуры, писал: «…от монументальной живописи он отличается тем, что настенная роспись, или мурал, по технике и композиции ближе к станковой живописи; монументальное искусство использует совершенно иные принципы композиции, иные материалы и техники, да и масштабы…» [8]. В отличие от классики, мурал-арт является массовым, открытым для свободного просмотра искусством, что также является существенным отличием. Важной особенностью мурала является также коммуникация с огромным количеством прохожих. Донесение до них визуальной информации, которая должна заставлять задуматься над многими проблемами, и есть главная отличительная черта мурала, в то время как станковая живопись предназначалась для узкого круга людей. Эта идея масштабности и влияния визуализации на огромное количество прохожих была подмечена и воплощена в жизнь основателями данного вида искусства мексиканцами Диего Риверой, Хосе Клименте Ороской, Давидом Сикейросом.

 

Эти уважаемые художники стали основателями нового стиля в живописи – мексиканского мурализма 1920–1960-х гг., который со временем приобрел вид современного мурала. В 70-е гг. мурал стал популярным в США, подвергаясь влиянию разных стилей и со временем меняясь (хип-хоп 80-х гг. в США). Многие современные авторы, известные сейчас в США по работам мурал-арт, начинали свое творчество с менее масштабных изображений – таких, как граффити или стрит-арт, которые имеют иные культурные коды.

 

Мексиканский же мурализм образовался как реакция на революцию и утвердил новую форму свободного публичного высказывания [см.: 5, с. 65]. Его основатели в своих изображениях попытались донести до населения призывы борьбы с военной диктатурой, вводившей горожан в ужас, а также настаивали на возвращении к корням – древней культуре индейцев. Также необходимо отметить роль Хосе Васканселосе в развитии мексиканского мурализма. Будучи в период с 1921 по 1924 г. министром просвещения, он предоставил художникам работать над росписями стен официальных учреждений Мексики. Как упоминает И. Поносов, «Хосе Васканселоса был убежден, что публичное искусство является крайне эффективным инструментом в просвещении народа» [5, с. 66], с чем трудно не согласиться. Надо сказать, что он был прав, и уличное искусство действительно является хорошим аппаратом для коммуникации с народом. Сюжеты мексиканских художников, актуализировавшие политические темы, изображали мучения простого мексиканца на самых сложных работах, ущемление коренного населения, отсылки к традициям и мирной, спокойной жизни индейца в прошлом, восстания масс против власти. Эта визуализация, затронув душу, дала толчок для пробуждения населения от диктатуры и повлияла на дальнейшую историю страны, объединив возбужденных мексиканцев в единый кулак, нанесла диктаторскому режиму сокрушительный удар. Таким образом, пример Мексики доказывает, что это творчество значимо и коммуникативно. Информация, вложенная в монументальные картины великих художников, оказала воздействие на людей и придала силы для отпора.

 

Основатели мексиканской монументальной живописи добились поставленной цели. Мексика обрела идентичность, которая и сплотила население для продвижения к свободе. Это прослеживается в таких картинах, как «Спуск в Шахту» 1923–1924 гг., «Мертвые» 1931 г., «Христос, срубающий свой крест» 1943 г., «Новая демократия» 1945 г., «Борьба за освобождение» 1961 г. Опираясь на приведенные факты, можно рассматривать муралы как информаторов, которые позволяют коммуницировать с населением, а также представляют собой хороший инструмент для публичного высказывания, приводящий в движение людей. Помимо того, что этот вид творчества помог сплотиться мексиканцам, он, сохраненный до настоящего времени, является и для нас источником исторической памяти. Таким образом, как уже сказано ранее, с момента основания мексиканской монументальной живописи картины, написанные в этом стиле, служили целям пропаганды и несли обществу социально значимую информацию.

 

«Как и многие из последовавших по его стопам, Ривера не боялся использовать свое искусство для отображения острых проблем. Сегодня уличные художники используют многочисленные стены (а также автобусы, телефонные будки, строительные ограждения) как холсты для отражения социальных и политических проблем Мехико: от культуры до бедственного положения мигрантов из Центральной Америки» [1, с. 114].

 

Нынешние авторы муралов в своих работах уделяют внимание самым значимым темам современности, которые будут волновать нас еще долгие годы, если не века. Используя красочную палитру и новые техники нанесения рисунка (например, с помощью трафарета), художники расписывают стены, напоминая об исторических событиях, личностях, культурах, проблемах. Среди них выделяются экология, расизм, бедность, религия, отношение человека к миру и многое другое [см.: 5, с. 66]. Российский художник Дмитрий Аске сообщает: «Оно (Монументальное искусство / Мурал) рассчитано на работу художника с вечными темами, с нестареющими ценностями, со взглядом в далекое будущее» [8]. Зарубежный автор, француз Seth, говорит: «Я хочу… чтобы она (стена) могла что-то сказать живущим там людям» [12, с. 169].

 

Одну из указанных выше тем освещает Сэм Бейтс, более известный как Смуг [см.: 11, с. 174]. Он создал произведение, заставляющее подумать о животных, в частности, о птицах. На одной из его картин, находящейся в Глазго, автор изобразил Святого Мунго, проповедника VI века, в современной одежде, держащего в руках птицу [см.: 6]. Эта визуализация отсылает нас к легенде, которая в свою очередь призывает беречь животных. Об этом и многом ином муралам помогают сообщать масштабные размеры. Размер здесь имеет огромное значение. Будучи довольно больших размеров, мурал виден издалека, а значит, может привлечь внимание широкого круга людей. Трансляция такого изображения распространяет визуальные сообщения на сотни метров. «В масштабе влияния и заметности – специфика монументальной живописи» – сказал муралист Рипо [12, c. 132]. Мурал – это, по сути, огромный «экран», влияющий на огромную аудиторию. Он охватывает всех прохожих, являясь культурой повседневности, и не имеет значения, направляется человек мимо или специально идет посмотреть на это монументальное искусство.

 

Масштабностью определяется и другая черта мурала, которая соответствует своей эпохе – массовость, так как массовое искусство есть часть современной культуры. Мурал как часть уличного искусства – явление массовое. Муралист SatOne подчеркивает: «Уличное искусство для художника очень привлекательно: где еще найдешь такую большую аудиторию, такой потенциал для прямого диалога» [11, c. 154]. Свободный доступ к данному творчеству и расположение в удобных для просмотра зонах дает возможность сообщать информацию огромному потоку людей. Как отмечает Эд Бартлетт, говоря об стрит-арте (уличном искусстве) в целом: «…я подсчитал количество людей, которые живут в городах, упомянутых в этой книге. Их оказалось 150 миллионов человек. Это более чем в два раза превышает общее ежегодное количество людей, посещающих 10 самых популярных музеев мира, и каждому из них стрит-арт в той или иной форме доступен ежедневно» [1, с. 6]. Также следует пояснить, что в своей книге автор рассказывает о развитии «уличного искусства» в таких городах, как Амстердам, Афины, Берлин, Лиссабон, Нью-Йорк, Чикаго, Мехико, Стамбул, Буэнос-Айрес и других.

 

Таким образом, объединяя эти две черты мурал-арта, можно сравнить его с огромным экраном, показывающим один канал, рекламным баннером, просвещающим народ, или татуировкой на теле города, которая в большинстве случаев также делается со смыслом.

 

Следует подчеркнуть, что не все муралы используются для благих целей. Большая часть произведений коммуницируют с прохожими, заставляя что-то купить, куда-то пойти, во что-то поверить или кого-то выделить, то есть мурал-арт может быть как рекламой, так и пропагандой или иметь политический характер [см.: 2]. Это не означает, что они бессмысленны и являются просто красивой картинкой. И реклама, и пропагандистские, и политические изображения тоже не лишены информационного смысла (направлены на человека), а художники также высказываются подобным образом, отмечая ту или иную тему.

 

В настоящее время мурал-арт предлагается рынку в качестве нового способа качественной раскрутки брендов. Постоянное мелькание перед глазами продукта или услуги на рынке является знаком успеха. Реклама приобретает теперь новый инструмент, который воплощается в живописи, в частности, в мурале. «Плакаты» такого рода стали популярными во всем мире. Многие крупные бренды сотрудничают с художниками современной монументальной живописи [см.: 2]. Подобные визуальные плакаты есть и в Италии, и в России, и в США, и в Китае, и в других странах. Приведем некоторые примеры.

 

Так, например, популярный бренд Gucci использовал муралы для презентации своей новой коллекции. В 2019 году перед выпуском коллекции pre-fall 2019 эта известная фирма выпустила серию монументальных картин. Как сообщается на сайте, они разукрасили Мехико, Нью-Йорк, Милан, Лондон, Гонконг и Шанхай. Пояснялось, что «креативный директор Gucci Алессандро Микеле вдохновился раскопками античного города Селинунт на острове Сицилия и представил его как символический храм, застывший в веках. На фоне руин храма Геры в современном симпозиуме встречаются друзья и любовники, разговаривают, читают стихи, играют и танцуют. Сюрреалистический коллаж модных образов на фоне руин древней цивилизации перекликаются с древнегреческими и этрусскими фресками» [7].

 

Еще одним примером рекламы стал мурал в Петербурге, созданный группой HoodGraff. Как отмечает один из авторов сборника статей «Эстетика стрит-арта», это произведение вызвало резонанс, и все из-за рекламы [см.: 3, с. 15] Был нарисован портрет актера Милана Марича в образе Сергея Довлатова из последнего фильма А. Германа. Само произведение не вызывало негатива и критики. Испортила восприятие полотна, а также вызвала недовольство лишь одна надпись “Довлатов// в онлайн-кинотеатре OKKO”, так как надпись призывала смотреть фильм в этом онлайн-кинотеатре.

 

Пропаганда – тоже частое явление в мурализме [см.: 1; 10]. На вопрос, что такое мурал-арт сегодня, художник, историк, куратор, сооснователь Института исследования стрит-арта Михаил Астахов так и отвечает: «Это освоение городской среды и площадка для пропаганды…» [8]. Госзаказы, на наш взгляд, – самые выгодные для художников варианты. Говорить с населением от лица правительства очень выгодно. Во-первых, будет предоставлено все необходимое, а во-вторых, мурал останется на стене надолго. Такой проект был запущен «Единой Россией» в 2018 г. Муралы в Акции «Портрет памяти» изображают личностей и предметы гордости, а также ситуации, которые должны поднимать внутренний дух населения. Уже упомянутый ранее Дмитрий Аске поразмышлял и на эту тему: «Сегодня в среде художников “политические высказывания” встречаются достаточно редко. А как визуальная пропаганда, наоборот, муралы используются всё чаще. Например, в Москве, Военно-историческое Общество заказывает художникам-оформителям портреты военачальников, что в принципе, уже визуальная пропаганда» [8].

 

Если говорить про «политические высказывания», многие исследователи отмечают, что ряд муралов, созданных в последнее время на Украине, имеют политический характер. Визуализация, реализующаяся в мурале, здесь используется как политическое оружие. Так, например, Эд Бартлетт говорит: «После акции Евромайдан в 2013 г. и присоединения Крыма Россией в 2014 г. тотальность и содержание городского стрит-арта приобрели более политический характер…» [1, с. 42]. Это же замечает автор из сборника «Эстетика стрит-арта» [см.: 2, с. 69] и социолог из Киева Алла Петренко-Лысак [см.: 9]. Если посмотреть на муралы Киева и других украинских городов, нарисованные известными мастерами своего дела, можно увидеть неприязнь к России. В своих сюжетах они несправедливо говорят о том, что эта страна похожа на огромного и грозного динозавра, к которому все маленькие страны приносят дары, что Украина разрубит эти оковы, которыми их душит Россия, и уберет злобное чудовище с ее территорий, при этом выдвигают свою страну в лидеры, которая будет смотреть на него с высока и т. д. Например, «Возрождение» авторов Джулиан Малланд (Франция) и Алексея Кислова (Украина), «Время перемен» Владимира Манжоса (Украина), «Украинский Святой Георгий» дуэта «Interesni Kazki» (Aec – Алексей Бордусов, Waone – Владимир Манжос) или картина «Говорящий динозавр», сделанный Лерой Ляшенко (Lera Sxemka).

 

После всего сказанного повторюсь, что размеры подобных картин огромны, и это является отличительной чертой мурал-арта. Современные технологии помогают этим визуальным сообщениям распространить свое влияние на огромную аудиторию. Являясь сфотографированными и помещенными в социальные сети, они не теряют своего качества и также коммуницируют со зрителями и, несомненно, передают информацию. В интернете на разных сайтах, в книгах и на телевидении муралы доступны для большого количества людей, интересующихся данным видом искусства. Существуют даже специальные сайты с этим уличным творчеством, которые выступают как виртуальные галереи. Просматривая там картины, посетители имеют возможность увидеть изображения из разных стран, не выходя из дома, а также удаленные друг от друга на огромные расстояния. Но, надо отметить, что бывает не просто догадаться о скрытом смысле работы автора, так как код мурала в большинстве случаев предназначен для той местности, культуры, где нарисован.

 

Все сказанное выше дает возможность сделать вывод о том, что «монументальная живопись», начатая еще мексиканцами, способствует коммуникации с людьми, передавая информацию, и, более того, специально создавалась для этих целей. В настоящее время такой вид творчества продолжает расширять свое влияние, опираясь на размеры, яркость красок и свободную доступность. Надо подчеркнуть, что, каким бы ни был мурал-арт, будь то послание властей людям, а, может, наоборот, художника властям, будь то проблема, стоящая на периферии общественного сознания или память истории, или личности, а, может, обычная реклама или пропаганда, но в любом случае нельзя отрицать того, что он является переносчиком сообщений, коммуникатором информации между художником и народом, смысл которой, конечно, не всегда удается сразу разгадать. Современные же технологии помогают донести эту информацию и коммуницировать с огромными аудиториями.

 

Список литературы

1. Бартлетт Э. Стрит-арт: за свободным искусством по миру. – М: Эксмо, 2017. – 224 с.

2. Mural – The History and the Meaning // Widewalls. – URL: https://www.widewalls.ch/what-is-a-mural-the-history-and-meaning (дата обращения 12.10.2019).

3. Эстетика стрит-арта: сборник статей / под общ. ред. К. А. Куксо. – СПб.: СПбГУПТД, 2018. – 96 с.

4. Ходж А. Н. История искусства: Живопись от Джотто до наших дней. – М.: Кучково поле, 2017. – 208 с.

5. Поносов И. Искусство и город: Граффити, уличное искусство, активизм. – М.: Игорь Поносов, 2016. – 208 с.

6. Сэм Бейтс: новая фотореалистичная фреска на кирпичной стене старого здания в Глазго // Музей дизайна. – URL: https://museum-design.ru/sam-bates-novaja-fotorealistichnaja-freska-na-kirpichnojj-stene-starogo-zdanija-v-glazgo (дата обращения 12.10.2019).

7. Муралы для рекламной кампании Gucci // Интерьер+Дизайн. – URL: https://www.interior.ru/design/art/6781-fond-cartier-novyj-vzglyad-na-intellekt-rastenij.html (дата обращения 12.10.2019).

8. Монументальное уличное искусство. Мурал. // Excoda Magazine. – URL: http://excoda.ru/mural (дата обращения 12.10.2019).

9. Cтенография: о чем молчат муралы Киева? // 34travel. – URL: https://34travel.me/post/street-art-kyiv (дата обращения 12.10.2019).

10. Аргентинский проект, фиксирующий стрит-арт во всей Латинской Америке // GlovalVoices. – URL: https://ru.globalvoices.org/2019/04/27/82981/ (дата обращения 12.10.2019).

11. Вальде К. Мурал XXL. Монументальная настенная живопись. – М.: Искусство XXI век, 2016. – 192 с.

 

References

1. Bartlett E. Street Art [Srit art: za svobodnym iskusstvom po miru]. Moscow: Eksmo, 2017, 224 p.

2. Mural – The History and the Meaning. Available at: https://www.widewalls.ch/what-is-a-mural-the-history-and-meaning (accessed 12 October 2019).

3. Kukso K. A. (Ed.) Aesthetics of Street Art: Collection of Articles [Estetika strit arta: sbornik statey]. Saint Petersburg: SPBGUPTD, 2018, 96 p.

4. Hodge A. N. The History of Art: Painting from Giotto to the Present Day [Istoriya iskusstva: Zhivopis ot Dzhotto do nashikh dney]. Moscow: Kuchkovo pole, 2017, 208 p.

5. Ponosov I. Art and the City: Graffiti, Street Art, Activism. [Iskusstvo i gorod: graffiti, strit art, aktivizm]. Moscow: Igor Ponosov, 2016, 208 p.

6. Sam Bates: A New Photorealistic Mural on the Brick Wall of an OldBuilding in Glasgow [Sem Beyts: novaya fotorealistichnaya freska na kirpichnoy stene starogo zdaniya v Glazgo]. Available at: https://museum-design.ru/sam-bates-novaja-fotorealistichnaja-freska-na-kirpichnojj-stene-starogo-zdanija-v-glazgo (accessed 12 October 2019).

7. Murals for the Gucci Advertising Campaign [Mural dlya reklamnoy companii Guchi]. Available at: https://www.interior.ru/design/art/6781-fond-cartier-novyj-vzglyad-na-intellekt-rastenij.html (accessed 12 October 2019).

8. Monumental Street Art. Mural [Monumentalnoe ulichnoe iskussnvo. Mural]. Available at: http://excoda.ru/mural (accessed 12 October 2019).

9. Shorthand: What Are the Murals of Kiev Silent About? [Stenografiya: o chem molchat muraly Kieva]. Available at: https://34travel.me/post/street-art-kyiv (accessed 12 October 2019).

10. Argentine Project Fixing Street Art in All Latin America [Argentinskiy proekt, fiksiruyuschiy strit art vo vsey Latinskoy Amerike]. Available at: https://ru.globalvoices.org/2019/04/27/82981/ (accessed 12 October 2020).

11. Walde C. Mural XXL [Mural XXL. Monumentalnaya nastennaya zhivopis]. Moscow: Iskusstvo XXI vek, 2016, 192 p.

 

© В. А. Гриднев, 2020.

Новый номер!

УДК 316.334

 

Федорова Алина Алексеевна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, бакалавр, Санкт-Петербург, Россия.

Email: alinafedorova.the@gmail.com

Авторское резюме

Состояние вопроса: Развитие информационных технологий значительно усовершенствовало методы коммуникации между людьми. Обратной стороной данного процесса являются негативные последствия для человека. С раннего возраста большинство детей проводят свой досуг в виртуальной реальности, в связи с чем социализация происходит некорректно: человек меньше непосредственно взаимодействует с другими людьми, становится более асоциальным, то есть теряет способности к построению сильных социальных связей, эмпатии и развитию эмоционального интеллекта. Поиск путей нейтрализации негативных последствий распространения информационных технологий особенно актуален для современного общества.

Результаты: Анализируя предыдущие исторические периоды, можно прийти к выводу, что люди развивались и жили в социальной среде, где были вынуждены объединяться в коллективы ради решения общих задач и совместного времяпровождения. По мере развития информационных технологий такая потребность стала снижаться, что поставило вопрос о необходимости культивирования новых социальных институтов, способных удовлетворить человеческие потребности в реальном общении.

Область применения результатов: Разработка методов снижения негативного влияния информационных технологий на личность и социальные институты.

Методы исследования: Фактические данные, на которых строятся выводы, получены эмпирическим путем – посредством проведения опроса и анализа статистики.

Выводы: Интернет как значимый агент социализации в информационном обществе снижает способность людей к эмпатии и эмоциональному интеллекту, но не отменяет человеческой потребности в аффилиации, которая достижима только посредством реальной коммуникации. Социальные институты в виде молодежных пространств, форумов и фестивалей, а также волонтерской деятельности дают возможность восстановить потери, связанные с виртуальной коммуникацией.

 

Ключевые слова: информационное общество; Интернет; социализация; социальные институты; эмпатия; эмоциональный интеллект; коммуникация.

 

The Necessity of Creating New Social Institutions to Reduce the Negative Impact of Information Technology

 

Fedorova Alina Alekseevna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Bachelor, Saint Petersburg, Russia.

Email: alinafedorova.the@gmail.com

Abstract

Background: The development of information technology has greatly improved communication methods between people. The flip side of this process results in the negative consequences for humans. From an early age, most children spend their leisure time in virtual reality, and therefore socialization does not occur correctly: a person interacts less directly with other people, becomes more asocial and loses the ability to maintain close social connections, empathy and the development of emotional intelligence. The search for a solution to this problem is essential for modern society.

Results: By analyzing previous historical periods, we can conclude that people lived and developed in a social environment where they were forced to join groups to solve common problems and spend time together. With information technology developing, such a need began to decline, which raised the question of the necessity to create new social institutions that can satisfy human needs in real communication.

Implications: Development of methods to reduce the negative impact of information technology on the individual and social institutions.

Research methods: The article deals with empirical research methods based on conducting surveys and analyzing statistical data.

Conclusion: The Internet as a significant agent of socialization in information society reduces the ability of people to have empathy and emotional intelligence, but does not obviate the human need for affiliation, which is achievable only through real communication. Social institutions in the form of youth spaces, forums and festivals, as well as voluntary organizations make it possible to recover losses associated with virtual communication.

 

Keywords: information society; Internet; socialization; social institutions; empathy; emotional intelligence; communication.

 

С конца XX века человечество входит в эпоху информационного общества, в котором важнейшим ресурсом является информация, занимающая ключевую роль в производстве, экономике, политике, социуме и культуре. Развитие такого общества значительно усовершенствовало методы коммуникации между людьми посредством создания новых технологических возможностей связи, таких как компьютер, смартфон, Интернет, социальные сети и мессенджеры. Потребность в быстрой коммуникации уходит из реального мира в виртуальный, что по сравнению с предыдущими историческими периодами ухудшает навык реального общения между людьми и разъединяет их ввиду отсутствия потребности нахождения рядом друг с другом. С раннего возраста большинство детей проводят свой досуг в виртуальной реальности, в связи с чем социализация человека происходит некорректно – он меньше взаимодействует с другими людьми вживую, становится более асоциальным и не стремится развиваться в реальном мире. Вследствие этого существует потребность в создании новых социальных институтов, которые смогут давать людям возможность на какое-то время менять современное онлайн (от англ., online – на линии) общение на принципиально иную, реальную коммуникацию, исторически более приемлемую для человека.

 

По А. А. Радугину, «социальные институты – это организованные объединения людей, выполняющих определенные социально-значимые функции, обеспечивающие совместное достижение целей на основе выполняемых членами своих социальных ролей, задаваемых социальными ценностями, нормами и образцами поведения» [1, с. 98]. Чтобы понять, насколько сильно изменились социальные институты, влияющие на общение между людьми и условия их социализации, необходимо разобраться в факторах, которые на это повлияли в исторической ретроспективе.

 

С начала XIX века во всех развитых и развивающихся странах происходило технологическое развитие общества, способствующее формированию нового уклада жизни людей. Начало этому процессу положила индустриализация, которая сократила занятость населения в сельском хозяйстве и стала причиной активного перемещения людей в большие города. Научно-технологическая революция в середине XX века продолжила общий процесс развития и создала постиндустриальное общество, для совершенствования которого был необходим человеческий капитал соответствующей квалификации. Побочным эффектом этого явилось улучшение условий труда и развитие гражданского общества, стали общедоступными образование и медицина, сформировались новые возможности в сфере культуры и достижений в области спорта [см.: 2]. Изменения условий хозяйственной жизни общества и проведения досуга давали предпосылки к объединению людей в коллективы ради достижения общих целей и совместного времяпровождения, а это в свою очередь заложило потребность в общении на ином уровне, чем это было ранее.

 

На протяжении всего XX века социализация человека происходила постепенно, начиная с детского сада или начальной школы. Ребенок учился общаться со своими сверстниками с раннего возраста, так как это было частью культуры. Противоречия между детьми были не такие заметные, ведь социальное окружение было едино. Родители почти всегда принадлежали к одному и тому же социальному классу, а школа и дополнительные досуговые кружки по интересам объединяли детей, которые вынуждены были общаться. Интересы детей и подростков не были ограничены просмотром телевизора в стенах дома, поскольку детские передачи транслировались по немногочисленным каналам в строго определенное время. Этот фактор, а также обеспечение государством сравнительно высокой безопасности нахождения детей на улицах городов и во дворах домов, позволяло школьникам проводить больше времени в кругу сверстников. Далее шел период профессионального обучения, который сопровождался так называемой «студенческой жизнью», в ходе которой человек улучшал свои коммуникативные и социальные навыки.

 

Сегодня развитие Интернета привело к появлению таких ресурсов, как Youtube, Instagram, TikTok и т. п., в которых молодой человек проводит большое количество времени, заменяя уже не только обычную коммуникацию с людьми, но и свои хобби, реальные увлечения, прогулки, саморазвитие и пр. Одна социальная сеть может удовлетворить многие человеческие потребности, такие как общение, приобретение знаний, проведение досуга и профессиональную деятельность.

 

Несмотря на все плюсы современных технологий, их высокие скорости и даже достаточное качество, человек нуждается в обычном живом общении. Ему важна вся его полнота, включая не только передачу самой информации, но и интеракцию (от англ. Interaction – «взаимодействие») и социальную перцепцию (от лат. Perceptio – «ощущаю»). У людей есть потребность в проявлении чувств и эмпатии, в считывании информации с мимики и жестов. Более того, для людей всегда важна потребность в аффилиации (от англ. affiliation – «соединение, связь»), то есть развитии крепких социальных связей, которые невозможно строить в Интернете в полной мере – любовь, привязанность, дружба и т. п. Полное погружение человека в виртуальное пространство снижает притягательность реальной жизни и делает последнюю менее значимой [см.: 3].

 

Тем не менее, по данным исследования WeAreSocial и Hootsuite, средний россиянин проводит в онлайн-режиме более 7 часов в день [см.: 4]. Такие значительные показатели вовлеченности человека в виртуальный мир могут иметь серьезные последствия, что наглядно показывает исследование, опубликованное в научном журнале World Psychiatry. Огромные объемы информации, которые вынужден обрабатывать человеческий мозг, снижают способность человека управлять своим временем и решать задачи, требующие длительной концентрации. Более того, частое использование сети Интернет в целом снижает работоспособность нашего мозга и ослабляет интеллект, рассеивает внимание, а также уменьшает способности к эмпатии. Особенно сильно такое влияние оказывается на человека в детском и подростковом возрасте, когда у него формируются и отрабатываются многие мозговые функции [см.: 5].

 

Примерно к таким же выводам приходит Карр [см.: 6], который считает, что сегодняшнее всепроникающее воздействие Интернета при его многочисленных позитивных последствиях действует скорее разрушительно: приводит к атрофии памяти и извращает сам процесс мышления, запоминания, ментального конструирования смыслов и логических схем. Мышление становится принципиально другим – более поверхностным, фрагментарным, клиповым и примитивным, а также делает человека более агрессивным по отношению к другим людям.

 

Такое положение дел требует создания современных социальных институтов для молодых людей, чтобы процесс социализации и улучшения навыков реального общения проходил более эффективно. На наш взгляд, в России развиваются три социальных института, где решаются подобные задачи: молодежные пространства для общения и работы; форумы и фестивали различного уровня; добровольческая (волонтерская) деятельность.

 

В качестве наглядного примера рассмотрим город Санкт-Петербург, где, по данным Петростата, проживает 1,4 млн. человек, попадающих под определение молодежи (социально-демографическая группа лиц в возрасте от 14 до 35 лет) [см.: 7; 8].

 

За последние несколько лет в Санкт-Петербурге открылось большое количество бесплатных молодежных пространств и коворкингов (от англ. coworking, рус. – «сотрудничество»), таких как «Просто», «Точка Кипения», «ОхтаЛаб», «Зеленая комната», «Ясная поляна», информационно-досуговый центр «М86» и другие. В каждом из них есть место для того, чтобы представители молодежи смогли самостоятельно организовать свое времяпровождения. Во многих из этих пространств есть возможность бесплатно взять ноутбук, поиграть в приставку или настольные игры, попить чай или кофе, а самое главное – сделать все это совместно с другими посетителями. Подобные пространства позиционируются как место для общения, обмена идеями и опытом. Надо признать, что создание таких пространств на данный момент является благотворительными проектами, для которых большую часть финансирования получают из государственного бюджета. Тем не менее, важность подобных площадок для развития подрастающего поколения трудно переоценить, ведь теперь у молодежи есть привлекательные места, оборудованные всем необходимым для совместной работы и проведения досуга, в которых можно собраться и пообщаться в реальности без Интернета.

 

Вторым преобладающим институтом развития коммуникативных навыков молодежи и социализации являются многочисленные форумы и фестивали, имеющие различную тематику и охватывающие почти все интересы молодежи. В Санкт-Петербурге регулярно проходят такие мероприятия, как Петербургский молодежный международный форум, Молодежный экологический форум, Международный форум добровольцев «Доброфорум», Санкт-Петербургский международный форум труда, Образовательный форум студенческих отрядов Санкт-Петербурга, Фестиваль студенческого творчества «Студенческая весна», Форум «Социальный Петербург» и др. На всероссийском уровне также существует большое количество форумов и фестивалей, объединяющих молодежь со всех регионов России. Самыми крупными из них являются Всероссийский молодежный образовательный форум «Таврида», проходящий в Республике Крым; международный молодежный форум «Байкал», проходящий в Иркутской области; всероссийский молодёжный образовательный летний форум «Территория смыслов», проходящий в Московской области и др. Каждое из подобных мероприятий регионального, всероссийского или международного уровня является местом сбора для активной молодежи, осознающей важность общения друг с другом и сопричастности к чему-то значительному. Основной упор на таких форумах и фестивалях делается на командообразующую работу, обязуя участников к общению и совместному проведению досуга, что дает молодежи незаменимый опыт практики социализации в новом коллективе.

 

Третьим и, на наш взгляд, основным социальным институтом в последнее время становится волонтерская деятельность. Именно она является стартом для многих молодых людей, где они находят новые смыслы и стремления, в том числе и для участия в вышеперечисленных форумах, фестивалях. После проведения Года добровольца (волонтера) в 2018 году и домашнего Чемпионата мира по футболу FIFA 2018 в России мы, несомненно, наблюдаем рост социальной активности молодежи и ее вовлечения в общественную жизнь страны. Согласно докладу «О проведении научных, социологических и статистических исследований, направленных на изучение форм и масштабов участия граждан и организаций в добровольческой (волонтерской) деятельности» за 2019 год в России среднегодовая численность добровольцев превышает три миллиона человек [см.: 9].

 

В настоящее время многие молодые люди, которые занимаются волонтерской деятельностью, делают это исходя из потребности реальной коммуникации с людьми, ради того, чтобы улучшить свои навыки общения, ради более эффективной социализации в обществе. Волонтерство, в частности событийное, подразумевает участие ребят в многочисленных мероприятиях разнообразной направленности. Это могут быть фестивали, концерты, форумы, спортивные мероприятия, официальные приемы и т. д. Каждое событие не похоже на предыдущее, а волонтерская команда каждый раз обновляется и в ней присутствуют в основном новые люди. Задачи волонтера часто сводятся к информационной и координационной помощи участникам мероприятия, что говорит о необходимости постоянного общения с новыми людьми во все время изменяющихся условиях. Это подразумевает практическое развитие гибких навыков (англ. softskills). Гибкие навыки, в отличие от профессиональных навыков в традиционном понимании, не зависят от специфики конкретной работы, они тесно связаны с личностными качествами и установками (ответственность, дисциплина, самоменеджмент), а также социальными навыками (коммуникация, в частности, умение слушать; работа в команде, эмоциональный интеллект) и менеджерскими способностями (управление временем, лидерство, решение проблем, критическое мышление). То есть волонтерская деятельность является практически значимым фактором развития личности, который складывается из многочисленных живых коммуникаций, что невозможно получить, общаясь посредством компьютера или смартфона.

 

Нами был проведен опрос среди 365 волонтеров из организации «Молодежь Петербурга», которая курирует многие добровольческие мероприятия в городе. Целью опроса было узнать причины вовлечения молодежи в волонтерство и степень его влияния на реальный навык общения людей. В рамках опроса волонтерам в возрасте от 14 до 25 лет было задано по 4 вопроса с двумя или более вариантами ответов.

 

Первый вопрос – «Что является основной причиной вашего занятия волонтерской деятельностью?». Варианты ответов:

1) ради бонусов по учебе;

2) ради возможности участия в интересных мероприятиях;

3) ради общения с новыми людьми.

 

На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

1 вариант – 21 %;

2 вариант – 33 %;

3 вариант – 46 %.

 

Исходя из полученных ответов можно сделать вывод, что подавляющее число респондентов участвуют в волонтерской деятельности не ради «галочки», которая поможет им при поступлении или даст бонусы в учебе, они это делают ради общения (46 %) или ради участия в интересных мероприятиях (33 %), которое в рамках волонтерской деятельности также подразумевает взаимодействие с людьми.

 

Второй вопрос – «Как часто вы занимаетесь волонтерской деятельностью?». Варианты ответов:

1) 1 или реже раз в месяц;

2) 2 или 3 раза в месяц;

3) 4 и более раз в месяц.

 

На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

1 вариант – 36 %;

2 вариант – 42 %;

3 вариант – 22 %.

 

Исходя из ответов можно сделать выводы, что ⅔ волонтеров при наличии свободного времени и интересных мероприятий занимаются социально активной деятельностью на регулярной основе, несколько раз в месяц.

 

Третий вопрос – «На сколько вы улучшили навыки своей коммуникабельности?» с 3-мя вариантами ответов:

1) не улучшил;

2) есть небольшие изменения;

3) сильно улучшил.

 

На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

1 вариант – 13 %;

2 вариант – 56 %;

3 вариант – 31 %.

 

Исходя из результатов, полученных по третьему вопросу, очевиден вывод, что подавляющее большинство волонтеров (87 %) считает, что подобная деятельность хоть немного, но улучшает их коммуникативные навыки.

 

Четвертый вопрос: «Является ли данный период для вас переходным, а именно, за последние 2 года случалось ли у вас что-то из перечисленного: вы переехали от родителей, вы сменили город, вы сменили место учебы, полностью сменили круг общения (если «да», то ответ на вопрос ставьте «да»)»? На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

да – 83 %;

нет – 17 %.

 

Исходя из этих ответов можно сделать вывод, что подавляющее число волонтеров за последние два года имели коренные изменения в своей жизни, связанные со сменой обстановки и сменой окружения. Это позволяет предположить, что волонтерством они занялись отчасти ради того, чтобы облегчить себе социализацию среди новых людей, найти друзей и в целом освоиться.

 

Из всего вышеизложенного следует, что в информационную эпоху многие стороны жизнедеятельности людей зависят от научно-технического прогресса, от тех достижений, которыми пользуется большинство и которыми необходимо пользоваться каждому, чтобы не отставать от общества. Но обратной стороной усовершенствования способов коммуникации посредством новых технологий является отдаление людей друг от друга, снижение многих жизненно важных для человека навыков, таких как эмоциональный интеллект, эмпатия, способности к построению сильных социальных связей и т. п. Новые социальные институты, которые будут способны компенсировать людям потери, понесенные обществом в связи с новым укладом жизни, уже активно формируются в современной России.

 

Итак, молодежные пространства, где есть возможность работать и осуществлять свой досуг совместно с другими людьми; молодежные форумы и фестивали, где акцент делается на командообразование, что дает участникам опыт практики социализации в новом коллективе; волонтерская деятельность, позволяющая человеку получать новые социальные связи, приобретать друзей и тренировать свои коммуникативные навыки – вот важные на настоящий момент институты для молодого поколения, которое из-за отсутствия возможности иметь полноценный опыт социальной коммуникации не увидит без этих движений и организаций жизнь иначе, кроме как через призму Интернета.

 

Список литературы

1. Радугин А. А., Радугин К. А. Социология: курс лекций. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Центр, 1999. – 160 с.

2. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. – М.: Academia, 2004. – 221 с.

3. Бодалев А. А. Восприятие и понимание человека человеком. – М.: МГУ, 1982. – 200 с.

4. Digital 2020: 3.8 Billion People Use Social Media // We Are Social. – URL: https://wearesocial.com/blog/2020/01/digital-2020-3-8-billion-people-use-social-media (дата обращения 20.03.2020).

5. Firth J., Torous J., Stubbs B., Firth J. A., Steiner G., Smith L., Alvarez-Jimenez M., Gleeson J., Vancampfort D., Armitage C., Sarris J. The “Online Brain”: How the Internet May Be Changing Our Cognition // World Psychiatry. – 2019. – Vol. 18. – № 2. – Pp. 119–129. DOI: 10.1002/wps.20617.

6. Карр Н. На мелководье. Как Интернет воздействует на наше мышление, память и навыки чтения. – Atlantic Books, 2010. – 96 c.

7. Возрастно-половой состав населения Санкт-Петербурга на 1 января 2019 года. Статистический бюллетень // Управление Федеральной службы государственной статистики по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. – URL: https://petrostat.gks.ru/storage/mediabank/Возраст-пол%20нас%20СПб%202019.pdf (дата обращения 20.03.2020).

8. Основы государственной молодежной политики Российской Федерации на период до 2025 года (утв. распоряжением Правительства РФ от 29 ноября 2014 г. N 2403-р) // ГАРАНТ. – URL: https://base.garant.ru/70813498(дата обращения 20.03.2020).

9. Доклад «О проведении научных, социологических и статистических исследований, направленных на изучение форм и масштабов участия граждан и организаций в добровольческой (волонтерской) деятельности». Февраль 2019 // Аналитический центр при Правительстве Российской Федерации. – URL: https://ac.gov.ru/archive/files/publication/a/21338.pdf (дата обращения 20.03.2020).

 

References

1. Radugin A. A., Radugin K. A. Sociology: Lecture Course [Sotsiologiya: kurs lektsiy]. Moscow: Tsentr, 1999, 160 p.

2. Bell D. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture of Social Forecasting [Gryaduschee postindustrialnoe obschestvo. Opyt sotsialnogo prognozirovaniya]. Moscow: Academia, 2004, 221 p.

3. Bodalev A. A. Perception and Understanding of Man by Man [Vospriyatie i ponimanie cheloveka chelovekom]. Moscow: University Press, 1982, 200 p.

4. Digital 2020: 3.8 Billion People Use Social Media. Available at: https://wearesocial.com/blog/2020/01/digital-2020-3-8-billion-people-use-social-media (accessed 20 March 2020).

5. Firth J., Torous J., Stubbs B., Firth J. A., Steiner G., Smith L., Alvarez-Jimenez M., Gleeson J., Vancampfort D., Armitage C., Sarris J. The “Online Brain”: How the Internet May Be Changing Our Cognition. World Psychiatry, 2019, vol. 18, no. 2, pp. 119–129. DOI: 10.1002/wps.20617.

6. Carr N. The Shallows. How the Internet Is Changing the Way We Think, Read and Remember [Na melkovode. Kak Internet vozdeystvuet na nashe myshlenie, pamyat i navyki chteniya]. Atlantic Books, 2010, 96 p.

7. Age and Sex Composition of the Population of St. Petersburg on the 1 January, 2019. Statistical Bulletin [Vozrastno-polovoy sostav naseleniya Sankt-Peterburga na 1 yanvarya 2019 goda. Statisticheskiy byulleten]. Available at: https://petrostat.gks.ru/storage/mediabank/Age-pol%20as%20SPb%202019.pdf (accessed 20 March 2020).

8. The Basics of State Youth Policy of the Russian Federation for the Period up to 2025 (Approved by the Order of the Government of the Russian Federation on 29 November, 2014, N 2403-p [Osnovy gosudarstvennoy molodezhnoy politiki Rossiyskoy Federatsii na period do 2025 goda (utv. rasporyazheniem Pravitelstva RF ot 29 noyabrya 2014 g. N 2403-r)]. Available at: https://base.garant.ru/70813498/ (accessed 20 March 2020).

9. Report “About Conducting Scientific, Sociological and Statistical Studies Aimed at Studying the Forms and Scale of Participation of Citizens and Organizations in Voluntary (Volunteer) Activities”. February, 2019. [Doklad “O provedenii nauchnykh, sotsiologicheskikh i statisticheskikh issledovaniy, napravlennykh na izuchenie form i masshtabov uchastiya grazhdan i organizatsiy v dobrovolcheskoy (volonterskoy) deyatelnosti”. Fevral 2019]. Available at: https://ac.gov.ru/archive/files/publication/a/21338.pdf (accessed 20 March 2020).

 

© А. А. Федорова, 2020.

Новый номер!

УДК 172.1

 

Мальцев Константин Геннадьевич – Белгородский государственный технологический университет им. В. Г. Шухова, кафедра теории и методологии науки, профессор, доктор философских наук, профессор.

Email: maltsevaannav@mail.ru

Ломако Леонид Леонидович – Белгородский государственный технологический университет им. В. Г. Шухова, кафедра теории и методологии науки, аспирант.

Email: parmenid@bk.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Изучение нового мирового порядка, определяемого чаще всего как имперский порядок, ведется в трех основных направлениях. Во-первых, неомарксистская традиция, представленная прежде всего М. Хардтом и А. Негри, полагает имперскую суверенную власть естественным результатом процессов экономических, социальных, культурных, политических преобразований последних 30 лет. Во-вторых, либеральная концепция империи (например, Д. Лал) в этом не отличается от названной выше неомарксистской. В-третьих, теория больших пространств К. Шмитта считает необходимым не глобальный и универсальный имперский порядок, но несколько таких порядков, соседствующих и взаимодействующих друг с другом, и может служить теоретическим основанием концепции «многополярного мира», в противоположность всем разновидностям концепции «глобализации».

Результаты: Структура имперского порядка, способ легитимации, перманентная война (как антитеррористическая война) как постоянный и нормальный способ существования этого порядка – основные элементы концепции М. Хардта и А. Негри. Их позиция предполагает необходимость преодоления наличного состояния. М. Хардт и А. Негри наделяют множество, новую реальность, пришедшую на смену народу, способностью противостоять имперскому универсальному порядку и связывают с множеством возможность нового, демократического, но также универсального мирового порядка. Этот новый мировой порядок – основное отличие неомарксистской концепции от либеральной. Структура мира, организованного как ряд «больших политических пространств», представленная в теории К. Шмитта, рассматривается в статье как единственная существующая теоретическая альтернатива.

Область применения результатов: Идеологические и политические споры (и упорная политическая борьба, вплоть до «гибридных войн») есть реальность, нуждающаяся в теоретическом (научном) и философском осмыслении (философском в той степени, в какой речь идет именно о выборе и решении, находящихся вне компетенции «позитивной науки» и научных теорий).

Выводы: Перманентная война (в настоящее время – как антитеррористическая война) – естественное состояние имперского мирового порядка. Порядок «больших политических пространств» не исключает войну как способ решения противоречий между такими пространствами (империями), но сберегает «конвенциональную войну» (по правилам). Глобальная империя необходимо отказывается от такой ограниченной войны в пользу возрождаемого концепта «справедливой», то есть тотальной войны, со всеми ее (перечисленными и не перечисленными в статье) атрибутами: криминализация и моральная дисквалификация противника как преступника; полицейский порядок как единственно возможный и легитимный порядок империи.

 

Ключевые слова: Империя; «большое политическое пространство»; легитимность; суверенитет; тотальная война; справедливая война; антитеррористическая война.

 

Imperial Legitimacy and Anti-Terrorism Warfare

 

Maltsev Konstantin Gennadevich – Belgorod StateTechnological University named after V. G. Shukhov, Department of Theory and Methodology of Science, Professor, Doctor of Philosophy, Professor.

Email: maltsevaannav@mail.ru

Lomako Leonid Leonidovich – Belgorod StateTechnological University named after V. G. Shukhov, Department of Theory and Methodology of Science, postgraduate student.

Email: parmenid@bk.ru

Abstract

Background: The study of the new world order, most often defined as the imperial order, is carried out in three main directions. Firstly, the neo-Marxist tradition, represented primarily by M. Hardt and A. Negri, considers imperial sovereign power to be the natural result of the processes of economic, social, cultural, political transformations during the last 30 years. Secondly, the liberal concept of empire (for example, D. Lal) does not differ from the neo-Marxist one mentioned above up to a point. Thirdly, the theory of large spaces by C. Schmitt considers it necessary not a global and universal imperial order, but several orders, neighboring and interacting with one another, and can serve as a theoretical basis for the concept of a “multipolar world”, in contrast to all varieties of the concept of “globalization”.

Results: The structure of the imperial order, the method of legitimation, permanent war (as anti-terrorism war) as a permanent and normal way of this order existence are the main elements of the concept of M. Hardt and A. Negri. Their position implies the need to overcome the present state. M. Hardt and A. Negri endow the multitude, a new reality that has replaced the people, with the ability to resist the imperial universal order and associate with the multitude the possibility of a new, democratic, but also universal world order. This is the main difference between the neo-Marxist concept and the liberal one. The structure of the world, organized as a series of “large political spaces”, presented in the theory of C. Schmitt, is considered as the only theoretical alternative developed.

Implications: Ideological and political disputes (and a stubborn political struggle, up to “hybrid wars”) are reality that needs theoretical (scientific) and philosophical reflection – philosophical to the extent that it is about the choice and decision that are outside the competence of “positive science” and scientific theories.

Conclusion: Permanent war (now known as anti-terrorism war) is a natural state of the imperial world order. The order of “large political spaces” does not exclude war as a way to resolve the contradictions between such spaces (empires), but saves a “conventional war” (according to the rules). A global empire rejects such a limited war in favor of the resurgent concept of “fair”, that is a total war, with all its attributes: criminalization and moral disqualification of the enemy as a criminal; police order as the only possible and legitimate order of the empire.

 

Keywords: Empire; “Large political space”; legitimacy; sovereignty; total war; fair war; anti-terrorism war.

 

Кризис суверенитета национальных государств признается практически всеми исследователями; современное состояние, все чаще определяемое как война, не отменяет, но, напротив, усиливает потребность в легитимации нового, теперь глобального, порядка (иначе война будет длиться бесконечно); источники и способы легитимации могут полагаться наличествующими, или их только предстоит создать (крайние случаи; прагматичность склоняет нас предполагать, что в действительности следует ожидать смешения имеющихся и заново сконструированных источников легитимности); глобальный порядок не может не быть суверенным. Глобальный суверен не может иметь законного врага, значит, любое сопротивление будет квалифицироваться как бунт или терроризм и антитеррористическая война будет (и уже является, кстати) перманентным состоянием нового порядка – по крайней мере, до тех пор, пока будут сопротивляющиеся ему (политический реализм заставляет признать, что всегда), то есть такая война – не случай, но необходимость (случайной является ее интенсивность). Задача нашей статьи – представить некоторые влиятельные интерпретации ситуации, кратко описанной выше (мы прекрасно сознаем при этом, что само предложенное описание вполне зависимо от «интерпретаций», которые нам предстоит здесь рассмотреть).

 

Собственно говоря, все известные нам теории укладываются в две основные модели. Первая – либеральная/демократическая модель глобальной империи (не «либеральная» и не «демократическая» империя!). Здесь наиболее показательными вариантами (из последних) являются описания, предложенные, во-первых, М. Хардтом и А. Негри в книге «Империя» [см.: 1] (2000 год, демократическая и даже марксистская), и, во-вторых, «чисто либеральный» вариант Дипака Лала, предложенный в книге «Похвала империи» [см.: 2] (2004 год). Вторая, единственная связная концепция многополярного мира, и это следует признать, предложена К. Шмиттом [см.: 3] в его «порядке больших пространств», которые он именует «рейхами», то есть тоже империями, но своим «множеством» сохраняющими фундаментальное для «состояния мира» (в противоположность войне) различение «внутреннего» и «внешнего» (и со своим порядком легитимации на уже наличествующих основаниях), концепция, значение которой далеко выходит за пределы конкретно вызвавшей ее появление ситуации (можно, конечно, как это часто делается, не упоминать Шмитта, тем более не пользоваться его табуированной терминологией, но это не добавит ясности, хотя выиграет в благонадежности и политкорректности; Шмитт до настоящего времени является крупнейшим специалистом по теории политического пространства, с этим приходится все больше считаться даже его непримиримым идейным врагам, что подтверждается переизданием его работ и нарастающим потоком публикаций, претендующих на «объективный», а не только «разоблачающий», анализ его теорий). В-третьих, к обозначенным направлениям изучения «современного имперского порядка» следует добавить работы авторов, выдвигающих конструкции «общей теории империи» (Мюнклер [см.: 4], Каспэ [см.: 5], если называть только современных).

 

В данной статье мы предполагаем рассмотреть лишь один аспект «современного имперского порядка»: необходимо сопутствующую ему антитеррористическую войну и, косвенно, некоторые способы нейтрализовать эту необходимость в процессе легитимации империи. При этом следует иметь в виду, что шмиттовская теория «больших пространств» – единственная, исключающая по сути тотальную «антитеррористическую войну», сохраняя войну «оберегаемую правом» (и локальные революционные, гражданские войны; есть основания полагать, что сам Шмитт [см.: 6], оценивая ситуацию, сложившуюся после мировой войны, считал «порядок рейхов» упущенной возможностью, и тогда гражданская или революционная война, о которой говорил Шмитт, есть просто другое название современной антитеррористической войны, ее «ранний этап»; актуальной теорию Шмитта делает заявленное стремление некоторых сильных игроков к многополярному миру, в том случае, конечно, если не считать его возможность утопичной, а заявку на него – одним из моментов торга по распределению власти и доходов в рамках глобальной империи).

 

Как известно, М. Вебер [см.: 7] определил три идеальных типа легитимности: традиционную, харизматическую и легалистскую (иногда они называются иначе, мы приводим общеизвестные «школьные» названия); идеальный тип есть методическое упрощение, рационализация, абсолютизация односторонности, содержит существенный телеологический момент; в «действительности» мы всегда имеем «смешение», «в целом» определенное «преимущественно» одним из названных типов. К. Шмитт [см.: 8, с. 171] назвал четыре основных «чистых» типа государственной формы[1]: государство законодательства, государство юрисдикции, государство правления, государство администрации. Между идеально-типическими способами легитимации и чистыми формами государства также нет «идеального», однозначного соответствия.

 

Современная глобальная империя «более всего» соответствует государству администрации (если начать наше рассмотрение с концепции М. Хардта – А. Негри), которое Шмитт определяет так: «Можно представить и такое государство, в котором повеление и воля не исходят от личности, наделенной верховной властью, не являются простым претворением в жизнь ранее принятых высших норм, а представляют собой лишь сугубо конкретные предписания; таково государство администрации, в котором правят не люди, не законодательные нормы, воспринимаемые как нечто высшее, но, согласно знаменитой формуле, “вещи управляют сами собой”» [8, с. 174]. Шмитт, когда писал эту работу, считал такую картину утопичной, но полагал, что «государство администрации все-таки мыслимо, и его отличительной особенностью является конкретная мера, обусловленная только реальным положением дел, принятая в связи с конкретной ситуацией и обоснованная практической целесообразностью» [8, с. 174], – краткое и точное определение, подытоживающее (максимально полно для дефиниции) то существенное, что писали о форме современной империи М. Хардт и А. Негри (которые на Шмитта в этой связи не ссылаются). Специально вопрос о соответствующем данной государственной форме способе легитимности в литературе не рассматривался; однако в книге «Империя» много места уделено способам легитимации имперского мирового порядка.

 

Империя есть принципиально новая форма господства, она не принадлежит тому, что получило название Модерн [1, с. 143], – это временная локализация империи. У нее есть и другая локализация; М. Хардт и А. Негри пишут: «Сегодняшняя идея империи родилась благодаря глобальной экспансии собственного, исходно рассчитанного на внутренние условия конституционного проекта США. Фактически именно через расширение сферы действия внутренних конституционных процессов начинается процесс конституирования Империи» [1, с. 174]. Таким образом, мы имеем дело не с «империей вообще», но с уже вполне определенной империей, тем самым безусловно выигрывая в плане «научности», «позитивности». Несколько опережая изложение, приведем еще и третий, существенным образом еще более «конкретизирующий» образ Империи, ее характерный признак (здесь Хардт – Негри не согласятся). Авторы книги пишут: «С окончанием “холодной войны” Соединенные Штаты были призваны гарантировать сложный процесс формирования нового наднационального права и придать ему юридическую эффективность. Так же, как в первом веке христианской эры римские сенаторы просили Августа ради общественного блага принять имперские полномочия, также и сегодня международные организации (ООН, международные финансовые и даже гуманитарные организации) просят Соединенные Штаты взять на себя главную роль в Новом мировом порядке» [1, с. 173]. Авторы настоятельно подчеркивают, что «призывы являются реальными и весомыми» [1, с. 173], что «американские военные, даже против своей воли, должны были бы во имя мира и порядка ответить на вызов» [1, с. 173], что «наднациональные органы призывают США к активной деятельности, направленной на реализацию суммы четко сформулированных юридических и организационных инициатив» [1, с. 173]. Здесь дело не в том, что подобного рода призывы можно организовать (есть несколько разработанных для этого технологий, «оранжевые революции», например; или, из самого последнего времени – события в Венесуэле, когда легитимно избранного и контролирующего территорию президента можно «не признать» на основе призывов не важно кого именно), но прежде всего в том, что классическое понятие суверенитета устанавливает: суверен вне и над устанавливаемым им правом. Широчайшая практика «признания» или «непризнания» («не вхождения», «исключений», «неприменимости для граждан США» и т. п.) международного права и организаций, обязательных для всех остальных, применяемая США (не «случайно», но вполне «тотально») показывает, что имперский суверенитет едва ли сущностно отличается (на чем настаивают Хардт – Негри) от «классического». Наконец, для интерпретации теории Империи Хардта – Негри необходимо удерживать перспективу борьбы с Империей: «Сегодня быть республиканцем означает прежде всего бороться изнутри, возводя контримперские конструкции на гибридной, меняющейся территории Империи» [1, с. 206]; М. Хардт и А. Негри позиционируют себя не просто демократами, но даже марксистами, и, конструируя теорию Империи, они создают не «апологию», но «критическую теорию». Таким образом, мы получили необходимые «рамки» для анализа концепции современной универсальной глобальной империи.

 

Империя есть «мировой порядок», и «порядок этот выражен в виде правовой структуры» [1, с. 19]; он возник на основе глобального рынка в связи с неспособностью национальных государств обеспечить его функционирование, «даже наиболее сильные национальные государства не могут далее признаваться в качестве верховной и суверенной власти ни вне, ни даже в рамках собственных границ» [1, с. 11]; кризис «старого порядка» национальных суверенитетов был, если верить Хардту – Негри, перманентным со времени его установления после Вестфальского мирного договора 1648 года [1, с. 20]. Но это не означает «элиминирование» суверенитета. «Ослабление суверенитета национальных государств вовсе не означает, что суверенитет как таковой приходит в упадок» [1, с. 11]; основная гипотеза состоит в том, «что суверенитет принял новую форму, образованную рядом национальных и наднациональных органов, объединенных единой логикой управления. Эта новая глобальная форма суверенитета и является тем, что мы называем Империей» [1, с. 11–12]; «переход к Империи порождается упадком суверенитета современного типа. В противоположность империализму, Империя не создает территориальный центр власти и не опирается на жестко закрепленные границы или преграды. Это – децентрированный и детерриториализованный, то есть лишенный центра и привязки к определенной территории, аппарат управления, который постепенно включает все глобальное пространство в свои открытые и расширяющиеся границы. Империя управляет смешанными, гибридными идентичностями, гибкими иерархиями и множественными обменами посредством модулирования командных сетей» [1, с. 12]. Ни одно государство не способно стать центром империалистического проекта; но исторически США (авторы описывают эту историю, но об этом позже) являются фактически центром проекта имперского (в силу своего устройства и по факту победы в «холодной войне»; потому, что имеют средства для того, чтобы выполнять функции всемирного полицейского). Империя, для авторов цитируемой книги, не метафора, но понятие, которое предполагает «главным образом теоретический подход» [1, с. 14]. Идея империи определяется тремя основными характеристиками. Во-первых, империя не имеет границ в пространстве и времени, «ее владычество не знает пределов. Первое и самое главное в концепции Империи – это утверждение системы пространственной всеобщности, то есть по сути, власти над всем “цивилизованным” миром. Никакие территориальные границы не ставят пределов этой власти» [1, с. 14]; «Империя выхолащивает время, лишает историю ее временного измерения и помещает прошлое и будущее в рамки собственного этического порядка. Иными словами, Империя представляет свой порядок как постоянный, извечный и необходимый» [1, с. 26]; империя представляет свой порядок не как завоевание, но «скорее как порядок, который на деле исключает ход истории и таким образом навсегда закрепляет существующее положение вещей. С точки зрения Империи, нынешнее положение вещей будет существовать всегда и ему всегда было предназначено быть таким. Империя представляет свое владычество не как преходящий момент в движении истории, а как способ правления вне каких бы то ни было временных рамок и в этом смысле – вне истории либо как конец истории» [1, с. 14]. Во-вторых, Империя универсальна не только в пространстве и времени, но «владычество Империи распространяется на все уровни социального порядка, достигая самых глубин социального мира. Империя не только управляет территориями и населением, она создает тот мир, в котором живет. Она не только регулирует отношения между людьми, но также стремится к непосредственному овладению человеческой природой. Объектом ее контроля является общественная жизнь в ее целостности, и таким образом Империя представляет собой совершенную форму биовласти» [1, с. 14].

 

Мы считаем возможным опустить вопрос о «формах», подготовивших нынешнее торжество имперского порядка (ООН, международные неправительственные организации, МВФ, Всемирный банк, международные суды разного уровня и компетенции, торговые организации и т. п.), ставшее основой имперской инфраструктуры; достаточно сказать, что, по утверждению авторов, «в неоднозначном опыте ООН правовое понятие Империи начало обретать форму» [1, с. 22]; также цели нашей статьи не предполагают останавливаться на теоретических и идеологических «провозвестиях» имперского устройства (называются, например, теория международного права Кельзена, неокантианца по своей методологии, авторы об этом не упоминают; на разработку Гоббсом и Локком «монархической» и «либеральной» соответственно форм государственного устройства; на «теории универсальной демократии» Спинозы и т. д.), и перейти сразу к вопросу об устройстве имперского порядка, способе его легитимации и связанным с этим непосредственно вопросам сопротивления империи, только тем из них, против которых и была объявлена антитеррористическая война.

 

Современная Империя – новая парадигма, как выражаются авторы, и потому не может определяться «только негативно»: «Следует избегать определения перехода к Империи в одних лишь негативных терминах, то есть терминах того, чем она не является, что, к примеру, происходит, когда говорят: новая парадигма характеризуется окончательным упадком суверенных национальных государств, дерегулированием международных рынков, концом антагонистического противоборства между государствами и так далее» [1, с. 28]. В теории новая парадигма, утверждают авторы, может быть представлена как «соединение теории систем Н. Лумана [см.: 13] и теории справедливости Д. Ролза [см.: 14]» [1, с. 28].

 

Структурная логика имперского порядка (и здесь как раз проявляется опора авторов на теорию систем Лумана) на практике может быть определена как «правление без правительства» [1, с. 28] и описывается так: «В глобальном порядке доминирующую позицию занимает системная тотальность, решительно порывающая со всякой предшествующей диалектикой и устанавливающая интеграцию акторов, которая кажется линейной и спонтанной. Однако в то же самое время эффективность консенсуса под эгидой верховной власти в рамках устанавливающегося порядка оказывается более чем когда-либо очевидной. Все конфликты, все кризисы и разногласия успешно способствуют процессу интеграции, взывая ко все большей централизации власти. Мир, спокойствие и прекращение конфликтов являются как раз теми ценностями, на достижение которых все и направлено. Развитие глобальной системы (в первую очередь, имперского права) кажется развитием машины, устанавливающей процедуры непрерывной выработки и реализации договоренностей, ведущих к достижению системного равновесия – машины, создающей постоянный запрос на власть. Эта машина предопределяет условия осуществления власти и действия во всем социальном пространстве. Любое движение фиксировано и может найти предназначенное ему место только внутри самой системы, в соответствующих ей иерархических отношениях. Это предзаданное движение определяет реальность процесса становления имперского мирового порядка – новой парадигмы» [1, с. 28]. Таким образом, механизм имперского господства составляют «три различные движущие силы, три момента: один – включающий, другой – дифференцирующий и третий – момент управления» [1, с. 188]. Первый момент, «либеральный облик Империи», означает, что «все желанны в пределах ее границ безотносительно к расе, вероисповеданию, цвету кожи, полу, сексуальной ориентации и так далее. В своем включающем аспекте Империя слепа к различиям; она абсолютно нейтральна к ним» [1, с. 188]. Публичное пространство нейтралитета делает возможным «установление и легитимацию универсального понимания права, формирующего ядро Империи» [1, с. 188]. Однако авторы указывают и на «оборотную сторону», «пренебрежение различиями означает в действительности выхолащивание потенциала различных составляющих империю субъективностей» [1, с. 188], то есть нейтрализуют творческий потенциал множества (на которое, повторим, авторы возлагают освободительные надежды). Здесь же следует еще раз сказать и о том, что в этом «благожелательном универсализме», до настоящего времени, по крайней мере, есть исключение: американские граждане имеют иммунитет в отношении «универсального понимания права». «Миролюбивый порядок», по которому «без значительного сопротивления или конфликта скользят субъективности» [1, с. 189], помимо названного, имеет еще несколько «исключений», именно тех, против кого ведется война. Второй, дифференцирующий, момент «предполагает утверждение различий, принятых в имперской реальности» [1, с. 189]; «если с юридической точки зрения различия должны быть отброшены, то с точки зрения культуры они, напротив, приветствуются» [1, с. 189]. Такие различия не только «не разрушают важнейшие скрепляющие звенья общности или всеохватывающий консенсус» [1, с. 189], но, напротив, делают множество управляемым. Авторы утверждают, что «Империя не создает различий. Она берет то, что ей дают, и работает с этим» [1, с. 189]. Знают они и о старом имперском принципе «разделяй – и властвуй» [см.: 1, с. 191], но полагают, что к Империи это отношения не имеет, хотя и признают, что тактика, основанная на этом принципе, широко и успешно применялась на «других уровнях» еще до времени Империи (например, поддержание многонациональных составов рабочих промышленных предприятий, чтобы противоречия и простое непонимания между ними не позволили им вести согласованную борьбу с работодателем/собственником; применяется она и на южноамериканских плантациях до настоящего времени, и тоже успешно). Вообще, Империя – враг фиксированных идентичностей и всячески споспешествует их «размыванию», ее идеал – меньшинства. Третий момент, управление и «иерархическое структурирование этих различий в общую экономику господства» [1, с. 189] как раз и основывается на разрушении «чистых, обособленных идентичностей» [1, с. 189] и основывается «на потоках движения и смешения» [1, с. 189]. В общем, ссылаясь на исследования М. Фуко, авторы утверждают, что империя есть «порядок контроля», в противоположность предыдущему «дисциплинарному обществу» [1, с. 35]. Общество контроля «формируется на заре современности и развивается, двигаясь к периоду постсовременности, общество, где механизмы принуждения становятся еще более “демократическими”, еще более имманентными социальному полю, распространяясь на умы и тела граждан» [1, с. 36]; «практики социальной интеграции и исключения, свойственные системе управления, все более и более становятся внутренней сущностью самих субъектов. Теперь власть осуществляется посредством машин, которые напрямую целенаправленно воздействуют на умы (посредством коммуникационных систем, информационных сетей и так далее) и тела (через системы соцобеспечения, мониторинг деятельности и тому подобное), формируя состояние автономного отчуждения от смысла жизни и творческих устремлений» [1, с. 36]. Таким образом, общество контроля «характеризуется интенсификацией и генерализацией аппаратов дисциплинарной нормализации, которые служат внутренней движущей силой наших повседневных практик, но, в отличие от дисциплины, этот контроль распространяется далеко за пределы структурного пространства социальных институтов, действуя посредством гибких и подвижных сетей» [1, с. 36]. В Империи завершился процесс «смены парадигмы суверенитета» «парадигмой правления» (М. Фуко), где «под суверенитетом подразумевается наличие единого центра власти, возвышающегося над социальным полем, а под правлением – общая система дисциплины, пронизывающей все общество» [1, с. 92–93] и осуществляется переход к «обществу контроля», универсализирующему и интернизирующему, снимающему все «внешнее» во всех областях (здесь опять имеет объясняющее значение концепт «биополитики» М. Фуко).

 

Машина не имеет никакого отношения к «справедливости» (к морали, ценности и т. п.); Империя претендует на установление мира и на установление порядка, основанного на ценности и справедливости. Это – один из двух основных источников ее легитимации. Здесь авторы полагают нужным ориентироваться на теорию справедливости Д. Ролза, хотя нигде не поясняют, что именно из этой теории дает основание для понимания и интерпретации порядка империи. Вообще же имперский порядок имеет два источника легитимации: машину (сила и эффективность) и ценности, от имени которых он действует, то есть ведет войну. Поскольку легитимация через ценность находится в прямом и непосредственном отношении к справедливой войне (основному предмету нашего рассмотрения), то первоначально обратим внимание на «машинную легитимацию» (так ее иногда именуют сами авторы книги).

 

По утверждению Хардта – Негри, проблема «легитимации начала рассматриваться в терминах машины управления» [1, с. 102] достаточно давно, именно с того времени, когда в школе естественного права (с ХVП века, здесь в качестве авторов упоминаются Гроций, Томазий, Пуффендорф) «трансцедентальные образы суверенитета были спущены с небес на землю и укоренены в реальности институциональных и административных процессов» [1, с. 102]; имперская ситуация является в этом отношении завершением определенной традиции. Способность разрешать конфликты «машиной», о которой мы уже писали, ведет к «концептуальной неотделимости права на власть от ее осуществления» [1, с. 19] и «с самого начала утверждается как априори системы» [1, с. 19]: «машина сама себя легитимирует и воспроизводит, то есть является аутопойетической или системной» [1, с. 45]. Важнейшим способом легитимации имперской машины (и местом ее происхождения) является «индустрия коммуникаций» [1, с. 45]. «В этом совпадении производства посредством речи, лингвистического производства реальности и языка собственной легитимации и лежит главный ключ к пониманию действенности, юридической силы и легитимности имперского права» [1, с. 45–46]. В общем, это «форма легитимации, которая основывается только на себе самой и непрестанно воспроизводится, развивая собственный язык самоподтверждения» [1, с. 45]. На старом языке метафизики это называется «свободой», или «автономностью», или «суверенностью» воли; внешнее проявление воли называется силой, и вполне закономерно, что (не имея в виду этого «порядка аргументации», и не выводя свое следующее утверждение из приведенных нами выше) авторы отмечают: «Фактически легитимность новой власти отчасти опирается непосредственно на эффективность использования силы» [1, с. 46]; «власть в Империи осуществляется посредством силы, и все те инструменты, которые гарантируют ее эффективность, уже очень развиты технологически и прочно закреплены политически» [1, с. 46]. Эффективность применения силы имеет «обратный эффект» обоснования и легитимации ее применения (почти «победителей не судят»). Однако «империя создается не только на основе одной лишь силы, но и на способности представить эту силу залогом права и мира» [1, с. 29]; здесь мы должны перейти к «справедливости» имперского порядка, легитимируемого ценностями. Еще одно замечание, относящееся к сказанному: голая сила должна облечься в подобающую «юридическую форму». «Легитимация имперского порядка не может основываться на простой эффективности правовых санкций и способности применить их с помощью военной силы. Она должна развиваться посредством производства международных юридических норм, утверждающих власть актора-гегемона на прочном и правовом основании» [1, с. 172]; это право основывается не на «договоре», но есть «идея права, предполагающая существование верховной власти, легитимного наднационального двигателя юридического процесса» [1, с. 173]. Авторы не дают однозначного ответа на вопрос, кто это может быть и кто, если империя уже существует, таким «легитимным двигателем» уже является (международные организации во главе с ООН таковыми быть не могут, их значение в этом отношении снято появлением Империи). Но то, что Хардт и Негри пишут о конституции США, о роли США в становлении Империи, о «процессе расширения» американской конституции (мы уже приводили соответствующие их высказывания) показывают, в каком направлении следует вести поиск этого «легитимного двигателя».

 

Второй «порядок легитимации» Империи отсылает к «общечеловеческим» и «универсальным» ценностям, которые реализуются (противоречиво, никогда «до конца», лишь «относительно прежнего состояния») имперским порядком. Ссылка на историю (на Римскую империю) носит вспомогательный характер, но тем не менее открывает для современного имперского порядка перспективу (не «временную» или «пространственную» – империя универсальна и вечна, но «эсхатологическую»: несмотря на то, что она вся без остатка «по эту сторону», но в процессе повествования у авторов периодически появляются ссылки и на «Град Божий» Августина, и на традицию милленаризма, Иоахима Флорского), выполняющую не только роль аргумента «ad homenem»: «Понятие Империи соединило правовые категории с универсальными этическими ценностями, определив их существование в качестве органического целого. Этот союз постоянно присутствовал в понятии Империи, несмотря на все превратности истории» [1, с. 25]. Главное для авторов, конечно, то, что «всякая правовая система представляет собой своего рода кристаллизацию определенной совокупности ценностей, поскольку мораль является составной частью субстанции, лежащей в основе любой системы права, но особенность Империи состоит в том, что она доводит совпадение и универсальный характер этического и юридического принципа до предела: Империя – это мир и гарантии справедливости для всех народов. Идея Империи предстает в образе глобального оркестра под управлением одного дирижера как единая власть, которая сохраняет социальный мир и производит этические истины» [1, с. 25]. Для этого власть наделена силой, чтобы вести «справедливые войны»: «на границах – против варваров, и внутри – против бунтовщиков» [1, с. 25]. Итак, ценностная легитимация имперского порядка не просто предполагает, но обязывает взять на вооружение концепцию «справедливой войны»; авторы отмечают возрождение интереса к ней [1, с. 26–27] в наше время. В Новое время попытались отделаться от этого средневекового концепта не в последнюю очередь потому, что известная тогда форма справедливой войны – религиозная война – опустошавшая Европу в XVI и ХVII веках произвела на современников страшное впечатление и долго помнилась еще многим поколениями европейцев. Справедливая война отличается тем, что криминализирует противника (он не враг, а преступник, и даже святотатец), не различает собственно воюющих и население (враги все), является по своей сути тотальной войной. Однако современный имперский порядок предполагает утверждение всеобщего мира и справедливости, и тем самым берет на вооружение этот концепт, причем преобразуя его в сторону еще большей «универсальности». Две характеристики справедливой войны, «с одной стороны, война низводится до статуса простой полицейской акции, с другой стороны, происходит сакрализация новой власти, которая может посредством войны легитимно исполнять этически обоснованные функции» [1, с. 27], – развиваются еще дальше: «Сегодняшнее понятие справедливой войны отмечено несколькими поистине принципиальными новшествами» [1, с. 27]. Во-первых, она «перестает быть практикой защиты или сопротивления» [1, с. 27], хотя бы только на словах, но «становится деятельностью, которая оправдана сама по себе» [1, с. 27], во-вторых же, она становится постоянным, «нормальным» состоянием: чрезвычайное положение и связанные с ним процедуры есть нормальное состояние империи; Хардт – Негри даже пишут о наличии характерной для Империи «парадигмы легитимации, основанной на постоянном чрезвычайном положении и полицейских мерах» [1, с. 49]. Причин этому несколько.

 

1) Империи просто не с кем заключать мир. С преступниками в переговоры не вступают, тем более что «чаще всего врагов называют террористами, что являет собой грубую концептуальную и терминологическую редукцию, коренящуюся в полицейской ментальности» [1, с. 48], причем «сегодня враг, как и сама война, одновременно «банализируется (низводится до уровня обычных полицейских репрессивных мер) и абсолютизируется (как Враг, абсолютная угроза моральному порядку)» [1, с. 27]. Но ведь порядок империи и есть по определению полицейский порядок: Империя есть полицейское государство, в котором «чрезвычайное положение и полицейские методы составляют прочное ядро и центральный элемент нового имперского права» [1, с. 38]. Авторы считают верным, хотя и недостаточным, «определение формирующейся имперской власти как науки управления порядком, основанной на практике справедливой войны в целях разрешения непрестанно возникающих чрезвычайных ситуаций» [1, с. 32], «юридическое право на применение чрезвычайного положения и возможность использования полицейских сил являются двумя изначальными координатами, определяющими имперскую модель власти» [1, с. 31]. Право полиции, как пишут авторы, просто следует из чрезвычайного положения; если оно постоянно, то «соответственно, мы можем увидеть изначальный неявный источник имперского права в действиях полиции и в ее способности к установлению и поддержанию порядка. Легитимность имперского порядка служит обоснованием использования полицейской власти, и в то же самое время действия глобальных полицейских сил демонстрируют реальную эффективность имперского порядка» [1, с. 31]. То есть мы имеем фигуру «самообоснования» имперской власти через справедливую войну.

 

2) «Вопрос о справедливости и мире в действительности решен не будет: мощь нового имперского устройства никогда не найдет своего воплощения в консенсусе, который будет принят массами» [1, с. 34]; «Империя рождается и существует как кризис» [1, с. 34]. То есть заявленное содержание имперского порядка, справедливость, недостижима в принципе в этой «форме»; легитимность, основанная на имперском праве как «высшем синтезе» формального права и морали, таким образом, есть «эффект идеологии», который, впрочем, при «обществе контроля», как его, вслед за Фуко, описывали Хардт – Негри, не имеет границы во времени.

 

3) Если второе обстоятельство относилось скорее к «содержанию» имперского порядка, то третье – к его форме. Имперская форма всегда находится в состоянии перехода. Хардт и Негри пишут, что способом существования империи является разложение потому, что это, согласно авторам концепции, оказывается «бессубстанциальной формой»; империя определяется как «паразит»: «Массы являются реальной производительной силой нашего социального мира, тогда как Империя оказывается просто аппаратом захвата, существующим лишь за счет витальности масс. Империя – это, как сказал бы Маркс, паразитическая власть накопленного мертвого труда, озабоченная лишь тем, чтобы выжать побольше крови из труда живого» [1, с. 70]; «в то время как власть заявляет о себе как о наднациональной силе, она выглядит лишенной какой-либо реальной опоры, или, скорее, ей не хватает мотора, движущего ее вперед. Таким образом, господство биополитического контекста Империи нужно рассматривать в первую очередь как машину на холостом ходу, машину, рассчитанную на внешний эффект, машину – паразит» [1, с. 70].

 

Наконец, разложение, смешение есть просто способ существования Империи: «Мы считаем разложение скорее не случайностью, но необходимостью. Или, точнее, Империя требует, чтобы все отношения были случайными. Имперская власть основана на разрыве всякого ясно установленного онтологического отношения. Разложение есть просто знак отсутствия любой онтологии. В онтологическом вакууме разложение становится необходимым, объективным. Имперский суверенитет расцветает на преумножении противоречий, которые порождаются разложением; он стабилизируется своей нестабильностью, своими примесями и смешением; он успокаивается паникой и беспокойством, которые он постоянно порождает. Разложение является именем вечного процесса перемен и метаморфоз, антифундаментальным фундаментом, деонтологическим способом бытия» [1, с. 192].

 

Империя универсальна (не имеет границ в пространстве и времени, как было сказано); «в переходе от современности к постсовременности и от империализма к Империи различие между внутренним и внешним постепенно уменьшается» [1, с. 178]. Снятие границы между «публичным и приватным» [1, с. 179], определяющей для классического либерального понимания политики, и «суверенных границ» национальных государств вместе с претензией Империи на установление не просто политического, но морально-политического порядка лежит в основании «права на вмешательство» (которое уже нельзя определять понятием «интервенции»): «право на вмешательство» рассматривается как одно из «базовых» в новом имперском праве. Требование «справедливости», исходящее от наднациональных институтов разного уровня и профиля («эти организации стремятся выделить всеобщие потребности и защитить права человека. В их риторике и действиях враг сначала определяется как нужда, недостаток, лишения, и своей деятельностью они стремятся защитить людей от чрезмерных страданий, а затем признается, что враг – это грех» [1, с. 47]) универсализируется как «право» империи вмешиваться везде, где обнаружится угроза новому имперскому порядку, таким образом, что «моральное вмешательство становится передовым отрядом сил имперской интервенции» [1, с. 47]; «моральное вмешательство часто служит первым актом, готовящим сцену для военной интервенции» [1, с. 48]. Это есть один из «аспектов» ставшей перманентной «справедливой войны»: «Справедливая война находит эффективное подкрепление со стороны “моральной полиции” подобно тому, как действенность имперского права и его легитимное функционирование поддерживаются необходимым и постоянным применением полицейской власти» [1, с. 48]. А поскольку «любой мятеж, любое восстание, врывающееся в порядок имперской системы, вызывает потрясение всей системы в целом» [1, с. 69], что предполагается «сетевой» природой имперского порядка, то «в наши дни американским идеологам все сложнее назвать одного, главного врага; скорее, кажется, что многочисленные и неуловимые враги находятся повсюду» [1, с. 181], и, как мы сказали (вслед за Хардтом-Негри), их вместе квалифицируют как террористов. Антитеррористическая война есть современное название справедливой войны как постоянного состояния имперского порядка, одновременно способ его функционирования и легитимации.

 

По Хардту – Негри, «субстанциональным» противником Империи являются массы, которые одновременно, как мы видели, есть, по определению авторов, «субстрат» самой Империи (ее «подлинное содержание» – универсализация производства как воспроизводства, глобальный рынок, которые тоже фундируются новым характером «множества», массы, – эти вопросы не входят в горизонт нашего рассмотрения в данной статье). Однако они, массы, не «опознаются» как подлинные враги (может быть еще и потому, что лишены любой репрезентации, а враг должен быть «представлен). Враг, то есть преступник, – любой, угрожающий имперскому порядку, суверенитету; сегодня «представленными» оказываются два основных врага. Во-первых, то, что получило название «фундаментализма» в идеологии и, соответственно, социальные группы, которым он «приписывается»; особую «привилегию» здесь получил (в силу причин, которые не входят в предмет нашего анализа) «исламский фундаментализм» и «терроризм»: против него, собственно, и объявлена в 2001 году «антитеррористическая война». Во-вторых (авторы книги знают об этих врагах; как «природные» враги имперского порядка они являются и «врагами» тех сил, от имени которых выступают сами Хардт – Негри), это национальные суверенные государства, имеющие активную или пассивную возможность сопротивляться включению в имперский порядок. Первые – собственно квалифицируются как «террористические государства» (время от времени, пока имеют возможность нанести Империи «неприемлемый ущерб», и «окончательно», когда эту способность утрачивают: Иран, Северная Корея, во время ослабления – Россия; чаще используется термин «государства-изгои»); вторые – так называемые «несостоятельные государства»: речь идет о тех странах третьего мира (в основном, в Африке), которые после распада колониальной системы так и не смогли стабилизироваться, то есть эффективно осуществлять суверенитет в своих границах. Те и другие – «законный» объект интервенции.

 

К «государствам-изгоям» и «несостоятельным государствам» мы еще вернемся в конце нашего рассмотрения антитеррористической войны. Что же касается фундаментализма, одному из вариантов которого была, собственно, объявлена антитеррористическая война, то Хардт – Негри обращают на него особенное внимание (книга писалась и была опубликована до 2001 года): «С момента распада Советского Союза великие идеологи геополитики и теоретики конца истории постоянно видели в различных видах фундаментализма основную угрозу мировому порядку и стабильности» [1, с. 143]. Авторы полагают, что «фундаментализм, однако, является бессодержательной и уводящей от сути дела категорией, которая сваливает в одну кучу широкий спектр различных по существу феноменов» [1, с. 143]. Неправильным является представление о том, что фундаменталистские идеологии и движения «несут возрождение изначальных идентичностей и ценностей» [1, с. 143]; авторы полагают, напротив, что более точно и более плодотворно понимать различные виды фундаментализма не как воссоздание мира, каким он был до эпохи современности, но скорее как мощное отрицание происходящего ныне исторического перехода» [1, с. 143] и в этом смысле «различные виды фундаментализма являются симптомом перехода к Империи» [1, с. 143]. Фундаментализм определяется как антимодернизм и может быть лучше понят «не как домодернистский, но как постмодернистский проект» [1, с. 145]. Основной характеристикой исламского фундаментализма[2] является «отрицание современности как оружия евро-атлантической гегемонии» [1, с. 145]. Авторы подчеркивают, что «в этом отношении исламский фундаментализм является, конечно, парадигмальным явлением» [1, с. 145–146]. От постмодернистского дискурса фундаменталистский, утверждают Хардт – Негри, отличается тем, что «в значительной мере упрощая, можно утверждать, что постмодернистские дискурсы прежде всего обращены к победителям в процессе глобализации, а фундаменталистские – к проигравшим» [1, с. 146]. Следует, однако, иметь в виду, что «привилегированный преступник/террорист», каковым сейчас для Империи является исламский террорист[3], есть, скорее, функция/место в системе имперского порядка, определяемое решением суверена (как бы постсовременно его ни понимать). Таковым может оказаться кто угодно: нормальность тотальной войны для имперского порядка обусловливает «нормальность» исключения (о конститутивном значении исключения для порядка, ссылаясь на Агамбена, мы говорили).

 

Итак, можно подвести некоторый промежуточный пока итог. Во-первых, следует определить, к какому из названных выше (в смысле с М. Вебера) типов легитимации (смешению идеальных типов) относится легитимация имперского порядка. Хардт – Негри последовательно не ставят этого вопроса, поскольку парадигмальность нового имперского порядка предполагает утрату значения всех понятий, определявших «прошлое» состояние мира и политики. Для нас же, не связанных столь жесткими установками, вопрос представляется не лишенным интереса. Ближе всего легитимация имперского порядка к легальному типу М. Вебера: его легитимность сродни легитимности бюрократии у немецкого социолога. Хардт и Негри в другой своей работе [см.: 9] специально задаются вопросом, из каких источников может взяться легитимность международных организаций, транснациональных корпораций и т. п., и прямо утверждают, что их легитимность, производная от легитимности национальных правителей, призрачна в тем большей степени, чем дальше зашел кризис национального суверенного государства и кризис политической репрезентации. Но это для авторов не суть: «машинная легитимация», как мы видели выше, полагается вполне достаточной для эффективного управления, правовых и силовых гарантий имперского порядка. Во-вторых, еще раз укажем, что для Империи чрезвычайное положение, антитеррористическая война есть норма, это относится к природе «имперского порядка». Имманентность имперского порядка истребительна; если воспользоваться термином Ж. Бодрийяра [см.: 16] она имплозивна; не имеющая предела во времени и пространстве справедливая антитеррористическая война есть «дифференциальный признак» имперского порядка, а ее завершение (если оставаться в пределах имманентности) мыслимо как имплозия империи, в тот «момент», когда исчезнет пространство экспансии.

 

Вторую, либеральную, модель глобальной империи, можно охарактеризовать кратко, во-первых, тем, что в ней не предусмотрено «места» для антитеррористической войны (именно так: антитеррористическая война подразумевается как факт, но «выносится» за пределы теоретического анализа порядка империи; антитеррористическая война есть в этом случае такое в точном смысле конститутивное исключение, которое является «слепым пятном» теории); во-вторых, тем, что, в сравнении с моделью, предложенной Хардтом – Негри, либеральная модель «одномерна». Мы выбрали в качестве примера книгу Д. Лала [см.: 2] «Похвала империи» не просто потому, что она наиболее показательна, «репрезентативна», но и потому, что ее автор – не просто ученый-исследователь, но и функционер глобального имперского порядка. Мы имеем дело с идеологией в точном смысле: так представляет себя (самому себе и «всем») глобальный имперский порядок.

 

1) Империя – «естественное состояние»: «Правилом для международной системы были имперские системы» [2, с. 9].

 

2) Имперская система есть логическое завершение «глобализационных процессов», порядок, «необходимый для мира и процветания» [2, с. 8]. В основе империи – именно экономическая глобализация, которая есть факт, долженствующий быть признанным и облеченным в соответствующую политическую и юридическую форму.

 

3) Имперский порядок понимается строго как «всемирное господство» США: «Имперская роль была навязана США» [2, с. 8]; «империи возникали всякий раз, когда международное анархичное сообщество государств уступало место державе, располагающей экономическими и военными средствами для утверждения своей гегемонии» [2, с. 14].

 

Книга доказывает, что «со времен падения Римской империи никакая другая имперская держава не обладала потенциалом, сопоставимым с тем, которым располагают сегодня США» [2, с. 14]. Четвертое. Имперский порядок (как и у Хардта – Негри) представляет собой осуществленный синтез права и нравственности, характеризуется как «новый международный моральный порядок» [2, с. 14], устанавливаемый США. Существенным отличием от «демократической» модели Хардта – Негри является то, что по отношению к глобальному имперскому порядку не предполагается никакой «освободительной альтернативы»: он есть завершенный и совершенный нравственно-политический порядок. То есть, при несомненном сходстве описаний, различие можно полагать прежде всего в «модальности», и это существенно: враги такого порядка, если можно так сказать, «еще больше враги» (чем у Хардта – Негри), еще больше преступники. Антитеррористическая война, о которой не говорится, таким образом, становится «более справедливой» (более тотальной, абсолютной), что, конечно, не признается, так как, в отличие от Хардта – Негри, справедливость полагается осуществленной, а значит и война относится к области досадных фактов, а не есть принцип. О легитимации имперского порядка специального вопроса тоже не стоит; он легитимен как таковой, как справедливый порядок, как самолегитимация (впрочем, всегда наличествует ссылка на «процветание» и экономическую необходимость и эффективность: легитимация через «благосостояние», через отсылку к необходимости глобальной экономики). В политическом отношении такой способ легитимации ничтожен, но ничьего согласия и не требуется, оно предполагается как функция того же «благосостояния» и справедливости.

 

В 20–30-е годы ХХ века К. Шмитт создал теорию «больших политических пространств», единственное до сегодняшнего дня концептуальное обоснование «политической многополярности». Теория детально изложена Шмиттом в работе «Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил» [см.: 3]. Следует иметь в виду, что первая публикация работы относится к 1939 году, четвертое издание, последнее, в которое вносились правки – к 1941. Работа не могла быть свободной от условий своего времени, обстоятельства ее написания и симпатии автора, безусловно, создают предубеждение против него, некоторые высказывания считаются просто неприемлемыми, термины, как мы уже сказали, табуированы. Однако идея, изложенная в работе, сохраняет свое значение безотносительно к этим обстоятельствам, что, повторим еще раз, подтверждается широким обсуждением, все более активным в последнее время. Шмитт, безусловно, не «друг», если принять его оппозицию «друг-враг» как конститутивную для «области политического» как такового, но он в любом случае – «законный враг», то есть с ним можно спорить и к нему следует прислушиваться.

 

Международный порядок еще и до сих пор – это порядок суверенных государств. «Любой порядок оседлых народов, живущих вместе или рядом друг с другом, принимающих друг друга в расчет, определяется не только персонально, но является в то же время территориально конкретным порядком пространства. Необходимые элементы пространственного порядка до сих пор заключались главным образом в понятии государства, которое кроме персонально определенной сферы господства означает также, и даже в первую очередь, некоторое территориальное ограничение и территориально замкнутое единство» [3, с. 482]. Шмитт считает необходимым ввести понятие «большое пространство»: «Для нас в слове большое пространство выражается изменение представлений о пространстве Земли и самих размеров пространства Земли, которое овладело сегодняшним всемирно-политическим развитием. В то время как “пространство” наряду с различными специфическими значениями сохраняет всеобщий, нейтральный, математико-физический смысл, “большое пространство” является для нас конкретным современным историко-политическим понятием» [3, с. 483]. Это представление о «большом пространстве» возникло не вдруг. Шмитт прослеживает его историю (подробнее не в цитируемой работе, но в книге «Номос Земли» [см.: 17], изданной уже после мировой войны), начиная с великих географических открытий, полагая и доказывая, что для современности своеобразным смысловым «центром мира» является Европа (европоцентризм есть факт права, в том числе международного права). Во-первых, сюда относятся «линии», разделяющие права на колонизацию в Новом свете, закрепленные первоначально папскими буллами; «линии дружбы» более позднего времени, разделяющие пространство ничем не ограниченной, прежде всего морской, войны, от территорий «оберегаемой войны», от собственно Европы; понятие колонии также относится к этой группе. В целом это «граница», выделяющая Европу как особую, привилегированную область правового порядка. Во-вторых, внутри Европы тоже действует порядок больших пространств. Системы европейского равновесия; региональные пакты (Антанта) до и после первой мировой войны; особый статус нейтральных держав; договоры, определяющие совместную деятельность (например, в Арктике; действуют до сих пор), – все это относится к названному случаю. В-третьих, образование больших пространств на основе Доктрины Монро (на нее вдруг стали ссылаться американские политики в 2019 году в связи с ситуацией вокруг Венесуэлы), Доктрины Вильсона (особенно в части устройства Восточной Европы после первой мировой войны; право наций на самоопределение, отнесенное в первую очередь к ситуации распада Австро-Венгерской империи); сюда же относится не имеющий названия, но действовавший полтора века «принцип безопасности коммуникаций Британской мировой империи». Вне зависимости от конкретного содержания, все перечисленное было способом «ограничивания», формирующим «большие пространства». Наконец, следует помнить также и о геополитических теориях (и их предшественниках), вводящих в научный оборот – например, представление о «естественных границах», понимаемых не только «географически». Теория «замкнутого торгового государства» И. Г. Фихте [см.: 18], или концепция американского ученого У. У. Виллоуби, которого упоминает Шмитт, вводившего понятие «демографического права на землю» [3, с. 491]. Растущие народы, которым становится «мало места», например, Япония, как у названного автора, приобретает право на захват «пустой земли», причем «пустота» эта та же самая, что и пустота незаселенных западных земель в Америке (индейцы – природное явление, об этом вспоминают также и Хардт – Негри [1, с. 162–163]). Сюда же следует отнести теорию «жизненного пространства», ставшую печально известной именно в то время, когда опубликована работа Шмитта. Все это можно рассматривать как «предысторию» концепта «большого пространства» и соответствующей ему «действительности»: мы не будем подробно говорить о методологии соотнесенности одного с другим, в данном случае это не имеет принципиального значения.

 

Непосредственными «предпосылками» теории «большого пространства» Шмитт считает следующие. Во-первых, Шмитт уже в 30-е годы видит, что развитие экономики (еще в ее классическом, «современном», состоянии) предполагает формирование «больших пространств»: «Возникает технико-индустриально-хозяйственный порядок, в котором преодолены изолированность малого пространства и разобщение прежнего энергетического хозяйства» [3, с. 485]; процессы, аналогичные тем, что происходят в энергетике, свойственны «народному хозяйству» (здесь имеется в виду терминология Шмоллера) как таковому. Таким образом, «большое пространство – это возникающая из обширной современной тенденции развития область человеческого планирования, организации и активности» [3, с. 486]. Во-вторых, фактом является различие народов и государств (если народ еще не создал своего государства) в силе и способности к обеспечению собственного существования. Некоторые просто не могут быть самостоятельными и должны получить гарантии извне. Среди государств существует естественная иерархия, которая «принципиально игнорировалась наукой международного права» [3, с. 534]; в политико-исторической действительности само собой разумеется всегда были ведущие великие державы; был «концерт европейских держав» и в Версальской системе «союзные главные державы» [3, с. 534]. Порядок больших пространств – простая концептуализация «того, что есть». В-третьих, история и культура обусловливают близость, или, напротив, «чуждость» различных народов и их государств, что не может без последствий (в виде войн, восстаний и т. п.) игнорироваться при структурировании политического пространства.

 

Шмитт утверждает, что то, что он называет «порядками рейхов» (речь у Шмитта никогда не идет об одном, Немецком рейхе), решает названные (и еще не названные) задачи по структурированию пространства.

 

1) В рейхе соединяются понятия порядка и местоположения [3, с. 570], то есть рейх представляет собой не «пустое», но качественно определенное пространство: «Обозначение “Рейх”, которое здесь предлагается, лучше всего характеризует международно-правовое содержание связи большого пространства, народа и политической идеи, которая определяет собой наш исходный пункт. Обозначение “рейхи” ни в коем случае не упраздняет своеобразную особость каждого отдельного из этих рейхов» [3, с. 531].

 

2) В концепции зафиксирована способность качественно определенного организованного пространства к самостоятельности (к автономии, то есть к свободе): «К новому порядку Земли и вместе с тем к способности быть сегодня субъектом международного права первого ранга относится огромная мера не только “естественных”, в смысле от природы сразу данных свойств, к этому относится и сознательная дисциплина, усиленная организация и способность создать своими силами и уверенно удерживать в своих руках осиливаемый только с большим напряжением человеческой силы разума аппарат современного общественного строя» [3, с. 541].

 

3) Рейх, по Шмитту, является политической формой, соответствующей завершению процесса становления народа (в этом отношении национальное государство можно оценивать как форму, предшествующую и несовершенную прежде всего в силу незрелости самого «субстрата» – народа). Народ «в себе» и «для себя» (каковым он стал) предполагает в качестве своей собственной политической формы рейх: «Новое понятие порядка нового международного права – это наше понятие рейха, которое исходит из движимого народом, народного порядка большого пространства. В нем мы имеем сердцевину нового международно-правового образа мысли, который исходит из понятия народа и который вполне сохраняет содержащиеся в понятии государства элементы порядка, но который в то же время в состоянии справиться с сегодняшними представлениями о пространстве и с настоящими политическими жизненными силами, который может быть “планетарным”, то есть учитывать пространство Земли, не уничтожая народы и государства и не стремясь, как империалистическое международное право западных демократий, из неизбежного преодоления старого понятия государства в универсалистски-империалистическое мировое право» [3, с. 546].

 

Мы видим, что понятие мирового имперского порядка было вполне известно Шмитту, и связывал он его «реализацию» именно с теми самыми акторами, к которым этот порядок относят Хардт – Негри. То есть концепция рейхов уже тогда противопоставлялась Империи. Один из главных аргументов, имеющих именно ценностную природу (это важно в связи с порядком легитимации Империи через ценность, мораль, справедливость), является сохранение историко-культурного своеобычия (оно ценно само по себе, но и «универсально ценно» как почва): «Другие необходимые сегодня понятия пространства – это в первую очередь почва, которая в специфическом смысле была бы сопряжена с народом, и потом подчиненное рейху, выходящее за пределы народной почвы и государственной территории большое пространство культурного и экономически-индустриально-организационного излучения, распространения. Рейх – это не просто увеличенное государство, так же как большое пространство – это не увеличенное малое пространство. Рейх также не тождественен большому пространству, но каждый рейх имеет большое пространство и благодаря этому возвышается как над государством, пространственно характеризуемым исключительностью своей государственной территории, так и над народной почвой отдельного народа. Властное образование без этого большого пространства, которое увенчивает государственную территорию и народную почву, не было бы рейхом» [3, с. 552]. Вообще же, по Шмитту, imperium «имеет зачастую значение универсалистского, охватывающего мир и человечество, то есть наднационального образования (если и не должно быть, что друг с другом могут иметься многие и разнородные империи)» [3, с. 529]; что же касается рейха, то он «определяется существенно народно и является существенно неуниверсалистическим, правовым порядком на основе уважения каждой народности» [3, с. 529]. Таким образом, определение рейха, предложенное К. Шмиттом, следующее: «Порядок больших пространств входит в понятие рейха, которое здесь в качестве специфически международно-правовой величины нужно ввести в международно-правовое научное обсуждение. Рейхами в этом смысле являются ведущие и несущие силы, политическая идея коих распространяется в определенном большом пространстве и которые относительно этого большого пространства принципиально исключают интервенцию сил, принадлежащих чужому пространству» [3, с. 527]. В политико-правовом отношении порядок рейхов предполагает, по Шмитту, четыре основных области/уровня отношений между и внутри них (принципиальное различие внутреннего и внешнего при этом удерживается и постоянно актуализируется): «Явствуют четыре различных способа мыслимых правовых отношений: Во-первых, отношения между большими пространствами в целом, поскольку эти большие пространства, само собой разумеется, не должны быть герметично изолированными блоками, но и между ними происходит экономический и прочий обмен, и в этом смысле имеет место “мировая торговля”; во-вторых, межрейховые отношения между ведущими рейхами этих больших пространств; в-третьих, отношения между народами внутри большого пространства и, наконец, – с оговоркой невмешательства чуждых пространству сил – международные отношения между народами различных больших пространств» [3, с. 545].

 

Вопрос о легитимации рейха, интересный сам по себе, не имеет особого значения для проблематики нашей статьи, так как целиком находится в «горизонте современности» и вполне пригоден для анализа посредством разработанного М. Вебером в теории легитимности инструментария. Важно указать, что в этом порядке нет места ни для чего похожего на антитеррористическую войну. Более того, порядок традиционных суверенитетов гарантирует сохранение (в теории, конечно) «оберегаемой войны», «законного врага», хотя и допускает возможность гражданской войны, бунта и т. п., но именно как «вписанных» в иной, нежели глобальная империя, порядок. Вызовом порядку рейхов является так называемая революционная война, – но это уже предмет специального рассмотрения. Порядок между суверенами и сохранение мира укладывается в логику, замечательно описанную Р. Ароном [см.: 20] в работе «Война и мир между народами». Суверены находятся в естественном состоянии; это – состояние войны (по Гоббсу [см.: 21; 22]); но именно поэтому достигнутое равновесие обеспечивает пусть непрочный, но мир (логика двухполярного мира подробнейшим образом и многополярного мира лишь фрагментарно представлена в названной работе Арона). Напротив, Империя как единственный суверен, как порядок мира и справедливости – есть, как мы показали, порядок непрерывной и вечной войны, в том числе и с пребывающими в кризисе, но упорно цепляющимися за существование национальными суверенными государствами (описание с точки зрения Хардта – Негри; с точки зрения Шмитта то же самое следует описывать по-другому: область решения). Субъекты-государства, взявшие на себя заботу о своем суверенитете, должны быть достаточно сильными и иметь решимость противостоять Империи – но для чего? Этот вопрос мы оставляем открытым; следует лишь еще раз напомнить, что любая тень сомнения в лояльности Империи является законным основанием для гуманитарной, военной – любой, какой угодно, интервенции, остановить которую может только способность «нанести непоправимый ущерб» (все равно какой).

 

Мы не ставим вопроса о том, какой из двух порядков, Империи или «многополярного мира», действителен и актуален: это область решения, но обнаружить некоторые последствия такого решения нам ничто не мешает, – опытом исследования этого является данная статья.

 

Список литературы

1. Хардт М., Негри А. Империя. – М.: Праксис, 2004. – 440 с.

2. Лал Д. Похвала империи: Глобализация и порядок. – М.: Новое издательство, 2010. – 364 с.

3. Шмитт К. Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил // Номос Земли в праве народов publicum europaeum. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – С. 479–572.

4. Мюнклер Г. Империи: Логика господства над миром: от Древнего Рима до США. – М.: Кучково поле, 2015. – 400 с.

5. Каспэ С. Империя и модернизация: общая модель и российская специфика. – М.: РОССПЭН, 2001. – 256 с.

6. Шмитт К. Теория партизана. – М.: Праксис, 2007. – 301 с.

7. Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. В 4 т. Т. 1. Социология. – М.: ВШЭ, 2016. – 445 с.

8. Шмитт К. Легальность и легитимность // Понятие политического. – СПб.: Наука, 2016. – С. 171–279.

9. Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. – М.: Культурная революция, 2006. – 559 с.

10. Бодрийяр Ж. Символический обмен и сметь. – М.: Добросвет, КДУ, 2006. – 389 с.

11. Фуко М. Безопасность, территория, население. Курс лекций, прочитанный в Коллеж де Франс в 1977–1978 учебном году. – СПб.: Наука, 2011. – 544 с.

12. Шмитт К. Политическая теология. // Политическая теология. – М.: Канон-Пресс-Ц, 2000. – С. 7–98.

13. Луман Н. Социальные системы: Очерк общей теории. – СПб.: Наука, 2007. – 643 с.

14. Ролз Д. Теория справедливости. – М.: ЛКИ, 2010. – 536 с.

15. Агамбен Д. Homo sacer. Чрезвычайное положение. – М.: Европа, 2011. – 148 с.

16. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или конец социального. – Екатеринбург: УрФУ, 2000. – 96 с.

17. Шмитт К. Номос Земли в праве народов jus publicum europaeum. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – 630 с.

18. Фихте И. Г. Замкнутое торговое государство // Сочинения в 2-х томах. Т. 2. – СПб.: Мифрил, 1993. – С. 225–357.

19. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: Издательство АСТ, 2003. – 576 с.

20. Арон Р. Мир и война между народами. – М.: Nota Bene, 2000. – 880 с.

21. Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. // Сочинения в 2-х томах. Т. 2. – М.: Мысль, 1991. – 731 с.

22. Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 300 с.

 

References

1. Hardt M., Negri A. Empire [Imperiya]. Moscow: Praksis, 2004, 440 p.

2. Lal D. In Praise of Empires: Globalization and Order [Pokhvala imperii: Globalizatsiya i poryadok]. Moscow: Novoe izdatelstvo, 2010, 364 p.

3. Schmitt C. The Grossraum Order of International Law with a Ban on Intervention for Spatially Foreign Powers [Poryadok bolshikh prostranstv v prave narodov, s zapretom na interventsiyu dlya chuzhdykh prostranstvu sil]. Nomos Zemli v prave narodov publicum europaeum (The Nomos of the Earth in the International Law of the Jus Publicum Europaeum). St. Petersburg: Vladimir Dal, 2008, pp. 479–572.

4. Münkler H. Empires: The Logic of World Domination from Ancient Rome to the United States [Imperii: Logika gospodstva nad mirom: ot Drevnego Rima do SShA]. Moscow: Kuchkovo pole, 2015, 400 p.

5. Kaspe S. Empire and Modernisation: General Model and Russian Specificity [Imperiya i modernizatsiya: Obschaya model i rossiyskaya spetsifika]. Moscow: ROSSPEN, 2001, 256 p.

6. Schmitt C. The Theory of the Partisan [Teoriya partizana]. Moscow: Praksis, 2007, 301 p.

7. Weber M. Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology. In 4 vol. Vol. 1: Sociology [Khozyaystvo i obschestvo: ocherki ponimayuschey sotsiologii. V 4 t. T. 1: Sotsiologiya]. Moscow: VShE, 2016, 445 p.

8. Schmitt C. Legality and Legitimacy [Legalnost i legitimnost]. Ponyatie politicheskogo (The Concept of the Political). St. Petersburg: Nauka, 2016, pp. 171–279.

9. Hardt M., Negri A. Multitude: War and Democracy in the Age of Empire [Mnozhestvo: voyna i demokratiya v epokhu imperii]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2006, 559 p.

10. Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death [Simvolicheskiy obmen i smert]. Moscow: Dobrosvet, KDU, 2006, 389 p.

11. Foucault M. Security, Territory, Population: Lectures at the College De France, 1977–1978 [Bezopasnost, territoriya, naselenie. Kurs lektsiy, prochitannyy v Kollezh de Frans v 1977–1978 uchebnom godu]. St. Petersburg: Nauka, 2011, 544 p.

12. Schmitt C. Political Theology [Politicheskaya teologiya]. Politicheskaya teologiya (Political Theology). Moscow: Kanon-Press-Ts, 2000, pp. 7–98.

13. Luhmann N. Social Systems [Sotsialnye sistemy: Ocherk obschey teorii]. St. Petersburg: Nauka, 2007, 643 p.

14. Rawls J. A Theory of Justice [Teoriya spravedlivosti]. Moscow: LKI, 2010, 536 p.

15. Agamben G. Homo Sacer: Sovereign Power and Bare Life [Homo sacer. Chrezvychaynoe polozhenie]. Moscow: Evropa, 2011, 148 p.

16. Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities, Or, the End of the Social [V teni molchalivogo bolshinstva, ili konets sotsialnogo]. Ekaterinburg: UrFU, 2000, 96 p.

17. Schmitt C. The Nomos of the Earth in the International Law of the Jus Publicum Europaeum [Nomos Zemli v prave narodov publicum europaeum]. St. Petersburg: Vladimir Dal, 2008, 630 p.

18. Fichte J. G. The ClosedCommercialState [Zamknutoe torgovoe gosudarstvo]. Sochineniya v 2 t. T. 2. (Works in 2 vol. Vol. 2). St. Petersburg: Mifril, 1993, pp. 225–357.

19. Huntington S. P. The Clash of Civilizations [Stolknovenie tsivilizatsiy]. Moscow: Izdatelstvo AST, 2003, 576 p.

20. Aron R. Peace and War between Nations [Mir i voyna mezhdu narodami]. Moscow: Nota Bene, 2000, 880 p.

21. Hobbes T. Leviathan or The Matter, Forme and Power of a Common-Wealth Ecclesiasticall and Civil [Leviafan, ili materiya, forma i vlast gosudarstva tserkovnogo i grazhdanskogo]. Sochineniya v 2 t. T. 2. (Works in 2 vol. Vol. 2). Moscow, Mysl, 1991, 731 p.

22. Schmitt C. The Leviathan in the State Theory of Thomas Hobbes: Meaning and Failure of a Political Symbol [Leviafan v uchenii o gosudarstve Tomasa Gobbsa].St. Petersburg: Vladimir Dal, 2006, 300 p.



[1] Для Европы; вопрос о том, выработаны ли рядоположенные названным формы государства вне Европы, как и вопрос, можем ли мы назвать не-европейские политические формы «государствами», является дискуссионным до сих пор; следует лишь учитывать экспансию европейских форм по всему миру: включение в «мировое сообщество» до сих пор обусловлено «признанием», в том числе, критерием является «реализация» европейской формы государства.

[2] «В наши дни в прессе термин “фундаментализм” зачастую редуцирует различие социальных образований, объединяемых этим именем, и используется исключительно в отношении исламского фундаментализма» [1, с. 144]; значение легитимации имперского порядка через СМИ нами было охарактеризовано как одно из определяющих, потому подобная «редукция», правомерна она или нет «по существу», является в некотором роде «отрицательной легитимацией»: речь идет о «законном преступнике», если позволительно такое видоизменение концепта «законного врага».

[3] В самом широком смысле, вместе с поддерживающей его инфраструктурой, к которой, если принимается такое решение, – принимать решения есть сущность суверена и его исключительная прерогатива, – причисляются идеологии, коммерческие и общественные организации, государства, поддерживающие террористов и тому подобное – без каких бы то ни было ограничений.

 

© К. Г. Мальцев, Л. Л. Ломако, 2020.

Яндекс.Метрика