Мы исследуем современное информационное общество в целостности – с точки зрения философии, теории культуры, истории, социологии, психологии и педагогики, филологии, политологии. Нас интересует, во-первых, всё то новое, что в нём формируется, а во-вторых – взгляд на прошлое цивилизации с точки зрения человека и науки информационной эпохи. Журнал входит в РИНЦ.
Последний номер:
Новые статьи:

Новый номер!

УДК 37.03:004

 

Осипенко Ульяна Юрьевна – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный технологический институт (технический университет)», кафедра ресурсосберегающих технологий, старший преподаватель, Россия, Санкт-Петербург.

E-mail: osipenko.u@gmail.com

190013, Россия, Санкт-Петербург, Московский проспект, дом 26,

тел.: 8(964)372-12-11.

Быданов Виктор Евгеньевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный технологический институт (технический университет)», кафедра философии, заведующий кафедрой, кандидат философских наук, доцент, Россия, Санкт-Петербург.

E-mail: follibilizm@yandex.ru

190013, Россия, Санкт-Петербург, Московский проспект, дом 26,

тел.: 8(812)494-24-56.

Авторское резюме

Состояние вопроса: В связи с развитием информационных и коммуникационных технологий стало актуальным широкое внедрение в учебный процесс информационных систем. Этот подход имеет очевидные достоинства, о которых много писали в литературе, однако к настоящему времени стали понятны и его недостатки.

Результаты: Повсеместное распространение информатизации и компьютеризации порождает ряд новых социальных проблем – свободный доступ к информации, дезинформация, интернет-зависимость, манипулирование общественным мнением и преуменьшение роли человека в образовательном процессе. Они не сводятся только к юридическим или техническим вопросам, эти проблемы возникают в определенном культурном контексте и имеют непосредственное отношение к системам ценностей. Информационно-психологическая безопасность субъекта зависит в значительной степени от него самого, его способности к самостоятельному, осознанному выбору информации, отсутствию установок на подражательство, сопротивляемость манипулятивным информационным воздействиям. Последнее слово остается за нравственным развитием человека.

Выводы: Научно-технический прогресс усилил значимость и актуальность гуманитарного образования, вносящего огромный вклад в культурное и нравственное развитие студентов и оказывающего большое влияние на формирование личности. Гуманитарный подход способствует сохранению уникальности и незаурядности. Он учит человека мыслить нестандартно, уметь донести свои мысли и идеи до окружающих; учит принятию и осмыслению своего места в мире и в целом способствует гармоничному развитию личности.

 

Ключевые слова: информационные технологии; Интернет; компьютерная виртуальная реальность; дистанционное обучение; информационная безопасность; самопрезентация; самоопределение.

 

Informatization of Education: Dignity and the Reverse Side

 

Osipenko Uliana Yurevna – Saint Petersburg State Institute of Technology, Resource Saving Technologies Department, lecturer, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: osipenko.u@gmail.com

26, Moskovsky avenue, Saint Petersburg, 190013, Russia,

tel: 8(964)372-12-11.

Bydanov Viktor Evgenevich Saint Petersburg State Institute of Technology, Philosophy Department, Head of Department, Ph. D (Philosophy), Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: follibilizm@yandex.ru

26, Moskovsky avenue, Saint Petersburg, 190013, Russia,

tel: 8(812)494-24-56.

Abstract

Background: In connection with the development of information and communication technologies, the widespread introduction of information systems in the educational process to improve the effectiveness of the educational process has become topical. This approach has obvious merits, of which much has been written in the literature, but its shortcomings have become clear by now.

Results: The widespread dissemination of informatization and computerization creates a number of new social problems – free access to information, disinformation, Internet addiction, manipulation of public opinion and minimizing the role of a person in the educational process. They are not limited only to legal or technical issues, these problems arise in a specific cultural context and are directly related to value systems. Information-psychological security of the subject depends largely on himself, his ability to independently, conscious choice of information, the lack of rigs for imitation, resistance to manipulative information influences. The last word remains for the moral development of man.

Conclusion: Scientific and technological progress has strengthened the relevance of humanitarian education, which makes a huge contribution to the cultural and moral development of students and has a great influence on the formation of the individual. The humanitarian approach promotes the preservation of uniqueness and uncommonness. He teaches a person to think outside the box, be able to convey his thoughts and ideas to others; teaches the acceptance and comprehension of one’s place in the world and, on the whole, promotes the harmonious development of the individual.

 

Keywords: information technologies; the Internet; computer virtual reality; distance learning; information security; self-presentation; self-determination.

 

Введение

Первые эксперименты по применению информационных технологий в образовании относятся к концу 50-х годов. Техническая база и программное обеспечение того времени еще не создавали предпосылок для успешного решения поставленных проблем [10].

 

В настоящее время в связи с быстрым развитием информационных и коммуникационных технологий закономерно возникает потребность использовать их более эффективно. Уже давно стало актуальным широкое внедрение в учебный процесс автоматизированных систем обучения и диагностики качества знаний специалистов [9; 12; 16].

 

Автоматизированные системы обучения относятся к классу наиболее эффективных средств воздействия на обучаемых [16]. В литературе можно найти множество примеров описания достоинств автоматизированных обучающих систем, связанных с их применением в обучении и повышении квалификации. Это приводит ко все более масштабному использованию в образовательном процессе новейших достижений информационных и телекоммуникационных технологий, способствует включению обучающегося в мировое постиндустриальное информационное пространство [12].

 

Разработчики дистанционного обучения утверждают, что обучающие компьютерные программы являются самым эффективным средством тренировки и совершенствования мыслительных навыков учащихся и способности принимать самостоятельное решение [9]. Еще одно несомненное достоинство применения автоматизированных систем обучения – введение в мыслительные операции новых семиотических средств. Известно, что изобретение технологии письменной речи радикально расширило диапазон навыков мышления и воображения. И, возможно, семиотические средства компьютерных информационных технологий в еще большей мере расширят диапазон средств мышления и воображения, делая их более гибкими и пластичными [9]. Правда, это относится, прежде всего, именно к обогащению навыков мышления, то есть набору языковых и семиотических привычек интеллектуальной деятельности, а не к «сознанию» как таковому.

 

Сегодня вряд ли кто станет отрицать, что с помощью компьютера приобретаются и тренируются очень полезные когнитивные и исследовательские навыки мышления: навыки планировать, связывать поставленные задачи с имеющимися средствами (инструкциями выполнения задачи); строить прогнозы возможных результатов; развивать способность к самокоррекции; грамотно анализировать проблемы; осваивать алгоритмические процедуры; прорабатывать детали и прочее [9].

 

Сложно оспорить общеизвестный факт: повсеместная компьютеризация и информатизация общества оказались настолько значительны, что привели к изменению сложившейся системы отношений между людьми, породили новую форму культуры и вызвали новые социальные и этические проблемы. С этой точкой зрения можно подробней ознакомиться в работах [1–3; 7; 9; 11; 13; 14; 17; 18; 20]. Компьютеры и Интернет изменили саму культуру мышления и мировоззрения современного человека. А компьютерная виртуальная реальность занимает заметное место в иерархии ценностей современной культуры и личности [3].

 

Одна из самых разительных черт нашего времени, связанная с социальным и нравственным содержанием компьютеризации – это изменения в общественном разделении труда, в социальной структуре, в мотивационно-потребностной сфере, в культуре и моральном сознании [6]. Будет ли компьютеризация служить приумножению социальных и духовных ценностей или останется лишь средством повышения эффективности, производительности и качества труда – это центральный вопрос для социально-философского анализа [6].

 

Человечество переходит на новый этап развития, принесший новое информационное общество, новую информационную этику и культуру. Взаимодействие двух сторон – человека и компьютера – это взаимодействие противоположных по своей сущности, по способу и целям существования объектов [2]. И эти изменения носят противоречивый характер, что связано, например, с трудностями культурно-психологической адаптации человека к нетрадиционным информационным средствам и технологиям. Проблемы сохранения человеческой личности и определения места человека в современном обществе приобретают особую важность. К тому же прогресс компьютеризации сопровождается все нарастающим явлением привязанности человека к компьютеру.

 

В технизированном мире личность зачастую оценивается по ее знаниям и способностям, а применение компьютера усиливает эту тенденцию [6]. Это чревато серьезными нравственными потерями и способствует формированию сугубо рационалистического отношения к человеку.

 

Множество авторов поднимают вопросы изменяющейся системы ценностей, новой компьютерной этики, норм морали в сегодняшнем информационном мире [1–3; 6; 7; 11; 13; 14; 17; 20].

 

Так каковы же основные достоинства и недостатки информатизации?

 

Качество информации

Широкое распространение локальных сетей, персональных компьютеров и рабочих станций в 1980 году обеспечило процветание зарождающейся сети Интернет, а к 1989 году – ее распространение уже практически по всему миру.

 

С начала XX века А. Азимов, Э. Форстрер, М. Лейнстер, Стругацкие, С. Снегов и др. предсказывали появление современного Интернета. В своих научно-фантастических произведениях они описывали компьютерные сети, повсеместную информатизацию и общение людей и роботов в сети. Н. Винер предвидел сегодняшний глобальный характер информатизации общества, предполагая, что в будущем «развитию обмена информацией между человеком и машиной, между машиной и человеком и между машиной и машиной суждено играть все возрастающую роль…» [4, с. 30].

 

Советский физик А. Сахаров писал в своей статье: «В перспективе, быть может, поздней, чем через 50 лет, я предполагаю создание всемирной информационной системы, которая сделает доступным для каждого в любую минуту содержание любой книги, когда-либо и где-либо опубликованной…» [19]. Еще в 1974 он считал, что это окажет глубокое воздействие на жизнь каждого человека, на его досуг, интеллектуальное и художественное развитие.

 

Интернет сейчас – это всемирная система объединённых компьютерных сетей для хранения и передачи данных. Главное информационное достижение глобальной сети – это перевод в цифровую форму гигантских массивов аналоговой информации, накопленной за всю историю человечества. Перенос в сеть научного и культурного достояния человечества, стремительный рост числа электронных изданий и выпусков электронных версий обычных печатных изданий, проведение встреч, конференций и обучение через Интернет создают впечатление, что глобальная сеть способна объединить все и всех [3]. Однако у нее есть и другая сторона.

 

Сейчас многим пользователям, особенно школьникам и студентам, гораздо удобнее отыскивать информацию в глобальной информационной сети, нежели в печатных источниках. Ведь будучи в электронном виде в Интернете, огромные объемы информации становятся доступными в любой точке планеты. Особое значение в этом случае приобретает проблема качества источников информации.

 

В идеале развитие глобальных сетей должно удовлетворять потребности человека в оперативном получении полной и достоверной информации любого вида и назначения. Но это касается не только научной информации. Благодаря Интернету пользователь действительно получает беспрецедентные возможности доступа к ресурсам библиотек, научных изданий, а также возможности непосредственного общения с учеными, однако все это относится и к информации других видов. Глобальная сеть создает благоприятные условия не только для распространения информации, но и для распространения дезинформации. Нередко за помещаемую в Интернет информацию не несет ответственности ни автор, ни провайдер.

 

Оценивая образовательную роль русского сектора Интернета, И. Ю. Алексеева пишет, что трудно определить, какие из предоставляемых сетью возможностей используются сегодня больше – возможности образования или его имитации [3]. Известно, что в Интернете предлагаются наборы рефератов и дипломов, использующие опубликованные на русском языке источники информации, которых в Интернете просто нет. В частности, речь идет об отсутствии обеспечения в Интернете такого свойства информации, как надежность. Увеличение объемов информационных ресурсов и легкость доступа к ним не отменяет проблемы семантических и прагматических качеств информации.

 

В современной реальности, когда любая информация становится доступна в самые короткие сроки, когда объемы информации превышают возможности человека в ее изучении, наступает пресыщение информацией. И самое страшное в этой ситуации, что ценность ее падает, и невозможно отделить важную информацию от ненужной, бесполезной или даже вредной.

 

Специфическим образом в гипертекстовой среде проявляется и такая характеристика, как деперсонализация автора, считает О. В. Новоженина [3]. Деперсонализация имеет несколько уровней – начиная с самого общего, теоретического и заканчивая чисто юридическими и техническими аспектами, связанными, в частности, с проблемой авторского права в глобальной сети. С другой стороны, простота и доступность средств создания информации делают каждого такого субъекта потенциальным автором. Однако насколько качественными будут тексты и насколько достоверной будет информация, которую принесут все эти «новые» авторы?

 

Самопрезентация и самоопределение

Виртуальное общение имеет определенную специфику субъект-субъектных отношений, связанную как с самопрезентацией, так и с восприятием Другого, пишет Л. В. Баева [2]. Важнейшим аспектом общения является презентация себя: своего образа, убеждений, интересов, чувств и т. д. Тенденция создания домашних страниц обусловлена отношением к Интернету как к месту обитания, которое требует благоустройства согласно своим представлениям, стилю жизни, вкусам и т. д.

 

Интернет, задуманный первоначально как средство коммуникации и получения информации, в итоге стал средой, культивирующей самовыражение, поскольку он предоставляет человеку для этого уникальные возможности, которые отсутствуют в реальном мире [3]. Вопрос о самопрезентации и самоопределении стоит в контексте актуальной сегодня проблемы выявления и оценки возможных психологических последствий информатизации.

 

Современный уровень виртуального общения из простого написания писем превратился в нечто гораздо большее. Потребность «приобщиться», включиться в виртуальный диалог с другими стала для многих практически атрибутивной [2]. Это выражается в почти постоянном пребывании людей разного возраста в социальных сетях, многочасовых коммуникациях на игровых порталах, ведении блогов, «живых журналов» и пр. Сегодня многие люди, как известно, проводят в Интернете свой досуг. В связи с этим стоит отметить, что для Интернета становится обычен высокий уровень ошибок, для него характерна тенденция к упрощению грамматических правил, отказу от пунктуации и широкое использования аббревиатур. Это все приводит к сознательному коверканью слов.

 

Совершенно ясно, что именно виртуальная коммуникация дает современному человеку, однако не следует закрывать глаза и на то, что она отнимает. Обязательства, ответственность, сопереживание и глубина присущи реальному общению, а в виртуальном мире глубина заменяется множеством, сопереживание – повышенным вниманием к самому себе, ответственность – развлечением, а обязательства – игрой, свободной от контроля цензуры [2].

 

А. И. Ракитов в книге [17] описывает исследования Ш. Теркли, которые показывают, что дети, вырастающие в тесном общении с компьютерами и электронными игрушками, в психологическом, морально-духовном и мировоззренческом плане довольно существенно отличаются как от своих «некомпьютеризованных» сверстников, так и от детей предшествующих поколений. Речь идет не только о навыках владения вычислительной техникой, но об изменениях фундаментальных духовно-культурных структур, понятий и представлений.

 

«Выросло новое поколение со сниженными ожиданиями того, чем может быть личность и кем способен стать отдельный человек», – отмечает Ланир Джарон, специалист в области визуализации данных и биометрических технологий, в книге [13, с. 13]. Ланир говорит также о последствиях, к которым приводит анонимность пользователей в Интернете, рассуждает о так называемой «свободной культуре», которая наносит серьезный урон миру музыки, литературы и кино. Кроме того, автор обращает внимание на то, что в новой идеологии идея индивидуальной точки зрения отодвинута на второй план. В социальных сетях и таких сервисах, как «Википедия», слишком большое значение уделяется мнению толпы, что снижает значимость индивидуальности в архитектуре общества. Он считает, что современная тенденция развития виртуальных технологий принизила роль обычных людей.

 

Такие ресурсы как «Википедия» обладают слишком большим влиянием на формирование мнения человека. А ведь «Википедия» на сегодняшний день является открытым онлайн изданием. Это значит, что любой может поучаствовать в ее разработке. Что может нести в себе статья, составленная не специалистами, а любителями? Что может нести в себе информация, представленная неизвестными лицами как факт? «“Истина” теперь то, что таковой считает “Википедия”», – пишет Уотсон Р. [20, с. 13].

 

Главной ошибкой современной цифровой культуры является то, что она раскалывает сообщество людей настолько мелко, что остаются лишь помехи [13]. В Интернете все заботятся о сетевой абстракции больше, чем о реальных людях, входящих в эту сеть, и забывают о том, что сеть сама по себе ничего не значит, значим только сам человек.

 

Унификация массового сознания

Компьютеры и Интернет изменили культуру мышления и мировоззрения современного человека [14]. Умело манипулируя общественным мнением, они воздействуют на каждого человека и способствуют унификации массового сознания, массовой культуры.

 

Глобальная сеть быстро превращается в мощное средство пропаганды [3]. И наряду с неоспоримыми преимуществами, получаемыми благодаря новым компьютерным технологиям, чрезмерный объем поступающей информации создает предпосылки манипулирования общественным мнением, зачастую угрожая сохранности духовных ценностей и этических норм, сложившихся в обществе.

 

В связи с этим помимо актуальности проблемы информационной безопасности возникает современная проблема информационно-социальных систем – обеспечение защиты «от информации» [15].

 

От реальности к виртуальности

Взаимодействие в среде виртуальной реальности происходит таким же образом, как и в подлинной реальности – с помощью систем восприятия и передачи информации. Виртуальная реальность задействует работу человеческих органов чувств, и последние десятилетия дали понять, что ее возможности в этой области действительно велики. Кроме того, виртуальная реальность для пользователя – это реальность среди других реальностей, и она занимает определенное место в иерархии ценностей современной культуры и личности [3].

 

Б. Гейтс [5] рассматривает виртуальную реальность как инструмент исследования и убежден в том, что моделирование как одна из функций системы виртуальной реальности особенно полезно при изучении наук. Виртуальная реальность предоставляет человеку отличные возможности для проведения различного рода исследований, в том числе психологического характера.

 

Виртуальная реальность с ее способностью моделирования любой ситуации может служить средством приобретения и закрепления жизненных умений, а также навыков общения и жизнедеятельности в социуме. Это может повлиять не только на качественно новое развитие любой производственной, торговой, финансовой и других структур, но и на всю экономику страны в целом [11].

 

Основная причина такого оптимистического прогноза использования виртуальной реальности в качестве инструмента исследования состоит в наличии массивов хранящейся в ней информации, а также в возможности манипулирования ее компонентами [5]. И при умелом манипулировании она может стать хорошим помощником для любого человека в области получения профессиональных знаний и улучшения профессиональных навыков.

 

Однако насколько реальна виртуальная реальность для пользователя? Насколько четкой сознание видит границу между этими двумя реальностями? Проблема в том, что существует тенденция к ее истиранию, и это создает отличные возможности для манипулирования сознанием и подсознанием человека [11].

 

За время, проводимое в виртуальном мире, человек не только не решает важных для себя проблем, но и останавливается в своем духовном развитии, полностью перемещаясь в виртуальный мир, где ощущает себя более комфортно [3]. Все это – стремление уйти от реальности.

 

Современные компьютерные средства вместе с информационными технологиями создают иллюзорный мир, и эта иллюзия реальности очень сильна [3]. Если что-то в «реальной реальности» не устраивает человека – возникает соблазн ускользнуть туда, где окружающий мир будет строиться по собственному желанию.

 

В виртуализации образа жизни современного человека Л. В. Баева видит его постепенный переход от реальной формы бытия к информационной. Ведь потребность в виртуальной коммуникации из модной привычки или удобной формы дистанционной передачи эмоций и новостей способна перерасти в некую форму зависимости, постоянного желания находиться в потоке передаваемой и получаемой информации [2].

 

С развитием технологий систем виртуальной реальности растет и число людей, увлекающихся этим явлением [11]. Б. Гейтс еще в 1996 году писал в своей книге [5], что в том случае, когда виртуальная реальность станет доступной всем, это может вырасти в серьезную проблему, поскольку некоторые люди будут пользоваться системой в ущерб всему остальному. Б. Гейтс утверждал, что виртуальная реальность сильнее любой видеоигры, и что впасть в зависимость от нее очень легко.

 

В своей статье [11] С. В. Коловоротный пишет, что сравнительно несложно привить зависимость нахождения в виртуальной реальности. Он связывает это, прежде всего, с объективными психологическими факторами. В. М. Розин также отмечает, что далеко не каждый человек будет убегать от реальности, что к такому поведению склонны люди с особым типом личности, предрасположенные к различным зависимостям [3].

 

Заключение

Не исключено, что сетевое сообщество выработает определенные формы контроля за движением информации в глобальных сетях и определит место человека в информационном пространстве. Однако социальные проблемы повсеместной информатизации не сводятся лишь к юридическим или техническим вопросам. Они возникают в определенном культурном контексте и имеют непосредственное отношение к системам ценностей. Информационно-психологическая безопасность субъекта зависит в значительной степени от него самого, его способности к самостоятельному, осознанному выбору информации, отсутствию установок на подражательство, сопротивляемость манипулятивным информационным воздействиям [3]. Последнее слово остается за нравственным развитием человека.

 

В таком случае становится очевидно, что повышение духовного, нравственного и культурного уровня личности может оказаться если не решением, то хотя бы методом борьбы с возникающими в современном обществе социальными проблемами информатизации. В связи с этим нельзя не отметить роль образования. На формирование личности в целом, на возможность ориентироваться в мире и в смысле всего происходящего оказывают существенное влияние в первую очередь гуманитарные знания. Именно гуманитарные науки вносят огромный вклад в культурное и нравственное развитие студентов и оказывают решающее воздействие на формирование их мировоззрения. Гуманитарный подход способствует сохранению уникальности и незаурядности. Он учит человека мыслить нестандартно, уметь донести свои мысли и идеи до окружающих; учит принятию и осмыслению своего места в мире и в целом способствует гармоничному развитию личности.

 

Особую актуальность описанные социальные проблемы приобретают в технических ВУЗах, где доля гуманитарных дисциплин значительно снижена по сравнению со всеми остальными.

 

Получается, что научно-технический прогресс только усилил значимость и актуальность гуманитарного образования, которое стало неотъемлемой частью современной образовательной системы, ведь оно формирует ценностные ориентиры и жизненные позиции студентов [8].

 

Возможно, именно в этой области и лежит основной путь к решению проблем повсеместной информатизации и компьютеризации общества.

 

Список литературы

1. Алексенко Н. Н. Психоаналитические аспекты поведения человека в киберпространстве // Журнал Практической психологии и психоанализа. – 2000. – № 3. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2889 (дата обращения 10.03.2017).

2. Баева Л. В. Виртуальная коммуникация: особенности и этические принципы // Философские науки. – 2015. – № 10. – С. 5–10.

3. Влияние Интернета на сознание и структуру знания / под. ред. В. М. Розин. – М.: ИФ РАН, 2004. – 239 с.

4. Винер Н. Кибернетика и общество. – М.: Иностранная литература, 1958. – 200 с.

5. Гейтс Б. Дорога в будущее. – М.: Русская редакция. – 1996. – 312 с.

6. Дрозд А. Л. Проблема «человек и компьютер» как предмет философского анализа // IV Державинские чтения. – 2001. – С. 47–49.

7. Емелин В. А. Человек технологический. Трансформация идентичности в условиях развития информационного общества // Философские науки. – 2015. – № 2. – С. 154–157.

8. Ербаева Н. А., Истомина О. Б. К вопросу о гуманитаризации высшей технической школы // Проблемы высшего технического образования в России и за рубежом: материалы международной научно-методической конференции. – Улан-Удэ, 2012. – С. 489–495.

9. Искусственный интеллект: междисциплинарный подход / под ред. Д. И. Дубровского и В. А. Лекторского – М.: ИИнтеЛЛ, 2006. – 448 с.

10. Карпова И. П. История и перспективы развития автоматизированных обучающих систем // Компьютеры в учебном процессе. – 2002. – № 9.– С. 89– 95.

11. Коловоротный С. В. Виртуальная реальность: манипулирование временем и пространством // Журнал Практической психологии и психоанализа. – 2003. – № 1. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2892 (дата обращения 10.03.2017).

12. Кудинов Д. Н. Перспективы разработки автоматизированных обучающих систем // Современные проблемы науки и образования. – 2008. – № 6. – С. 46–50.

13. Ланир Дж. Вы не гаджет. Манифест. – М.: Астрель, 2011. – 112 с.

14. Малинецкий Г. Г, Ахромеева Т. С. Вызовы, возможности и бифуркация виртуальной реальности // Философские науки. – 2015. – № 11.– С. 67–82.

15. Новиков Д. А. Кибернетика: Навигатор. История кибернетики, современное состояние, перспективы развития. – М.: ЛЕНАНД, 2016. – 160 с.

16. Опарина Н. М. Проблемы оптимизации и эффективности подготовки специалистов с использованием автоматизированных систем обучения // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. – 2005. – № 12. – 5 т. – С. 301–311.

17. Ракитов А. И. Философия компьютерных революций. – М.: Политиздат, 1991. – 287 с.

18. Сергеева Л. А. Современные проблемы техники и информатики в контексте мировоззренческого подхода // Философские проблемы информационных технологий и киберпространства. – 2010. – № 1. – С. 204–210.

19. Сахаров А. Д. Мир через полвека. – 1974. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.sakharov-archive.ru/Raboty/Rabot_31.html (дата обращения 10.03.2017).

20. Уотсон Р. Файлы будущего: история следующих 50 лет. – М.: Эксмо, 2011. – 583 с.

 

References

1. Aleksenko N. N. Psychoanalytical Aspects of Human Behavior in Cyberspace [Psikhoanaliticheskie aspekty povedeniya cheloveka v kiberprostranstve]. Zhurnal Prakticheskoy psikhologii i psikhoanaliza (Practical Psychology and Psychoanalysis Journal), 2000, № 3. Available at: https://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2889 (accessed 10 March 2017).

2. Baeva L. V. Virtual Communication: Classification and Specifics [Virtualnaya kommunikatsiya: osobennosti i eticheskie printsipy]. Filosofskie nauki (Philosophic Sciences), 2015, № 10, pp. 5–10.

3. Rozin V. M. (Ed.) The Influence of the Internet on the Consciousnessand the Knowledge Structure [Vliyanie Interneta na soznanie i strukturu znaniya]. Moscow, IF RAN, 2004, 239 p.

4. Wiener N. The Human Use of Human Beings: Cybernetics and Society [Kibernetika i obschestvo]. Moscow, Inostrannaya literatura, 1958, 200 p.

5. Gates B. The Road Ahead [Doroga v buduschee]. Moscow, Russkaya redaktsiya, 1996, 312 p.

6. Drozd A. L. The Question of Man and Computer as a Topic of Philosophical Analysis [Problema “chelovek i kompyuter” kak predmet filosofskogo analiza]. IV Derzhavinskie chteniya (The Reading of Derzhavin IV), 2001, pp. 47–49.

7. Emelin V. A. The Technological Man. The Transformation of Identity under the Conditions of Information Society Development [Chelovek tekhnologicheskiy. Transformatsiya identichnosti v usloviyakh razvitiya informatsionnogo obschestva]. Filosofskie nauki (Philosophic Sciences), 2015, № 2, pp. 154–157.

8. Erbaeva N. A., Istomina O. B. The Question of Humanization of Higher Technical School [K voprosu o gumanitarizatsii vysshey tekhnicheskoy shkoly]. Problemy vysshego tekhnicheskogo obrazovaniya v Rossii i za rubezhom: materialy mezhdunarodnoy nauchno-metodicheskoy konferentsii (The Problems of Higher Technical Education in Russia and Abroad: Proceedings of International Research and Methodology Conference). Ulan-Ude, 2012, pp. 489–495.

9. Dubrovskiy D. I., Lektorskiy V. A. (Eds.) Artificial Intelligence: Interdisciplinary Approach [Iskusstvennyy intellekt: mezhdistsiplinarnyy podkhod]. Moscow, IInteLL, 2006, 448 p.

10. Karpova I. P. History and Development Prospect of Automatic Training Systems [Istoriya i perspektivy razvitiya avtomatizirovannykh obuchayuschikh system]. Kopyutery v uchebno protcesse (Computers in the Educational Process), 2002, № 9, pp. 89–95.

11. Kolovorotnyy S. V. Virtual Reality: Manipulation of Time and Space. [Virtualnaya realnost: manipulirovanie vremenem i prostranstvom]. Zhurnal Prakticheskoy psikhologii i psikhoanaliza (Practical Psychology and Psychoanalysis Journal), 2003, № 1. Available at: https://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2892 (accessed 10 March 2017).

12. Kudinov D. N. The Prospect of Automatic Training System Development [Perspektivy razrabotki avtomatizirovannykh obuchayuschikh system]. Sovremennye problemy nauki i obrazovaniya (The Modern Problems of Science and Education), 2008, № 6, pp. 46–50.

13. Lanier J. You Are Not a Gadget: A Manifesto [Vy ne gadzhet. Manifest]. Moscow, Astrel, 2011, 112 p.

14. Malinetskiy G. G, Akhromeeva T. S. The Challenges, Capabilities and Bifurcation of Virtual Reality [Vyzovy, vozmozhnosti i bifurkatsiya virtualnoy realnosti]. Filosofskie nauki (Philosophic Sciences), 2015, № 11, pp. 67–82.

15. Novikov D. A. Cybernetic: Navigator. History of Cybernetic, Contemporary State and Future Development [Kibernetika: Navigator. Istoriya kibernetiki, sovremennoe sostoyanie, perspektivy razvitiya]. Moscow, LENAND, 2016, 160 p.

16. Oparina N. M. The Questions of Optimization and Efficiency Training Expert Using Automatic Training System [Problemy optimizatcii i yeffektivnosti podgotovki spetcialistov s ispolzovaniem avtomatizirovannykh system obucheniya]. Izvestiya RGPU im. A. I. Gertcena (Bulletin of RPGU named after A. I. Gertcen), 2005, № 12, pp. 301–311.

17. Rakitov A. I. The Philosophy of Computer Revolutions [Filosofiya kompyuternykh revolyutsiy]. Moscow, Politizdat, 1991, 287 p.

18. Sergeeva L. A. The Modern Troubles of Equipment and Informatics in the Context of Worldview Approach [Sovremennye problemy tekhniki i informatiki v kontekste mirovozzrencheskogo podkhoda]. Filosofskie problemy informatsionnykh tekhnologiy i kiberprostranstva (Philosophical Problems of Information Technology and Cyberspace), 2010, № 1, pp. 204–210.

19. Sakharov A. D. The World in Half a Century [Mir cherez polveka]. 1974. Available at: http://www.sakharov-archive.ru/Raboty/Rabot_31.html (accessed 10 March 2017).

20. Watson R. Future Files: A Brief History of the Next 50 Years [Fayly buduschego: istoriya sleduyuschikh 50 let]. Moscow, Eksmo, 2011, 583 p.

 

© У. Ю. Осипенко, В. Е. Быданов, 2017

Новый номер!

УДК 355.01

 

Бурова Мария Леонидовна – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра истории и философии, доцент, кандидат философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: marburova@yandex.ru

196135, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д.15,

тел: +7 (812) 708-42-13.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Информационная война представляет собой особый вид войны, соответствующий новым условиям существования общества. Это позволяет рассматривать ее в соответствии с историко-философской традицией исследования войн как социальный процесс и деятельность. Можно интерпретировать информационную войну как процесс, осуществляющийся в динамической системе, на стыке виртуальной и социальной реальности, и как искусную деятельность в виде технологии и игры.

Результаты: В широком смысле информационную войну можно рассматривать как процесс создания, передачи, распространения и навязывания информационного продукта, способного повлиять на сознание, предпочтения, поведение человека как прямого объекта воздействия. К её количественной стороне относятся физические характеристики и направленность, локальность, прерывность, случайность. Как технологический процесс информационная война имеет свои циклы и фазы. С качественной стороны информационная война представляет собой незавершенный текст с символами, сюжетами и ассоциативными связями, что позволяет определять ее как процесс коммуникации, связанный с пониманием и интерпретацией. Информационная война как специфическая технология представляет собой совокупность способов и методов преобразования как самой информации, так и сознания, поведения человека, основанных на техническом и психологическом знании. Она представляет собой многоуровневую систему, включающую знания, цели, методы и практические действия, то есть выступает как искусная деятельность. Отдельные технологии могут быть сопоставимы с конкретными методиками воздействий на целевую аудиторию. В качестве игры информационная война строит свою иллюзорную реальность, обладает свойствами повторяемости, вариативности, сопричастности. Выступая в разнообразных феноменах общества и культуры как многоплановая деятельность субъектов различного уровня, она не может быть прекращена или завершена.

Область применения результатов: Философское исследование информационных войн.

Выводы: Информационная война предстает как противоречивое единство процесса и деятельности, где внешней стороной оказывается динамичность, непрерывность в пространственных и временных формах, а внутренней, содержательной стороной является человеческая деятельность в ее различных феноменах. Информационная война становится атрибутом информационного общества, динамичным взаимодействием его участников, где победа или проигрыш носят лишь временный, но не окончательный характер.

 

Ключевые слова: информационная война; количественная и качественная стороны процесса; коммуникационный процесс; текст; технология; игра.

 

Information Warfare as a Process and Activity

 

Burova Maria Leonidovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, associate professor, Ph. D. (philosophy), Saint Petersburg, Russia.

E-mail: marburova@yandex.ru

15, Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel: +7 (812) 708-42-13.

Abstract

Background: Information warfare is a special kind of war, corresponding to the new conditions of society existence. This allows us to consider it in accordance with the historical and philosophical tradition of the war study as a social process and activity. It is possible to interpret information warfare as a process occurring in a dynamic system, at the interface of virtual and social reality, and as a skillful activity in the form of technology and a game.

Results: In a broad sense, information warfare can be regarded as a process of creating, transmitting, disseminating and imposing an information product that can affect the consciousness, preferences, and behavior of a person as a direct object of that influence. Physical characteristics and orientation, locality, discontinuity, randomness belong to its quantitative aspect. As a technological process, information warfare has its own cycles and phases. From the qualitative point of view, information warfare is an unfinished text with symbols, plots and associative relations, which allows us to define it as a communication process associated with understanding and interpretation. Information warfare as a specific technology is a combination of ways and methods of transforming both information itself and consciousness, human behavior based on technical and psychological knowledge. It is a multi-level system which includes knowledge, goals, methods and practices, that is, acts as a skillful activity. Separate technologies can be comparable with specific methods of impact on the target audience. As a game, information warfare builds its illusory reality, has the properties of repeatability, variability, involvement. Being represented in various phenomena of society and culture as multifaceted activity of subjects of various levels, it cannot be terminated or completed.

Research applications: Philosophical study of information warfare.

Conclusion: Information warfare is manifested as contradictory unity of process and activity, where the external aspect is dynamism, continuity in spatial and temporal forms, whereas the internal, content aspect is human activity in its various phenomena. Information warfare is becoming an attribute of information society, dynamic interaction of its participants, where victory or loss is only temporary, but not final.

 

Keywords: information warfare; quantitative and qualitative aspects of the process; communication process; text; technology; game.

 

Сложность философского исследования информационной войны связана с тем, что она существует как данность, в которой мы уже находимся, и которая постоянно свершается. Это некая уже привычная составляющая нашего бытия, непрестанно уходящая в прошлое. Поэтому недостаточно рассматривать информационную войну только в качестве термина, который вполне справедливо представляется нечетким в формально-логическом смысле, с неограниченным рядом предикатов [6, с. 11], концепта, несущего в себе образную составляющую [2, с. 33], а также обращаться к привычным политическим оценкам. Поскольку информационная война является особым видом войны, соответствующим новым условиям существования общества, она может быть представлена в соответствии с историко-философской традицией исследования войн как социальный процесс и как деятельность.

 

Рассмотрение войны (борьбы) как всеобщего процесса, источника всего нового и закономерности всего сущего, как движущей космической силы восходит к досократикам (Гераклиту и Эмпедоклу). В Новое время понимание войны как процесса можно отметить у Гегеля, связывающего ее с развертыванием абсолютного духа, а также у Клаузевица (война – продолжение политики иными средствами). Последнюю позицию разделяет марксизм, рассматривающий войны как специфические явления на пути исторического развития общества, выражавшие природу классово-антагонистического строя [7, с. 211]. Предложенный социальной философией марксизма конкретно-исторический подход позволил создать типологию войн, а методология исследования причинности социальных явлений через взаимодействие объективного и субъективного факторов является продуктивной и в наше время. Война как социальный процесс имеет объективный характер, а если это уже завершившийся процесс, то к нему применимо исследование через его условия, источники и движущие силы, характер, пространственно-временные характеристики и другие свойства. Но и сами понятия источника и движущих сил, составляя объективную и субъективную стороны процесса, несут в себе изменение и становление. Война предстает и как событие, и как со-бытие, как изменение социального бытия, а не как свершившийся неизменный факт. Именно поэтому мы переосмысливаем войны как часть не только нашего исторического прошлого, но и настоящего, способного влиять на будущее.

 

Отношение к войне как к деятельности также восходит к античности. У Платона война есть искусная деятельность, к которой нужно готовиться [9, с. 136; 185] и направленная на справедливость [8, с. 227–228]. Для Аристотеля вся человеческая жизнь распадается на занятия и досуг, деятельность (занятия) направлена как на необходимое и полезное, так и на прекрасное. Война существует ради мира [2, 1333а30]. Военные упражнения граждан нужны для того, чтобы граждане не попали в рабство, достигали гегемонии для пользы подвластных и господствовали над теми, кто достоин быть рабом [2, 1334а]. Таким образом, война рассматривается как целенаправленная, искусная и полезная человеческая деятельность. Характеристику войны как особого рода искусства, хитрой и даже обманной деятельности можно отметить у Сунь-Цзы. Положение Гоббса о «войне всех против всех» особенно подходит для характеристики информационной войны, учитывая характерную для нее полисубъектность и неопределенность.

 

Для рассмотрения информационной войны как процесса необходимо использовать категории системы, условия, источника, движущей силы. Представляется возможным рассматривать информационную войну как процесс, осуществляющийся в динамической системе, на стыке виртуальной и социальной реальности. При ведении информационной войны, как и любой войны, ставятся конечные политические, экономические, идеологические цели, отвечающие объективным интересам различных социальных субъектов. Осуществляясь в информационном пространстве посредством изменения и интерпретации информационных данных, она влияет на массовое и индивидуальное сознание. Изменения в сознании и поведении становятся решающим средством, движущей силой для достижения целей.

 

Информационная война стала частью нашей повседневной жизни в последние десятилетия. Но будет вполне оправданным отнести начало этого процесса к появлению письменных источников как носителей информации, что явилось важнейшим условием для создания образов врагов, мифологизации отдельных исторических событий, народов и лиц. С появлением же массовых средств информации, используемых как средства пропаганды, можно говорить об ускорении, активизации информационных и дезинформационных действий, расширении их масштаба. В широком смысле информационную войну можно рассматривать как процесс создания, передачи, распространения и навязывания информационного продукта, способного повлиять на сознание, предпочтения и даже поведение человека как прямого объекта воздействия. Не менее важной составляющей является хранение, кодирование секретной информации, если ее утечка является важным средством давления на противоположную сторону, ослабления ее позиций в информационной войне. Но и простое хранение даже старых данных о событиях, действиях или намерениях людей позволяет при необходимости выдать их в качестве новых или иначе интерпретировать [см.: 5, с. 17].

 

Это истолкование информационной войны позволяет выделить определенные измеряемые физические характеристики (время, скорость, интенсивность, пространство, объем информации). К количественной стороне информационный войны как процесса можно отнести также её направленность. Даже поверхностное исследование деятельности средств массовой информации позволяет дифференцировать различные направленные потоки, рассчитанные на целевую аудиторию (молодежь, этнические, религиозные группы). Часть же транслируемой информации может носить широкий, ненаправленный или даже разнонаправленный характер (если учитывать горизонтальные и вертикальные параметры). Так, Интернет представляет собой большей частью горизонтальную сеть, в которой возможны и иерархические уровни. СМИ, напротив, предлагает нисходящие к аудитории потоки информации, которую зритель-слушатель может воспринимать, осмысливать, переживать или не соглашаться.

 

Информационная война изначально имела локальный и прерываемый характер, что было связано с ее служебным, пропагандистским значением по отношению к предполагаемым или реальным военным действиям. В современных условиях этот процесс стал непрерывным и регулярным, содержащим как латентные, так и активные эпизоды, что выглядит на внешнем уровне как изменение динамики. Поводом для начала активных атак или их прекращения может послужить любое действие, событие, высказывание, имеющее политический, идеологический или экономический характер и затрагивающее действительные или мнимые интересы участвующих сторон. Можно считать, что информационной войне свойственен элемент случайности и, в некоторой степени, непредсказуемости.

 

С другой стороны, информационная война является технологическим процессом, который идет по разработанному плану, имеет фазы и этапы, представляет собой некоторый цикл. Технологический процесс обычно управляем – полностью или частично, автоматически или в «ручном режиме». Поскольку в ходе информационной войны осуществляется манипулирование сознанием или поведением человека, то разработка и исследование механизма и технологии информационного воздействия, связанного с использованием собственно технических средств, психологических методов ведется в последние годы очень активно. Но сами технологии как способы ведения войны должны быть отнесены к деятельности.

 

Качественная сторона информационной войны связана с содержанием и смыслом передаваемой информации, что предполагает рассмотрение человека не только как информационного объекта, но и как понимающего и оценивающего субъекта, мышление которого имеет минимальную свободу оценки и рациональной критики, но должно быть восприимчивым к навязываемым устойчивым стереотипам.

 

По утверждению И. Ю. Алексеевой и Е. Н. Шклярик, человек как информационный объект характеризуется нелинейностью, незамкнутостью, а сами границы информационного субъекта и объекта не определены. Информационная война является глобальным и не всегда управляемым коммуникационным процессом. Особенно это характерно для интернет-пространства, где постоянно меняются пространственно-временные, содержательные и целевые границы коммуникации [1, с. 72]. В таком смысле информационная война – уже не просто процесс передачи данных. Она представляет собой развертывающийся незавершенный текст, где можно выделить определенные устойчивые символы, идеологические коннотации и особый хронотоп.

 

Как замечает Л. К. Салиева, «совокупность отобранных сообщений в любом выпуске любого СМИ представляет собой коллажный текст. Такой составленный из синхронных событий текст создает единый смысловой образ мира. Образ мира формируется в результате того, что каждый орган массовой информации отбирает и модифицирует (в форме и в нефактологическом содержании) сообщения о событиях по-своему» [10, с. 11]. Привычными, даже стандартными являются сейчас такие образы-символы как «слеза ребенка», «территория (страна) зла», «хакер» (вор-разбойник, крадущий не только собственность, но и информацию). Но конкретная географическая привязка территории зла постоянно меняется, образ одного и того же страдающего ребенка многократно повторяется на разных каналах, хакера можно персонифицировать или представить в виде нечеткого множества. Новые образы-символы (как, например, «русский мир») несут положительную или отрицательную коннотацию, что связано не только с характером источника, но и с установкой воспринимающего субъекта. Также создаются новые ассоциативные связи – например, спорт и допинг.

 

Л. К. Салиева отмечает способность одного и того же текста (в частности, массовой информации) выступать в качестве разного типа высказываний для разных аудиторий. Для профессионалов и журналистов массовая информация – нарратив, в котором они разделяют содержание и его трактовку – то, о чем повествуется – и цель, ради которой информация передается-повествуется. Для обывателя, не знающего приемов создания массовой информации, ее содержание мифологично, образ здесь совпадает с реальностью, он и есть реальность [10, с. 7]. Сюжет, заложенный в информации, может не совпадать с действительным событием или полностью отличаться от него, но в этом и задача информационной войны – дезинформировать, выдать за истину ложь, при этом охватив максимально возможную аудиторию как в своем государстве, так и в государствах-союзниках или соперниках. При этом использование компьютерных технологий позволяет многократно передавать и умножать информацию, создавая многослойные коммуникационные связи. Взаимодействие и общение людей происходит с целью обмена и мыслями, и эмоциями, при недостатке одного всегда будет избыток другого, при этом истинность или ложность повода-события вторична. Поэтому информационная война как коммуникационный процесс бесконечна, не может завершиться победой любой из взаимодействующих сторон, если только не прекратить внешними мерами возможность всякого общения. Но и в широком смысле, как процесс создания и передачи информации, информационная война непрерывна во времени.

 

Что же представляет собой информационная война как деятельность? Предполагается возможным рассматривать ее как технологию и как игру. Любой подход позволяет рассматривать информационную войну достаточно конкретно – с позиции субъекта деятельности, ее средств и результатов.

 

В качестве технологии в целом информационная война представляет собой способы и методы преобразования информации, а также сознания и поведения человека, в том числе ценностного сознания [3], основанные на техническом и психологическом знании. Успешность любой технологии зависит от единства объективных и субъективных факторов. Объективная сторона информационной войны как технологии связана с наличием техники (в данном случае речь идет о развитии систем связи, компьютеров и наличии Интернета). Субъективная сторона связана с наличием у населения определенной технической культуры, компьютерной грамотности, навыков виртуального общения, что делает молодежь, с ее увлечением гаджетами и недостаточной критичностью, особенно уязвимой к информационному воздействию. К субъективным факторам следует отнести мотивы, интересы, настроения, которые являются одновременно условием результативности информационной войны и ее объектом. Информационная война как технология шире, чем совокупность отдельных технологий информационных войн. Она представляет собой многоуровневую систему, состоящую из знаний, целей, методов, практических действий и отдельных операций, то есть выступает как искусная деятельность. Это тот широкий фронт, которому сложно противостоять. Отдельные технологии могут быть сопоставимы с конкретными методиками воздействий на целевую аудиторию.

 

Технологии ведения информационных войн направлены, прежде всего, на массовое сознание и имеют, главным образом, психологический характер. Так, Е. Г. Зорина выделяет меметическое воздействие (посредством демотиваторов, комиксов), политический нейминг (двусмысленное наименование партий, движений, лиц), таргетинг (вбрасывание определенных новостей на первый план в новостных лентах социальных сетей), создание киберсимулякров (виртуальных личностей с их «мнением») и вирусный маркетинг [4, с. 79–80]. Как видим, они неравнозначны. Мем привлекает ироничностью, нейминг – контекстуальностью, что дает возможность объединения людей посредством понимания смыслов. С роботами и вирусными роликами можно справиться, используя компьютерные программы.

 

А. Кугушева отмечает технологию воздействия на поведение людей с целью выработки автоматических реакций и стереотипов, так называемый супернадж [6, с. 20], что отсылает нас к бихевиористской методологии. Но создание заведомо стандартных ситуаций, где не нужно мыслить, а можно реагировать практически рефлекторно, в постоянно меняющейся сложной социальной реальности представляется трудно выполнимой задачей.

 

Данные технологии выступают как средства, используемые различными политическими и социальными субъектами в процессе их взаимодействия ради продолжения самой информационной войны, а не ее окончания. Информационная война как цель в себе не зависит от успешности сменяющихся технологий.

 

Представление информационной войны как игры позволяет особо отметить спонтанность и неожиданность ее элементов, театральность, определенный азарт ее участников. Ход и результат игры, даже если соблюдается сценарий, не всегда легко прогнозировать. Конечно, информационная война может принести практическую пользу, игра же обычно рассматривается как свободная от утилитарного значения. Но информационная война, как игра, строит свою иллюзорную реальность, причем враждующие стороны прекрасно понимают различие между миром реальных и выдуманных событий, сомнительным представляется добросовестное заблуждение или наивная вера в свои утверждения. Вполне вероятно, что хитрая уловка, обманное действие или суждение доставляют удовольствие тому, кто их использует. И в этом информационная война схожа с игрой.

 

В. П. Крутоус и А. В. Явецкий, сравнивая позиции Г.-Г. Гадамера и Ю. М. Лотмана по поводу двойственности игры, отмечают участие в ней разума, отвечающего за соблюдение правил, ритмичность, самоупорядочивание, структурность. В результате создается новая реальность через преображение. Сущность игровой деятельности предполагает сосуществование условного и обыденного отношений к действительности, создаваемой в игре. Осознание «как будто» не меняет отношения к ситуации как реальной, причем допускается множество истолкований и значений элементов. Игра выступает как аналог действительности, познавательная модель, где элементы могут выходить за свои пределы [5, с. 158–159]. Представляет интерес сделанный авторами анализ игры как структуры. Повторяемость, то есть возможность еще раз воспроизвести структуру игры и переиграть неудавшийся ход, может быть применена к информационной войне, где однотипные сюжеты годятся для многократного использования несмотря на абсурдность содержания, и где сама целостность сюжета предполагает конкретный набор частей-элементов в их определенной последовательности. Информационная война выступает как ритуал и как проверка – испытание соперника. Вариативность как совершение движений или восприятие игры с некоторой долей свободы допускает в информационной войне не просто качественное разнообразие интерпретаций, а также разный уровень их интенсивности (от жестких обвинений до намеков, от открытой вражды до имитации нейтральности). Сопричастность превращает зрителя в участника, в «достраивателя» смыслов, а игру – в явление собственной истины. Информационная война как зрелище не может существовать без зрителя, воспринимающего навязываемые ценности и оценки и убеждающегося в результате манипуляций и уловок в реальности сообщаемого события-явления. Так, компьютерная игра, созданная на якобы исторический сюжет, запоминается лучше, чем факты, изложенные в солидном научном труде. А псевдодокументальный агитационный фильм о внешней угрозе заставляет обывателя задуматься об укрытии и обороне.

 

Выделенные свойства игры указывают на то, что она как деятельность субъектов различного уровня, выступая в многообразных феноменах общества и культуры, не может быть прекращена или завершена, в том числе победой или поражением одного из участников, хотя отдельные участники могут добавляться или исключаться из этого действа. Информационная война как один из феноменов современного общества, как своеобразная форма проявления активности человека, как реальность, может изменяться, но не может перестать быть.

 

Итак, процесс реализуется в деятельности, а деятельность оказывается процессом. Информационная война предстает как их противоречивое единство, где внешней стороной оказывается процессуальность, непрерывность в пространственных и временных формах, а внутренней, содержательной стороной является человеческая деятельность в ее различных феноменах. Информационная война становится атрибутом информационного общества, динамичным взаимодействием его участников, где победа или проигрыш носят лишь временный, но не окончательный характер.

 

Список литературы

1. Алексеева И. Ю., Шклярик Е. Н. Что такое компьютерная этика? // Вопросы философии. – 2007. – № 9. – С. 60–72.

2. Аристотель. Политика // Сочинения: в 4-х т. Т. 4. – М.: Мысль. 1983. – 830 с.

3. Бурова М. Л. Информационные войны: аксиологический аспект // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 4(6). – С. 31–39.

4. Зорина Е. Г. Технологии подрыва легитимности государственной власти, используемые в интернет-пространстве // Информационные войны. – 2016. – № 1. – С. 78–80.

5. Крутоус В. П., Явецкий А. В. Введение к статье Г.-Г. Гадамера «Игра искусства» // Вопросы философии. – 2006. – № 8. – С. 155–163.

6. Кугушева А. От информационных войн к поведенческим // Информационные войны. – 2016. – № 1(37). – С. 11–22.

7. Материалистическая диалектика. Т 4. – М.: Мысль, 1984. – 320 с.

8. Платон. Алкивиад 1 / Собрание сочинений в 4-х т. Т. 1. – М.: Мысль, 1990. – 860 с.

9. Платон. Государство / Собрание сочинений в 4-х т. Т. 3. – М.: Мысль, 1994. – 654 с.

10. Салиева Л. К. Нарративный анализ. История и современность. Сферы приложения – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://istina.msu.ru/media/publications/article/076/cf6/2967914/_doc_1.pdf (дата обращения: 15.03.2017).

 

References

1. Alekseeva I. Yu., Sklarek E. N. What is Computer Ethics? [Chto takoe kompyuternaya etika?]. Voprosy filosofii (Questions of Philosophy), 2007, № 9, pp. 60–72.

2. Aristotle. Politics [Politika]. Sochineniya: v 4 t. T. 4 (Works: In 4 vol. Vol. 4). Moscow, Mysl, 1983, 830 p.

3. Burova M. L. Information Warfare: The Axiological Aspect [Informacionnye voyny: aksiologicheskiy aspekt]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obschestve (Philosophy and Humanities in the Information Society), 2014, № 4(6), pp. 31–39.

4. Zorina E. G. The Online Technologies of Undermine Legitimacy of the Government. [Tekhnologii podryva legitimnosti gosudarstvennoy vlasti, ispolzuemye v internet-prostranstve] Informatsionnye voyny (Information Warfares), 2016, № 1 (37), pp. 78–80.

5. Kratos V. P., Jawecki A. V. Introduction to H.-G. Gadamer’s Article “The Art Game”. [Vvedenie k stаte G.-G. Gadamera “Igra iskusstva”]. Voprosy filosofii (Questions of Philosophy), 2006, № 8, pp. 155–163.

6. Kugusheva A. From the Information Wars to Behavioral. [Ot informacionnyh voyn k povedencheskim ]. Informatsionnye voyny (Information Warfares), 2016, № 1 (37), pp. 11–22.

7. The Materialist Dialectic. Vol. 4 [Materialisticheskaya dialektika. T. 4]. Moscow, Mysl, 1984, 320 p.

8. Plato. 1 Alcibiades [Alkiviad 1]. Sobranie sochineniy v 4 t. T. 1 (Collected Works: in 4 vol. Vol. 1). Moscow, Mysl, 1990, 860 p.

9. Plato. Government [Gosudarstvo]. Sobranie sochineniy v 4 t. T. 3 (Collected works: in 4 vol. Vol. 3). Moscow, Mysl, 1994, 654 p.

10. Salieva L. K. Narrative Analysis. History and the Present. Areas of Application. [Narrativnyy analiz. Istoriya i sovremennost. Sfery prilozheniya]. Available at: https://istina.msu.ru/media/publications/article/076/cf6/2967914/_doc_1.pdf (accessed 15 March 2017).

 

© М. Л. Бурова, 2017

Новый номер!

УДК 101.8

 

Диалектический подход В. С. Дерябина к рассмотрению учения о прогрессивном параличе

 

Забродин Олег Николаевич – Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Первый Санкт- Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,

тел.: 8 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Рассмотрение В. С. Дерябиным эволюции во взглядах на нозологию и этиологию прогрессивного паралича и тормозящего влияния на неё формальной логики, осуществленные им в статье «Ошибки формальной логики в истории учения о прогрессивном параличе».

Результаты: На примере учения о прогрессивном параличе хорошо видно, какое тормозящее влияние на развитие научных знаний об этом заболевании оказала формальная логика, связанная с умозрительным, не опирающимся на опыт, образом мышления. Метафизическое мышление не может понять вариативность патологических процессов и рассматривает существующие представления о той или иной болезни как абсолютно полные, законченные и неизменные.

Выводы: На основании проведенного анализа эволюции взглядов на прогрессивный паралич как на отдельное заболевание, вызываемое сифилисом, автор приходит к выводу о том, что методом научных исследований в медицине должен быть диалектический метод единства теории и практики.

 

Ключевые слова: формальная логика; прогрессивный паралич; нозология; этиология; диалектический метод исследования.

 

The Dialectical Approach of V. S. Deryabin to the Consideration of the Doctrine of Progressive Paralysis

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – The First Saint Petersburg State Medical University Named after Academician Pavlov, Ministry of Public Health of Russian Federation, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Researcher, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8 Lew Tolstoy st., Saint Petersburg, 193232, Russia,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Subject of research: V. S. Deryabin’s consideration of the progress in views on nosology and etiology of progressive paralysis and the inhibitory effect of formal logic given in his article “The Errors of Formal Logic in the History of the Doctrine of progressive paralysis”.

Results: Using the doctrine of progressive paralysis as a specific example, the author convincingly shows that formal logic associated with a speculative, theoretical way of thinking has had an inhibitory effect on the development of scientific knowledge about the disease. Metaphysical thinking is not able to understand the variability of pathological processes and considers the existing knowledge of a particular disease as being absolutely full, complete and unchanged.

Conclusion: On the basis of the analysis of the evolution of views on the progressive paralysis as a separate disease caused by syphilis, the author comes to the conclusion that in medicine the research method should be the dialectical method of the unity of theory and practice.

 

Keywords: formal logic; progressive paralysis; nosology; etiology; dialectical method of investigation.

 

В архиве профессора В. С. Дерябина сохранилась рукопись его статьи: «Ошибки формальной логики в истории учения о прогрессивном параличе». Этой неопубликованной работе автор придавал значение, включив ее в общий список своих работ. По-видимому, время написания этой статьи следует отнести к 1934 г., когда в Восточно-Сибирском медицинском институте была развернута работа по изучению частоты сифилиса у больных психическими заболеваниями среди местного населения. В итоге был опубликован сборник работ института «Сифилис при душевных болезнях», под общей редакцией профессора В. С. Дерябина [2].

 

Приверженность методологии диалектического материализма В. С. Дерябин продемонстрировал в 1931 г. заключительными словами статьи «Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества»: «Диалектический метод мышления должен лечь в основу научной и практической работы членов общества» [1].

 

Предлагаемая читателю статья состоит из трех частей. В первой подробно изложены положения формальной логики и их отличия от логики диалектической. Во второй части представлена история формирования взглядов на прогрессивный паралич как на отдельное заболевание. В третьей части изложены противоречивые данные об этиологии этого заболевания. Автор отмечает, что прогресс научных знаний был ограничен метафизическим, основанным на умозрении, образом мышления.

 

С внешней стороны представлялось, что неврологические проявления паралича наслаиваются на уже имеющиеся психические расстройства, являющиеся проявлением отдельного заболевания. Выделение Бейлом прогрессивного паралича в виде отдельной нозологической единицы встретило многочисленные возражения исследователей с позиций формальной логики, склонной видеть проявления болезни в неизменной форме.

 

В связи с этим В. С. Дерябин пишет: «Представление о болезни как об однотипно протекающем процессе долго было препятствием к выделению основных нозологических единиц в психиатрии. Потребовалось много времени, прежде чем убедились, что в области душевных болезней более, чем, может быть, при других заболеваниях, одна и та же болезнь имеет разное течение и выявляется в чрезвычайно разнообразных формах».

 

Таким же тормозом метафизический образ мышления был и при решении вопроса об этиологии прогрессивного паралича. Автор приводит многочисленные противоречивые данные статистики частоты сифилиса у «прогрессивных паралитиков», отмечая, что в течение 40 лет статистика не приблизила вопрос к решению ни на шаг. При этом он приводит ряд аргументов против сифилитической этиологии прогрессивного паралича, базировавшихся на сложившихся представлениях о том, что между началом действия этиологического фактора – бледной спирохеты – и развитием заболевания проходит зачастую 15–20 лет, что намного превышает инкубационный период инфекционных заболеваний. Зависимость между действием этиологического фактора и патогенетического, связанного с поражением не только половой сферы, но и внутренних органов, включая головной мозг с его психической деятельностью, в течение длительного времени не усматривалась не только из-за недостаточности научных знаний, но и вследствие отсутствия диалектического образа мышления.

 

Статью ученый завершает следующими словами. «Каков же должен быть метод научного искания? Ответ один: метод, вытекающий из диалектического принципа «единства теории и практики». Критерием правильности логических построений является наблюдение, эксперимент и практическая применяемость теории…».

 

И в настоящее время можно привести немало примеров одностороннего, недиалектического подхода к изучению патогенеза многих заболеваний.

 

Характерным в этом отношении представляется взгляд на патогенез у человека острых стрессиндуцированных поражений слизистой оболочки (СИПСО) гастродуоденальной зоны (то есть зоны желудка и двенадцатиперстной кишки. – Отв. ред.). Эти повреждения возникают вследствие т. н. стресс-реакции на различные чрезвычайные воздействия, в частности, после операций, проводимых в условиях неадекватной анестезии. Патогенез СИПСО сложен и включает ряд факторов агрессии и защиты. При рассмотрении упомянутого патогенеза авторы делают упор на решающую роль факторов агрессии. Это – повреждающее действие на СО желудка и двенадцатиперстной кишки кислого желудочного сока высокой переваривающей силы [4]. Вторым фактором, а, по мнению других авторов, первым по значению, является нарушение кровообращения в СО [5]. Односторонность такого распространенного взгляда может быть связана с особенностями психики человека: принимать во внимание наиболее простые объяснения, которые легко мысленно представить. Действительно, механистические объяснения – действия фактов агрессии – ацидопептического и нарушения кровообращения, микроциркуляции в СО желудка и двенадцатиперстной кишки, легко себе представить.

 

Факторы же резистентности тканей, в частности, желудка, авторы обычно представляют главным образом защитным слоем слизи, нейтрализующим кислый желудочный сок. Согласно учению о нервной трофике, такая резистентность определяется в первую очередь интенсивностью трофических (пластических и энергетических) процессов в тканях, в частности, в стенке желудка [3]. Эти биохимические механизмы могут быть сложны для понимания, зачастую требуют специального образования и поэтому, видимо, не привлекают внимания исследователей.

 

Таким образом, недиалектический, односторонний метод рассмотрения патогенеза СИПСО гастродуоденальной зоны состоит в абсолютизации факторов агрессии и недооценке факторов защиты.

 

Список литературы

1. Дерябин В. С. Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества // Советская медицина Восточной Сибири. – 1931. – № 4. – С. 3–7.

2. Дерябин В. С. Сифилис при душевных болезнях. Под общей редакцией профессора В. С. Дерябина. Вступление. Труды Восточно-Сибирского медицинского института. В.1. – Москва – Иркутск, 1934. – C. 3–12.

3. Забродин О. Н. Фармакологические и медицинские аспекты учения о нервной трофике в свете исследований С. В. Аничкова и его школы // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2004. – № 1–2. – С. 208–216.

4. Кубышкин В. А., Шишин К. В. Эрозивно–язвенное поражение верхних отделов желудочно–кишечного тракта в раннем послеоперационном периоде. – Consilium Medicum. – 2004. – № 1. – С. 29–32.

5. Spirt M. J. Stress-Related Mucosal Disease: Risk Factors and Prophylactic Therapy.  Clinical Therapeutics. – 2004. – Vol. 26. – № 2, pp. 197–213.

 

References

1. Deryabin V. S. Problems of the East Siberian Regional Scientific and Medical Society [Problemy vostochno-sibirskogo nauchno-meditsinskogo obschestva]. Sovetskay medicina Vostochnoy Sibiri (Soviet Medicine of Eastern Siberia), 1931, № 4, pp. 3–7.

2. Deryabin V. S. Syphilis with Mental Illnesses. Entry. [Sifilis pri dushevnyh boleznyah. Vstuplenie]. Trudy Vostochno-Sibirskogo medicinskogo instituta. V. 1. (Proceedings of East-Siberian Institute of Medicine. Vol. 1). Moscow–Irkutsk, 1934, pp. 3–12.

3. Zabrodin O. N. Pharmacological and Medical Aspects of the Doctrine of the Trophic Nervous in the Light of Studies of S. V. Anichkov and His School [Farmakologicheskie i meditsinskie aspekty ucheniya o nervnoy trofike v svete issledovaniy S. V. Аnichkova i ego shkoly]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2004, № 1–2, pp. 208–216.

4. Kubyshkin V. A., Shishin K. V. Erosive–Ulcerative Lesions in the Upper Gastrointestinal Tract in the Early Postoperative Period [Erozivno–yazvennoe porazhenie verkhnikh otdelov zheludochno–kishechnogo trakta v rannem posleoperatsionnom periode]. Consilium Medicum, 2004, № 1, pp. 29–32.

5. Spirt M. J. Stress-Related Mucosal Disease: Risk Factors and Prophylactic Therapy.  Clinical Therapeutics, 2004, Vol. 26, № 2, Pp. 197–213.

 

 

УДК 101.8

 

Профессор В. С. Дерябин

Ошибки формальной логики в истории учения о прогрессивном параличе

(Публикация О. Н. Забродина)

 

В обыденной жизни на основе практического опыта наряду с наблюдениями изменчивости явлений и предметов образуется представление о постоянстве их, и наряду с мнением, что «человеку свойственно ошибаться», создается вера в незыблемость вечных истин, добрый запас которых имеется у каждого гражданина. Петр Петрович есть Петр Петрович. Дом № 1 на Большой улице есть один и тот же дом. Сотни раз сотни людей видят Петра Петровича и дом № 1, и это все те же неизменные объекты. Представление о постоянстве предметов соответствует примитивному опыту. Черты тождества при повторных восприятиях выдвигаются на первый план, а медленно совершающиеся изменения остаются незамеченными или даже при примитивности наблюдения не могут быть восприняты.

 

Лишь немногие могут наблюдать метаморфозы, которые представляет в своей жизни Петр Петрович и имеют возможность убедиться, что в 30 лет он имеет более сходных черт с другими тридцатилетними мужчинами, чем с самим собой в 8 лет, что жизнь его была постоянным, хотя и медленным изменением, которое также незаметно и несомненно, как движение часовой стрелки. Время деформирует не только дом № 1, но и гранитные горы, но этого нельзя заметить ни сегодня, ни завтра.

 

На такой же ступени примитивного мировоззрения стояла наука при низком уровне своего развития. Предметы и мир считались неизменными, раз навсегда данными, как бы отлитыми в постоянную форму. Ф. Энгельс писал в «Диалектике природы» о том, что согласно этому взгляду, природа, каким бы путем она не возникала, раз она уже имеется налицо, остается всегда неизменной, пока существует. Планеты и спутники их, приведенные в движение таинственным «первым толчком», продолжают кружиться по предназначенным им орбитам во веки веков и до окончания всех вещей. Звезды покоятся навсегда неподвижные на своих местах, удерживая друг друга, благодаря «всеобщему тяготению». Земля остается от века (или от дня своего творения) одинаковой, неизменной. Теперешние 5 частей света существовали всегда, имели всегда те же самые горы и долины, те же реки, тот же климат, ту же флору и фауну, если не говорить об изменениях, внесенных рукой человека. Виды растений и животных были установлены раз навсегда при их возникновении. Гегель этот способ рассмотрения явлений и мира в целом неизменным назвал метафизикой.

 

Кроме учения об абсолютной неизменности природы метафизическая философия считала, что можно путем умозрительного познания достичь абсолютного, законченного знания мира, абсолютной истины. На основе метафизического мировоззрения возникла формальная логика как наука о формах и законах мышления. Понятия в суждениях формальной логики неподвижны и постоянны, как постоянны с метафизической точки зрения предметы. Первый же закон формальной логики – «закон тождества», гласит: а=а – Петр Петрович есть Петр Петрович. Другой закон – «закон исключенного третьего» формулируется так: а есть в или не в. Петр Петрович добр или не добр. Но ведь нет людей только добрых или только злых. В одном человеке уживаются противоположные качества, но формальная логика берет каждую логическую категорию изолированной и противоположной другим, исключая единство противоположностей.

 

Учение об абсолютной неизменности природы и вера в силу умозрения господствовали до ХVIII столетия включительно. Учение Дарвина об изменчивости видов и об эволюции организмов было сильнейшим ударом, нанесенным метафизическому мировоззрению. Маркс и Энгельс обосновали учение о социальных явлениях в их движении и нашли объяснение причин их происхождения и развития в движении производительных сил. Идея эволюции получила признание в самых различных областях знания как система рассмотрения мира в постоянном движении, оказалась тем методом, который наиболее соответствует научному рассмотрению явлений. Так, на смену отжившего метафизического мировоззрения и формальной логики явился диалектический материализм и диалектическая логика.

 

Неподвижность предметов оказалась фикцией. Но, если нет неизменных предметов, а есть вечно текущие процессы, то для адекватности понятий объективной реальности так же подвижны должны быть и понятия. Законы формальной логики оказываются действительны лишь в обыденной жизни, когда отвлекаются от факта изменчивости предметов. Но как только формальная логика прилагается к исследованию предметов в их развитии вследствие борьбы противоположностей, так законы ее могут оказаться ложными. При изучении явлений в развитии единственно правильным методом мышления является диалектическая логика, которая, по определению Ленина, есть учение не о внешних форах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей.

 

Вместе с крушением взгляда на абсолютную неизменность природы оказалась подорвана и метафизическая вера в возможность путем одного умозрения постичь абсолютные истины. Стремительное развитие научного знания в XIX в. показало временное, ограниченное значение научных положений, кажущихся незыблемыми. Слова байроновского Манфреда: «наука – обмен одних незнаний на другие» могут иллюстрироваться историей любой науки. Одни гипотезы и теории сменяют другие. В настоящее время подвергаются сомнению даже законы Ньютона, просуществовавшие незыблемо 300 лет и казавшиеся окончательной истиной. Пределы истины каждого научного положения относительны, как говорил Ленин. Теории гибнут, факты остаются, а идущие на смену новые теории все более и более приближаются к пониманию объективных процессов.

 

Таков ход человеческой мысли.

 

Энгельс писал о том, что суверенность (самостоятельность, независимость – О. З.) мышления осуществляется в ряде крайне несуверенно мыслящих людей; познание, притязающее на безусловную истину, находится в ряде относительных заблуждений; как эта суверенность, так и это познание могут быть осуществлены лишь в процессе бесконечного существования человечества. Кроме того, человеческое мышление суверенно и неограниченно по своим задаткам, по своему назначению, по своим возможностям, по своей исторической цели; но оно не суверенно и ограниченно по отдельному осуществлению, по данной в то или иное время действительности.

 

Несмотря на опыт, проделанный научной мыслью за последнее столетие, метафизический образ мышления жив. Представление о постоянстве предметов и явлений, переоценка преходящих «истин» данного момента, вера в силу умозрения встречаются на каждом шагу. Операции с ложной предпосылкой, принимаемой за аксиому вследствие возведения ложного взгляда или положения, имеющих относительное значение, в абсолютную истину представляет старый и вечно новый источник ошибок.

 

В науке по-прежнему нередко переоценивается возможность умозрительным путем найти истину. Методом рассуждения теперь, как и прежде, часто является старая, домарксистская формальная логика, законы которой возникли на основе метафизического воззрения на мир.

 

Отличительной иллюстрацией опасностей, кроющихся в формальной логике, могут служить ошибки, сделанные в истории учения о прогрессивном параличе[1]. Еще в 1814 г. Эскироль [2] писал, что когда паралич «осложняет» душевные расстройства, то сначала затрудняется речь, затем появляется неловкость в движениях, далее следует непроизвольное выделение мочи и пр. (в последующем изложении взглядов на прогрессивный паралич В. С. Дерябин приводит авторов из книги Ю. В. Каннабиха, издания 1928 г. [2] – О. З.). В 1822 г. Бейль впервые описал прогрессивный паралич как самостоятельную болезнь, установив связь между экспансивной его формой и находимым на вскрытии воспалением паутинной оболочки. Его мысль встретила резкую критику. Общее настроение было против мнения Бейля. Прошло тридцать с лишним лет, пока мысль о нозологической[2] самостоятельности прогрессивного паралича одержала верх над дуалистической теорией, ведущей начало от Эскироля – теорией, по которой прогрессивный паралич есть лишь комбинация паралича с разными душевными болезнями, а не особая болезнь, и что Бейль, следовательно, принял за одну болезнь сочетание двух.

 

Бейарже, например, указывал, что паралич может быть без психических нарушений в виде бредовых идей или эмоционального расстройства, но при этом во всех случаях наблюдается слабоумие. По его мнению, слабоумие – не помешательство – «это вещи различные, которые не следует смешивать». Теперь мы знаем, что он наблюдал дементную (характеризующуюся слабоумием – О. З.) форму прогрессивного паралича и свое наблюдение пустил в ход как аргумент против мнения о нозологической самостоятельности этой болезни. В данном случае, как не раз было в истории психиатрии, сказалось стремление под болезнью понимать то, что выявляется в одной и той же неизменной форме.

 

Представление о болезни как однотипно протекающем процессе долго было препятствием к выделению основных нозологических единиц в психиатрии.

 

Потребовалось много времени, прежде чем убедились, что в области душевных болезней более, чем, может быть, при других заболеваниях, одна и та же болезнь имеет разное течение и выявляется в чрезвычайно разнообразных формах. Фикция простых, постоянных, неподвижных форм, свойственная метафизическому мировоззрению, препятствовала пониманию наблюдаемых явлений и была тормозом к поступательному движению научной мысли. Потребовалось более тридцати лет, чтобы мысль Бейля получила общее признание. Еще больше времени потребовал своего решения вопрос об этиологии болезни.

 

В 1863 г. шведский ученый Кбельберг впервые высказал взгляд, что сифилис есть единственная причина прогрессивного паралича. Но еще в 1897 г. вопрос не считался решенным. На международном съезде психиатров в Москве Крафт-Эбинг выступил с докладом, в котором он приводил как доказательство сифилитической природы прогрессивного паралича тот факт, что прививка сифилиса паралитикам дала отрицательный результат. Лишь с введением в 1906 г. реакции Вассермана как диагностического метода спор был кончен, а в 1913 г. Ногуши и Мор установили наличие спирохет в мозгу сифилитиков.

 

Против сифилитической этиологии прогрессивного паралича выдвигался целый ряд аргументов.

1. Анамнез о частоте инфекции в прошлом давал крайне разноречивые данные. Так, вскоре после заявления Кбельберга датчанин Исстерсен нашел сифилис в анамнезе (истории болезни – О. З.) паралитиков в 77 %, а по статистическим данным, опубликованным в 1900 г. Шпренглером, число установленного в анамнезе сифилиса у таких больных колебалось от 1,6 % до 93 %. Сам он получил положительные данные в 46,2 %. По опубликованным в том же году исследованиям Баера эта цифра равнялась 29,7 %. По данным Аптекмана, сифилис отмечался в анамнезе у 14,7 %, а алкоголизм – у 50,4 % паралитиков [1]. По цифрам последнего гораздо более оснований было ставить прогрессивный паралич в связь с алкоголизмом, чем с сифилисом. Таким образом, в течение 40 лет статистика не приблизила вопрос к решению ни на шаг. Как и всегда оказалось, что в науке важен не только метод, но и тот, кто им пользуется.

2. Говорилось, что какая же связь может быть между сифилисом и параличом, если между инфекцией и началом совершенно своеобразной болезни прошло 15–20 лет.

3. Ртутное лечение (лечение препаратами ртути – О. З.) при прогрессивном параличе не помогает. Отсюда делалось такое рассуждение: если ртуть при прогрессивном параличе не помогает – следовательно, это не сифилитическое заболевание.

4. Патологоанатомическая картина отличалась от наблюдавшейся при сифилисе мозга.

5. Частота прогрессивного паралича в разных местностях и странах не соответствует частоте распространения сифилиса.

 

В некоторых странах сифилиса много, а прогрессивного паралича мало или совсем нет [1]. Так, в Абиссинии сифилизация населения составляет 80 %, а прогрессивного паралича нет. Так же нет прогрессивного паралича и в Исландии, несмотря на наличие сифилиса. В Австрии «прогрессивные паралитики» составляли у венгров 17 % всех душевных заболеваний, у румын – 11 %, у саксов – 7,5 % при одинаковой сифилизации этих народностей. В Москве такого рода паралитики составляли 25 % всех душевнобольных мужчин и 12 % женщин, а в Ленинграде – только 10 % мужчин и 3 % женщин.

 

Отсюда делается вывод: как можно утверждать, что прогрессивный паралич вызывается сифилисом, если нет никакой пропорциональности между сифилизацией населения и частотой прогрессивного паралича.

 

Таким образом, целый ряд весьма основательных мотивов приводился против предположения, оказавшегося верным.

 

Формальная логика говорила за то, что сифилис не мог быть причиной прогрессивного паралича. Все аргументы сводились к тому, что предположение о люэтической (вызываемой сифилисом – О. З.) этиологии отвергалось на основании имевшихся представлений о сифилисе, которые считались за окончательную абсолютную истину. Появление своеобразного заболевания через 10–15 лет после инфекции настолько противоречило обычным представлениям, что казалось не только маловероятным, но невозможным. Имеющиеся знания о болезни рассматривались как уже окончательные. Если патологоанатомическая картина не соответствует обычно наблюдавшейся при сифилисе, если ртуть не помогает при прогрессивном параличе, то заключали – это не сифилис. Мысль о том, что может быть болезнь, отличающаяся от обычных форм, и что при этом неизвестном виде сифилиса может существовать особая патологоанатомическая картина и ртуть может быть бессильной, не появлялась, потому что к исследованию подходили с догмой, казавшейся несомненной истиной.

 

Ожидание пропорциональности между частотой сифилиса и прогрессивного паралича было также результатом влияния обычных представлений, по образцу которых мыслились все новые возможности. Так имевшиеся знания о болезни, принимаемые за полную и окончательную истину, и толкование фактов на основании привычных представлений вставали препятствием на пути научного исследования.

 

Тенденция переоценивать имеющиеся знания и принимать их за абсолютные истины сказывается в науке очень часто. Вместо многообразия процессов и изменчивости явлений последние мыслятся упрощенными. Текучие явления оказываются фиксированными в неподвижных формулах. Оценка новых мыслей с точки зрения переоцениваемого научного багажа вела и ведет к тому, что мысли, гармонирующие с общепризнанными, находят благоприятную встречу и высокую оценку, а чем более высказанная мысль отклоняется от обычного круга представлений, чем более идет в разрез признанной догме, тем более сильные возражения она встречает от людей, вооруженных «здравым смыслом» – формальной логикой.

 

История мысли показала, что мысли гения, опередившие понятия современников, получают отпор и признаются только после долгой борьбы, спустя много лет, иногда десятилетий. Достаточно вспомнить, сколько насмешек в свое время вызвала «нелепая» мысль, что земля шарообразна. Представление противоречило «здравому смыслу» и опровергалась целым рядом основательных аргументов.

 

Формальная логика для пользующихся ею создает «горе от ума». Прилипание мысли к проторенной тропе выхолащивает ее и делает бесплодной. Но в то же время необходимо помнить, что не всякая смелая мысль есть верная мысль. Новизна и оригинальность мысли не гарантирует ее правильности. Вера в возможность достичь знания умозрительным путем терпела и терпит жестокие удары, в частности, в медицине. Математика развивает свои логические построения, отправляясь от аксиом. Медицина обладает не незыблемыми аксиомами, отправляясь от которых она могла бы развиваться путем логического построения, а понятиями, имеющими ценность лишь относительного приближения к объективной истине.

 

Каков же должен быть метод научного искания? Ответ один: метод, вытекающий из диалектического принципа «единства теории и практики». Критерием правильности логических построений является наблюдение, эксперимент и практическая применяемость теории. Великий мастер эксперимента И. П. Павлов, являющийся стихийным диалектиком, в разговоре с одним из учеников, доказывавшим правильность своего предположения, сказал приблизительно следующее: «Вы рассуждаете, и умно рассуждаете, но это доказывает только, что вы не сумасшедший. Правильность же понимания фактов доказывается не рассуждениями, а другими фактами». Сознание относительной ценности наших знаний должно делать нас осторожными в критике новых мыслей. К новым теориям нужно подходить не с самоуверенностью, основанной на формальной логике, а поверять их новыми фактами.

 

Без дерзания мысли нет движения науки вперед, но новые идеи должны испытываться критерием единства теории и практики.

 

Список литературы

1. Дерябин В. С. Сифилис при душевных болезнях. Под общей редакцией профессора В. С. Дерябина. Вступление. Труды Восточно-Сибирского медицинского института. В.1. – Москва-Иркутск, 1934. – С. 3–12.

2. Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Государственное медицинское издательство, 1928. – 520 с.

 

References

1. Deryabin V. S. Syphilis with Mental Illnesses. Entry. [Sifilis pri dushevnyh boleznyah. Vstuplenie]. Trudy Vostochno-Sibirskogo medicinskogo instituta. V. 1. (Proceedings of East-Siberian Institute of Medicine. Vol. 1). Moscow-Irkutsk, Gosudarstvennoe meditsinskoe izdatelstvo, 1934, pp. 3–12.

2. Kannabikh Y. V. The History of Psychiatry [Istoriya psihiatrii].Leningrad, Gosudarstvennoe medicinskoe izdatelstvo, 1928, 520 p.

 


[1] Прогрессивный паралич – психоорганическое заболевание сифилитического происхождения, характеризующееся прогредиентным (неуклонным или с ремиссиями) нарушением психической деятельности с формированием стойкого дефекта вплоть до деменции (слабоумия).

[2] Нозологический – относящийся к конкретной форме патологии.

 

© О. Н. Забродин, 2017

Новый номер!

УДК 811.161.1; 374

 

Гребенников Александр Олегович – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», кафедра математической лингвистики, доцент, кандидат филологических наук, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: agrebennikov@spbu.ru

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11,

тел: +7 (921) 300-02-91.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Лексикография любого национального языка, находящегося на высокой ступени развития, представляет собой разветвленную систему словарей различных типов. Бурное развитие переживает лексикография русского языка на рубеже XX–XXI вв.: словарь является формой систематизации и хранения самых разнообразных знаний и сведений не только о языке, но и о мире, играет важную роль в межнациональном общении, в повышении культуры речи и регулировании норм литературного языка.

Результаты: Хотя лексикографические работы в области русского языка прослеживаются с XI века, собственно оформление толковой лексикографии приходится на XVII – начало XVIII веков. Несмотря на то, что толковый словарь является ведущим типом словаря национального языка, на сегодняшний день сложилась развитая система словарей русского языка различных типов, созданных на основе многообразия подходов к систематизации и анализу языка. Русская лексикография активно использует новые идеи современной лингвистики, что приводит к расширению словарной типологии и способствует выработке новых подходов к составлению словарей.

Выводы: Одним из главных направлений будущего развития русской лексикографии становится анализ глубинных семантических изменений и процессов на всех уровнях языка со все более активным использованием корпусных методов.

 

Ключевые слова: лексикография; русский язык; толковый словарь; частотный словарь; словарь языка писателя; словарь активного типа; ассоциативный словарь; корпус текстов.

 

The Lexicography of Russian: the History and Trends for Further Development

 

Grebennikov Alexander Olegovich – Saint Petersburg State University, Associate Professor, Ph. D., Saint Petersburg, Russia.

E-mail: agrebennikov@spbu.ru

11, Universitetskaya emb., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel: +7 (921) 300-02-91.

Abstract

Background: The lexicography of any language is a highly-developed system of dictionaries. At the turn of the century the lexicography of Russian is being developed rapidly: dictionary is considered as a form of systematizing and presenting various information both about the language and the world, it plays an important role in multinational communication, in standardizing culture of speech and literary language.

Results: The first lexicographic works in Russian are traced back as early as in the XI century. Nevertheless, an explanatory lexicography took its shape in XVII – the early XVIII centuries only. Despite an explanatory dictionary being the major type of dictionary for Russian at present there exist a widely developed system of dictionaries for different purposes based on the diversity of approaches to the task of analyzing the language. Russian lexicography makes active use of new ideas in modern linguistics that results in the development of new dictionary types and contributes to the new approaches to dictionary making.

Conclusion: One of the major trends for further development of Russian Lexicography is the analysis of underlying semantic changes and processes on all levels of language, with corpora methods playing an increasing role.

 

Keywords: lexicography; the Russian language; explanatory dictionary; frequency dictionary; author dictionary; active dictionary; associative dictionary; corpora.

 

На протяжении всей истории своего развития русская лексикография неразрывно связана с особенностями исторического развития России, многочисленные драматические повороты которого напрямую отражались на затухании или всплеске лексикографических работ. Традиционное русское стремление к критическому переосмыслению прошлого привело к тому, что вместо системы серий словарей, характерной сейчас для лексикографии Западной Европы и Америки, мы чаще всего видим процесс создания новых отдельных словарей различных типов, основанных на самостоятельных теоретических принципах.

 

Первыми лексикографическими трудами стали дошедшие до нас с XI века глоссарии – неупорядоченные сборники глосс, авторских пояснений переписчиков богослужебных тексов на полях рукописей, применяемых, в основном, для иноязычных или же «непонятных» слов (т. н. «текстовая лексикография»). В дальнейшем, к XVII веку, упорядоченные по алфавиту глоссарии объединялись уже в азбуковники, используемые в школах для обучения грамоте. Одновременно появляются первые разговорники и то, что теперь мы бы назвали двуязычными словарями.

 

С начала XVIII века, с развитием реформ Петра, активным ростом международных связей России, учреждением Академии Наук и Университета, ростом книгопечатания наблюдается бурный рост словарных работ. В основной массе своей это словари двуязычные, специальные и словари иностранных слов. Первым словарем в современном понимании этого слова становится «Лексикон треязычный» Ф. Поликарпова-Орлова (славянско-греческо-латинский, 19 712 словарных статей) [10], которым пользовались вплоть до 70-х годов XVIII века. Одновременно, с момента своего учреждения, Императорская Академия наук неоднократно пытается создать толковый словарь национального языка, но только в 1789 году появился первый том «Словаря Академии Российской» [12] – первого нормативного толкового словаря русского языка, выработавшего нормы орфографии и заложившего основы системного многоаспектного описания лексики, созданного в период активного формирования единого литературного языка. Словарь содержал свыше 43 000 слов, большое фразеологическое собрание, множество цитат и уступал лишь немногим западноевропейским словарям того времени.

 

Со времени САР толковый словарь становится ведущим типом словаря национального языка. Одновременно метод создания словаря через выбор источников и создание картотеки карточек-цитат из них (бумажной или, уже в наши дни, электронной) для последующего анализа и упорядочивания является господствующим.

 

В XIX веке русская культура достигает своих классических высот, лексикография идет по пути отчетливого оформления словарей различных типов и создания новых толковых словарей, отражающих современное состояние языка. Постепенно вырабатывались принципы системного грамматического, стилистического и семантического описания лексики, которых, в основе своей, и придерживается русская академическая лексикография по сей день.

 

В 1847 году вышел из печати новый словарь – «Словарь церковнославянского и русского языка» [14], отразивший словарный состав не только живого русского языка, но и памятников письменности, причем как русского, так и церковнославянского языка.

 

С 1891 г. выходит «Словарь русского языка» под редакцией Я. К. Грота. Словарь включал общеупотребительную лексику, лексику литературного и делового языка со времён Ломоносова, иноязычные заимствования, неологизмы, научно-техническую терминологию. Из церковно-славянских и древнерусских слов включались те, которые употреблялись в русском литературном языке XIX вв. После смерти Я. К. Грота редактором словаря стал А. А. Шахматов, полагавший, что в Словаре должно найти отражение всё, что имелось в прошлом и наличествует в настоящее время в языке, составители не могут предписывать что-либо языку, они могут лишь констатировать употребление какой-либо формы и её реальное предпочтение сравнительно с другой. Таким образом, первая часть словаря представляет собой тип толкового нормативного словаря, а вторая («шахматовская») – тип ненормативного словаря-тезауруса. Словарь издавался отдельными выпусками до 1937 г.

 

Говоря о лексикографии XIX века, невозможно не упомянуть «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля [4], не имеющий аналогов уникальный памятник русской и мировой лексикографии. Построенный по алфавитно-гнездовому принципу, ненормативный словарь охватывает лексику письменной и устной речи 19 века, а также терминологию и фразеологию различных профессий и ремёсел. В основу словаря был положен живой народный язык с его областными видоизменениями. Он содержит более 200 000 слов и 30 000 пословиц, поговорок и т. п., служащих для пояснения смысла приводимых слов, а также, через толкование, огромное количество сведений о чертах и особенностях народного быта, традиций, праздников, верований и пр. Из них около 80 000 было единолично собрано автором в течении более чем 50 лет. Это самый большой по объему словника словарь русского языка.

 

События революции 1917 года, наряду с реформой орфографии привели к возможно крупнейшей в истории русского языка смене лексико-стилистической системы и языковой нормы. Во все сферы языка и, прежде всего, в язык художественных произведений с небывалой силой вторглась разговорная стихия. Ранее изданные и издаваемые словари, таким образом, утратили свою актуальность и не могли быть завершены. Перед академической лексикографией вновь встали задачи выработки языковой нормы. Результатом этого стало появление «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова [18]. Данный четырёхтомный словарь (свыше 85 000 слов, основной состав общерусской лексики), охватывающий лексику литературного языка до 30-х гг. XX века, проникнут идеей нормативности на всех уровнях (отбор слов, многочисленные разъяснительные пометы касательно особенностей словоизменения, словоупотребления и даже произношения, демонстрация словоупотребления в образцовых текстах, подбор и разъяснение особенностей фразеологизмов и т. п.). Словарь стал эталонным и по сей день непревзойдённым по подробности разработки стилистической характеристики слова, как в устном, так и в письменном языке (около 30 стилистических помет). К сожалению, картотека словаря не сохранилось, и это снова привело к тому, что когда после окончания второй мировой войны русский язык снова встал пред задачей лексикографической фиксации и оценки очередных языковых изменений, потребовалась разработка и создание нового словаря, во многом аналогичного по задачам словарю Ушакова. Им стал «Малый академический словарь» [13]. Он создавался на основе той же картотеки, что и «Большой академический словарь» (БАС) [2], ставшей вершиной русской толковой лексикографии, о котором пойдёт речь далее.

 

БАС является самым полным токовым и нормативным словарем, охватывающим словарный запас русского литературного языка от Пушкина до наших дней. Нижняя хронологическая точка была и остаётся обусловлена актуальностью литературы XIX века в настоящее время. Первое издание словаря насчитывало более 120 000 слов. Таким образом, БАС вычленяет и исчерпывает лексическое ядро национального языка.

 

С 2004 года началось осуществление издания нового многотомного «Большого академического словаря русского языка». На сегодняшний день издан 21 том словаря (до буквы П), ожидается еще около 10, общий объем словаря, вероятно, превысит 150 000 слов (см. ниже).

 

БАС, будучи нормативным словарем с алфавитным расположением лексики, включает общеупотребительную лексику современного русского языка; неологизмы конца XX – начала XXI в.; научно-технические термины, профессионализмы и областные слова, проникающие в художественную литератору; широкоупотребительные просторечные слова, свойственные разговорной речи, собственные имена в нарицательном значении; общеупотребительные аббревиатуры; устойчивые сочетания и фразеологизмы и т. п. Фразеологизмы (с указанием факультативности состава) приводятся, как правило, в конце словарной стати, за знаком ◊ при первом по порядку компоненте, у остальных слов фразеологизма дается отсылка.

 

Таким образом, в XX веке в русской лексикографии окончательно сложилась и закрепилась логически оправданная триада словарей, в целом сходная с общим системой толковых словарей в странах Западной Европы: однотомный – четырёхтомный – многотомный. Многотомный словарь, максимально широко представляющий все многообразие литературного языка и предназначенный прежде всего специалистам-филологам; средний, четырёхтомный словарь, представляющий стилистическое многообразие современного литературного языка; и краткий, однотомный словарь популярного типа, предназначенный максимально широкому кругу пользователей, предъявляющий общий актуальный лексико-фразеологический фонд языка, направленный на активную нормализацию современной речи.

 

Представителем последнего типа является единственный регулярно обновляемый и переиздаваемый «Словарь русского языка» С. И. Ожегова, однотомный нормативный словарь, цель которого – способствовать повышению культуры речи самых широких кругов населения. Объем словаря вырос с 51 000 слов в первом издании до 80 000 слов – в последнем [9]. В отличие от таких словарей, как словарь Ушакова или БАС, стилистическая и семантическая характеристика в словаре сведена к необходимому минимуму, что следует из его популярного характера: семантизация максимально лаконична и выразительна, оставлены лишь самостоятельные значения; большое внимание уделяется показу различных ограничений, связанных с реализацией значений в отдельных конструкциях; речения, использующиеся в качестве иллюстраций – минимальны и образцовы. Словарь не включает больше число профессиональной и областной лексики, грубое просторечие, неактуальные на момент выхода словаря слова.

 

В наше время, при составлении нового издания БАС, наряду с Большой словарной картотекой ИЛИ РАН, насчитывающей свыше 8 000 000 словоупотреблений, используется электронная база, появившаяся в конце 2008 года и насчитывающая в настоящее время 1,4 миллиарда словоупотреблений около 5 миллионов русскоязычных слов XVIII-XXI вв. Это открывает перед русской академической лексикографией в процессе подготовки к будущему изданию академического словаря, создаваемого с начала XXI века, перспективу лексикографии взаимосвязанных корпусов: корпус собственно БАС, корпус дополнений к БАС, корпус откликов и замечаний любого уровня, корпус источников, корпус истории фиксации слова в XII–XX веках, корпус исследований по истории и семантике отдельных слов и выражений [3].

 

Другим примером использования корпусных данных при создании словаря стал изданный в 2009 г. «Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка)», доступный как в бумажном, так и в электронном виде [6]. Словарь является логическим продолжением существующего исключительно в электронном виде «Частотного словаря С. А. Шарова» [24], построенного, в свою очередь, на основе представительной выборки общим объемом около 40 млн. словоупотреблений (причем художественная проза представляет чуть более половины объема) из текстов 1970–2002 гг.; большинство между 1980 и 1995 (пресса 1997–1999). Основанный на текстах Национального корпуса русского языка (www.ruscorpora.ru) объемом 100 млн. словоупотреблений, «Частотный словарь современного русского языка» включает наиболее употребительные слова современного русского языка (2-я половина XX – начало XXI вв.). Объем частотного списка – 20 000 наиболее употребительных лемм; алфавитного – около 50 000.

 

Интересно отметить, что помимо традиционной информации о частоте употребления той или иной леммы и ее ранге словарь приводит такие статистические показатели, как число текстов, в которых встретилось слово (число документов), коэффициент вариации, распределение употребления слова в текстах, созданных в разные десятилетия. Несомненным достоинством словаря является наличие большого числа приложений, в том числе: распределение лемм по функциональным стилям (включая список значимой лексики по жанрам), частотное распределение лексики по частям речи, частотность словоформ и букв и – что особенно ново и важно с лексикографической точки зрения – данные о частотности имен собственных и аббревиатур.

 

Так называемый «перестроечный» и «пост-перестроечный» периоды русской истории с 1985 года до наших дней явились свидетелями очередного драматического смещения лексических пластов русского языка и смены языковой нормы. Несметное количество заимствований для обозначения новых реалий общественно-политической, экономической и культурной жизни, возвращение в обиход множества дореволюционных понятий, исчезновение многих реалий советского времени поставило перед лексикографами сложную задачу отражения и активной нормализации существующих процессов.

 

В результате под редакцией Г. Н. Скляревской в Санкт-Петербурге появляется «Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения» [17]. Целью словаря, как явствуют из заглавия, было показать именно перемены, происходящие в русском языке с 1985 года. Для первого издания из созданной авторским коллективом Института лингвистических исследований РАН электронной картотеки объёмом около 2 млн. словоупотреблений (материалы прессы, публицистической, научно-популярной и художественной литературы, в последующих изданиях – спонтанная речь на радио и телевидении) было отобрано около 5500 слов и выражений. Для показа динамики словоупотребления используется набор графических знаков, которые последовательно приводятся почти у каждого слова или значения, а также последовательно повторяются подстрочным текстом на каждой странице словаря. Таких знаков пять, они квалифицируют различные типы языковых изменений: первая лексикографическая фиксация; зафиксировано в словарях последнего десятилетия; возвращение слова в актив; актуализация; уход в пассив; возможна и комбинация этих символов.

 

Словарь, имеющий нормативный характер, даёт обширную и разнообразную информацию о слове в традициях академической лексикографии: ударение, варианты написания, орфоэпическую и этимологическую характеристику (при необходимости), стилистическую характеристику, разбиение на значения, устойчивые сочетания (причем выделяются даже семантические сдвиги в речениях), богатый иллюстративный материал, ассоциативные связи. Словарная статья заканчивается справочным отделом, который содержит разные виды информации о слове: сведения из предшествующих словарей, системные связи и соотношения, энциклопедические сведения о слове. В последующих изданиях фиксируются даже комбинированные (латиницей и кириллицей) написание сложносоставных слов и слова, которые образованы от иноязычных по словообразовательным моделям русского языка.

 

Во второй половине XX века получает полноценное развитие зародившаяся на рубеже XIX–XX веков писательская лексикография. Одной из вершин в этом жанре стал «Словарь языка А. С. Пушкина» [16], что не случайно, учитывая главенствующее положение Пушкина в русской поэзии и литературе (аналогичное Шекспиру в английской) и выбор его периода как отсчетного при составлении академических толковых словарей русского языка.

 

«Словарь языка А. С. Пушкина» – это толковый, алфавитный словарь, который охватывает словарный состав различных текстов писателя (поэзии, прозы, драматургии, литературно-критических статей, писем и др.). Словарь полон по реестру слов (словнику) (кроме имен собственных, из которых фиксируются только мифологические), по грамматическим сведениям, по цитации (за несущественными и оговоренными исключениями, в нем учтены и указаны все случаи употребления каждого слова у Пушкина), но дифференциален в описании значений и дефектен по стилистическим сведениям. Семантические определения не даются при однозначных словах, а при словах многозначных намечены только те значения, каких нет у данного слова в современном (т. е., на момент выхода словаря) литературном языке; неописанные значения показываются (иллюстрируются) цитатами и некоторыми другими приемами (указаниями, к чему слово относится, от чего произведено, с каким еще словом сопоставимо и т. д.). От стилистической квалификации слов составители Пушкинского словаря совсем отказались. В словаре указывается частота употребления слова и распределение этой частоты употребления по значениям, в конце словарной статьи приводятся и объясняются устойчивые словосочетания, завершает статью свод форм слова, встретившихся в сочинениях Пушкина, с указанием произведений и страниц.

 

Наряду с этим выдающийся русский лингвист Б. А. Ларин выдвинул альтернативную идею т. н. стилистического словаря языка автора. Главной задачей Ларин считал разработку значений и употреблений слова, так как в преобразовании и усложнении семантики языковых единиц видел проявление сущности художественной речи, «стиля языка» писателя. В результате этого в СПбГУ был создан «Словарь автобиографической трилогии М. Горького» [11], являющийся началом полного словаря М. Горького – полного 1) по словнику; 2) по разработке значений и употреблений слов; 3) по цитации; 4) по грамматической и стилистической квалификации.

 

В настоящее время растет количество писательских частотных словарей [19–23], на фоне которых особняком стоит «Словарь языка Достоевского» [16], использующий методы частотного анализа для выделения так называемых идеоглосс, т. е. лексических единиц, являющихся повторяющимися ключевыми словами в текстах разных жанров (в словаре выделяются художественная проза (с разбивкой на отдельные произведения); публицистика; личные письма; деловые письма и документы) и выражающих основные для творчества писателя понятия, т. о., воспроизводя авторское видение мира.

 

Среди множества идей, питающих развитие русской лексикографии при создании словарей самых различных типов, безусловного упоминания заслуживают идеи академика Ю. Д. Апресяна. Стоит отметить, что в 1960-х – 1970-х гг. XX века Апресян активно сотрудничает с создателями теории «Смысл ↔ Текст» И. А. Мельчуком и А. К. Жолковским. Велась работа по составлению одного из главных компонентов теории – «Толково-комбинаторного словаря», призванного стать словарём нового типа, отражающим прежде всего нетривиальную сочетаемость лексем. Семантика слов в этом словаре описывается в виде развёрнутых формализованных толкований, использующих ограниченный набор единиц; семантически более сложные элементы толкуются через более простые, пока не доходит до использования неразложимых далее элементов – так называемых «семантических примитивов» [7]. Однако в настоящее время идеи Мельчука не разрабатываются в чистом виде при составлении словарей русского языка.

 

В 1979 г. под руководством Апресяна создаётся «Англо-русский синонимический словарь» [1]. Словарь содержит около 350 синонимических рядов английского языка. В каждой словарной статье дается толкование общего значения ряда на русском языке и его перевод, подробная характеристика сходств и различий между синонимами, анализ условий, в которых синонимы способны заменять друг друга, а также описание структуры синонимического ряда. Синонимические ряды иллюстрированы цитатами из классической и современной литературы на английском языке. Важное отличие данного словаря от обычных синонимических словарей состоит в том, что в нем описываются не только семантические и стилистические свойства синонимов, но также их конструктивные и сочетаемостные особенности, причем каждый из этих аспектов синонимического ряда описывается в особой зоне словарной статьи. Авторы стремились фиксировать не только все различия, но и все сходства синонимов в области стиля, значений, грамматических конструкций и лексико-семантической сочетаемости.

 

«Англо-русский синонимический словарь» послужил прообразом для составленного на основе машинного корпуса текстов «Нового объяснительного словаря синонимов русского языка» [8]. Во втором издании Словаря публикуются 354 синонимических ряда, представляющих основные разряды антропоцентрической лексики русского языка и – эпизодически – некоторые другие пласты лексики.

 

В основу создаваемого словаря положены три принципа лингвистического описания: 1) активность (систематизация средств выражения определённого смысла); 2) интегральность (максимально полный и согласованный учёт всех типов лингвистической информации, заключённой в слове); 3) системность (отношения между лексемами на основе тех или иных общих свойств). Новый объяснительный словарь синонимов – это словарь активного типа, реализующий принципы системной лексикографии и ориентированный на отражение языковой, или «наивной», картины мира. В Словаре последовательно отражаются семантические, референциальные, прагматические, коннотативные, коммуникативные, синтаксические, сочетаемостные, морфологические и просодические сходства и различия между синонимами, а также условия нейтрализации различий. Каждому подобному аспекту посвящена отдельная зона словарной статьи. Для выделения зон в тексте словаря разработан специальный метаязык. Условия употребления синонимов показываются на обширном материале цитат и речений. Все словарные статьи содержат также и обширные справочные зоны (до 10), в которых перечисляются фразеологические синонимы, аналоги, точные и неточные конверсивы, конверсивы к аналогам, точные и неточные антонимы и дериваты (включая семантические) к элементам данного синонимического ряда. В некоторых случаях указываются специальные лингвистические работы, посвященные одной или нескольким лексемам, входящим в данный ряд. Каждая словарная статья по содержащейся в ней разнообразной информации, по объёму (несколько страниц) представляет собой отдельное научное исследование.

 

Еще одним примером нетрадиционного лексикографического подхода является «Ассоциативный словарь русского языка», существующий также и в компьютерной версии в виде базы данных [5]. В первом томе – от стимула к реакции – содержится около 7 тыс. стимулов, а во втором – от реакции к стимулу – более 100 тыс. реакций. Общий массив материала – более миллиона словоупотреблений. Словарь строился по результатам массового эксперимента с носителями русского языка (студентов от 17 до 25 лет).

 

Как пишут авторы, «Ассоциативный словарь русского языка» не имеет аналогов в отечественной лексикографии, отражает живое словоупотребление, стихийный литературно-разговорный язык и в конечном итоге – речемыслительный портрет «усреднённого» носителя русского языка, его взгляд на мир, передающий особенности национального менталитета. В словарной статье прямого ассоциативного словаря после заголовочного слова-стимула приводятся слова-ассоциаты, расположенные по мере убывания их частоты, которая указывается в скобках после ассоциатов. В конце статьи приводятся цифры: первая – общее число реакций, вторая – число разных реакций, третья – число отказов испытуемых и четвёртая – число единичных реакций. Таким образом, словарная статья, наряду с типовыми ассоциативными отношениями, дает информацию о полисемии и сочетаемостных свойствах слова, об устойчивости тех или иных сочетаний и т. д.

 

Разумеется, данный обзор не может быть исчерпывающим. За его пределами остаются, например, исторические словари (хотя полного исторического словаря русского языка, такого как OED, не существует, словари отдельных периодов успешно создавались и продолжают создаваться); фразеологические, идеографические, терминологические, учебные и прочие виды словарей. Мы видим, что на протяжении своей истории русская лексикография накопила колоссальный опыт создания словарей самых различных типов, выработала систему многоаспектного описания и анализа слова. Каковы же, на наш взгляд, перспективы лексикографической деятельности в XXI веке? Лексикографические исследования последних лет, такие как новое издание БАС, словари под редакцией Г. Н. Скляревской или Ю. Д. Апресяна, показывают, что:

1) Русский язык должен рассматриваться в неразрывном единстве от Пушкина до современности.

2) Главным направлением лексикографии может и должно стать отражение не столько лексических, сколько глубинных семантических изменений и процессов в языке, будь то анализ современных лексических сдвигов, языка произведений автора, диалектов или терминосистем.

3 Национальные корпуса и корпуса отдельных словарей, рассматриваемые совместно с имеющимися и создающимися традиционными картотеками, будут играть все большую роль в процессе создания словарей различных типов; как уже отмечалось выше, академическая лексикография должна стать лексикографией системы корпусов.

4) При этом роль корпусных методов, позволяющих не только быстрее и отчётливее зафиксировать новые слова, значения и словосочетания, но и глубже проникнуть в природу и характер коллокаций, будет увеличиваться и в отраслевых лексикографиях, например – в писательской, в частности, при анализе стилеобразующих факторов, что ценно не только само по себе, но и в качестве источника для академических словарей.

 

Список литературы

1. Апресян Ю. Д., Ботякова В. В., Латышева Т. Э., Мосягина М. А., Полик И. В., Ракитина В. И., Розенман А. И., Сретенская Е. Е. Англо-русский синонимический словарь. – М.: Русский язык, 1979. – 544 c.

2. Большой академический «Словарь современного русского литературного языка». В 17 т. – М.: Издательство АН СССР, 1948–1965.

3. Герд А. С. Академическая лексикография как система корпусов // Труды международной научной конференции «Корпусная лингвистика – 2013». СПб.: СПбГУ, 2013. – С. 247–248.

4. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М., 1863–1866.

5. Караулов Ю. Н., Черкасова Г. А., Уфимцева Н. В., Сорокин Ю. А., Тарасов Е. Ф. Русский ассоциативный словарь. В 2 т. – М.: АСТ-Астрель, 2002.

6. Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). – М.: Азбуковник, 2009. – 1112 c.

7. Мельчук И. А., Жолковский А. К., Апресян Ю. Д. Толково-комбинаторный словарь современного русского языка. Опыты семантико-синтаксического описания русской лексики. – Вена: Wiener Slawistischer Almanach, 1984. – 992 с.

8. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Под рук. Ю. Д. Апресяна. Москва; Вена: Языки славянской культуры; Венский славистический альманах, 2004. – 1488 с.

9. Ожегов С. И. Словарь русского языка – М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1949. – 968 с.

10. Поликарпов-Орлов Ф. П. Треязычный лексикон. – М., 1704.

11. Словарь автобиографической трилогии М. Горького с приложением Словаря имён собственных. Вып. 1–6. – Л.: ЛГУ, 1974–1990.

12. Словарь Академии Российской. В 6 т. – СПб: Императорская Академия Наук, 1789–1794.

13. Словарь русского языка: В 4 т. Под ред. А. П. Евгеньевой. 2-е изд. – М: Русский язык, 1981–1984.

14. Словарь церковно-славянского и русскаго языка. В 4 т. – СПб.: Императорская Академия наук, 1847.

15. Словарь языка Достоевского. Лексический строй идиолекта // Под. ред. Ю. Н. Караулова. – М.: Азбуковник, 2001. – 566 с.

16. Словарь языка Пушкина // Под. ред. В. В. Виноградова. В 4 т. – М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1956–1961.

17. Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения // Под. ред. Г. Н. Скляревской. – СПб.: Фолио-Пресс, 1998. – 700 с.

18. Толковый словарь русского языка: В 4 т. // Под ред. Д. Н. Ушакова. – М.: Государственный научный институт «Советская энциклопедия»; ОГИЗ; Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1935–1940.

19. Частотный словарь рассказов Л. Н. Андреева // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб: СПбГУ, 2003. – 396 с.

20. Частотный словарь рассказов И. А. Бунина // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. — СПб: СПбГУ, 2011. – 296 с.

21. Частотный словарь рассказов А. И. Куприна // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб: СПбГУ, 2006. – 551 с.

22. Частотный словарь рассказов А. П. Чехова // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб: СПбГУ, 1999. – 172 с.

23. Частотный словарь языка М. Ю. Лермонтова // «Лермонтовская энциклопедия». – М.: Советская энциклопедия,1981. – С. 717–774.

24. Шаров С. А. Частотный словарь русского языка. // Сайт «Российский НИИ искусственного интеллекта» – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.artint.ru/projects/frqlist.asp (дата обращения 28.02.2017).

 

References

1. Apresyan Yu. D., Botyakova V. V., Latysheva T. E., Mosyagina M. A., Polik I. V., Rakitina V. I., Rozenman A. I., Sretenskaya E. E English-Russian Dictionary of Synonyms [Anglo-russkiy sinonimicheskiy slovar]. Moscow, Russkiy yazyk, 1979, 544 p.

2. Great Academic “Dictionary of the Modern Literary Russian Language” [Bolshoy akademicheskiy “Slovar sovremennogo russkogo literaturnogo yazyka”]. In 17 vol. Moscow, Izdatelstvo AN SSSR, 1948–1965.

3. Gerd A. S. Academic Lexicography as a System of Corpora [Akademicheskaya leksikografiya kak sistema korpusov]. Mezhdunarodnaya nauchnaya konferentsiya “Korpusnaya lingvistika – 2013” (Proceedings of the International Conference “Corpus Linguistics – 2013”). Saint Petersburg, 2013, pp. 247–248.

4. Dal V.I. Explanatory Dictionary of the Living Great Russian Language [Tolkovyy slovar zhivogo velikorusskogo yazyka]. In 4 vol. Moscow, 1863–1866.

5. Karaulov Y. N, Cherkasov G. A., Ufimceva N. V., Sorokin Y. A., Tarasov E. F. Russian Associative Dictionary [Russkiy assotsiativnyy slovar]. In 2 vol. Moscow, AST-Astrel, 2002.

6. Lyashevskaya O. N., Sharov S. A. Frequency Dictionary of Contemporary Russian based on the RNC Data [Chastotnyy slovar sovremennogo russkogo yazyka (na materialakh Natsionalnogo korpusa russkogo yazyka)]. Moscow, Azbukovnik, 2009, 1112 p.

7. Melchuk I. A., Zholkovsky A. K., Apresyan Y. D Explanatory Combinatorial Dictionary of Modern Russian. Semantico-syntactic Studies of Russian Vocabulary [Tolkovo-kombinatornyy slovar sovremennogo russkogo yazyka. Opyty semantiko-sintaksicheskogo opisaniya russkoy leksiki]. Wien, Wiener Slawistischer Almanach, 1984, 992 p.

8. Apresyan Y. D. (Ed.) New Explanatory Dictionary of Russian Synonyms [Novyy obyasnitelnyy slovar sinonimov russkogo yazyka]. Moscow, Wien, Yazyki slavyanskoy kultury, Venskiy slavisticheskiy almanakh, 2004, 1488 p.

9. Ozhegov S. I. Dictionary of the Russian Language. [Slovar russkogo yazyka] Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannykh i natsionalnykh slovarey, 1949, 968 p.

10. Polikarpov-Orlov F. P. Trilingual Lexicon [Treyazychnyy leksikon]. Moscow, 1704.

11. Dictionary of the Autobiography Trilogy by Maxim Gorky with Dictionary of Proper Names. [Slovar avtobiograficheskoy trilogii M. Gorkogo s prilozheniem Slovarya imen sobstvennykh]. Issue 1–6. Leningrad, Izdatelstvo LGU, 1974–1990.

12. Dictionary of the RussianAcademy [Slovar Akademii Rossiyskoy]. In 6 vol. Saint Petersburg, Imperatorskaya Akademiya Nauk, 1789–1794.

13. Evgeneva A. P. (Ed.) Dictionary of the Russian Language [Slovar russkogo yazyka]. In 4 vol. Moscow, Russkiy yazyk, 1981–1984.

14. Dictionary of the Church Slavonic and Russian Language [Slovar tserkovno-slavyanskogo i russkago yazyka]. In 4 vol. Saint Petersburg, Imperatorskaya Akademiya nauk, 1847.

15. Karaulov Y. N. (Ed.) Dictionary of Dostoevsky’s Language. Lexical Structure of Idiolect [Slovar yazyka Dostoevskogo. Leksicheskiy stroy idiolekta]. Moscow, Azbukovnik, 2001, 566 p.

16. Vinogradov V. V. (Ed.) Dictionary of Pushkin’s language [Slovar yazyka Pushkina]. In 4 vol. Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannykh i natsionalnykh slovarey, 1956–1961.

17. Sklyarevskaya G. N. (Ed.) Explanatory Dictionary of the Russian Language of the End of XX Century. Language Changes. [Tolkovyy slovar russkogo yazyka kontsa XX veka. Yazykovye izmeneniya]. Saint Petersburg, Folio-Press, 1998, 700 p.

18. Ushakov D. N. (Ed.) Explanatory Dictionary of the Russian Language [Tolkovyy slovar russkogo yazyka]. In 4 vol. Moscow, Gosudarsvennyy institut “Sovetskaya entsiklopediya”; OGIZ; Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannykh i natsionalnykh slovarey, 1935–1940.

19. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by I. A. Kuprin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Kuprina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 2006, 551 p.

20. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by А. Р. Chekhov [Chastotnyy slovar rasskazov A. P. Chekhova]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 1999, 172 p.

21. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by L. N. Andreev [Chastotnyy slovar rasskazov L. N. Andreeva]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 2003, 396 p.

22. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by I. A. Bunin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Bunina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 2011, 296 p.

23. Frequency Dictionary of Lermontov’s Language [Chastotnyy slovar yazyka M. Yu. Lermontova]. Lermontovskaya entsiklopediya (Lermontov’s Encyclopedia). Moscow, Sovetskaya Entsiklopediya, 1981, pp. 717–774.

24. Sharov S. A. Frequency Dictionary of the Russian Language. [Chastotnyy slovar russkogo yazyka]. Available at: www.artint.ru/projects/frqlist.asp (accessed 27 February 2017).

 

© А. О. Гребенников, 2017

Круглый стол в редакции журнала «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе»

12 апреля 2017 г., кафедра истории и философии ГУАП, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15, ауд. 14-11.

 

Редакция журнала «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе» проводит теоретический семинар в форме круглого стола по теме «Концепция виртуальной реальности». Цель круглого стола – обсудить различные подходы к проблеме виртуальной реальности, ее философский статус и влияние на современное общество. Приглашаем к участию преподавателей, студентов и аспирантов Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения (ГУАП) и других вузов города, в заочной форме – из других городов. Продолжительность выступлений – до 10 минут, реплик – 3 минуты. Тексты выступлений или развернутые статьи по ним, одобренные редколлегией журнала, будут опубликованы. Для заочного участия предлагается подавать тексты выступлений объемом 1–3 стр. Их содержание будет доведено до сведения участников семинара. Все одобренные редколлегией тексты выступлений включаются в обзор материалов конференции, который будет опубликован в № 2 журнала «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе» за 2017 г.

 

О своем участии желательно сообщить заранее по одному из электронных адресов:
orlov5508@rambler.ru Орлов Сергей Владимирович,
korobrova@hf-guap.ru Коробкова Светлана Николаевна.

 

Контактные телефоны:
8 (812) 708-42-13, 708-42-05, кафедра истории и философии ГУАП;
+7-921-390-31-82, Орлов Сергей Владимирович.

 

Материалы для обсуждения можно найти в приложении 1 и приложении 2.

Научный редактор – И. Я. Левяш. – Минск: Беларуская навука, 2015. – 537 с.

УДК 316.324.8

 

Орлов Сергей Владимирович – федеральное государственное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», профессор кафедры истории и философии, доктор философских наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: orlov5508@rambler.ru

196135, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,
тел.: 8(812) 708-42-13.

Бусел Дмитрий Валерьевич – федеральное государственное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра рекламы и современных коммуникаций, преподаватель, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: busel.guap@gmail.com

196135, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,

тел: 8(812)373-20-02.

Авторское резюме

В монографии А. А. Лазаревича проанализированы основные коммуникационно-эпистемологические и культурно-эволюционные основания исследований современного информационного общества. Информационный общественный уклад пришел на смену индустриальному и постиндустриальному, значительно перестроив при этом не только информационное пространство, но и все другие сферы социального организма. В информационном обществе изменилась роль знания и механизмы его социализации, система коммуникаций, усложнились взаимодействия материальной и виртуальной реальности, проблемы безопасности, тип научной рациональности, механизмы управления и планирования, процессы глобализации и т. п.

 

The Monograph of A. A. Lazarevich “The Coming of Information Society: Communication-Epistemological and Cultural-Civilizational Foundations”

Scientific editor I. Y. Levyash. Minsk, Belaruskaya navuka, 2015, 537 p.

 

Orlov Sergei Vladimirovich – Saint Petersburg State University of Aerospaсe Instrumentation, Department of History and Philosophy, professor, Doctor of Philosophy, professor, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: orlov5508@rambler.ru

15, Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,
tel: +7(812) 708-42-13.

Busel Dmitriy Valerievich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, teacher, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: busel.guap@gmail.com

15, Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel: +7(812)373-20-02.

Abstract

The monograph of A. A. Lazarevich analyzes the main communication and epistemological, cultural and evolutionary research foundations of modern information society. Informational social structure has replaced industrial and post-industrial ones, having reorganized to some extent not only the information space, but also all other spheres of social organism. Information society has changed the role of knowledge and its socialization mechanisms, as well as communication system; it has complicated interaction of material and virtual reality, information security issues, the type of scientific rationality, planning and management mechanism, globalization processes, etc.

 

Исследование информационного общества является типичной научной областью, находящейся в стадии становления. С одной стороны, эта проблематика довольно часто затрагивается, например, в социальной философии и философии информатики. С другой – крупных исследований по философии информационного общества или хотя бы общепринятых подходов к его изучению пока немного.

 

Монография директора Института философии Национальной академии наук Беларуси Анатолия Аркадьевича Лазаревича, члена редакционного совета нашего журнала, является обширным исследованием, во многом подводящим итог современным философским представлениям об этом новейшем этапе общественного развития, разработанным учеными России, Беларуси и ряда других стран. В монографии 7 глав:

Глава 1. Природа и сущность социальной информации и коммуникации.

Глава 2. Противоречия индустриализма и дилеммы становления постиндустриального и информационного уклада общества.

Глава 3. Горизонты общества, основанного на знании.

Глава 4. Информационные основы безопасности человека и общества.

Глава 5. Трансформация статуса науки и научной рациональности в информационную эпоху.

Глава 6. Информатизация и межкультурная коммуникация в контексте глобализации.

Глава 7. Реванш идеологии в информационном обществе.

 

Таким образом, автор рассматривает процессы формирования постиндустриального и информационного общества в широком социальном контексте.

 

Важно отметить, что в Республике Беларусь и ученые, и государственные структуры целенаправленно ставят проблему исследования нового этапа общественного развития и поддержки связанных с ним прогрессивных тенденций. «Не случайно, – отмечает А. А. Лазаревич, – в Послании Президента Республики Беларусь к белорусскому народу и Национальному собранию Беларуси задача информатизации общества артикулирована как первостепенная» (c. 268–269 монографии). Не менее важно также, что теоретический интерес к проблемам информационного общества дополняется прямым практическим участием в его формировании. Так, автор работы пишет: «Под эгидой Института философии НАН Беларуси вот уже несколько лет разрабатываются вопросы социализации инноваций, психологии инновационного процесса. Создана обучающая методика повышения креативной и инновационной компетентности руководящих и инженерно-технических кадров, с помощью которой проводятся обучающие семинары на предприятиях реального сектора экономики. В 2012 г. создано специальное научно-практическое подразделение – Центр управления знаниями и компетенциями, специалисты которого решают теоретико-методологические задачи создания поисково-творческой среды на предприятиях, вопросы перспективного управления профессиональным развитием их работников, постановки цикла прогнозирования и непрерывного совершенствования управленческих и производственных процессов» (с. 267). Представляется, что опыт такой деятельности очень актуален и для Российской Федерации.

 

В содержании монографического исследования можно выделить, с нашей точки зрения, три наиболее важных смысловых пласта. Во-первых, это теоретическое исследование понятий и концепций, возникших при описании информационного общества. Во-вторых – изменения в понимании широкого круга проблем социальной философии, вызванные переходом к информационному обществу. В-третьих – рассмотрение конкретных действий, которые целесообразно предпринять для поддержки процессов формирования этой новой ступени общественного развития.

 

Начнем с первого, наиболее общего «пласта» проблем. Важной теоретической основой концепции информационного общества является само понимание информации. Как известно, существует несколько десятков ее определений. В общефилософском плане она является атрибутивным свойством материи и может рассматриваться как «объективное свойство материальных объектов и явлений порождать множество состояний, которые посредством фундаментальных взаимодействий материи передаются от одного объекта (процесса) другому и запечатлеваются в их структуре» (с. 19). Социальная информация, создаваемая человеком, выражает уже не только материальные процессы, но и духовную жизнь общества, вследствие чего «в данной связи можно говорить еще и о различных вариантах соотношения духовных и материальных начал» (с. 24). В отличие от природных форм материи информационный продукт, создаваемый в процессе труда, «превращается в реальность, конструируемую сознанием человека» (с. 25).

 

Новая реальность, служащая основой формирующегося информационного общества, исследована в монографии довольно подробно. Так, отмечается, что компьютер, превращающийся в своеобразный предмет-посредник, позволяет дополнить традиционные субъект-субъектные отношения, в которых рождалась человеческая психика, отношениями человека с искусственным «субъект-референтом» (с. 94). Виртуальная коммуникация развертывается в особом киберпространстве, становящемся специфической формой существования социальной реальности (с. 272). Появление виртуальной реальности, как нам кажется, порождает фактически новую сферу философской онтологии, поскольку традиционное противопоставление материального и идеального, объективного и субъективного дополняется теперь новой, еще требующей осмысления и интерпретации оппозицией – она определена в монографии как «виртуальное – объективное», «виртуальное – реальное» (с. 276). «Объекты виртуальной реальности обычно ведут себя близко к поведению аналогичных объектов материальной реальности. Пользователь (компьютерной техники – С. О.) может воздействовать на эти объекты в согласии с реальными законами физики (гравитация, свойства воды, столкновение с предметами, отражение и т. п.)» (с. 277). В то же время виртуальность рассматривается как проявление новых, нематериальных процессов, которые начинают главенствовать в развитии цивилизации в современную эпоху. «Отличительной чертой постиндустриального и информационного укладов общества, – отмечает А. А. Лазаревич, – выступает качественно иная их основа – интеллектуальные технологии, информация и знания как важнейшие факторы уже нематериального, в сравнении с ценностями индустриализма, характера. Объективное изменение базисных элементов организации социальных отношений в сторону их нематериальных проявлений само по себе выступает актом относительной виртуализации общественного бытия» (с. 273). Здесь, как нам представляется, схвачены глубокие сущностные проблемы информационного общества и виртуальной реальности в их сложной взаимосвязи. Можно ли охарактеризовать новый тип общественного устройства как «общество знаний», главной движущей силой которого становятся нематериальные явления? Или характеристика его как общества знаний, широко используемая в современной науке и, в частности, в данной монографии, не является достаточно полной сущностной характеристикой и требует определения природы более сложных материальных процессов, стоящих за развитием «знаниевых» компонентов? Существуют различные попытки решения этой проблемы. Еще в советской философской литературе высказывалась точка зрения, что труд в обществе будущего будет преимущественно умственным, то есть предполагалась некая дематериализация общественного производства и жизни в целом. Более точный, углубленный анализ взаимодействия материальных и духовных факторов в развитии информационного общества – один из главных запросов общества XXI века к социальной философии. Подход автора является шагом в направлении выработки ответа на этот запрос, хотя и не формулирует такой ответ в окончательном виде.

 

Второй пласт проблем теории информационного общества – разнообразные вопросы социальной философии, которые эта теория заставляет по-новому сформулировать или увидеть в новом свете. А. А. Лазаревич успешно преодолевает существующую в философской литературе определенную обособленность или замкнутость исследований информационного общества, их центрирование на экономических и информационных аспектах. В эпоху развития шестого технологического уклада необходимо анализировать, в частности, глубокую перестройку образа жизни в процессе формирования экономики услуг (с. 169), процессы компьютерной социализации знаний (с. 230–245), феномен технобиоэволюции (с. 141), использование Интернета как фактора дестабилизации и разрушения социальной системы (с. 127). В информационном обществе формируются новые каналы социальной коммуникации, и современная информационно-коммуникативная практика требует формирования особого типа информационной культуры (гл. 1). Изменяются аппарат управления, механизмы планирования, и постепенно – все основные механизмы деятельности государства. Так, информационная безопасность включает в себя все новые и новые аспекты – от безопасности при передаче секретной информации в компьютерных системах до безопасности, связанной с сохранением гуманитарных, нравственных ценностей и традиций: «…Национальная безопасность становится комплексной проблемой общества, его гражданских институтов, каждого конкретного человека и по многим своим признакам выглядит как проблема информационной безопасности» (с. 305).

 

К третьему «пласту» проблем мы отнесли практическую деятельность по укреплению прогрессивных тенденций становления информационного общества. Одной из сложных гуманитарных, философских проблем, обсуждаемых сейчас и в Беларуси, и в России является определение национальной идеи, учитывающее всю особенность исторического момента. А. А. Лазаревич специально подчеркивает, что «национальная идея не формируется “на кончике пера”, а выводится из латентного состояния в состояние очевидности, то есть отыскивается и определяется на основе детального изучения историко-культурных и социально-демографических факторов. Необходимые для национальной идеи Беларуси параметры отражаются в эмпирическом материале (в данных истории, археологии, этнографии, фольклористики, социологии, лингвистики, искусствоведения, демографии и др.» (с. 489). Национальная идея имеет достаточно сложную структуру – в ней автор выделяет понятийный и образно-символический блоки, в последний в свою очередь входят: девиз, визуальный образ и персонаж (с. 489). Смысловое содержание, которое автор формулирует далее (с. 492), является, по-видимому, близким и к содержанию российской национальной идеи. Как нам представляется, национальные идеи различных народов имеют как различия, так и многочисленные сходные черты, обусловленные сходством человеческих потребностей, способностей, религиозных традиций, общностью истории и т. п.

 

В «Заключении» к монографии автор приходит к выводу о необходимости четкой, целенаправленной политики по построению информационного общества, которую должно проводить государство. Приоритетные направления этой работы, сформулированные А. А. Лазаревичем, являются, с нашей точки зрения, одинаково актуальными и для Беларуси, и для России. К ним отнесены:

– «Содействие процессу информатизации экономики и общественного пространства и достижение на этой основе более высоких показателей качества жизни, удовлетворения материальных и нематериальных потребностей людей (в том числе потребности в познании, творчестве, общении, понимании и др.);

– обеспечение защиты национальных интересов и безопасности в информационно-коммуникационной сфере, предупреждение разрушительного воздействия на психику и ценности людей, в том числе целенаправленного воздействия, преследующего военно-политические цели, мотивы принуждения к потребительскому поведению (агрессивная реклама), снижения синтезных показателей человеческого потенциала (по принципу «коллективного обмана», «зомбирования» и т. п.);

– повышение медиакомпетентности широких слоев граждан и улучшение общественного понимания задач науки, научно-технического прогресса;

– более тесную интеграцию национальных научно-образовательных систем в мировое коммуникационное пространство; популяризацию достижений науки и техники, национального интеллектуального и духовно-культурного наследия» (с. 508–509).

 

В целом можно сделать вывод, что в монографическом исследовании А. А. Лазаревича представлена целостная философская картина современных представлений о коммуникационно-эпистемологических и культурно-цивилизационных основаниях становления информационного общества. Автор монографии удачно уточняет многие аспекты этой картины и намечает наиболее важные направления дальнейших исследований. С нашей точки зрения, книга показывает также важность дальнейшего изучения информационного общества на основе принципов философского материализма. Представляется, что дальнейшие исследования по всем намеченным направлениям потребуют более пристального внимания к механизмам функционирования информационной экономики и к изменениям характера труда (развитие всеобщего труда, по выражению К. Маркса, и его современной формы – компьютерного труда). Усложнение и качественное изменение процесса труда будет, с нашей точки зрения, во многом детерминировать направления развития человеческой личности и общества в целом.

 

© С. В. Орлов, Д. В. Бусел, 2016

Яндекс.Метрика