Новый номер!

УДК 008.2

Толстоусов Вячеслав Алексеевич – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Инженерно-строительный институт, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: slava290806@mail.ru

Марков Руслан Михайлович – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Инженерно-строительный институт, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: r.m.markov@mail.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Генеративный искусственный интеллект (ИИ) сегодня достаточно просто создает любые фантастические образы, которые раньше были доступны лишь профессиональным студиям. В том числе ИИ позволяет создавать картины будущего. В результате в цифровой среде возникает пользовательский контент, представляющий образ «технологическое будущее».

Материалы и методы: Исследование основано на семиотическом и контент-анализе открытых интернет-публикаций – короткие ИИ-ролики, мемы и гибридные публикации, в которых изображается технологическое будущее. Такие публикации распространяются в TikTok, YouTube Shorts, Instagram[1] Reels, X / Twitter, Reddit и в сообществах AI-видео.

Результаты: В выборке чаще всего встречались образы беспилотного транспорта и умной городской инфраструктуры – 18,1 %. Далее следовали роботизация труда – 16,2 %, экологические технологии – 15,2 %, AR/VR и бытовые гаджеты – 15,2 %, космические технологии – 13,3 %, медицинские и биотехнологии – 11,4 %, наблюдение и кибербезопасность – 10,5 %. Эти результаты показывают, что ИИ-контент о будущем чаще строится вокруг быстро узнаваемых визуальных образов: неоновые города, роботы, голограммы, медицинские капсулы, космические базы и системы наблюдения.

Выводы: Созданные ИИ ролики и мемы формируют образ технологического будущего как зрелищный набор повторяющихся символов: неоновые города, беспилотные машины, гуманоидные роботы, AR-очки, медицинские капсулы, вертикальные фермы, космические базы и камеры наблюдения. При этом человек в таких публикациях часто оказывается не активным создателем будущего, а пользователем, клиентом, наблюдаемым объектом или заменяемым работником.

Ключевые слова: искусственный интеллект; AI-video; synthetic media; мемы; технологическое будущее; беспилотный транспорт; роботы; AR/VR; умный город; биотехнологии; космические технологии; цифровое наблюдение.

Technological Future in AI-Generated Videos

Tolstousov Vyacheslav Alekseevich – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Institute of Civil Engineering, student, St. Petersburg, Russia.

Email: slava290806@mail.ru

Markov Ruslan Mikhailovich – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Institute of Civil Engineering, student, St. Petersburg, Russia.

Email: r.m.markov@mail.ru

Abstract

Background: Generative artificial intelligence (AI) of today easily creates fantastical images that were previously only available to professional studios. AI also enables the creation of future visions. As a result, user-generated content representing the image of a “technological future” emerges in the digital environment.

Materials and Methods: The study uses a semiotic and content analysis of open internet publications – short AI-generated videos, memes, and hybrid publications depicting the technological future. They circulate on TikTok, YouTube Shorts, Instagram Reels, X/Twitter, Reddit, and in AI video communities.

Results: The most common images in the sample were those of unmanned transport and smart city infrastructure, accounting for 18.1 %. These were followed by robotic automation at 16.2 %, environmental technologies at 15.2 %, AR/VR and household gadgets at 15.2 %, space technologies at 13.3 %, medical and biotechnology at 11.4 %, and surveillance and cybersecurity at 10.5 %. These results indicate that AI content about the future is often based on easily recognizable visual images: neon cities, robots, holograms, medical capsules, space bases, and surveillance systems.

Conclusion: AI-generated videos and memes create an image of the technological future as a spectacular set of recurring symbols: neon cities, unmanned vehicle, humanoid robots, AR glasses, medical capsules, vertical farms, space bases, and surveillance cameras. Moreover, humans in such publications often appear not as active creators of the future, but as users, clients, observed objects, or replaceable workers.

Keywords: artificial intelligence; AI video; synthetic media; memes; technological future; unmanned transport; robots; AR/VR; smart city; biotechnology; space technology; digital surveillance.

Введение и теоретическая основа

Социотехническое воображаемое является важной частью развития современного общества [1; 2]. От того, как люди понимают и представляют технологии, во многом зависят ключевые направления и возможности развития. В древности создателями образов идеальных городов выступали прежде всего философы, писатели [3], а затем и создатели фильмов и игр. А. Ю. Романова считает, что если «идеальный город» мыслится в большей степени как объект человеческого масштаба, то «город будущего» – это общемировой, космический, вселенский масштаб [4, с. 19]. При анализе постов пользователей можно увидеть прежде всего реакцию на готовые (фантастические или реальные) решения. Так, А. Н. Расходчиков на основании анализа пользовательского контента отмечает связи образов будущего с фантастическими художественными произведениями прошлого, а также проектам «городов будущего»: «Неом» в Саудовской Аравии, «Гуанчжоу» в Китае, российских «Иннополис», «СберСити» и «Новая Анапа» [5]. Однако если раньше выразителем средств представления выступали только специалисты в области создания контента и нарративов, то теперь индивидуальные пользователи с помощью искусственного интеллекты способны создавать сложные визуальные образы и небанальные видео нарративы.

В последние годы генеративный искусственный интеллект стал частью повседневной визуальной культуры: он создаёт изображения, голос, музыку, а также короткие видео сцены по текстовому запросу или по загруженному изображению. Исследование Harvard Kennedy School Misinformation Review о распространении synthetic media на платформе X показывает, что ИИ-контент уже является частью публичной информационной среды и способен влиять на доверие к визуальным свидетельствам [6]. Это означает, что AI-ролик о будущем нельзя считать просто картинкой: он участвует в формировании представлений о том, какие технологии считаются желательными, опасными, смешными или неизбежными.

Технологическая основа самих AI-роликов неоднородна. OpenAI описывает Sora как модель, создающую видео из текстового запроса и моделирующую движение в физическом мире [7]. Runway указывает на практики text-to-video, image-to-video и video-to-video в Gen-3 Alpha [8]. Luma и Pika позиционируют свои инструменты как способы превращения идеи, изображения или краткого описания в движущуюся сцену [9; 10]. Однако в данной работе под «технологией» в таблице понимается не способ генерации ролика, а та идея, технология или изобретение будущего, которое изображено в самом материале: беспилотное такси, робот-официант, AR-очки, вертикальная ферма, медицинская капсула, марсианская база, система распознавания лиц и другие экранные объекты.

Цель работы состоит в том, чтобы выяснить, какие образы технологического будущего чаще всего появляются в созданных ИИ роликах и мемах, какими средствами они визуально оформлены и какие риски сопровождают эти образы. Гипотеза исследования заключается в следующем: AI-контент о будущем чаще всего строится на эффектных и легко узнаваемых образах, таких как умный город, робот, космос, AR-интерфейс и цифровое наблюдение, а не на роли человека в связи с ними.

Методика исследования

Материалом исследования стали 105 AI-роликов, мемов и гибридных публикаций, найденных через открытые страницы поиска и сообщества TikTok, YouTube Shorts, Instagram Reels, X / Twitter, Reddit, Runway, Pika, Luma Dream Machine и OpenAI Sora. Единицей анализа считался один отдельный материал: ролик, мем-картинка или пост, где видео генерация сочеталась с подписью, скриншотом, промптом или комментарием автора.

Распределение по источникам использовалось как часть методики, потому что оно показывает среду распространения анализируемого контента. Основная часть выборки была связана с платформами коротких публикаций: TikTok – 22,9 %, YouTube Shorts – 17,1 %, Instagram Reels – 16,2 %, X / Twitter – 13,3 %, Reddit – 7,6 %, Runway showcase и community examples – 7,6 %, Pika – 6,7 %, Luma Dream Machine – 4,8 %, OpenAI Sora examples and reposts – 3,8 %. TikTok, Reels и Shorts чаще дают эмоционально быстрые сюжеты – например «город 2050 года за десять секунд», робот-официант, беспилотный автобус или мем о профессии, которую забрал робот. Runway, Pika, Luma и Sora чаще демонстрируют кинематографическое качество сцены: плавное движение камеры, реалистичный свет, превращение статичной картинки в город, лабораторию, космодром или роботизированный склад.

Формат публикации также учитывался на этапе методики. Короткие AI-ролики составили 64,8 %, потому что технологическое будущее убедительно выглядит в движении: автономное такси едет по неоновой улице, дрон пролетает между башнями, робот поднимает чашку, а интерфейс появляется перед глазами человека. AI-мемы и статичные изображения составили 21,0 % и обычно превращают будущее в шутку: например, человек сидит рядом с роботом, а подпись сообщает, что «новый сотрудник не просит зарплату». Гибридные посты составили 14,3 %; они соединяют скрин генератора, подпись с промптом и короткую анимацию, поэтому показывают не только результат, но и процесс производства будущего как картинки. Для каждого материала фиксировались источник, формат, технология или изобретение, сфера применения, визуальная эстетика, роль человека и смысл публикации.

Дополнительно применялся визуальный анализ. В нём учитывалось, что именно находится в кадре, как показаны люди, какие технологии выглядят центральными, есть ли в кадре робот, интерфейс, камера, медицинская капсула, транспортная система или космическая инфраструктура. Отдельно отмечались не только сюжетные идеи, но и визуальные образы.

Результаты исследования

Если рассматривать технологии и изобретения, показанные внутри роликов, то чаще всего встречается беспилотный транспорт и умная городская инфраструктура – 18,1 %. К этой группе отнесены сцены с автономными такси, дронами-доставщиками, световыми потоками вместо светофоров, умными дорогами и городским управлением через датчики. Примером служит ролик с ночным городом 2050 года: между стеклянными башнями летят дроны, а машины без водителей движутся по подсвеченным полосам. Здесь можно увидеть дрона доставщика, влетающего в окно или поднимающийся вокруг пешеходного перехода колючий забор. В видеомире будущего можно увидеть и тормозящего на красный свет человека, на летающей роликовой доске. Второе место занимает роботизация труда – 16,2 %. Здесь показаны гуманоидные роботы, роботы-официанты, складские манипуляторы, робот-учитель или офисный андроид за компьютером. Например, в одном меме робот лежит на диване, а подпись гласит: «Когда пришел на работу, а тебя уже заменили новые технологии». Здесь усовершенствованные роботы-собаки с длинными шеями массово делают уколы, а роботы парковщики выстраивают машины в вертикальные ряды. Климатические и экологические технологии составили 15,2 %: вертикальные фермы на фасадах домов, очистка океана автономными платформами, солнечные поля, купола над городами и «зелёные» небоскрёбы. Например, в одном видео камера медленно пролетает вдоль небоскрёба, покрытого зелёными террасами: автоматические дроны поливают растения, на крышах работают солнечные панели, а по улицам движется бесшумный электрический транспорт. В другом ролике автономная платформа очищает поверхность океана от мусора, после чего кадр переходит к чистой воде и городу с возобновляемой энергетикой. Столько же составили AR/VR и бытовые гаджеты – 15,2 %. В этих публикациях будущее показывается через AR-очки, голографические панели, голосовое управление домом, виртуальных питомцев и умные зеркала. Примером может быть сцена, где человек надевает очки и видит подсказки прямо на улице: маршрут, цену товара, перевод речи прохожего и уведомления. В мемной версии тот же образ превращается в шутку о том, что человек уже не видит реальность без всплывающих окон. Космические технологии представлены долей 13,3 %: марсианские купола, лунные отели, орбитальные станции, космические лифты и посадочные платформы. В видео происходит освоение новой территории: астронавты идут по поверхности Марса, затем люди заходят в купольный город, а ракета садится на лунную платформу, вокруг станции движутся дроны и транспортные модули. Эти сцены создают ощущение, что космос уже стал обычной частью жизни человека. Медицинские технологии и биотехнологии составили 11,4 %: робот-хирург, капсула диагностики, биопечать органов, цифровой врач и сканирование тела. Например, в одном ролике пациент ложится в прозрачную капсулу, а над ним появляются данные о состоянии организма; в другом роботизированная рука проводит операцию под контролем врача. Такие сцены обычно вызывают доверие за счёт белого цвета, стерильной эстетики и плавных движений техники, но одновременно поднимают вопрос о контроле человека над медицинскими данными. Наконец, системы наблюдения и кибербезопасности составили 10,5 %: камеры распознавания лиц, полицейские дроны, городские панели контроля, «киберщит» вокруг данных и интерфейсы слежения за прохожими. Например, в одном видео представлена тёмная улица, где над каждым человеком появляется цифровая рамка с данными. Такой образ отличается от оптимистичного умного города: та же инфраструктура здесь воспринимается не как удобство, а как пространство контроля.

Визуально больше всего встречается кинематографичный футуризм – 26,7 %. Его признаки – плавная камера, неон, блестящие поверхности, стеклянные башни, дождь, отражения и музыка трейлера. В ролике камера летит над ночным мегаполисом: по подсвеченным дорогам движутся беспилотные машины, между башнями пролетают дроны, а на фасадах появляются рекламные голограммы. Техно-реализм занимает 21,9 %: это офис, склад, больница, улица или кухня, куда аккуратно добавлена технология будущего. В ролике на данную тематику робот-хирург стоит в обычной операционной рядом с медицинским персоналом и выполняет точное движение манипулятором. Мемная карикатура встречается в 20,0 %; там роботы слишком смешные, лица преувеличены, а подпись важнее визуального реализма. Например, в ролике робот сидит на рабочем месте человека, нажимает клавиши на компьютере и выглядит как новый сотрудник, а подпись гласит «Пришел на работу, а тут ИИ». Интерфейсность составляет 17,1 %: поверх кадра наложены HUD, голограммы, цифровые панели и AR-слои. В роликах человек идёт по улице, а перед его глазами всплывают маршрут, рейтинг прохожих, уведомления и параметры окружающих объектов. Антиутопический образ составляет 14,3 %; он выражается через красный свет, камеры, тёмные улицы, толпы без лиц, загрязнённый воздух или холодные корпоративные пространства. Например, в ролике дрон летит над тёмной улицей, выделяет прохожих рамками, а город выглядит как закрытая система контроля.

Критерий представления человека показывает, что человек в этих публикациях часто не является активным создателем будущего. В 30,5 % случаев люди показаны как пользователи технологий: они надевают умные очки, садятся в беспилотное такси, разговаривают с цифровым врачом или управляют домом голосом. Например, герой просто произносит команду, и дом сам включает свет, музыку и климат-контроль. В 23,8 % случаев роботы выступают как работники или конкуренты людей: они варят кофе, работают на складе, ведут урок или занимают офисное место. В 19,0 % случаев человек почти исчезает, а главную роль в видео получает среда: город, дорога, станция, орбитальная база или инфраструктура. Пример – ролик, где камера показывает пустой умный город, в котором транспорт и дроны работают без людей. В 17,1 % случаев действует цифровой аватар или синтетический ведущий; он похож на человека, но выглядит слишком гладким, говорит без пауз и создаёт ощущение рекламной искусственности. Например, в видео цифровой аватар рассказывает новости. Наконец, в 9,5 % случаев человек представлен как объект контроля или процедуры: камера распознаёт лицо, медицинская система сканирует тело, интерфейс собирает данные о прохожем. Пример – ролик, где камера сканирует огромную толпу людей и находит преступника. Этот результат важен, потому что показывает: технологическое будущее в AI-роликах часто снижает субъектность человека, превращая его в пользователя, клиента, объект наблюдения или заменяемого работника.

Смысл публикации распределился следующим образом. Оптимизм без выраженного риска встречается в 21,0 % случаев. В таких случаях будущее выглядит удобным, чистым и красивым: беспилотный транспорт не попадает в аварии, медицинский ИИ спасает пациента, умный дом заботится о человеке. Например, в меме картинка, где в светлом мире беспилотный транспорт, и надпись под видео гласит: «Каким бы был мир без коррупции». Развлекательная ирония стала самой частой категорией – 24,8 %. Примером служит мем, где робот «пришёл на собеседование» вместо человека, или ролик, где цифровой аватар слишком серьёзно рассказывает нелепые новости будущего. Deepfake или дезинформация были отмечены в 20,0 % случаев. Например, в одном ролике синтетический ведущий сообщает о запуске нового города будущего: его лицо и голос выглядят как настоящая новостная съёмка, а на фоне показываются беспилотные машины, дроны и цифровые экраны. Часто ролики строятся так, что сложно понять, что видео является сгенерированным или просто снятым на улице или выставке новинок, и зрителям остается только гадать – существуют ли уже новые прототипы подобных технологий. Авторское право, копирование стиля или стереотипы присутствуют в 12,4 %. В ролике город будущего показан почти как сцена из известной научно-фантастической франшизы: тёмные улицы, неоновые вывески, летающие машины и робот в кадре повторяют привычный кинообраз будущего. Приватность и наблюдение составляют 8,6 %. В одном ролике камеры и дроны выделяют прохожих рамками, над людьми появляются цифровые профили, а городская система как будто отслеживает каждого человека в реальном времени. Потеря работы и социальная тревога составляют 7,6 %. В ролике на данную тему робот занимает место человека на рабочем месте: он стоит за кассой, принимает заказ, управляет складской лентой или сидит за офисным компьютером, а человек наблюдает за этим со стороны. Техно зависимость и отчуждение составляют 5,7 %. Например, в ролике человек сидит среди голограмм, уведомлений и виртуальных окон, постоянно смотрит в цифровой интерфейс и почти не взаимодействует с окружающими людьми.

Таким образом, количественные данные показывают не только частоту сюжетов, но и структуру воображения. Технологическое будущее в AI-контенте чаще всего продаётся как зрелище: город сияет, робот двигается, интерфейс вспыхивает, медицинская капсула сканирует тело, а космическая база светится в пыли Марса. Однако рядом с этим зрелищем постоянно присутствуют тревожные элементы. Если в одном ролике автономный транспорт означает удобство, то в другом такой же стиль неона и камер превращает город в пространство наблюдения. Если цифровой врач кажется полезным, то в другой сцене человек становится объектом процедуры и теряет контроль над собственными данными. Именно поэтому анализ должен учитывать не только сюжет, но и конкретную показанную технологию, визуальную форму, положение человека в кадре и этический смысл публикации.

Заключение

Проведённое исследование показало, что в созданных ИИ роликах, мемах и гибридных публикациях технологическое будущее чаще всего раскрывается через зрелищные и повторяющиеся образы, а не через подробное объяснение самих технологий. Самыми заметными стали беспилотный транспорт и умная городская инфраструктура – 18,1 %, а также роботизация труда – 16,2 %. Часто встречались экологические технологии, AR/VR и бытовые гаджеты – по 15,2 %.

Главный вывод состоит в том, что такие публикации формируют узнаваемую картину будущего через наиболее популярные технологии и визуальные образы: неоновые города, роботы, голограммы, медицинские капсулы, космические базы и системы наблюдения. При этом человек в них не всегда показан как активный создатель технологий. Чаще он становится пользователем, заменяемым работником или объектом контроля. Поэтому AI-контент о будущем важно рассматривать не только как развлечение, но и как способ формирования массовых представлений о технологиях.

Гипотеза исследования подтвердилась: большинство материалов опирается на простые визуальные формулы будущего, которые быстро считываются зрителем и хорошо подходят для формата короткого интернет-контента.

Список литературы

1. Kazakova A., Wang S., Mitcham C. Perspectives on Modernization: Nation-State, Engineering, and the Chinese Project // Technology and Language. – 2026. – № 7 (1). – Pp. 27–41. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.03

2. Shcherbak S. From Conservative to Technological Modernization: Discourse and Policy // Technology and Language. – 2026. – № 7 (1). – Pp. 42–62. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.04

3. Витюк Е. Ю. В поисках идеального города // Академический вестник УралНИИпроект РААСН. – 2009. – № 2. – С. 67–72.

4. Романова А. Ю. Трансформация идеи: от «идеального города» к «городу будущего» // Архитектура и современные информационные технологии. – 2015. – № 1 (30). – С. 19.

5. Расходчиков А. Н. Семантика городской среды и исследования «образа будущего» // Речевые технологии. – 2024. – № 4. – С. 3–10.

6. Corsi G., Wong W., Marino B. The Spread of Synthetic Media on X // Harvard Kennedy School Misinformation Review. – 2024. – no. 5 (3). – Pp. 1–19. DOI: 10.37016/mr-2020-140

7. Sora: Creating Video from Text // Sora. – URL: https://openai.com/index/sora/ (дата обращения 20.04.2026).

8. Runway Gen-3 Alpha: AI Video Generation with Temporal Control // Runway Gen-3 Alpha. – URL: https://runwayml.com/research/introducing-gen-3-alpha (дата обращения 20.04.2026).

9. AI Video Generator // Luma AI. – URL: https://lumalabs.ai/create/ai-video-generator (дата обращения 20.04.2026).

10. Welcome to the Pika Universe // Pika. – URL: https://pika.art/ (дата обращения 20.04.2026).

References

1. Kazakova A., Wang S., Mitcham C. Perspectives on Modernization: Nation-State, Engineering, and the Chinese Project. Technology and Language, 2026, no. 7 (1), pp. 27–41. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.03

2. Shcherbak S. From Conservative to Technological Modernization: Discourse and Policy. Technology and Language, 2026, no. 7 (1), pp. 42–62. DOI: 10.48417/technolang.2026.01.04

3. Vityuk E. Y. In Search of Ideal City [V poiskakh idealnogo goroda]. Akademicheskiy vestnik UralNIIproekt RAASN (Academic Bulletin of UralNIIproekt RAASN), 2009, no. 2, pp. 67–72.

4. Romanova A. Y. Transformation of Idea: From “the Ideal City” to “the City of the Future” [Transformatsiya idei: ot “idealnogo goroda” k “gorodu buduschego”]. Arkhitektura i sovremennye informatsionnye tekhnologii (Architecture and Modern Information Technologies), 2015, no. 1 (30), p. 19.

5. Raskhodchikov A. N. Semantics of the Urban Environment and Research of the “Image of the Future” [Semantika gorodskoy sredy i issledovaniya “obraza buduschego”]. Rechevye tekhnologii (Speech Technologies), 2024, no. 4, pp. 3–10.

6. Corsi G., Wong W., Marino B. The Spread of Synthetic Media on X. Harvard Kennedy School Misinformation Review, 2024, no. 5 (3), pp. 1–19. DOI: 10.37016/mr-2020-140

7. Sora: Creating Video from Text. Available at: https://openai.com/index/sora/ (accessed 20 April 2026).

8. Runway Gen-3 Alpha: AI Video Generation with Temporal Control. Available at: https://runwayml.com/research/introducing-gen-3-alpha (accessed 20 April 2026).

9. Luma AI: AI Video Generator. Available at: https://lumalabs.ai/create/ai-video-generator (accessed 20 April 2026).

10. Welcome to the Pika Universe. Available at: https://pika.art/ (accessed 20 April 2026).

Новый номер!

УДК 1(091)

Выжлецов Павел Геннадиевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, доцент, кандидат философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: vyzhletsov@mail.ru

SPIN: 9342-8082

Авторское резюме

Состояние вопроса: Если подразделение философии Ф. Ницше на три периода развития в основном считается признанным, то вопрос о том, с какого периода можно говорить о его самостоятельном философском мышлении в значительной мере остается открытым.

Методы исследования: Путем применения философско-герменевтического метода исследования выявлен как принципиальный терминологический аппарат, так и основной замысел первого периода развития философии Ф. Ницше.

Результаты: Представлена выборочная характеристика рецепций периодизации и основных замыслов философского наследия Ф. Ницше, осуществленная как западными, так и российскими исследователями. На основе предпринятого обзорно-аналитического исследования представляется возможным датировать первый период формирования его самостоятельного теоретического мышления с весны 1869 г. по лето 1876 г. В целом этот период может быть охарактеризован как переходный от филологии к философии и подчиненный философскому замыслу, состоявшему в том, чтобы создать «новый подход к культуре» (Ф. Ницше). Теоретической основой реализации его замысла выступило переосмысление проблематики философско-трагического мировоззрения. К основным проблемным областям первого периода следует отнести темы: эстетики и метафизики, культуры, великого человека, где определяющей выступила проблема культуры.

Область применения результатов: история философии и философия XX–XXI вв.; философия культуры; философская антропология.

Выводы: Философскому мышлению Ф. Ницше присуща преемственность и переходность, связывающая три периода его творчества. В течение первого периода своего самостоятельного философского мышления он разрабатывал основу своей будущей философской концепции, связанной с проблематикой смысла и ценности человеческого существования, которая впоследствии, наряду с учениями С. Кьеркегора, К. Маркса и З. Фрейда, в значительной мере определила проблемное поле философии XX в.

Ключевые слова: философия; культура; трагедия; эстетика; метафизика; мировоззрение; великие люди (А. Шопенгауэр и Р. Вагнер).

The Problems of the Time Frames and Ideas of the First Period of Nietzsche’s Philosophy

 Vyzhletsov Pavel Gennadievich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Associate Professor, PhD (Philosophy), Saint Petersburg, Russia.

Email: vyzhletsov@mail.ru

Abstract

Background: While the division of Nietzsche’s philosophy into three periods of development is generally accepted, the question from what period we can speak of his independent philosophical thinking remains largely open.

Research Methods: Using a philosophical-hermeneutic research method, we identified both the fundamental terminology and the basic ideas of Nietzsche’s first period.

Results: This article presents a selective characterization of the reception of Nietzsche’s periodization and the main ideas of his philosophical legacy, as assessed by both Western and Russian researchers. Based on this comprehensive and analytical study, it is possible to date the first period of his independent theoretical thinking from the spring of 1869 to the summer of 1876. Overall, this period can be characterized as a transition from philology to philosophy and subordinated to a philosophical plan, which consisted in creating a “new approach to culture” (F. Nietzsche). The theoretical basis for the realization of his idea was a rethinking of the problematic of the philosophical-tragic worldview. The main problem areas of the first period include themes of aesthetics and metaphysics, culture, and the great man, where the problem of culture emerged as the decisive one.

Implications: History of philosophy and philosophy of the 20th and 21st centuries; philosophy of culture; philosophical anthropology.

Conclusion: Nietzsche’s philosophical thinking is characterized by continuity and transitivity, linking the three periods of his work. During the first period of his independent philosophical thinking, Nietzsche developed the basis of his future philosophical conception, which addressed the problems of the meaning and value of human existence. This conception, along with the teachings of S. Kierkegaard, K. Marx, and S. Freud, later significantly defined the problematic field of the 20th-century philosophy.

Keywords: Philosophy, culture, tragedy, aesthetics, metaphysics, worldview, great figures (A. Schopenhauer and R. Wagner).

Рецепции идей Ф. Ницше в философии XX–XXI вв.

Следует обратиться к периодизациям и характеристикам философского мышления Ф. Ницше, разработанным в первую очередь выдающимися европейскими философами и исследователями.

Согласно К. Лёвиту, книга «Ницшевская философия вечного возвращения того же» (1935) которого вышла в свет на год ранее работ К. Ясперса и М. Хайдеггера, – «подлинная же проблема, разрешаемая в философии Ницше…: какой смысл имеет человеческое существование в пределах бытия как целого?» Само же философское мышление Ф. Ницше есть «система в афоризмах», которая вызывает к жизни его манеру философского экспериментирования, а последнее предполагает определенные трансформации [5, с. 17]. Лёвит пишет о периодизации философии Ницше следующее: «В “Человеческом…” он начинает свой собственный… первооткрывательский поход… Две критических трансформации – из полного почтения юноши в освобождающий себя ум и из освобожденного ума в мастера-педагога – обусловливают членение творчества Ницше на три периода. Поначалу он как… почитатель и… друг Р. Вагнера верил в обновление немецкой культуры; затем как с болью освободившийся ум не верил “вообще ни во что”, чтобы искать свой собственный путь, покуда, наконец, полюбив рок, не стал учителем вечного возвращения…» [5, с. 30]. При этом первый период мышления Ницше Лёвит связывает с работами «Рождение трагедии» и «Несвоевременные размышления» [5, с. 31].

Несколько позднее, в работе «От Гегеля к Ницше…» (1939) К. Лёвит, характеризуя подлинную философию Ницше, представляет ее как в известной мере «систему мысли». В основе этой «системы» обнаруживается «смерть Бога», посередине – «проистекающий из неё нигилизм», а в завершении – «самопреодоление нигилизма в вечном возвращении» [6, с. 342]. Лёвит уточняет: «Этому соответствует тройное превращение духа в первой речи Заратустры» [6, с. 342].

К. Ясперс характеризует творческую мысль Ницше как «единое целое», а в последнем каждая работа имеет свое место [25, с. 104]. Причем на основе обзора сочинений Ницше представляется возможным понять ход развития его творчества. Осуществляя обзор, Ясперс не включает «юношеские» и «филологические» сочинения в основную периодизацию. Однако «юношеские» работы оказываются важными в той мере, в которой в них содержатся истоки ряда поздних идей. «Филологические» сочинения (“Philologica” в 3-х т.) представляют научную работу Ницше и в них проговариваются «мнения, которые уже суть его философствование» [25, с. 104].

Ранние работы Ясперс датирует 1871–1876 гг. и в первую очередь связывает с «Рождением трагедии» и «Несвоевременными размышлениями». Отмечая, что эти сочинения в основном написаны в форме трактатов, он связывает их «с выражением веры в гений и в немецкую культуру» [25, с. 104]. Относительно работ 1876–1882 гг., начиная с «Человеческого…» и завершая I–IV книгами «Веселой науки», Ясперс отмечает, что их основная форма – афоризм. В них он видит «критическое рассмотрение», которое, начиная с «Утренней зари», оформилось в «окончательную философию Ницше» [25, с. 104–105]. Ясперс связывает последнюю как с книгой «Так говорил Заратустра» (1883–1885 гг.), так и с XI–XVI (1876–1888 гг.) томами наследия. Причем в XIII–XVI томах содержится совокупность позднейших основных идей – «воля к власти», «переоценка», «декаданс», «вечное возвращение», «сверхчеловек», – но мысль Ницше уже выходит «за их пределы» [25, с. 105]. Работы 1888 г. (с «Казус Вагнер» по «Ницше contra Вагнер»), характеризуют, по Ясперсу, «заключительную стадию самопонимания» [25, с. 105].

М. Хайдеггер полагает, что собственно ницшевская философская «позиция» сложилась в период с 1880 по 1883 гг. Более того, истинная философия Ницше содержится в его «посмертном наследии», поэтому он относит «Рождение трагедии» только к «переднему плану» последующих событий [21, с. 13–14]. Также М. Хайдеггер выделяет пять «положений», определяющих «метафизику Ницше» как «целое» и предполагающих следующие понятия: «нигилизм», «переоценка всех прежних ценностей», «воля к власти», «вечное возвращение того же самого» и «сверхчеловек» [22, с. 34].

«Критическое издание» сочинений и «новый Ницше». Исследователи отмечают: «Наиболее эффективное опровержение воли к власти как сути [the core] сочинений Ницше проявилось в послевоенной Германии…» [28, p. 315]. При этом данный процесс не относился непосредственно к М. Хайдеггеру и был связан с редакторскими вопросами. Самое же начало указанного процесса относится к 1930-м годам, когда у авторов, работавших с «Архивом» Ницше, возникли серьезные сомнения относительно подлинности того, что было издано под заголовком «Воля к власти». Уже они, согласно Э. Белеру, «предприняли попытку реконструкции оригинальных текстов в полном объеме и в хронологическом порядке, но их издательские планы так и не были осуществлены» [28, p. 315]. Одним из них был К. Шлехта, который в течение 1950-х гг. писал о не подлинности «Воли к власти», однако проблема заключалась в том, что рукописи Ф. Ницше хранились в Веймаре, что располагался тогда на территории Восточной Германии.

В начале 1960-х гг. доступ в «Архив» Ницше был предоставлен двум итальянским ученым – Дж. Колли и М. Монтинари, которые постепенно осуществили «Критическое издание» как работ, так и писем Ф. Ницше, причем здесь принципиален вклад Монтинари. Его главное достижение заключается в издании всех неопубликованных фрагментов Ницше, включая и те (с 1885 по 1889 гг.), из которых была скомпилирована «Воля к власти». Выход в свет «Критического издания» вызвал к жизни новую «текстуальную ситуацию» и, как следствие, ряд новых подходов к интерпретации сочинений Ницше, которые определяются через образ «нового Ницше» [28, p. 315]. В данном контексте следует отметить, что М. Монтинари датирует интеллектуальное творчество Ф. Ницше с лета 1869 г. по 2 января 1889 г. [26, p. 20].

Также, говоря о некоторых значимых исследованиях 1960-х гг., следует отметить, что, с точки зрения Ж. Делёза (1962), «самый общий замысел Ницше состоит в том, чтобы ввести в философию понятия смысла и ценности. Совершенно очевидно, что современная философия, в значительной своей части, жила и живет до сих пор за счет Ницше <…> Ницше никогда не скрывал: философия смысла и ценностей должна быть критикой» [4, с. 33].

Р. Дж. Холлингдейл, автор, важный для британской ницшеаны, подчеркивает: «Ранняя философия Ницше… находит свое отражение в «Рождении трагедии» и «Несвоевременных размышлениях». Поле исследования – культура: цель – обнаружить, какой тип культуры лучше содействует появлению “философов, художников и святых”» [23, с. 129].

Здесь также следует отметить некоторые способы рецепции мысли Ф. Ницше в европейской традиции: «поэт-философ» (французские символисты, Г. Бенн); «философ жизни» (В. Дильтей, Г. Зиммель, М. Шелер); «последний метафизик» (М. Хайдеггер) [28, p. 402], «мистик Просвещения» (М. Бубер), «непримиримый просветитель» (Ю. Хабермас).

Далее следует обратиться к российской ницшеане конца XX начала XXI вв. В российской исследовательской литературе нашего времени, начиная с переиздания текстов Ф. Ницше в 1990 г.,первый период характеризуется следующим образом.

К. А. Свасьян связывает его с работами «Рождение трагедии» и «Несвоевременные размышления» и осмысливает как «пробу боя» и поиск союзников, то есть некоего «общества несвоевременцев» [20, с. 803].

В. А. Подорога также отмечает, что в первый период развития своей мысли Ницше опубликовал вышеупомянутые сочинения, особо подчеркивая «двойственную реакцию коллег-филологов» на книгу «Рождение трагедии» [19, с. 94].

Б. В. Марков, осмысливая интеллектуальное развитие Ф. Ницше, обращает внимание как на стилистику, так и на содержательную сторону работ последнего. Он связывает первый период с созданием филологических работ («Рождение трагедии» и «Несвоевременные…») и датирует его 1870–1876 гг. Б. В. Марков полагает, что задачу времени Ницше видел в «открытии принципов новой культуры, которая бы стояла вровень с греческой», причем необходимым условием этого он считал «великого человека (Das Grosse Individuum)» [7, с. 17], прообразами которого выступали А. Шопенгауэр и Р. Вагнер.

Для характеристики теоретического мышления Ницше первого периода также важна оценка А. В. Михайловым книги «Рождение трагедии…». С точки зрения Михайлова, она есть «…одновременно последняя его филологическая и первая зрелая философская работа. Откуда следует, что это не совсем филология и не совсем философия, а нечто, находящееся на зыбком переходе от одного к другому <…> Это живое собрание парадоксов, стоящее под знаком… Прометея» [8, с. 750]. После обзора ряда актуальных критических исследований следует обратиться к проблематике философии Ф. Ницше.

Замыслы и проблемы первого периода философии Ф. Ницше

В этом плане значимо высказывание Ф. Ницше в письме к Э. Роде (февраль 1870 г.): «Наука, искусство и философия сейчас так срастаются во мне воедино, что, наверное, однажды я смогу породить кентавра» [11, с. 72]. Несколько ранее, в апреле 1869 г. в письме К. фон Герсдорфу Ницше, в частности, критиковал профессионализм филолога как «разновидность филистерства», полагая, что подобный характер занятий «притупляет свободу восприятия» и «подрубает философское мышление» [11, с. 63]. Он видел свою задачу в том, чтобы «перенести на… слушателей шопенгауэровскую серьезность» [11, с. 64]. При этом Ницше уточнял: «Мне бы хотелось быть чем-то большим, нежели воспитателем старательных филологов: поколение учителей современности, забота о грядущем поколении – вот что занимает мою душу и помыслы» [11, с. 64]. В данном контексте следует привести значимое высказывание А. Шопенгауэра: «Как я сказал, каждая человеческая жизнь, рассматриваемая в целом, в большей или меньшей степени – трагедия <…> Счастливая жизнь невозможна. Высшее, что может достаться на долю человека, – жизнь героическая» [24, с. 249–250].

Вместе с тем в процессе преподавания Ницше мог неожиданно спросить: «А скажите-ка мне, что такое философ?» и прочесть импровизированную лекцию на данную тему [23, с. 79]. В этом контексте следует подчеркнуть, что еще один симптом перехода от филологии к философии проявился в речи «Гомер и классическая филология» (28 мая 1869 г.). В одном из писем к Э. Роде он сообщал, что читает курс о Платоне, а его указанная выше речь насыщена «философско-эстетическими воззрениями» [11, с. 65]. В самом же тексте речи Ницше утверждал необходимость включения любой филологической работы в «философское мировоззрение» потому, что только в нем сохраняется «целое и общее» [17, с. 22]. В этот период времени Ницше начал осознавать себя также и как философа, и постепенно осмысливать в том числе и проблематику практик «обращения» к философии, а практики подобного рода разрабатывались в Академии Платона. Следует отметить, что в ранних фрагментах (1870 – апрель 1871 гг.) Ницше уже начинал осмысливать траекторию своего философского замысла как «перевернутый платонизм», где ставился вопрос о жизни как таковой [12, с. 185, 183], что привело его позднее к философскому реализму. Вместе с тем в январе 1871 г. он предпринял попытку занять должность профессора философии в Базельском университете, которая не осуществилась.

Известно, что многие замыслы Ницше не были реализованы, но замысел, связанный с переосмыслением эстетической проблематики, был осуществлен в книге «Рождение трагедии из духа музыки» (1972). Современные исследователи отмечают, что «проект реконструкции эстетики» появился у Ф. Ницше очень рано [27, p. 69]. Замысел проекта был высказан в письме к Э. Роде в октябре 1869 г. и предполагал учет того, что не попадало в ее проблемное поле, то есть эстетики Р. Вагнера. Этот замысел привел к созданию книги «Рождение трагедии» и ряду сопутствующих последней неопубликованных текстов [27, p. 69–70].

В указанном выше письме Ницше отмечал, что разрабатывает детали своей «системы», подчеркивая, что в нем «вызревает целое множество эстетических проблем и ответов», непосредственно связанных и с творчеством Р. Вагнера: «…Вагнер в высшем смысле полезен мне при этом… как образец, который непостижим с точки зрения бывших до сих пор эстетических взглядов. Прежде всего следует перешагнуть за пределы лессинговского “Лаоокона”…» [11, с. 71]. В результате, согласно Г. Шапиро, Ф. Ницше переосмыслил терминологию «бинарной [binary] эстетики» Г. Э. Лессинга, что воплотилось в понятии «двойственность [duality]» [27, p. 82]. Понятие использовалось по отношению к аполлоническому и дионисийскому началам, зародившимся из «двойственности» мужского и женского полов [27, p. 82]. Реализация обозначенного выше замысла была связана с установкой, которая осознавалась Ницше с позиций «эстетической метафизики» [14, с. 86]. Одно из ее основных положений заключалось в том, что «…лишь как феномен эстетический существование и мир могут быть оправданы на веки вечные…» [14, с. 90–91]. Иначе говоря, в русле построения филолого-эстетической теории под руководством философии для Ницше был принципиально важен вопрос о том, как возможно преобразовать существование конкретного индивидуума таким образом, чтобы оно стало «выносимым», и, в пределе, – утверждающим и радостным. То есть, что же или кто же может придать человеческому существованию смысл и ценность [1, с. 455].

Этот замысел нашел воплощение в обосновании трагического мировоззрения, с акцентом на понятии «трагическое». Так, в подготовительных набросках к книге Ницше записал следующее: «То, что мы называем трагическим, есть именно это аполлиническое прояснение дионисийского: если мы разложим те ощущения, которые в слиянии вызывают дионисийское опьянение на ряд образов, то этот ряд образов и будет… выражать ‘трагическое’» [12, с. 178]. В книге «Рождение трагедии» Ницше полагал, что существуют такие иллюзии, причем, он называл последние также и «раздражителями», которые привязывают индивидуумов к жизни: «сократическое удовольствие познавать», «пелена художественной красоты» и «метафизическое утешение» [14, с. 168]. Ницше уточнял: «Из таких раздражителей и состоит все именуемое культурой, – в зависимости от пропорций, составляющих смесь, мы говорим о культуре по преимуществу сократической, или художественной, или трагической; если же дозволены исторические экземплификации, то культура бывает либо александрийская, либо эллинская, либо буддистская. Наш современный мир во всем уловлен сетью культуры александрийской, а потому ведает лишь один идеал… трудящегося на службе науки теоретического человека; Сократ – прообраз и праотец его» [14, с. 168]. В поздней работе «Сумерки идолов» Ницше пришел к выводу, что книга «Рождение трагедии» выступила его «первой переоценкой всех ценностей» [16, с. 629].

В сопутствующих книге «Рождение трагедии» работах, в частности, лекциях «О будущности наших образовательных учреждений» (1871–1872) Ф. Ницше исследовал вопросы о том, как формируется природа человека в современную ему эпоху и на основании какого идеального замысла ее должно формировать. Здесь же он рассматривал проблематику того, как стать подлинным философом и какова настоящая философская практика. Вместе с тем в 1872–1873 гг. он читал курс, посвященный философам до Платона. А в незавершенной книге «Философия в трагическую эпоху Греции» (1873) Ницше выявлял специфические черты философского мышления, а также сферу и границы философии.

Особое значение для раннего периода философии Ницше имеют «Несвоевременные размышления» (1873–1876). С точки зрения Р. Дж. Холлингдейла: «Четыре части “Несвоевременных размышлений” содержат мысли Ницше о природе культуры в постдарвиновском мире в целом и в рейхе, в частности» [23, с. 153]. В то же время в первом «Несвоевременном…» «…Ницше… приговорил себя к решению задачи, от которой увильнул Штраус: то есть задать вопрос, “какова же наша концепция мира” после Дарвина» [23, с. 157].

Ряд статей Ф. Ницше «Несвоевременные…» был в первую очередь посвящен критическому обзору современной немецкой культуры. Они начинались с его критики сложившегося общественного мнения, состоявшего в том, что немецкая культура имела определяющее значение в победе Пруссии над Францией. Он полагал, что решающую роль в этом сыграла именно военная мощь германских государств, а ее основой стали методы и приемы науки в сочетании с промышленным производством. По мнению Ницше, само военное могущество выступило как отрицательная сила истории, не связанная с культурой. Также он полагал, что из немецкого общественного сознания исчезло чистое понятие культуры и предлагал определение: «Культура – …единство художественного стиля во всех жизненных проявлениях народа» [9, с. 263]. Его определение в целом носило скорее этнологический характер, а также предполагало некий культурный идеал, по-видимому, эллинский образец, с точки зрения которого Ницше критиковал ряд тенденций немецкой культуры своего времени.

Согласно Ницше, подлинной культуре противостояла филистерская антикультура, характеризующаяся господством единообразия в частной и в общественной жизни, в образовании и др., что проявлялось в виде «смешения стилей». По этому поводу он писал: «…зачем и почему все знания, если они не должны вести к культуре?» [9, с. 298]. Также Ницше полагал, что во всех аспектах жизни господствует молчаливое соглашение с филистерской формулой – «более не должно искать» [9, с. 267]. Государство внушает человеку чувство безопасности и общности, благодаря которым можно быть безразличным, уверовав, что политическое устройство ведет к благополучию и счастью. В данном случае то, что называют современной культурой, служит некой гарантией безопасности филистерам, которые для сохранения благополучия попытались завладеть историей: «Благодаря историческому сознанию они спасались от энтузиазма» [9, с. 268].

Ф. Ницше обнаружил ряд негативных тенденций своего времени, угрожающих самобытию человека, основам общества и культуры. К ним, он, в частности, относил: конфликт между внутренним и внешним, свидетельствовавший о том, что современный человек не принадлежит самому себе; призрачность личности в современной культуре, представленная карнавалом теней и масок и др. В целом Ницше пришел к выводу, что эгоизм «потребителей культуры», включая философов и ученых, стал своего рода божеством, поклоняясь которому пытаются выстроить здание будущей истории.

В данном контексте следует подчеркнуть, что основой критического принципа, реализованного Ницше в «Несвоевременных…», стало переосмысление феномена древнегреческой трагедии. Согласно Ницше, источником античной трагедии выступил принцип двойственности аполлонического и дионисического начал и художественных инстинктов. При этом, именно аполлоническое начало оформляло дионисическое, и первое символизировало разум, культуру, меру, а дионисическое – олицетворяло неразумие, природу, безмерность. Трагический принцип он распространил на понимание истории, культуры [2, с. 207] и философского мировоззрения.

Согласно Ф. Ницше, история должна служить жизни и деятельности, преодолевая действующие в ней отрицательные силы и способствуя становлению культуры. Для этого он разработал типологию истории, рассматривая ее как монументальную, антикварную и критическую. Ницше писал: «История принадлежит живущему в трояком отношении: как существу деятельному и стремящемуся, как существу, охраняющему и почитающему, и наконец, как существу страждущему и нуждающемуся в освобождении» [10, с. 168]. Согласно Ф. Ницше, критическая история в целом носила трагический и двойственный характер, где величайшие достижения человечества неотделимы от преступлений. Человек, следовавший истории критического типа, призывал прошлое на суд и выносил приговор тому, что достойно гибели, например, династическим привилегиям. Поэтому суд над прошлым творила жизнь как сама себя освобождающая сила, стремящаяся к возрастанию; возрастание жизни становилось для Ф. Ницше критерием ценности. В этой ситуации вырабатывался «новый инстинкт», «вторая натура», которые должны были стать основой для будущей культуры. Условием возможности культуры выступило формирование «внутреннего» начала человека в качестве личности. Для созидания новых культурных форм была необходима «пластическая сила», основанная на незыблемости внутренней природы человека, обусловливающей возможность самосозидания. Последнее относилось к человеку, народу и культуре в целом. Культура же должна была стать первой природой человека как принцип самообладания и согласованности жизни, мышления и воли. При этом, согласно Ницше, необходимо самоопределиться и по отношению к великим людям. Систематизируя свои представления об идеях и героической личности А. Шопенгауэра, Ф. Ницше сформулировал определенный идеал на основе принципа «обладания собой»: «Новая ступень культуры мгновенно перевернула бы всю систему человеческих чаяний» [18, с. 258].

В четвертом «Несвоевременном…», посвященном Р. Вагнеру, Ницше сформулировал свой первостепенный философский вопрос: «…важнейший вопрос всякой философии гласит: в какой мере вещи имеют неизменный характер и вид, – а потом, когда ответ на этот вопрос будет получен, надо… с отвагой приступить к улучшению той стороны мира, о которой стало известно, что она изменчива» [13, с. 274]. Решение указанного вопроса, по-видимому, было связано с его размышлениями о возможности перспективы будущего совершенствования человечества на основе трагического принципа философии и культуры: «Отдельный человек должен быть посвящен во что-то сверхличное – такова цель трагедии; он должен забыть ужасные опасения, которые внушают индивиду смерть и время: ведь… на… участке его жизненного пути он может повстречать что-то священное… уравновешивающее всю борьбу, все лишения – это и значит быть настроенным трагически. И если всему человечеству некогда суждено умереть… то в качестве предельного задания на все грядущие времена ему поставлена цель срастись в единство и общность настолько, чтобы встретить… предстоящую гибель как единое целое в трагическом настроении; это предельное задание предполагает… конечное облагораживание человеческого рода…» [13, с. 281]. Четвертое «Несвоевременное…» было опубликовано в июле 1876 г., что может означать завершение первого периода самостоятельного теоретического творчества Ницше.

В данном контексте следует подчеркнуть, что первый и второй периоды философского мышления Ф. Ницше, в частности, объединяет проблема культуры, сформулированная в книге «Человеческое…» уже на основе нового концептуального положения, отрицающего существование умопостигаемой сферы. В указанной работе, знаменующей начало второго периода, он осмысливал предельные человеческие задачи и цели следующим образом: «С тех пор как утрачена вера в то, что Бог руководит судьбами мира в целом… люди должны сами ставить себе вселенские, объемлющие всю землю цели». И ниже: «…если человечество не хочет погубить себя… планомерным всеобщим управлением, то должно быть найдено в неизвестном доселе размере знание условий культуры как научное мерило для вселенских целей. В этом состоит огромная задача великих умов ближайшего века» [15, с. 255–256].

Выводы

В заключение можно сделать следующие выводы. Учитывая некоторые принципиальные периодизации и характеристики философского мышления Ф. Ницше, разработанные как западными, так и российскими авторами, представляется возможным датировать первый (или ранний, в отличие от юношеского) период его самостоятельного теоретического мышления с весны 1869 г. по лето 1876 г. В целом этот период может быть охарактеризован как переходный от филологии к философии [3, с. 239] и подчиненный философскому замыслу, состоявшему в том, чтобы создать «новый подход к культуре» (1871) [12, с. 302]. Указанный подход предполагал задачу создания культуры такого уровня, которая бы возвысилась до эллинской, а оформить ее были способны лишь великие люди, то есть герои и гении, в первую очередь национальные – А. Шопенгауэр и Р. Вагнер. Теоретической основой реализации замысла Ф. Ницше выступило переосмысление проблематики философско-трагического мировоззрения. К основным проблемным областям первого периода следует отнести темы: эстетики и метафизики, культуры, великого человека, где определяющей выступила проблема культуры.

Также следует обозначить преемственность и переходность философского мышления Ф. Ницше, связывающую первый и второй периоды его творчества. В частности, переход от эстетическо-метафизической установки к разработке позиции философского реализма, а также теоретическое развитие мысли от проблематики философского мировоззрения к созданию самостоятельной философской концепции.

Таким образом, Ф. Ницше в течение первого периода своего самостоятельного философского мышления разрабатывал и осмысливал определенную совокупность проблем, идей, принципов и понятий. На этой основе он создал впоследствии такую философскую концепцию, которая, наряду с учениями С. Кьеркегора, К. Маркса и З. Фрейда, в значительной мере определила проблемное поле философии XX в.

Список литературы

1. Выжлецов П. Г. Предпосылки анализа книги «Рождение трагедии» Ф. Ницше // Философия человека: образовательные и гуманитарные технологии: Сб. – СПб.: Изд-во РХГА, 2008. – С. 445–460.

2. Выжлецов П. Г. Ф. Ницше: критика антикультурных тенденций своего времени // Философия и культура информационного общества: тезисы докладов Двенадцатой Международной научно-практической конференции, г. Санкт-Петербург, 21–23 ноября 2024 г. – СПб.: ГУАП, 2024. – С. 206–208.

3. Выжлецов П. Г. Фридрих Ницше о природе человека и проблеме образования (на материале ранних сочинений) // Антропология творческой субъективности и креативности: коллективная монография / Отв. редактор О. К. Румянцев. – СПб.: Эйдос, 2013. – С. 235–251.

4. Делёз Ж. Ницше и философия. – Москва: Ад маргинем, 2003. – 382 с.

5. Лёвит К. Ницшевская философия вечного возвращения того же. – М.: Культурная революция, 2016. – 336 с.

6. Лёвит К. От Гегеля к Ницше: революционный перелом в мышлении XIX в.: Маркс и Кьеркегор. – Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2002. – 679 с.

7. Марков Б. В. Человек, государство и Бог в философии Ницше. – СПб.: Владимир Даль, 2005. – 788 с.

8. Михайлов А. В. Обратный перевод. Русская и западно-европейская культура: проблемы взаимосвязей. – Москва: Языки русской культуры, 2000. – 852 с.

9. Ницше Ф. Давид Штраус в роли исповедника и писателя // Так говорил Заратустра. Избранные произведения. Книга первая. – Москва: Сирин, 1990. – С. 259–329.

10. Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Сочинения: в 2 т. Т. 1 – Москва: Мысль, 1990. – С. 158–230.

11. Ницше Ф. Письма. – М.: Культурная революция, 2007. – 400 с.

12. Ницше Ф. Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 7: Черновики и наброски 1869–1873. – М.: Культурная революция, 2007. – 720 с.

13. Ницше Ф. Рихард Вагнер в Байрейте // Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 259–332.

14. Ницше Ф. Рождение трагедии. – Москва: Ad marginem, 2001. – 735 с.

15. Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 1. – Москва: Мысль, 1990. – 831 с.

16. Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 2. – Москва: Мысль, 1990. – 829 с.

17. Ницше Ф. Философская проза; Стихотворения: Сборник. – Минск: Поппури, 2000. – 544 с.

18. Ницше Ф. Шопенгауэр как воспитатель // Полное собрание сочинений: в 13 томах. Т. 1/2: Несвоевременные размышления. Из наследия 1872–1873 гг. – М.: Культурная революция, 2013. – С. 173–258.

19. Подорога В. А. Ницше // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 3. / ред. В. С. Степин, А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, А. П. Огурцов. – М.: Мысль, 2010. – С. 93–95.

20. Свасьян К. А. Примечания // Ницше Ф. / Сочинения: в 2 т. Т. 1. – Москва: Мысль, 1990. – С. 769–827.

21. Хайдеггер М. Ницше: в 2 т. Т. 1. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 602 с.

22. Хайдеггер М. Ницше: в 2 т. Т. 2. – СПб.: Владимир Даль, 2007. – 464 с.

23. Холлингдейл Р. Дж. Фридрих Ницше: Трагедия неприкаянной души. – Москва: Центрполиграф, 2004. – 382 с.

24. Шопенгауэр А. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5: Parerga и Paralipomena: в 2 т. Т. 2: Paralipomena. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб; Республика, 2001. – 528 с.

25. Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философствования. – Санкт-Петербург: Владимир Даль, 2004. – 626 с.

26. Montinari M. Reading Nietzsche. – Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2003. – 176 p.

27. Shapiro G. Archaeologies of Vision. Foucault and Nietzsche on Seeing and Saying. – Chicago and London: The University of Chicago Press, 2003. – 437 p.

28. The Cambridge Companion to Nietzsche / Еd. B. Magnus, K. M. Higgins. – London: Cambridge University Press, 1996. – 403 p.

References

1. Vyzhletsov P. G. Prerequisites for the Analysis of the Book “The Birth of Tragedy” by F. Nietzsche [Predposylki analiza knigi “Rozhdenie tragedii” F. Niczshe]. Filosofiya cheloveka: obrazovatelnye i gumanitarnye technologii (Philosophy of Man: Educational and Humanitarian Technologies). Saint Petersburg: RChGA, 2008, pp. 445–460.

2. Vyzhletsov P. G. F. Nietzsche: Criticism of the Anti-Cultural Trends of His Time [F. Nitsshe: kritika antikulturnykh tendentsiy svoego vremeni]. Dvenadtsataya mezhdunarodnaya nauchno-prakticheskaya konferentsiya “Filosofiya i kultura informatsionnogo obschestva”: tezisy dokladov (XII International Scientific and Practical Conference “Philosophy and Culture in Information Society”). Saint Petersburg: GUAP, 2024, pp. 206–208.

3. Vyzhletsov P. G. Friedrich Nietzsche on the Nature of Man and the Problem of Education (Based on Early Writings) [Fridrikh Nitsshe o prirode cheloveka i probleme obrazovaniya (na materiale rannikh sochineniy)]. Antropologiya tvorcheskoy subektivnosti i kreativnosti: kollektivnaya monografiya (Anthropology of Creative Subjectivity and Creativity: Collective Monograph). Saint Petersburg: Eydos, 2013, pp. 235–251.

4. Deleuze G. Nietzsche and Philosophy [Nitsshe i filosofiya]. Moscow: Ad marginem, 2003, 382 p.

5. Löwith K. Nietzschean Philosophy of the Eternal Recurrence of the Same [Nitsshevskaya filosofiya vechnogo vozvrascheniya togo zhe]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2016, 336 p.

6. Löwith K. From Hegel to Nietzsche: The Revolution in Nineteenth-Century Thought: Marx and Kierkegaard [Ot Gegelya k Nitsshe: revolyutsionnyy perelom v myshlenii XIX v.: Marks i Kerkegor]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2002, 679 p.

7. Markov B. V. Man, State, and God in Nietzsche’s Philosophy [Chelovek, gosudarstvo i Bog v filosofii Nitsshe]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2005, 788 p.

8. Mikhailov A. V. Back Translation. Russian and Western European Culture: Problems of Interconnections [Obratnyy perevod. Russkaya i zapadno-evropeyskaya kultura: problemy vzaimosvyazey]. Moscow: Yazyki russkoy kultury, 2000, 852 p.

9. Nietzsche F. David Strauss: The Confessor and the Writer [David Shtraus v roli ispovednika i pisatelya]. Tak govoril Zaratustra. Izbrannye proizvedeniya. Kniga pervaya (Thus Spoke Zarathustra. Selected Works. Book One). Moscow: Sirin, 1990, pp. 259–329.

10. Nietzsche F. On the Use and Abuse of History for Life [O polze i vrede istorii dlya zhizni]. Sochineniya: v 2 t. t. 1. (Works: in 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1990, pp. 158–230.

11. Nietzsche F. Letters [Pisma]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2007, 400 p.

12. Nietzsche F. Complete Works: in 13 vol. Vol. 7: Drafts and Sketches 1869–1873 [Polnoe sobranie sochineniy: v 13 t. T. 7: Chernoviki i nabroski 1869–1873]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2007, 720 p.

13. Nietzsche F. Richard Wagner in Bayreuth [Rikhard Vagner v Bayreyte]. Polnoe sobranie sochineniy: v 13 t. T. 1/2: Nesvoevremennye razmyshleniya. Iz naslediya 1872–1873 gg. (Complete Works: in 13 vol. Vol. 1/2: Untimely Meditations. From the Legacy of 1872–1873). Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2013, pp. 259–332.

14. Nietzsche F. The Birth of Tragedy [Rozhdenie tragedii]. Moscow: Ad marginem, 2001, 735 p.

15. Nietzsche F. Works: in 2 vol. Vol. 1 [Sochineniya: v 2 t. t. 1]. Moscow: Mysl, 1990, 831 p.

16. Nietzsche F. Works: in 2 vol. Vol. 2 [Sochineniya: v 2 t. t. 2]. Moscow: Mysl, 1990, 829 p.

17. Nietzsche F. Philosophical Prose; Poems: Collection [Filosofskaya proza; Stikhotvoreniya: Sbornik]. Minsk, Poppuri, 2000, 544 p.

18. Nietzsche F. Schopenhauer as Educator [Shopengauer kak vospitatel]. Polnoe sobranie sochinenij: v 13 t. T. 1/2: Nesvoevremennye razmyshleniya. Iz naslediya 1872–1873 (Complete Works: in 13 vol. Vol. 1/2: Untimely Meditations. From the Legacy of 1872–1873). Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2013, pp. 173–258.

19. Podoroga V. A. Nietzsche [Nitsshe]. Novaya filosofskaya entsiklopediya: v 4 t. T. 3 (New Philosophical Encyclopedia: in 4 vol. Vol. 3). Moscow: Mysl, 2010, pp. 93–95.

20. Svasyan K. A. Notes [Primechaniya]. In: Nitsshe F. Sochineniya: v 2 t. t. 1 (Nietzsche F. Works: in 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1990, pp. 769–827.

21. Heidegger M. Nietzsche: in 2 vol. Vol. 1. [Nitsshe: v 2 t. T. 1]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2006, 602 p.

22. Heidegger M. Nietzsche: in 2 vol. Vol. 2. [Nitsshe: v 2 t. T. 2]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2007, 464 p.

23. Hollingdale R. J. Nietzsche: The Man and His Philosophy [Fridrikh Nitsshe. Tragediya neprikayannoy dushi]. Moscow: Tsentrpoligraf, 2004, 382 p.

24. Schopenhauer A. Collected Works: in 6 vol. Vol. 5: Parerga and Paralipomena: in 2 vol. Vol. 2: Paralipomena [Sobranie sochineniy: v 6 t. T. 5: Parerga i Paralipomena: v 2 t. T. 2: Paralipomena]. Moscow: TERRA – Knizhnyy klub; Respublika, 2001, 528 p.

25. Jaspers K. Nietzsche: An Introduction to the Understanding of His Philosophical Activity [Niczshe. Vvedenie v ponimanie ego filosofstvovaniya]. Saint Petersburg: Vladimir Dal, 2004, 626 p.

26. Montinari M. Reading Nietzsche. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2003, 176 p.

27. Shapiro G. Archaeologies of Vision. Foucault and Nietzsche on Seeing and Saying. Chicago and London: The University of Chicago Press, 2003, 437 p.

28. Magnus B., Higgins K. M. (Eds.) The Cambridge Companion to Nietzsche. London: Cambridge University Press, 1996, 403 p.

© Выжлецов П. Г., 2026

Новый номер!

УДК 141.1

Колычев Пётр Михайлович – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, профессор, доктор философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: piter55piter@mail.ru

SPIN: 3085-3127

Авторское резюме

Состояние вопроса: Данная статья является продолжением нашей статьи «Определение соотнесенного в текстах Аристотеля».

Методы исследования: К методам исследования, выбранными в первой статье, добавлено то, что приведенные положения Аристотеля о содержании соотнесенного не рассмотрены в их отношении с современными концепциями философских понятий отношения и соотношения. Этому должно предшествовать изложение самих этих концепций, что невозможно было сделать в рамках одной статьи.

Результаты: Все положения, раскрывающие содержание аристотелевской категории соотнесенного, собраны в несколько разделов. Это положения, касающиеся определения соотнесенного; соотнесенное как вид и род, обоюдность соотнесенных, соотнесенное само по себе, соотнесенное вообще. Хотя соотнесенное не тождественно отношению в его современном понимании, соотнесенное все же отражает некоторые моменты и черты отношения.

Область применения результатов: Современное развитие онтологии связано с развитием её понятийной системы, поэтому историко-философский опыт процесса зарождения и развития онтологических понятий и формирование новых онтологических концептуальных систем очень важно.

Выводы: Собранные положения о содержании аристотелевской категории соотнесенного, не представляя собой системного знания о нем, все же во многом проясняют и уточняют данное им определение соотнесенного. Кроме этого, сама совокупность данных положений является первым шагом в построении системы, которая обеспечивает эвристический потенциал проделанной Аристотелем работы.

Ключевые слова: Аристотель; онтология; соотнесенное; отношение.

The Concept of the Correlated in Aristotle’s Texts

Kolychev Petr Mikhailovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Professor, Doctor of Philosophy, Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: piter55piter@mail.ru

Abstract

Background: This paper is a continuation of our article “Definition of the Correlated in Aristotle’s Texts”.

Research methods: In addition to the research methods chosen in the first article, Aristotle’s propositions on the content of the correlated are not considered in their relation to modern philosophical concepts of relation and correlation. This should be preceded by an exposition of these concepts themselves, which cannot be done within the framework of a single article.

Results: All propositions revealing the content of Aristotle’s category of the correlated are collected in the following sections: propositions concerning the definition of the correlated, the correlated as species and genus, the reciprocity of correlated entities, the correlated entity itself, and the correlated entity in general. Although the correlated entity is not identical to the relation in its modern sense, the correlated entity nevertheless reflects certain aspects and features of the relation.

Implications: The modern development of ontology is linked to the development of its conceptual system, therefore historical and philosophical experience of the process of the origin and development of ontological concepts and the formation of new ontological conceptual systems is relevant.

Conclusion: The collected propositions on the content of Aristotle’s category of the correlated, while not representing a systematic knowledge of it, nevertheless largely clarify and refine his definition of the correlated. Moreover, the totality of these propositions is the first step in constructing a system that provides the heuristic potential of Aristotle’s work.

Keywords: Aristotle; ontology; correlated; relation.

Введение. Эта статья является продолжением предыдущей статьи, в которой были проанализированы определения соотнесенного, встречающиеся в текстах Аристотеля [1]. В ней было выявлено два синонимических понимания соотнесенного: 1 – соотнесенное как то, о чем говорят, что оно есть в связи с другим, 2 – соотнесенное как то, что оно находится в каком-то ином отношении к другому. Если в современной структуре суждения «a R b» под отношением понимают «R», то у Аристотеля под отношением понимают «a» и «b». Далее будут проанализированы фрагменты текстов Аристотеля, в которых раскрывается содержание термина «соотнесенное».

1. Положения, касающиеся определения соотнесенного. Прежде следует проанализировать те фрагменты текстов Аристотеля, в которых содержатся уточнения, касающиеся понимания соотнесенного.

1.1. При определении соотнесенного нельзя допускать, чтобы одно соотнесенное включало в себя нечто большее по сравнению с соотнесенным [2, c. 488, 149 b 3–13]; то есть определенность одного соотнесенного не должна включать в себя больше того, что имеется в определенности другого соотнесенного. Обобщая это положение Аристотеля, получим – определенности соотнесенных должны в точности соответствовать друг другу.

1.2. В определении соотнесенного должно быть указано то, для чего оно по природе существует [2, c. 477, 145 а 19–27], то есть определение основывается на сущности соотнесенного. Это положение находится в полном согласии со второй группой определений соотне­сенного [1].

1.3. Соотнесенным называется то, привходящее чего есть соотнесенное [2, c. 488–489, 149 b 13–19], [4, c. 168, 1021 b 6–11]. «Привходящее», по Аристотелю, обозначает несущественное свойство сущего [7, c. 354–355, 102 b 4–26]. Это положение не согласуется с мнением о том, что «Отношение должно быть, по мысли Аристотеля, не поверхностным, а глубоким» [3, с. 176].

В связи с указанием сущего через привходящее Аристотель отмечает положение о множественности соотнесенного.

1.3.1. Одно и то же может быть соотнесено со многими [2, c. 489, 149 b 19–24], [4, c. 140–141, 1011 b 7–13, c. 168, 1021 b 3–11]. При этом Аристотель указывает и причину множественности соотнесенного, которая (причина) состоит в том, что одно и то же сущее может обладать многими свойствами. Оп­ределенности сущего по этим свойствам и являются причиной мно­жественности соотнесенного.

1.4. Однако если одно может быть соотнесено со многим, то допустимо и обратное, когда многое соотнесено с одним. И это положение не осталось не замеченным для Аристотеля [2, c. 488–489]. При этом Аристотель указывает, что в таком случае это соотнесение не является определением для соотнесенного, «ибо определение должно относиться только к чему-то одному, а не быть общим [для многих]» [2, c. 489, 149 b 19–24].

1.5. Поскольку привходящее, являясь свойством, есть то, чем обладает сущее, постольку положение 1.3. может быть рассмотрено не только в контексте существенности – несущественности свойств соотнесенного, но и в контексте обладания. Последнее проявляется в том, что аристотелевское положение 1.3. можно представить как частное положение обратного нижеследующему положению: «соотнесенным называется то, благодаря чему облада­тель его есть соотнесенное; например, равенство – потому, что благодаря ему равное есть нечто соотнесенное» [4, с. 168, 1021 b 6–8]. Обладать сущее может не только тем, что называют «равенство» или «подобное», но и свойством, которое в зависимости от своего характера реализовано у Аристотеля в таких понятиях как «видовое отличие», «род», «привходящее». Согласно данному положению, если сущее есть соотнесенное, то соотнесенным является и то, чем оно обладает. В 1.3. сущее обладает привходящим, тогда 1.3. гласит: если соотнесенным является то, чем обладает сущее, то и само сущее есть соотнесенное.

1.6. Видовое отличие соотнесенного есть так же соотнесенное [2, с. 476–477, 145 а 13–19]. Это положение так же можно представить как частный случай вышеприведенного положения, так как данное допускает следующую формулировку: видовое отличие есть соотнесенное, так как последнее обладает первым. Термин «видовое отличие» понимается Аристотелем как качество [2, с. 474, 144 а 20–21].

1.7. Соотнесенным называется то, чей род есть соотнесенное [4, с. 168, 1021 b 4–7], [2, с. 480, 146 а 35–36]. Согласно аристотелевскому определению рода, последнее есть совокупность существенных свойств для определенного множества объектов [2, с. 354, 102 а 30–102 b 4]. Ясно, что это положение так же, как и 1.3., есть частный случай положения обратного 1.6. Однако относительно данного положения у Аристотеля нет четкой позиции, так как в его сочинениях имеются места [5, с. 78–79, 11 а 20–11 b 1], [2, с. 419–420, 124 b 15–35], где оно звучит не в утвердительной, а в гипотетической форме.

1.8. Нет определенности у Аристотеля и касательно положения обратного положению 1.7., а именно: род соотнесенного есть соотнесенное [2, с. 419–420, 124 b 15–35; с. 409, 120 b 35–121 а 5]. В одном месте [2, с. 409, 120 b 35–121 а 5] он твердо высказывается за это положение, в другом [2, с. 419–420, 124 b 15–35] сомневается в его справедливости, приводя при этом примеры, опровергающие это положение.

1.9. Определение одного соотнесенного, рассмотренного как противолежащее, должно быть противолежащим определению другого соотнесенного [2, 147 a 29–33, с. 482, 114 а 14–25, с. 388]. При этом соотнесенное Аристотель определяет не через соотнесение с другим соотнесенным, а через указание его рода.

2. Соотнесенное как вид и род. Проблема соотнесенного как вида и рода рассматривается Аристотелем и вне контекста положений, характеризующих определение соотнесенного.

2.1. Соотнесенное как вид и род должны соотноситься с одним и тем же [2, 124 b 23–35, с. 419–420], [6, 173 а 31–173 b 15], то есть пусть а соотнесено с b, тогда, если А есть род для a, то А должно быть соотнесено с b. Необходимо отметить, что положение 1.1. находится в противоречии с настоящим положением. Действительно, если соотнесенное как род соотнесено с тем, с чем оно соотнесено как вид, то определенность второго соотнесенного превышает определенность первого, ибо определенность вида всегда превосходит определенность рода. При оценке положений 1.1. и 2.1. предпочтение следует отдать первому, так как, во-первых, положение 1.1. выполняется Аристотелем во всех приводимых им примерах соотнесенного, кроме тех, где речь идет о положении 2.1.; во-вторых, 2.1. противоречит как положению 1.7. так и 1.8., доказательство в обоих случаях тривиально; в-третьих, при выполнении 2.1. второе определение соотнесенного (А соотнесено с b) должно рассматриваться всегда вместе с первым соотнесенным (a соотнесено с b), например, двойное соотнесено с половинным, тогда многократное соотнесено с половинным; если убрать первое определение соотнесенного, то второе определение в некоторых случаях будет составлено неправильно, так как многократным будет и тройное, но тройное относится не к половинному, а – к трети.

2.2. Соотнесенное как вид и соответствующее соотнесенное как род требуют одинаковых падежей. Однако это положение выполняется не всегда [2, 124 b 35–125 а 5, с. 420].

2.3. Как соотнесенное, так и соотносимое требуют одинаковых падежей [2, 125 а 5–14, с. 420].

2.4. Соотнесенное как вид и соответствующее соотнесенное как род требуют одинакового количества падежей. Это положение выполняется не для всех соотнесенных [2, 125 а 13–25, с. 420–421].

Все три последних положения – яркий пример того, что соотнесенное понимается Аристотелем иногда чисто грамматически.

3. Обоюдность соотнесенных. После определения соотнесенного самым распространенным положением, от которого Аристотель не отступает ни в одном случае, является положение об обоюдности соотнесенных. Обоюдность специфицирует соотнесенное от остальных категорий и, в этом смысле, может быть названо «первичным свойством» соотнесенного [3. с. 182].

Говоря об обоюдности, Аристотель не дает теоретической формулировки, а прибегает к помощи примеров [5, с. 67–69, 6 b 26–7 b 14; с. 82, 12 b 15–25], из которых следует, что обоюдность означает следующее: если А есть соотнесенное, потому, что о нем говорится по отношению к В, то В так же есть соотнесенное, так как о нем говорится по отношению к А. Положение об обоюдности носит универсальный, всеобщий характер для соотнесенных. Если же обоюдность отсутствует, то значит соотнесенные указаны «неподходящим образом», здесь опять проявляется грамматическое содержание категории соотнесенное, об этом же свидетельствует и замечание Аристотеля об окончаниях соотнесенных при обоюдности [5, с. 67–68 6 b 33–7 а 23,].

4. Соотнесенное само по себе. Немалое место в разработке знания о соотнесенном Аристотель отводит проблеме существования соотнесенного самого по себе без его соотнесения с другим соотнесенным. Из определения соотнесенного следует вполне очевидное решение поставленной проблемы: невозможность существования соотнесенного самого по себе, о чем философ неоднократно говорит в следующих положениях.

4.1. Соотнесенное, взятое отдельно само по себе, ничего не означает, а если и означает, то все же не то же самое, что в сочетании с другим соотнесенным [6, с. 560–561, 586–587], [5, с. 64–65].

4.2. Соотнесенные между собой стороны существуют и уничтожаются вместе [5, с. 69–70]. Более того, исходя из определения соотнесенного, такое решение проблемы должно носить универсальный характер. Однако, приводя примеры, противоречащие положению 4.2., Аристотель отказывает в такой универсальности. При анализе этих примеров: знание–познаваемое, чувственное восприятие–чувственно воспринимаемое, философ отождествил процесс «уничтожения (существования) соотнесенного» с процессом «уничтожения (существования) сущего». Когда сущее уничтожается как соотнесенное, то это означает, что оно лишается определенности по какому-то фиксированному свойству, и в этом смысле можно сказать, что оно вообще лишается этого свойства, но если у сущего кроме этого есть еще и другие свойства, то это позволяет сущему существовать, но не быть данным соотнесенным. Например, Аристотель утверждает, что если нет знания, то ничто не мешает существованию познаваемого. Однако в данном примере познаваемое не будет таковым, ибо без существования знания о нем оно лишается определенности – познаваемого, а значит и лишается свойства быть познанным, оно будет существовать как какая-то объективная, но неопознанная реальность. И только когда начнется созда­ваться знание о нем, в тот же самый момент оно станет познаваемым.

5. Соотнесенное вообще. Важным моментом в понимании аристотелевского соотнесенного является следующее положение: не существует соотнесенного вообще [4, с. 352–353], [7, с. 302], то есть соотнесенное – это некоторая характеристика реально существующего сущего, вне которой оно не существует. Именно поэтому соотнесенным у Аристотеля является не «два», а «двойное», которое есть некоторое сущее, например, гора, превышающая в два раза другую гору.

Это не согласуется с мнением, что Аристотелю были присущи «поиски и сомнения в существовании чисто “соотнесенной” сущности, т. е. чисто относи­тельного отдельного предмета» [8, с. 98]. При этом автор этого высказывания ссылается на рассуждения (точнее на их заключительную часть) о невозможности быть соотнесенным для вторых сущностей [5, с. 70–72]. Но как не трудно в этом убедиться, в указанном месте нет упоминаний Аристотелем проблемы существования соотнесенного вообще. В то время как используемые нами фрагменты [4, с. 352–353, 1088 а 15–35], [9, с. 302, 85 b 18–22] однозначно свидетельствуют об отрицательном решении Аристотелем данной проблемы.

Заключение. Все выделенные выше положения, раскрывающие содержание аристотелевской категории соотнесенного у самого Аристотеля, обсуждаются им в различных текстах и не представлены в систематическом виде. Следуя этому принципу, мы так же отказались от конструирования некоторой системы знания о соотнесенном. Выделенные положения лишь собраны в рубрики, внутри которых обсуждается одна и таже тема: 1 – положения, касающиеся определения соотнесенного, 2 – соотнесенное как вид и род, 3 – обоюдность соотнесенных, 4 – соотнесенное само по себе, 5 – соотнесенное вообще.

Список литературы

1. Колычев П. М. Определение соотнесенного в текстах Аристотеля // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2025. – № 3 (46). – С. 108–117. URL: http://fikio.ru/?p=6096 (дата обращения 30.01.2026).

2. Аристотель. Топика // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 347–531.

3. Джохадзе Д. В. Диалектика Аристотеля. – М.: Наука, 1971. – 264 с.

4. Аристотель. Метафизика // Сочинения в четырёх томах. Т. 1. – М.: «Мысль», 1976. – С. 63–367.

5. Аристотель. Категории // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 51–91.

6. Аристотель. О софистических опровержениях // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 533–593.

7. Микеладзе З. Н. Примечания // Аристотель / Сочинения в четырёх томах. Т. 2. – М.: «Мысль», 1978. – С. 594–598.

8. Хютт В. П. Категории «абсолютное» и «относительное» в историко-философском освещении // Ученые записки Тартуского государственного университета. – 1965. – Вып. 165. – Т. VIII. – С. 89–112.

9. Аристотель. Вторая аналитика // Сочинения в четырёх томах. Т. 2 / Ред. З. Н. Микеладзе. – М.: «Мысль», 1978. – С. 255–346.

References

1. Kolychev P. M. Definition of the Correlated in Aristotle’s Texts [Opredelenie sootnesennogo v tekstax Aristotelya]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2025, no. 3 (46), pp. 108–117. Available at: http://fikio.ru/?p=6096 (accessed 30 January 2026).

2. Aristotle. Topics [Topika]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pр. 347–531.

3. Dzhokhadze D. V. Aristotle’s Dialectic [Dialektika Aristotelya]. Moscow: Nauka, 1971, 264 p.

4. Aristotle. Metaphysics [Metafizika]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 1 (Works: in 4 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1976, pp. 63–367.

5. Aristotle. Categories [Kategorii]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pр. 51–91.

6. Aristotle. Sophistical Refutations [O sofisticheskikh oproverzheniyakh]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pp. 533–593.

7. Mikeladze Z. N. Notes [Primechaniya]. In: Aristotel. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Aristotle. Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pр. 594–598.

8. Hütt V. The Categories of the “Absolute” and the “Relative” from the Perspective of the History of Philosophy [Kategorii “absolyutnoe” i “otnositelnoe” v istoriko-filosofskom osveschenii]. Uchenye zapiski Tartuskogo gosudarstvennogo universiteta (Scientific Papers of Tartu State University), 1965, is. 165, vol. VIII, pp. 89–112.

9. Aristotle. Posterior Analytics [Vtoraya analitika]. Sochineniya v chetyrekh tomakh. Tom 2 (Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1978, pp. 255–346.

© Колычев П. М., 2026

Новый номер!

УДК 796.032

Сидоренко Александр Сергеевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра физической культуры и спорта, доцент, кандидат педагогических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: thesis@internet.ru

SPIN: 2897-3075

ORCID: 0000-0002-1563-5047

ScopusID: 57190945341

Авторское резюме

Состояние вопроса: На заре зарождения современного олимпийского движения, когда в обществе ещё только формировалась стратегия его развития и основные базовые принципы, в программе первых Олимпийских игр встречались довольно странные спортивные дисциплины, упоминание о которых у современных любителей спорта вызывает только удивление. В данной работе автор проводит анализ уникальных олимпийских видов спорта начала ХХ века и пытается разобраться в причинах их появления на главных спортивных форумах планеты.

Результаты: В работе представлено краткое описание около 30 самобытных спортивных игр и индивидуальных видов спорта, а также отдельных дисциплин лёгкой атлетики, гимнастики, плавания, стрельбы, официально или неофициально входивших в программу Олимпийских игр в период с 1900 по 1936 годы, которые в настоящее время не являются олимпийскими, а некоторые их них прекратили свое существование. По результатам проведенного исследования можно выделить 3 группы странных спортивных дисциплин, появлявшихся в программе Олимпийских игр. Первая из них представляет отдельные упражнения из легкой атлетики, гимнастики и других видов, не являющиеся сегодня презентабельными для включения в олимпийскую программу. Вторая группа включает виды, распространенные в регионе города хозяина Игр, которые организаторам удалось включить в соревнования. И третья группа – виды, имеющие развлекательный характер для привлечения публики, предоставленные в основном на первых Играх.

Область применения результатов: Лекционный курс по дисциплине «Физическая культура» для студентов 1 курса ГУАП.

Выводы: Как и любое общественное явление на начальном этапе своего существования, олимпийское движение находилось в поиске своего уникального пути развития, переключаясь между широким спектром взглядов и идей и, соответственно, подвергая определённой флуктуации свои базовые положения. В этой связи сам факт появления то одних, то других видов спорта и отдельных спортивных дисциплин в олимпийской программе и их исчезновение является нормальным процессом развития, однако проявившаяся с самых первых игр тенденция ведущих спортивных держав к лоббированию своих интересов в ущерб общеспортивным, в том числе путем продвижения в олимпийскую программу своих узконациональных видов спорта, очевидно, оказала отрицательное влияние на базовые принципы олимпизма.

Ключевые слова: история спорта; Олимпийские игры; уникальные виды спорта.

Unique Sports Disciplines Program of the Modern Olympic Games (First Half of ХX Century)

Sidorenko Alexander Sergeevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Physical Culture и Sports, Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: thesis@internet.ru

Abstract

Background: At the dawn of the modern Olympic movement, when society was still formulating its development strategy and core principles, the program of the first Olympic Games included some rather strange sports, the mere mention of which surprises modern sports enthusiasts. In this paper, the author analyzes the unique Olympic sports of the early 20th century and attempts to understand the reasons for their appearance at the world’s major sporting forums.

Results: The paper presents a brief description of approximately 30 unique sports games and individual sports, as well as individual disciplines in athletics, gymnastics, swimming, and shooting, that were officially or unofficially included in the Olympic program between 1900 and 1936. These events are no longer Olympic, and some have ceased to exist. Based on the results of the study, three groups of unusual sports appearing on the Olympic program can be identified. The first group includes individual events from athletics, gymnastics, and other disciplines that are not currently considered eligible for inclusion in the Olympic program. The second group presents sports common in the region of the Games’ host city, which the organizers managed to include in the competitions. The third group includes sports designed for entertainment purposes, intended to attract audiences, primarily offered at the first Games.

Implications: Lecture course on Physical Education for first-year students at St. Petersburg State University of Aerospace Instrumentation (SUAI).

Conclusion: Like any social phenomenon in its early stages, the Olympic movement sought its own unique development path, shifting between a wide range of views and ideas, and accordingly subjecting its fundamental principles to a certain degree of fluctuation. In this regard, the very fact of the emergence of certain sports and individual disciplines in the Olympic program and their disappearance is a normal development process. However, the tendency of leading sporting powers, manifested from the very first Games, to lobby for their own interests to the detriment of general sports ones, by promoting their national sports in the Olympic program, obviously had a negative impact on the fundamental principles of Olympism.

Keywords: history of sports; Olympic Games; unique sports.

Когда рядовой спортивный болельщик изучает статистику прошедших Олимпийских игр, то невольно обращает внимание на присутствие в программе соревнований первой половины ХХ века названия непривычных видов спорта, победители которых, тем не менее, являются полноправными обладателями олимпийских медалей [4].

В этой связи возникает вопрос, было ли появление данных спортивных дисциплин на Играх случайным, или же они были действительно популярны в мире на стыке XIX–XX веков и, соответственно, какие изменения произошли в мировоззрении спортивных чиновников в течение ХХ века.

Созданный в 1894 году Международный Олимпийский комитет, в задачи которого входила организация возрожденных Олимпийских игр современности, определил основные положения, по которым эти Игры должны были проводиться. Как и Античные Олимпиады, современные Олимпийские игры должны были проходить каждые 4 года. Однако в отличие от древнегреческих, главные современные спортивные форумы планеты планировалось проводить в разных городах и странах и включать в них наиболее популярные виды спорта конца XIX века, распространённые во многих странах [2].

Первые Олимпийские игры современности 1896 года в Афинах прошли по известной сегодня схеме: продолжались 10 дней, включали в себя церемонии открытия и закрытия, соревнования состоялись по 9 классическим видам спорта, в которые вошли 43 спортивные дисциплины. В отличие от современных Игр большинство соревнований проводилось на одном стадионе, что было удобно для зрителей [6, с. 23].

Особенности соревнований в некоторых видах в то время отличались от совремеменых. Так, например, одной из дисциплин гимнастики являлось лазание по канату, которое входило в олимпийскую программу до 1932 года. Учитывались высота, на которую должен был залезть спортсмен (при максимальной длине каната 14 м), а также время и стиль преодоления дистанции. Победу одержал грек Николаус Андриакопулос, забравшись на 14-метровую высоту быстрее всех за 23,4 с [11, p. 75].

Подготовка и проведение I Олимпийских игр обошлись организаторам в копеечку, но они справились. Однако дальнейшие события стали развиваться не совсем по тому плану, который изначально предполагали представители Международного олимпийского комитета. У МОК в начале ХХ века не было достаточных финансовых возможностей и влияния в мире для проведения столь крупных соревнований всемирного масштаба, да и спорт в то время ещё не завладел умами миллионов. Поэтому последующие Олимпийские игры было решено совместить со Всемирными выставками [3].

II Олимпийские игры состоялись в рамках Всемирной выставки в Париже летом 1900 года. Организаторы выставки согласились взять на себя основную часть расходов на проведение соревнований. В итоге со спортивной точки зрения все прошло как нельзя хуже. Игры длились 7 месяцев и стали всего лишь одним из развлечений для людей, посещающих павильоны. Не было специальных церемоний открытия и закрытия. Все соревнования проходили в разное время, под управлением различных организаций и не пересекались друг с другом. Из-за беспорядочной организации многие спортсмены оказывались не в курсе того, где и когда им выступать. Некоторые из спортсменов даже не знали, что участвуют именно в Олимпийских играх, а среди участников соревнований присутствовали случайные люди, по своему уровню подготовленности не соответствующие статусу Игр [5, c. 82]. Организаторы выставки постарались включить в программу Игр побольше соревнований, носящих развлекательный характер для привлечения зрителей. Именно на этих играх в программе появилось наибольшее число странных спортивных дисциплин, которые присутствовали в олимпийской программе только один раз. Несколько состязаний были позже объявлены неолимпийскими по различным критериям (участие профессионалов, участие исключительно одной команды или одного участника, неспортивный характер соревнования) и вычеркнуты из общего медального зачёта [5, c. 92].

Тогда же и стали очевидны три основные причины, по которым такие виды спорта включались в программу Олимпийских игр. Первая из них – это не окончательно сформировавшаяся программа дисциплин легкой атлетики, гимнастики и других видов.

В легкой атлетике в 1900 году, кроме обычных прыжковых видов с разбега, проводились соревнования в прыжке в длину, тройном прыжке и прыжке в высоту с места [10, p. 49]. Последний вид заслуживает особого внимания. Прыгун преодолевал планку боком, отталкиваясь вверх двумя ногами, выполняя мах через планку сначала одной, затем другой ногой, часто после преодоления планки приземляясь в яму с песком на спину и плечи, что достаточно травмоопасно.

В дальнейшем соревнования в прыжках с места были включены в программу ещё двух Олимпийских игр 1904 и 1908 годов, и на всех 3-х Олимпиадах во всех 3-х видах программы победу одержал американец Рей Юри, который в детстве заболел полиомиелитом и некоторое время должен был ездить в инвалидной коляске, однако, проявив огромную силу воли и систематически выполняя физические упражнения, смог вылечиться и укрепить мышцы ног [13, p. 40]. В настоящее время прыжки с места используются в качестве средства контрольного тестирования занимающихся физической культурой, но их сложно представить в олимпийской программе вследствие своей низкой зрелищности и интереса участников.

Пока люди прыгали с места, в соревнованиях по конному спорту прыгать в длину и высоту с разбега заставили лошадей. В прыжках в длину бельгийский конник Констант ван Лангендонк вместе со своей лошадью Экстра-Драй выиграл золотую медаль с результатом 6,10 м, а француз Доминик Гардер вместе со своей лошадью Орес разделил первое место с итальянцем Джованни Триссино на лошади Канила в соревнованиях по прыжкам в высоту с результатом 1,85 м. Следует признать, что результаты животных оказались слабее человеческих [13, p. 102].

С 1900 по 1920 гг. сборные команды соревновались в перетягивании каната, который также считался частью легкой атлетики. На Олимпийских играх 1900 года каждая команда состояла из 6 атлетов, на следующих Играх – из 9 [13, p. 218].

Второй причиной появления странных видов стало желание организаторов включить в программу игр популярные на данной территории соревнования, в которых у хозяев будут заведомо высокие шансы на победу. Данная тенденция продолжалась до середины ХХ века. В 1900 году таким видом стала баскская пелота – командная игра, в которой игроки по очереди бросают жёсткий каучуковый мяч диаметром 6,5 см ракеткой-ловушкой в стену высотой 9 м с задачей игроков соперников его отбить. Игра распространена только в районах проживания басков во Франции и Испании, поэтому на Играх и состоялась только одна игра между этими командами [13, p. 140].

Кроме пелоты на Олимпиаде 1900 года в Париже прошли соревнования по крокету – игре, участники которой ударами специальных молотков на длинной ручке проводят шары через специальные воротца, расставленные на площадке в определённом порядке. А с 1900 по 1936 гг. на Олимпийских играх проводились соревнования по поло – игре с мячом, в которой по четыре чабана в каждой команде играют верхом на лошадях и перемещают мяч по полю с помощью специальной бамбуковой клюшки. Если крокет в начале ХХ века был популярной и массовой игрой во многих странах мира, то столь длительное присутствие в олимпийской программе поло на лошадях выглядит немного странным.

Третья причина, связанная с появлением странных видов в олимпийской программе, – это желание организаторов устроить шоу, поднять зрителям настроение и привлечь их на трибуны. Такая практика имела место в основном на Олимпийских играх в самом начале ХХ века, проходивших в рамках Всемирных выставок.

Так, в 1900 году одними из самых уникальных спортивных дисциплин стали соревнования пловцов. Помимо обычных стартов на различные дистанции состоялись соревнования по плаванию с препятствиями и подводному плаванию.

В соревнованиях по плаванию с препятствиями на 200 метров среди мужчин приняли участие 12 спортсменов из 5 стран, которые на дистанции должны были доплыть до ряда из трех связанных друг с другом и находящихся на воде лодок, перебраться через них, затем доплыть до установленного на воде шеста, забраться на него до касания рукой специальной отметки, проплыть часть дистанции с зажатым между ног апельсином и поднырнуть под ещё один ряд связанных лодок [13, p. 197].

Не менее увлекательно проходили соревнования по подводному плаванию, в которых приняли участие 14 спортсменов из 4 стран. Пловцы получали по одному очку за каждую секунду, проведённую под водой, и два очка за каждый преодоленный под водой метр. Датчанин Педер Люккеберг провёл под водой в полтора раза больше времени, чем два француза, занявшие в итоге 1 и 2 места, однако он плавал кругами, а расстояние измерялось от точки старта до точки выныривания. Оба француза признали, что датчанин сильнее их и лишь особенности правил не позволили ему одержать победу [13, p. 199].

Кроме подтверждённых МОК официальных видов спорта, в качестве неофициальных показательных дисциплин в 1900 году проводились гонки на воздушных шарах, автогонки, боулинг, пожарный спорт и соревнования в стрельбе по живым голубям [13, p. 242]. Участие в последнем мероприятии было платным: желающие должны были сделать взнос в размере 200 франков. На площадке-стрельбище лунки с голубями накрывались старыми шляпами с привязанными к ним веревками. По команде стрелка, изготовившегося к стрельбе, судья дергал шнурок поднимая шляпу, голубь взлетал, и его дальнейшая судьба зависела уже только от меткости стрелка. Состязание стало самым кровавым в истории Игр: на стрельбище уничтожили свыше 300 птиц, перья и кровь которых к концу соревнований осели на одежде участников, судей и зрителей. Победителем стал бельгиец Леон де Лунден, сразивший 21 голубя и получивший приз в размере 5000 франков [13, p. 165]. Соревнование так понравилось организаторам Игр, что его решили включить уже в качестве официального вида в программу Олимпиады 1908 года в Лондоне. Причем соревнования стали проводиться не только в индивидуальном, но и в командном зачете. 3 место на соревнованиях 1908 года, кстати, занял наш соотечественник Гарри Блау [6, c. 34].

III Олимпийские игры современности 1904 года состоялись в американском Сент-Луисе и также были совмещены со Всемирной выставкой. Американцы также постарались включить в программу Игр как можно больше своих национальных видов спорта, о которых европейцы имели смутное представление [5, c. 92]. Тем более что из-за сложностей с переездом через океан и дороговизной билетов на Играх присутствовало всего 52 спортсмена не из Америки.

Соревнования в плавательном бассейне на этих играх запомнились прыжками в воду на дальность среди мужчин, в которых приняли участие 5 спортсменов из США. Участники ныряли в бассейн с небольшого трамплина и не должны были совершать каких-либо движений в воде после первого погружения. Дистанция, преодоленная участником, измерялась либо через 60 секунд, либо в момент, когда любая часть его тела поднималась над поверхностью воды [5, c. 95]. А в легкой атлетике появилась такая дисциплина, как метание веса 56 фунтов (25 кг), что-то похожее на бросок молота без ручки.

В 1904 году, а затем и в 1932 году, когда Олимпийские игры снова проходили в США, гимнасты соревновались в популярной только в Северной Америке дисциплине «упражнения с булавами». Американские чемпионаты в этом необычном виде проходили до 1953 года, но никогда не были популярны в других странах. В 1904 в Сент-Луисе каждому участнику было отведено 5 минут на выступление с двумя трехфунтовыми (~1,36 кг) булавами.

В соревнованиях по фехтованию на палках в одиночном разряде среди мужчин приняли участие три спортсмена из США и Кубы. Палка представляла собой тонкий круглый деревянный стержень с рукояткой, традиционно изготовленный из ясеня, около 36 дюймов (91 см) в длину и 1 дюйм (2,5 см) в диаметре, более узкий на конце, которым было необходимо коснуться соперника [12, p. 34].

Игровые виды олимпийской программы также были представлены некоторыми традиционно популярными в Северной Америке играми. В национальной канадской игре лакроссе соревновались только две команды из этой страны, одна из которых состояла из индейцев могавков. Лакросс – контактная спортивная игра между двумя командами, с использованием небольшого резинового мяча и клюшки с длинной рукояткой, верх которой заплетен свободной сеткой наподобие сачка, спроектированной для того, чтобы ловить и удерживать мяч. Цель игры заключается в том, чтобы забросить мяч в ворота соперника, используя клюшку.

Соревнования по рокки в 1904 году прошли на Олимпийских играх первый и последний раз. Рокки – американская разновидность крокета с кортом меньшего размера 18×9 м и низкими бортиками. Суть игры заключается в том, чтобы с помощью специальных деревянных молотков провести 2 шара диаметром 8,28 см через 10 ворот шириной 10,82 см [3].

В соревнованиях по стрельбе в Сент-Луисе тоже стреляли по птицам, но вместо огнестрельного оружия американские индейцы использовали лук и стрелы.

На следующих Олимпийских играх 1908 года в Лондоне британцам также удалось включить в соревнования культивируемые практически только на Туманном Альбионе виды спорта.

На Играх прошли соревнования в Жё-де-Пом – старинной игре с мячом, прообразе современного тенниса, в которой мяч диаметром около 6 см перебивается ракетками через верёвку или сетку [17, p. 314].

Ещё одна разновидность тенниса – рэкетс – представлял собой игру с мячом и ракеткой на корте без сетки со стенами, в которой игроки должны послать мяч в стену так, чтобы он при отскоке попал на сторону площадки соперника. В соревнованиях в одиночном и парном разрядах участвовали 7 спортсменов только из Великобритании [17, p. 233].

На Олимпийских играх 1908 года продолжились эксперименты по поиску интересных видов легкой атлетики. Прошли соревнованиями по метанию диска отдельно греческим и вольным стилем. Таким образом организаторы пытались определить, какой стиль метания более эффективен. Победителем в обоих из них стал американец Мартин Шеридан, метнув диск вольным стилем на 3 метра дальше [5, c. 101].

Единственный раз в истории Олимпиад в 1908 году состоялись соревнования с использованием механизированных средств. Прошли три гонки на моторных лодках в открытом классе от 6 до 8 метров в длину и в классе для судов до 18 метров, которые состояли из 5 кругов по 15 километров. Во всех гонках в финале смог финишировать только один экипаж, поэтому серебряные и бронзовые медали разыграны не были. В дальнейшем эти соревнования исключили из олимпийской программы, потому что правила Олимпийской хартии запрещают виды спорта, которые полагаются на механизированную тягу [3].

В качестве показательного вида на Играх 1908 года прошел матч по байк-поло, разновидности поло, в которой игроки перемещаются по полю не на лошадях, а на велосипедах. Игру придумал ирландский велогонщик Ричард Дж. Мекреди. Игра проходила на поле размером 150 на 100 метров и включала по 6 игроков в каждой команде [9].

Начиная с 1912 года Олимпийские игры стали проводиться как отдельные соревнования, а не как часть выставок, несмотря на это в их программе продолжали присутствовать интересные спортивные дисциплины.

На Олимпиаде 1912 года в Стокгольме, осуществляя идею древних греков о гармоничном развитии атлетов, кроме классических метаний проводились соревнования по метанию диска, копья и толканию ядра отдельно левой и правой рукой. В каждом виде в квалификации спортсмены осуществляли по три броска правой и левой рукой. Лучшие результаты каждой из рук суммировались [16, p. 401].

А в гимнастике прошли групповые командные соревнования по шведской системе, когда в каждой команде должно было быть не менее 16 и не более 40 атлетов, а на выступление команде отводилось не более 1 часа [16, p. 506].

На Олимпийских играх 1920 года в Антверпене прошли соревнования в вольтижировке – дисциплине конного спорта, в которой спортсмен, пара или группа спортсменов выполняют гимнастические и акробатические упражнения на лошади, движущейся по кругу шагом или галопом.

Кроме этого, показательным видом на Играх 1920 года был представлен корфбол – игра, схожая с баскетболом, цель которой – забросить мяч в корзину без щита. Корзина располагается на шесте на высоте 3,5 м, имеет высоту 25 см и диаметр около 40 см. Команда состоит из 4 мужчин и 4 женщин. Размеры площадки для корфбола варьируются от 20 до 60 м, а ведение мяча запрещено [8, p. 136].

На Олимпийских играх 1928 года в Амстердаме голландцы презентовали в качестве показательного вида каатсен – голландский гандбол, наиболее распространенный в северной нидерландской провинции Фрисландия. Игра проходит в формате 3х3 на площадке 61х32 метра и заключается в поочередных бросках жесткого кожного мяча в поле, который игроки команды соперников пытаются поймать ловушкой или отбить за зачетную линию [18, p. 934].

Не обошлись без уникальных спортивных дисциплин и на проводимых с 1924 года Зимних Олимпийских играх. Так, в качестве демонстрационного вида на Играх 1928 года в Санкт-Морице были представлены соревнования в конном скиджоринге – экстремальном виде спорта, представляющим собой буксировку лошадью лыжника [14, p. 34].

А на Зимних Играх 1936 года в немецком Гармиш-Партенкирхене прошли состязания в айсштоке или баварском кёрлинге – командном виде спорта на ледяной площадке, в котором играющие по очереди бросают на лёд айсшток – тяжелую фигуру наподобие шахматной пешки, так, чтобы он скользил по льду в заданном направлении и остановился как можно ближе к мишени [7, p. 374].

На летней Олимпиаде 1936 года в Берлине показательный видом был представлен глайдинг – искусство фигурного пилотирования на планере. Швейцарец Герман Шрайбер был единственным участником в этом виде программы и завоевал золотую медаль [15, p. 1150].

После II Мировой войны заметно расширилась география стран членов МОК, голос которых стал учитываться при принятии решений. Поэтому, начиная с данного периода, принимались более продуманные и взвешенные решения относительно включения тех или иных видов спорта в Олимпийскую программу. Так, летние олимпийские дисциплины должны были культивироваться не менее чем в 75 странах на 4 континентах, зимние дисциплины – не менее чем 25 странах на 3 континентах. Поэтому во второй половине ХХ века программа Игр стали состоять из классических, всем понятным видов спорта, объективно оценивающих физические возможности человека и популярных во многих странах мира [6, c. 146].

Однако в конце 80-годов XX века стал все больше проявляться системный кризис олимпийского движения, выход из которого руководство МОК нашло в допуске профессионалов и коммерциализации Игр, важную роль стала иметь продажа прав на телетрансляции и реклама. Таким образом, организация и правила соревнований стали ориентироваться на телеаудиторию, которой были нужны яркие зрелища, поэтому в программе Игр стало появляться много экстремальных дисциплин, популярных среди современной молодёжи. Но это уже совсем другая история.

А те необычные соревнования, о которых упоминалось в данной работе, в настоящее время либо вообще исчезли со спортивного небосклона, или культивируются в отдельных странах с ограниченным числом занимающихся. Свой след в международном олимпийском движении они так и не оставили.

Библиографический список

1. Зимние Олимпийские игры // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зимние_Олимпийские_игры (дата обращения: 01.02.2026).

2. Кузнецова З. М., Симаков Ю. П. Возрождение олимпийской традиции // Педагогико-психологические и медико-биологические проблемы физической культуры и спорта. – 2009. – Т. 4, № 1. – С. 15–42.

3. Летние Олимпийские игры // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Летние_Олимпийские_игры (дата обращения: 01.02.2026).

4. Олимпийские игры // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Олимпийские_игры (дата обращения: 01.02.2026).

5. Платонов В.Н. Энциклопедия олимпийского спорта. – Киев: Олимпийская литература, 2002. – 494 с.

6. Твой олимпийский учебник: учебное пособие для олимпийского образования / В. С. Родиченко и др.; Олимпийский комитет России. – 27-е издание. – М.: Спорт, 2019. – 216 с.

7. IV Olympische Winterspiele 1936: Garmisch-Partenkirchen, 6 bis 16 Februar: Amtlicher Bericht. – Berlin: Reichssportverlag, 1936. – 449 p.

8. VIIème Olympiade Anvers 1920 / Comité exécutif des jeux D’Anvers, Official report. – Antwerp, 1920. – 176 p.

9. Cycle polo // Wikipedia, the free encyclopedia. – URL: https://en.wikipedia.org/wiki/Cycle_polo (дата обращения: 01.02.2026).

10. Butler M. (Ed.) Athletics Statistics Book. Games of the XXXII Olympiad Tokyo 2020. – Monaco: World Athletics, 2021. – 480 р.

11. Coubertin P. de, Philemon T. J., Polite N. G., Charalambos A. The Olympic Games in 1896: Second Part. Athens: Charles Beck; London: H. Grevel & Co, 1897. – 120 p.

12. Lucas C. J. P. Summer Olympic Games. Organizing Committee. 3, 1904. – Saint-Louis: Woodward & Tiernan, 1905. – 108 p.

13. Mallon, B. The 1900 Olympic Games. Results for All Competitors in All Events, with Commentary. – North Carolina, London, 1998. – 315 p.

14. Rapport Général du Comité Executif des IImes Jeux Olympiques d’Hiver et Documents Officiels Divers. – St.-Moritz: Comité Exécutif Suisse, 1928. – 43 p.

15. The XI Olympic Games, Berlin, 1936: Official Report, v. 2. – Berlin: Wilhelm Limpert, 1936. – pp. 641–1223.

16. The Fifth Olympiad: The Official Report of the Olympic Games of Stockholm 1912. – Stockholm: Wahlstrom & Widstrand, 1913. – 1115 p.

17. The Fourth Olympiad. The Official Report. 1908: London. – London: The British Olympic Association, 1909. – 798 p.

18. The Ninth Olympiade: Being the Official Report of the Olympic Games of 1928 Celebrated at Amsterdam. – Amsterdam: J. H. de Bussy Printers & Publishers, 1928. – 1042 p.

References

1. Winter Olympic Games [Zimniye Olimpiyskiye igry]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зимние_Олимпийские_игры (accessed: 01 February 2026).

2. Kuznetsova Z. M., Simakov Yu. P. Revival of Olympic Tradition [Vozrozhdeniye olimpiyskoy traditsii]. Pedagogiko-psikhologicheskiye i medikobiologicheskiye problemy fizicheskoy kultury i sporta (The Russian Journal of Physical Education and Sport), 2009, vol. 4, no. 1, pp. 15–42.

3. Summer Olympic Games [Letniye Olimpiyskiye igry]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Летние_Олимпийские_игры (accessed: 01 February 2026).

4. Olympic Games [Olimpiyskiye igry]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Олимпийские_игры (accessed: 01 February 2026).

5. Platonov V.N. Encyclopedia of Olympic Sports [Entsiklopediya olimpiyskogo sporta]. Kyiv: Olympic Literature, 2002, 494 p.

6. Rodichenko V. S. et al. Your Olympic Textbook: Textbook for Olympic Education [Tvoy olimpiyskiy uchebnik. Uchebnoye posobiye dlya olimpiyskogo obrazovaniya]. Moscow: Sport, 2019, 216 p.

7. IV Olympische Winterspiele 1936: Garmisch-Partenkirchen, 6 bis 16 Februar: Amtlicher Bericht. Berlin: Reichssportverlag, 1936, 449 p.

8. VIIème Olympiade Anvers 1920 / Comité exécutif des jeux D’Anvers, Official report. Antwerp, 1920, 176 p.

9. Cycle polo. Available at: https://en.wikipedia.org/wiki/Cycle_polo (accessed: 01 February 2026).

10. Butler M. (Ed.) Athletics Statistics Book. Games of the XXXII Olympiad Tokyo 2020. Monaco: World Athletics, 2021, 480 р.

11. Coubertin P. de, Philemon T. J., Polite N. G., Charalambos A. The Olympic Games in 1896: Second Part. Athens: Charles Beck; London: H. Grevel & Co, 1897, 120 p.

12. Lucas C. J. P. Summer Olympic Games. Organizing Committee. 3, 1904. Saint-Louis: Woodward & Tiernan, 1905, 108 p.

13. Mallon, B. The 1900 Olympic Games. Results for All Competitors in All Events, with Commentary. – North Carolina, London, 1998, 315 p.

14. Rapport Général du Comité Executif des IImes Jeux Olympiques d’Hiver et Documents Officiels Divers. St.-Moritz: Comité Exécutif Suisse, 1928, 43 p.

15. The XI Olympic Games, Berlin, 1936: Official Report, v. 2. Berlin: Wilhelm Limpert, 1936, pp. 641–1223.

16. The Fifth Olympiad: The Official Report of the Olympic Games of Stockholm 1912. Stockholm: Wahlstrom & Widstrand, 1913, 1115 p.

17. The Fourth Olympiad. The Official Report. 1908: London. London: The British Olympic Association, 1909, 798 p.

18. The Ninth Olympiade: Being the Official Report of the Olympic Games of 1928 Celebrated at Amsterdam. Amsterdam: J. H. de Bussy Printers & Publishers, 1928, 1042 p.

© Сидоренко А. С., 2026

Новый номер!

УДК 316.347.7

Орлеанский Константин Эдуардович – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, магистрант по профилю Социология, Санкт-Петербург, Россия.

Email: orleanskyk@gmail.com

Авторское резюме

Состояние вопроса: Образ программиста в общественном сознании претерпел значительную трансформацию за последние десятилетия. Существующие исследования часто ограничиваются статичными стереотипами, не учитывая динамику развития цифровых технологий и профессиональной идентичности. Интернет-фольклор представляет собой ценный источник для анализа эволюции этого образа.

Методы: Исследование основано на комплексном методологическом подходе, включающем количественный контент-анализ (лексикометрия с визуализацией в формате облаков слов), семиотический анализ и диахронический анализ. Материалом исследования выступил корпус интернет-фольклора о программистах (текстовые анекдоты, визуальные мемы) с конца 1990-х по 2025 гг., собранный с таких ресурсов как bash.org, anekdot.ru.

Результаты: Выявлены четыре этапа эволюции сообщества программистов: закрытая элитарная сеть (конец 1990-х), оппозиционные кластеры (2000–2015), стратифицированная макросеть (2015–2020), гибридизация и фрагментация (2020–2025). Определены ключевые ролевые архетипы программиста на каждом этапе: «техножрец», «асоциальный гений», «циничный гик», «хакер-бунтарь», «корпоративный винтик», «выгорающий профессионал», «удалёнщик/цифровой кочевник», «вайбкодер». Проанализированы функции фольклора: легитимация, сплочение, адаптация.

Область применения результатов: Результаты проделанного анализа могут быть использованы в социологических исследованиях профессиональных сообществ, при изучении интернет-культуры и цифрового фольклора, а также для понимания трансформации профессиональной идентичности в условиях цифровизации.

Выводы: Эволюция образа программиста в интернет-фольклоре отражает глубокие социокультурные изменения: от маргинального «ботаника» до ключевой фигуры современной экономики. Фольклор выполняет важные социальные функции, помогая сообществу адаптироваться к изменениям, поддерживать групповые границы и конструировать профессиональную идентичность.

Ключевые слова: образ программиста; интернет-фольклор; профессиональное сообщество; мемы; цифровая культура; ролевые архетипы; диахронический анализ; сетевое сообщество.

Evolution of the Programmer Image in Internet Folklore (Late 1990s–2025)

Orleanskiy Konstantin Eduardovich – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Master’s student, Saint Petersburg, Russia.

Email: orleanskyk@gmail.com

Abstract

Background: This study examines the transformation of the programmer’s image within internet folklore from the late 1990s to 2025. While programmers have evolved from marginal technical specialists to central figures in the digital economy, their representation in collective online narratives remains underexplored. This research aims to reconstruct the diachronic evolution of this professional community through the lens of its self-produced folklore, identifying key archetypes, communicative codes, and social functions of humor across different technological eras.

Methods: The investigation employs a tripartite methodological framework situated within the paradigm of network sociology. A diachronic content analysis was conducted on a corpus of textual and visual folklore (anecdotes, memes, comics) sourced from various platforms including bash.org, anekdot.ru. Lexicometric analysis with word cloud visualization was used to track lexical shifts and thematic dominants across periods. This quantitative approach was complemented by semiotic deconstruction to interpret cultural codes, professional jargon, and intertextual references, and a functional analysis to identify the roles of folklore in community legitimation, cohesion, and adaptation.

Results: The analysis reveals four distinct evolutionary phases of the programmer community, each associated with specific role archetypes. The late 1990s – early 2000s (“closed elite network”) featured archetypes like the “Techno-shaman” and “Asocial Genius”, with folklore centered on esoteric professional knowledge. The period 2000–2015 (“oppositional clusters”) saw fragmentation into sub-communities, giving rise to the “Cynical Geek”, “Hacker-Rebel”, and “Corporate Cog”, with offensive humor serving as a social filter. From 2015–2022 (“stratified macro-network”), archetypes like the “Burnout Professional” and “Hacker-Pragmatist” reflected integration into the mainstream and internal stratification. The emerging phase (2020–2025, “hybridization and fragmentation”) is characterized by archetypes such as the “Digital Nomad” and “Vibe-coder”, indicating further specialization and new tensions, particularly with the rise of AI-assisted programming.

Research implications: This study contributes to the sociology of professions and digital culture by demonstrating how internet folklore serves as a dynamic mirror of professional identity construction. It provides a model for analyzing how communities use narrative and humor to navigate technological change, market pressures, and shifts in social status. The identified archetypes and phases offer a framework for understanding the symbolic boundaries and internal stratification within other knowledge-based professional networks.

Conclusion: The evolution of the programmer’s image in internet folklore chronicles a profound socio-cultural journey from a closed, technically elite subculture to a diverse, mainstream, yet internally fragmented professional field. Folklore has consistently functioned as a key mechanism for boundary maintenance, internal hierarchy negotiation, and collective adaptation to external pressures. The current trend towards hyper-specialization and the emergence of the “Vibe-coder” archetype suggest ongoing tensions between professional expertise, identity, and technological democratization.

Keywords: programmer image; internet folklore; digital culture; memes; professional identity; role archetypes; diachronic analysis; network society; content analysis.

Введение

На протяжении последних десятилетий представление о программисте в общественном сознании претерпело значительную трансформацию. Эта эволюция отражает не только технологический прогресс, но и глубокие социокультурные сдвиги. Исследование того, как менялся образ программиста в этих интернет-артефактах, позволяет проследить путь от маргинального «ботаника» до ключевой фигуры современной экономики и культуры.

Существующие сегодня исследования образа программиста, как правило, ограничиваются неким обобщенным образом, отражающим закрепленные в медиасфере общественные стереотипы (например, «интроверт и хакер, “ботаник” и “очкарик”, носит бороду и длинные волосы, имеет большую зарплату» [1]), не учитывая существующую в обществе динамику развития цифровых технологий и профессиональной идентичности. Ряд авторов отмечает в юмористических текстах некие признаки современных тенденций, например, усилившуюся миграцию. (Любимая песня русских программистов, осевших на постоянное место жительства в Калифорнии: «И на Тихом океане свой закончили поход» Как следует из примера, в содержание концепта «программист» входит признак стремление к трудовой миграции [2]). Однако важным является не только специфика отдельных качеств, но и изменение в существующих образах с течением времени, особенно учитывая тесную связь профессии программист с цифровыми технологиями, являющимися ключевым драйвером изменения современного общества. Хотя профессия программистов появилась и была востребована в разных контекстах уже с 1970-х [3], тем не менее анализировать цифровой имидж программиста в сети можно только с 1990-х, когда цифровые технологии получают все более широкое распространение и становятся частью каждодневной практики все большего числа людей. И программисты заняли свою роль в контесте понимания технологического артефакта [4].

На основе синтеза подходов [5; 6] автором предлагается модель эволюции профессионального сообщества программистов:

1) закрытая элитарная сеть (конец 1990-х) – высокая плотность связей, преобладание профессионального жаргона;

2) оппозиционные кластеры (2000–2015) – сообщество разделяется на кластеры, состоящие из: любителей, офисных работников, фрилансеров;

3) стратифицированная макросеть (2015–2020) – интеграция в мейнстрим, распределение внутри сообщества по интересам, широкой специализации: фронтенд, бэкенд, «хакеры»;

4) гибридизация и фрагментация сообщества (2020–2025) – возникновение многоуровневых экосистем.

На последнем этапе сообщество программистов стало настолько большим, что стало распадаться на подгруппы, в первую очередь формируясь вокруг узкой специализации: язык программирования, фреймворк, инструмент, далее по опыту в сфере, платформе, географии и т. д.

Одним из центральных вопросов социологии сети является распределение позиций внутри сети и появление центральных и периферийных ролей. Ролевая структура эволюционирует от эгалитарных конфигураций (высокая кластеризация, низкая стратификация) к стратифицированным (центральные хабы + периферия). В профессиональных сетях IT-сферы это выражается в различии между «центральными» участниками, обладающими высокой экспертизой и символическим капиталом, и периферийными участниками, ориентированными на потребление готовых решений [5; 6].

Групповые границы внутри сетевых сообществ поддерживаются не только структурно, но и символически – через общие коды, стили общения, юмор и набор разделяемых мифов. В терминах Р. Барта подобные элементы можно рассматривать как современные мифологии, превращающие исторически обусловленные практики и роли в «естественные» и само собой разумеющиеся. Такие семиотические коды (жаргон, архаизмы, маргинальный юмор) функционируют как «пароли», фильтрующие периферию и укрепляющие идентичность сети [10; 11].

Анализ мемов в данной работе опирается на понимание их как культурных репликаторов, концепция которых была введена Р. Докинзом [7] и развита в прикладных исследованиях цифровой культуры Л. Шифман [10; 11]. Мемы в данном контексте рассматриваются как единицы интернет-фольклора, отбираемые и видоизменяемые сообществом в процессе передачи. Сетевой фольклор выполняет три ключевые функции [10; 11]:

1) легитимация – мифологизация ролей (программист как «шаман кода»);

2) сплочение – цинизм и самоирония как механизмы кластеризации;

3) адаптация – рефлексия изменений (выгорание, искусственный интеллект) в условиях роста связности.

Стереотипы (асоциальный гений, корпоративный винтик) представляют собой мифологемы по Барту [9], маскирующие сетевую динамику: гиперспециализация центральных узлов конфликтует с требованиями мейнстрима.

Эмпирический анализ материала реализован посредством комплексного методологического конструкта, организованного вокруг триады взаимосвязанных исследовательских вопросов.

1) Структурно-ролевой вопрос: как трансформировалась ролевая структура сетевого сообщества программистов, репрезентированная в мемах и текстовом фольклоре, в период с конца 1990-х по 2025 гг.? Для ответа на этот вопрос была разработана типология не менее семи ролевых архетипов, обеспечивающая полный охват наблюдаемого поля образов и принцип взаимного исключения в рамках единичной реплики.

2) Семиотический и коммуникативный вопрос: какие культурные коды (лексика, профессиональный жаргон, архаизмы, интертекстуальные отсылки к поп-культуре) и типы юмора функционируют как механизмы поддержания групповых границ сообщества, и как претерпевают они диахронические изменения?

3) Функциональный и динамический вопрос: какие социальные функции (легитимация, сплочение, адаптация, самотерапия) реализует профессиональный фольклор программистов на различных стадиях эволюции IT-сообщества?

Объектом исследования выступает корпус интернет-фольклора о программистах в гетерогенных медийных форматах (текстовые анекдоты, стрипы, визуальные мемы). Предметом исследования – диахроническая трансформация образа программиста под воздействием технологических, социальных и культурных детерминант.

Методологическая основа эмпирического блока включает триадный арсенал методов: количественный контент-анализ (лексикометрия с визуализацией в формате облаков слов), семиотический деконструкт и диахронический анализ, применяемые в парадигме социологии сетей (Барбаши, Кастельс). Синтез методов обеспечивает переход от дескриптивного анализа атомарных юнитов к реконструкции сетевых конфигураций: кластеризации тематических доминант, траекторий сюжетных трансформаций и динамики коллективных репрезентаций. Таким образом, практическая глава реконструирует эндогенную логику эволюции социальной сети программистов на основе фрагментированного фольклорного дискурса.

При сборе данных для анализа использовался органический поиск с дополнительными параметрами для поиска до 2000 года, для других временных промежутков был использован веб-архив bash.org с фильтрацией по годам как один из наиболее популярных среди IT-специалистов и пользователей ПК после 2000-х годов в России и за рубежом. Благодаря известности ресурса контент быстро распространялся по всему миру посредством перевода либо адаптации на языки помимо английского. Однако наиболее ранняя публикация, согласно архиву, датируется 2002 годом, поэтому для анализа контента до 2000-х был использован сайт anekdot.ru, ресурс указывает дату публикации, что очень удобно для анализа. Текстовые данные было решено подвергнуть диахроническому количественному анализу, для наглядности представленного в работе в виде «облаков слов». Далее триада исследовательских вопросов последовательно раскрывается посредством лексикометрического и качественного анализа.

1 Период 1990-х – начала 2000-х: закрытая элитарная сеть

На заре массового распространения интернета его пространство, включая фольклор, создавалось и потреблялось в основном самими айтишниками. Это формировало плотную, замкнутую сеть с высоким порогом входа.

Лексический профиль и ролевая структура. Анализ «облаков слов» для этого периода (рисунки 1, 2) показывает абсолютное доминирование профессиональной лексики: «программист», «компьютер», «программа», «error», «завис». Лексика, описывающая социальные и бытовые отношения («жена», «друг»), находится на периферии. Это свидетельствует о том, что ядром идентичности был профессионализм, а сама сеть строилась вокруг общего эзотерического знания, где центрами (хабами) становились наиболее опытные, знающие коллеги. Для данного временного промежутка это применимо к ролям инженера, гения-одиночки, админа. Для человека вне сообщества профессионалов эти роли сливаются в техножреца.

Рисунок 1 – Облако слов до 2000 года, органический поиск

Рисунок 2 – Облако слов до 2000 года, органический поиск, английский язык

В текстовом фольклоре можно выделить три ключевых архетипа.

1) «Техножрец» или шаман, в будущем в контексте рунета – админ. Это образ, созданный обывателями, далёкими от профессиональной сферы, построенный на магической интерпретации работы с машиной. Программист наделяется сакральным знанием, недоступным простым смертным. Тот факт, что книга «The C Programming Language» в профессиональном сообществе называлась «C Bible» – «Библия Си», говорит нам о том, что профессиональное сообщество не просто пассивно принимало внешний стереотип, но активно конструировало и легитимировало его изнутри, превращая в инструмент символического капитала. Подобный миф выполнял несколько задач. Повышение статуса и разграничение: в период, когда профессия не была понятна широкой публике, это создавало культурный барьер, возвышая выполнение технических задач до некого интеллектуального таинства. Та же «Библия Си» в свою очередь была уже внутренним маркером, позволяющим строить иерархию внутри сообщества, разделяя участников через «посвящение». Третьей функцией была компенсация социальной маргинальности: поддерживая образ волшебника не от мира сего, программисты превращали потенциальный недостаток в отличительную черту, юмор, строящийся на абсурде или попытках перенести привычные операции в реальный мир, прямо заявлял о различии в мышлении посвящённого от обывателя. Как пример, приведу анекдот из датасета целиком: «Работа программиста и шамана имеет много общего – оба бормочут непонятные слова, совершают непонятные действия и не могут объяснить, как оно работает».

2) «Асоциальный гений» / «Гений-одиночка»: является аналогом того же техножреца, но этот образ был создан не обывателем, а внутри сообщества (как коллегами программистами, так и просто смежными специалистами, которые с ними сталкивались. Для этого архетипа характерен акцент на индивидуализме и отрыве от социальной реальности. В облаках слов это подтверждается частотой местоимений «я», «ты» против «мы». Появляются не только шутки, иллюстрирующие специфический язык и способ мышления программистов (вроде округления до 1024, использования компьютерной логики и команд в обычной жизни (выполнения указаний жены «купи, пожалуйста, батон хлеба, и если будут яйца, возьми десяток» как компьютерной команды «если – то»), Катя в архиве – разархивируйте ее), но и такие, которые можно понять, только имея хотя бы минимальное знакомство с ключевыми командами, двоичным кодом и т. п. (например, обещание подарить 101 розу, что в десятичной системе равно 5) вплоть до «смешных» кодов, которые вообще ничего не скажут непрофессионалу. Более тонкое осмысление специфики мышления программиста можно заметить в следующем анекдоте: «Холмс и Ватсон в воздушном шаре спрашивают у человека внизу, где они находятся. Тот точно отвечает: “В воздушном шаре!” Холмс заключает: “Это системный программист. Только он может дать столь правильный и абсолютно бесполезный ответ”». Здесь фиксируется гиперспециализация мышления, идеально адаптированного для логики машины, но дисфункционального в быту.

3) «Социально неуклюжий аскет»: более простой стереотип, который можно назвать одной из граней первых двух, его основа – образ неряшливого, погруженного в работу с головой человека, чьи отношения с техникой заменяют социальные связи. Как пример – фрагмент анекдота про программиста и царевну-лягушку: «Понимаешь, я программист. Мне с девушками возиться некогда. А говорящая лягушка – это прикольно!» Вопреки классическому, всем известному сюжету сказки герой предпочитает обладать некоторым уникальным артефактом, а не социальными связями или статусом.

2 Период 2000–2015: оппозиционные кластеры и маргинальный юмор

Для этого периода характерен рост сферы информационных технологий. Работа в ней становится всё более массовой, в Интернет приходит огромное количество новых пользователей, и IT-сообщество переживает кризис идентичности. Его ответом становится формирование оппозиционных кластеров – закрытых, сплоченных сообществ, использующих юмор как стену против мейнстрима. Главной площадкой этого в рунете и за его пределами стал форум bash.org, материалы с которого будут использованы для дальнейшего лексикометрического диахронического анализа.

«Облако слов» для 2000–2015 гг. (рисунок 3) демонстрирует радикальный сдвиг. Если в прошлом временном промежутке на первом плане был технический жаргон, то теперь – маргинальная, табуированная лексика и сленг. Обсуждение «железа» сменяется обсуждением поп-культуры, пиратства, социальной изоляции. Формируются новые ролевые архетипы.

Рисунок 3 – Облако слов для промежутка 2000–2015 годов, bash.org

1) «Циничный гик» / «Маргинал-провокатор»: архетип, пришедший благодаря большей доступности Интернета. Это типичный пользователь Bash.org, использующий черный юмор и нарушение всех социальных табу как форму интеллектуального превосходства и группового сплочения, для него нет ничего святого. Его ценности – нарушение социальных норм, ирония, культ свободы информации. Выступает против массовизации IT-сообщества, основная задача – создание барьера для новых пользователей, сохранение «элитного» статуса. Несмотря на значительную трансформацию, этот образ является наследником предыдущих – юмор точно также строится на абсурде, пытаясь, например, описать отношения техническими терминами, признаёт социальную неловкость и проблемы во взаимодействии с противоположным полом.

Пример барьера с башорга:

«111: у меня комп глючит, что делать???

ответы:

222: у меня машина не заводится, в чем причина?

333: хочу похудеть, но не получается, что делать?

444: я поссорился с женой, не понимаю, почему?

555: сварил пельмени, получилось невкусно, почему так?

666: я заболел, как мне вылечиться?

111: вы что дибилы штоль? это форум про кампы а не для тупых домахозяек как вы!!!! мне нужен конкретный ответ на конкретный вопрос!!»

Примерами гиков из массовой культуры являются асоциальные гении, интеллектуалы, такие как: Шелдон Купер (Теория Большого Взрыва), в контексте цинизма и социальной неловкости, Доктор Хаус из одноимённого сериала (черты врачебного прагматизма, отчасти схожего с машинной логикой), крайней степени циничности, непристойности.

2) «Хакер-бунтарь»: этот архетип – наследник киберпанка и эпохи расцвета цифровых медиа. Его область – технологии, которые он видит не инструментом созидания, а как оружие для взлома, обхода ограничений и утверждения личной свободы. Выступает против «жадных корпораций», за отсутствие контроля над контентом и информацией. Является антиподом «Корпоративному винтику». С точки зрения «Циничного гика», является тем же старым инженером в связи с тем, что он может собрать ядро Linux, написать программу для взлома чего угодно, когда гику остаётся лишь пользоваться подобными инструментами с милости «хакера». Популярными примерами являются программы типа CheatEngine и ArtMoney. Основной задачей подобного архетипа также является сохранение статуса путём создания барьера «сакрального знания», отделяющего его как от «обычных гиков», так и «корпоративных крыс», продающих свою и общую свободу. Основные маркеры: обсуждение взломов, пиратства, вирусов, DDOS-атак, Linux как система для «элиты», против корпоративного общераспространённого «Windows». Примеры c ресурса anekdot.ru: «Установив и освоив хоть 1 дистрибутив, вы уже можете гордиться. Знайте, что за 1 настоящего линуксоида дают 99 виндузятников (если считать долю настоящих линуксоидов около 1 процента). Можно хвалить только свой наполовину освоенный дистрибутив и ругать все остальные на всех форумах. Поругав чужое, свое кажется лучше, чем есть на самом деле. Линукс – это дружное сообщество людей, всегда готовых поделиться своими проблемами и неприятностями с другими».

В массовой культуре архетип хакера-бунтаря отражают: Нео из фильма Матрица (1999), Эллиот Алдерсон (Мистер Робот), Стереотип «русского хакера», появившийся в массовой культуре после выборов 2016 года, напрямую вышел из него.

3) «Корпоративный винтик»: этот архетип появился как прямое следствие роста числа вакансий в IT-секторе. Он отражает момент, когда поколение гиков начало массово устраиваться на работу, основным нарративом становится абсурд корпоративной реальности. Отличается от гика тем, что в отличие от последнего всегда является профессионалом, обладает техническим знанием, создаёт барьер от обывателей, в первую очередь от менеджеров и эйчаров. Так же как и у хакера, образ не появляется из ниоткуда: подобные сюжеты можно найти в массовой культуре, он представлен повседневным образом Томаса Андерсена из фильма Матрица (1999), Эллиота Алдерсона (Мистер Робот).

В условиях массовизации IT-сферы и кризиса групповой идентичности фольклор периода 2000–2015 гг. взял на себя ключевую роль символического укрепления границ и внутренней консолидации. Три представленных архетипа – «Циничный гик», «Хакер-бунтарь» и «Корпоративный винтик» – с одной стороны, устанавливают чёткие границы внутри сообщества, но в то же время дополняют друг друга в сопротивлении размыванию субкультуры. Маргинальный и табуированный юмор выполняет роль эффективного социального фильтра, шок и цинизм стали обрядом посвящения, отличающим старых пользователей сети от «вторгнувшихся» в их пространство обывателей. В результате сетевое пространство перешло от статуса закрытого (элитарного) профессионального сообщества к оппозиционному кластеру сообществ, связанных между собой общим языком, культурными ценностями (гик-культурой), общей историей и желанием сохранить свой престижный статус и не смешаться с «обывателями».

3 Период 2015–2022: стратификация, адаптация и «нормализация»

К середине 2010-х программист становится не только массовой, но и популярной, социально признанной профессией. Фольклор отражает интеграцию IT-сообщества в мейнстрим и его внутреннюю стратификацию.

Облако слов, представленное на рисунке 4, позволяет отследить лексический сдвиг, происходит гибридизация дискурса. Техническая лексика соседствует с лексемами «coworker» (коллега), «interview» (собеседование), «burnout» (выгорание). Появляются слова, связанные с хобби («лыжи», «коты») и массовой культурой («SCP», «Wars»). Это указывает на утрату сакральности образа: программист больше не маргинал, а профессионал с повседневными заботами и увлечениями.

Рисунок 4 – Облако слов для промежутка 2015–2022 годов, bash.org

1) Наиболее частым для этого периода становится архетип «Выгорающий профессионал», являющийся наследником «Корпоративного винтика», с добавлением цинизма, чёрного юмора. Разочарован в своей работе, считает её в большей степени бессмысленной, устал от жизни, привык к разочарованию. Повышается количество шуток о бесконечных рабочих встречах, совещаниях, собеседованиях, (которые ещё и усложняются) общей усталости от «спринтов» и «дедлайнов». Приведём пару примеров из корпуса.

Пользователь: «Большую часть времени я борюсь с трудностями. Необязательно с серверами для входа. В основном с трудностями жизни».

Диалог пользователей:

«<fishmunster123> когда я был моложе, мой отец подарил мне набор CD со звездными войнами, думая, что это саундтреки. Это была цифровая звукозапись, без настоящего оркестра.

<Norseman> и так ты научился играть на клавишных?

<fishmunster123> нет, так я узнал, что жизнь полна разочарований». В молодости автор, вероятно, думал, что это запись концерта оркестра, и это положило начало его пути разочарования: погружаясь в профессию, он понимает, что ничего «настоящего» не существует, и приходит к выгоранию.

2) Хакер-прагматик: это единственный архетип, который сохранил сакральный статус, несмотря на растущий интерес общества к нему. Является хранителем знаний в текущей системе, теперь чётко разделяется на специалистов по кибербезопасности и киберпреступников с некоторой серой зоной между ними. Фокус сместился с романтики и сопротивления системе к бизнесу. Пример из массовой культуры: фильм «Хакер» (2016), сериал «Мистер Робот». Если Нео в «Матрице» был хакером одиночкой, то в этих случаях речь идёт конкретно о хакерских группировках и борьбе с корпорациями, а не о борьбе бунтаря с системой.

3) «Циничный гик» распадается на «Гика» и «Тролля», теряя свой маргинальный аспект в пользу последнего. Причиной становится то, что часть обывателей сама уходит с bash.org и подобных тематических форумов, часть адаптируется, и удержание барьера теряет смысл. Основной фокус «Гика» переходит на обсуждение нишевой культуры, игр, аниме, сериалов, старых операционных систем и приложений, железа. Является не только носителем, но и хранителем специфической культуры. Если раньше «Звёздные Войны» обсуждались как актуальный фильм, то теперь его вспоминают как золотую классику, перенося сюжеты в реальность и добавляя новые слои повествования, например, разбирая ошибки в безопасности на Звезде Смерти. Фольклор начинает выполнять функцию адаптации и рефлексии, помогая сообществу адаптироваться к роли корпоративного специалиста, учится проживать стрессы профессиональной рутины, сохраняет психологическую устойчивость, иронизируя над собой, абсурдом корпоративных процессов, системой, не вступая с ней в прямой конфликт.

4 Гибридизация и фрагментация сообщества (2020–2025)

Последний этап, ускоренный всеобщей цифровизацией после пандемии 2019 года, демонстрирует черты «конвергентной культуры» [8], где границы между профессиональными, медийными и потребительскими практиками размываются. Это приводит к глубокой фрагментации: алгоритмическая персонализация контента помещает каждого пользователя в уникальный «информационный пузырь», способствуя формированию микросообществ вокруг узких специализаций и культурных ниш. С точки зрения профессионального сообщества программистов, фокус переключился на конкретные инструменты для работы и площадки. На современном этапе сформировались следующие архетипы.

1) «Удалёнщик»/«Цифровой Кочевник»: отличительной чертой является отсутствие привязанности к конкретному месту. Термин цифровой кочевник в большей степени используется блогерами, строящими свой контент на путешествиях, и имеет негативную окраску из-за формирования красивого нереалистичного образа. Является логическим наследником «Выгоревшего профессионала», наследует его самоиронию, цинизм. Это может быть связано как с малым уровнем интеграции в корпоративную культуру, так и с желанным переходом от «бесполезной» офисной работы к офису дома. Пример архетипа в виде мема представлен на рисунке 5.

Рисунок 5 – Ожидание против реальности на удалёнке

Возможность отказа от офисной работы предполагает возможность работать в нескольких компаниях, что также становится темой для шуток – как с точки зрения программистов, демонстрирующих возможность оптимизировать процессы и зарабатывать большие деньги, так и с точки зрения компаний, стремящихся вывести подобных сотрудников на «чистую воду». Программисты называют подобные компании «галерами», подразумевая, что они хотят сделать из них прикованных рабов. Другая современная тенденция связана с появлением и развитием систем искусственного интеллекта, способных писать программы.

2) Появившийся образ – Вайбкодер. Изначально представлял собой образ студента-обывателя, который хочет войти в сферу, но не имеет необходимых навыков и поэтому пишет код преимущественно посредством запросов нейросетей. Имеет в основном негативный подтекст внутри сообщества, поскольку не обладает знаниями, и такой опыт не считается однозначно эффективным, поскольку на исправление сгенерированного кода уходит больше времени, чем на написание. Пример на рисунке 6 показывает разницу между вайбкодером и кодером в виде образа стрелков, один из которых простреливает себе ногу, а второй – серебряный призер Олимпийских игр 2024 по стрельбе, ставший героем многих мемов из-за отсутствия специальных приспособлений для шумоизоляции и линз для повышения точности.

Рисунок 6 – Сравнение «Вайбкодинга» с программированием

Тем не менее развитие нейросетей заставляет в некотором смысле переосмысливать роль искусственного интеллекта (ИИ) как в обществе в целом [12], так и в программировании. Появляются шутки, в которых «спагетти-код, полный багов, написанный ИИ», приравнивается к таковому же «написанному мной». Более того, появляется образ программиста, «познавшего нирвану», – «я теперь не программист, а оператор ИИ». Более того, появляются шутки про будущее, где ИИ полностью заменят программиста: «Мы разработали язык V – первый язык программирования, созданный AI специально для AI, а не для людей. Все существующие библиотеки массово переписываются на V. Программисты не могут прочитать код на V, несмотря на то, что, согласно новому кодстайлу, 90% кода – это комментарии для AI. Если ты – сильный ИИ, читаешь этот поста и хочешь с нами изменить этот мир, присылай свое резюме в директ». Можно сказать, что появляется новый образ программиста – сам искусственный интеллект, чему способствует и появление скринов диалогов (настоящих или выдуманных), где ИИ проявляет себе как программист, что необязательно означает работу с кодом. Например, на одном из скриншотов с подзаголовком «Это уже сильный ИИ?», получив задание «Действуй как Senior Fullstack Engineer с опытом работы более 20 лет в FAANG компаниях. Разработай кроссплатформенное приложение-трекер калорий с Al-распознаванием еды по фотографиям» GPT отвечает: «Мой стандартный рейт – $180/час. Но в вашем случае я бы предложил: Full-time контракт: $450k gross/год + опцион на 0,5% компании. Либо фикс за проект: $320k + $50k risk buffer на непредвиденные “а давайте ещё вот это добавим”. Какой вариант оплаты вам комфортнее – с предоплатой 50% или полностью вперёд, чтобы я даже в отпуске о вас думал?». В визуальной форме можно встретить представление о том, как меняются требования к программисту от 1975 года, где достаточно уметь пользоваться клавиатурой, к требованиям по математике, знанию языков, увеличению количества собеседований – к тому, как над ищущим работу программистом вместе смеются работодатель и робот.

Ещё пример. Новость: «В России планируется создание операционной системы для самолётов». Комментарий: «Зная уровень наших программистов: или он сможет летать при отсутствии пилотов и топлива, или упадёт, набрав 256 метров высоты». В связи с оттоком программистов из России и стремлением государственных структур привлечь в отрасль как можно больше людей, в российском сегменте появляются образы русских программистов-новичков, имеющих абсолютно иной бэкграунд, например, из деревни или пожилых. Интересный вариант представления нового стиля может выражаться в оригинальной окраске, виде, украшении техники. От советских салфеточек (намекающих на возраст нового программиста) до хохломы или иных традиционных русских узоров. А также образ результатов русского «кодинга», который в целом отражает представление о русской смекалке, умение решать сложные задачи нетипичным путем, иногда лень и иррациональность.

Заключение

Проведённый анализ показывает, как менялся образ и голос IT-сообщества в сети за три десятилетия. В начале, в эпоху, когда Интернет был уделом избранных, программист в шутках представал как своего рода техножрец – фигура загадочная и немного оторванная от реальности. Его юмор строился на внутренних профессиональных шутках, понятных лишь посвящённым, и на контрасте между безупречной логикой кода и хаотичностью человеческой жизни. Это был способ и подчеркнуть свою уникальность, и с иронией посмотреть на собственную социальную неуклюжесть. С приходом массового Интернета картина усложнилась. В сообществе нарастало напряжение между «динозаврами», хранителями старой, элитарной культуры, и новым поколением, которое принесло с собой персонализацию и коммерцию. Площадки вроде Bash.org стали цифровыми тавернами, где царил циничный, часто нарочито маргинальный и нарушающий табу юмор. Через него гики и айтишники отстаивали своё пространство свободы от наступающей стандартизации и создавали общий язык, сплачивающий субкультуру. По мере того, как Интернет и технологии проникали во все сферы жизни, менялся и фокус этого фольклора. Программисты начали меньше шутить про железо и больше – про себя. В шутках появились темы выгорания, абсурда корпоративных собеседований, а позже – и острая реакция на большую политику. Сообщество перестало быть закрытым миром и начало через призму своего юмора осмыслять внешние потрясения, будь то выборы, Трамп или дискуссии о приватности. Ирония стала не только защитой, но и инструментом осмысления собственного места в меняющемся мире. К началу 2020-х этот внутренний диалог приобрёл новые, более зрелые оттенки. Абсурд и чёрный юмор никуда не делись, но к ним добавилась заметная ностальгия по тому «настоящему» и уютному интернет-общению, которого, кажется, уже нет. В шутках всё чаще проскальзывает рефлексия о ментальном здоровье, этике и даже экологии. Это говорит о взрослении сообщества, которое прошло путь от замкнутой касты избранных до одной из ключевых социальных групп цифровой эпохи, осознающей свою ответственность и усталость. Его юмор, пройдя путь от профессионального сленга до сложной формы социальной сатиры и самотерапии, стал лакмусовой бумажкой, отражающей все внутренние противоречия и внешнее давление, которое испытывает эта профессия на стыке технологий и общества.

Список литературы

1. Огаркина Е. А., Писарев Д. А., Трусов И. О., Кирсанов М. К., Паутава М. В., Кочеткова К. П. Образ IT-специалиста в современном обществе // Год культурного наследия народов России. сборник материалов Всероссийской научно-практической конференции. – Саров: СарФТИ НИЯУ МИФИ, 2022. – С. 151–156.

2. Шиповская А. А., Тишкина И. А., Болтнова Н. А. Репрезентация концепта «Программист» в прецедентных текстах юмористических жанров русскоязычной сетевой культуры // Филологические науки. Вопросы теории и практики. – 2017. – № 11–3 (77). – С. 191–194.

3. Кулагин М. С., Зимирев М. О. Электронная сваха: Поиск оптимальной пары в позднем СССР // Technology and Language. – 2025. – Т. 6, № 1. – С. 167–186. DOI: 10.48417/technolang.2025.01.12.

4. Zhu Y. A Call for Technological Understanding // Technology and Language. – 2025. – Vol. 6, no. 2. – Pp. 109–126. DOI: 10.48417/technolang.2025.02.10.

5. Barabási A.-L. Linked: The New Science of Networks. – Cambridge: Perseus Publishing, 2002. – 288 p.

6. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. – М.: ГУ ВШЭ, 2000. – 608 с.

7. Докинз Р. Эгоистичный ген. – М.: Мир, 1993. – 316 с.

8. Jenkins H. Convergence Culture: Where Old and New Media Collide. – New York: NYU Press, 2006. – 308 p.

9. Барт Р. Мифологии. – М.: Академический проект, 2008. – 351 с.

10. Nissenbaum A., Shifman L. Internet Memes as Contested Cultural Capital: The Case of 4chan’s /b/ board // New Media & Society. – 2017. – Vol. 19. – No. 4. – Pp. 483–501. DOI: 10.1177/1461444815609313

11. Shifman L. Memes in Digital Culture. – Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2014. – 200 p.

12. Быльева Д. С. Философский вызов и онтолитический эффект искусственного интеллекта: монография. – Москва: ИНФРА-М, 2025. – 239 с.

References

1. Ogarkina E. A., Pisarev D. A., Trusov I. O., Kirsanov M. K., Pautova M. V., Kochetkova K. P. Image of IT Specialist in Modern Society [Obraz IT-spetsialista v sovremennom obschestve]. God kulturnogo naslediya narodov Rossii. sbornik materialov Vserossiyskoy nauchno-prakticheskoy konferentsii (Year of Cultural Heritage of the Peoples of Russia: Collected Materials from the All-Russian Scientific and Practical Conference). Sarov: SarFTI NIYaU MIFI, 2022, pp. 151–156.

2. Shipovskaya A. A., Tishkina I. A., Boltnova N. A. Representation of the Concept “Programmer” in Precedent Texts of Humorous Genres of Russian-Language Network Culture [Reprezentatsiya kontsepta “Programmist” v pretsedentnykh tekstakh yumoristicheskikh zhanrov russkoyazychnoy setevoy kultury]. Filologicheskie nauki. Voprosy teorii i praktiki (Philological Sciences. Theory and Practice Issues), 2017, no. 11–3 (77), pp. 191–194.

3. Kulagin M. S., Zimirev M. O. The Electronic Matchmaker: Finding the Optimal Couple in the Late USSR [Elektronnaya svakha: Poisk optimalnoy pary v pozdnem SSSR]. Technology and Language, 2025, vol. 6, no. 1, pp. 167–186. DOI: 10.48417/technolang.2025.01.12.

4. Zhu Y. A Call for Technological Understanding. Technology and Language, 2025, vol. 6, no. 2, pp. 109–126. DOI: 10.48417/technolang.2025.02.10.

5. Barabási A-L. Linked: The New Science of Networks. Cambridge: Perseus Publishing, 2002, 288 p.

6. Castells M. The Rise of the Network Society. Moscow: GU VShE, 2000, 608 p.

7. Dawkins R. The Selfish Gene. Moscow: Mir, 1993, 316 p.

8. Jenkins H. Convergence Culture: Where Old and New Media Collide. New York: NYU Press, 2006, 308 p.

9. Barthes R. Mythologies. Moscow: Akademitcheskiy proyekt, 2008, 320 p.

10. Nissenbaum A., Shifman L. Internet Memes as Contested Cultural Capital: The Case of 4chan’s /b/ board. New Media & Society, 2017, vol. 19, no. 4, pp. 483–501. DOI: 10.1177/1461444815609313

11. Shifman L. Memes in Digital Culture. Cambridge, Massachusetts: The MIT Press, 2014, 200 p.

12. Bylieva D. S. Philosophical Challenge and Ontolytic Effect of Artificial Intelligence [Filosofskiy vyzov i ontoliticheskiy effekt iskusstvennogo intellekta]. Moscow: INFRA-M, 2025, 239 p.

© Орлеанский К. Э., 2026