Социология и политология

УДК 316.62

 

Зыков Антон Павлович – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Институт машиностроения, материалов и транспорта, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: anton-anto@mail.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: В начале XXI века в обществе произошли колоссальные изменения вследствие становления Интернета как общедоступного ресурса. Быстрота технологического прогресса незаметно меняет существующие практики, не оставляя возможности сразу заметить происходящие изменения. Однако сама всемирная сеть хранит в себе следы изменения особенностей взаимодействия людей с нею.

Результаты: В качестве метода исследования использовалась нетнография как способ изучения жизни людей через анализ оставленного в сети контента. Сравнивая то, что казалось смешным в области интернет-использования начиная с 2005 до 2021 года, можно сделать следующие выводы. Люди перестали акцентировать внимание на том, что Интернет занимает много их времени, уменьшилось количество цитат, выражающих «непонимание» того, как функционируют информационно-коммуникативные технологии. Увеличился процент цитат, показывающих ненужность Интернета, а также выражающих мнение о том, что Интернет приносит вред. Также заметно выросло количество цитат, высмеивающих глупость в сети Интернет. Людей стала меньше волновать техническая сторона Интернета. Единственное, что неизменно сохраняет актуальность на протяжении всего исследуемого промежутка времени, – это негодование из-за перебоев подключения к сети.

Область применения результатов: Проведенное на основе анализа статистических данных исследование создает возможность для отслеживания трендов изменения взаимоотношения людей в сети Интернет в зависимости от ее распространения и развития, для анализа психологии поведения людей, а также для работы по составлению норм регуляции взаимоотношений людей в сети.

Выводы: У людей стало меньше вопросов по отношению устройства сети из-за того, что с каждым годом Интернет становится более интуитивно-понятным, а также по причине появления поколений, которые выросли вместе с развивающейся всемирной паутиной. Всё больше людей находят в Интернете вред из-за феномена интернет-троллинга, а также увеличившегося интернет-мошенничества. Однако вместе с этим люди все больше находят и пользу во всемирной паутине, что связано с увеличением простоты подключения, а также увеличением возможностей сети. Таким образом, люди изменяются, приспосабливаясь к новым технологиям, меняют привычные практики, раскрывают возможности и опасности сети.

 

Ключевые слова: Интернет; поведение человека в Интернете; отношение к Интернету; юмор в Интернете.

 

Public Opinion Expressed through Humor on the Internet

 

Zykov Anton Pavlovich – Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University, Institute of Mechanical Engineering, Materials and Transport, student, Saint Petersburg, Russia.

Email: anton-anto@mail.ru

Abstract

Background: At the beginning of the XXI century, society underwent colossal changes due to the emergence of the Internet as a public resource. The rapidity of technological progress changes existing practices inconspicuously, leaving no opportunity for discernment. The worldwide network itself, however, retains traces of changes in people’s interactions with it.

Results: Netnography was used as a method of research, which is a way of studying people’s lives through the analysis of content left on the network. Comparing what seemed ridiculous in the field of internet use from 2005 to 2021, the following conclusion can be drawn. People ceased to focus on the fact that the Internet takes up much of their time, reducing the number of quotes expressing a “misunderstanding” of how information and communication technologies operate. The percentage of quotes showing the uselessness of the Internet, as well as expressing the opinion that the Internet is harmful, has increased. The number of quotes ridiculing stupidity on the Internet has grown significantly. People are less concerned about the technical side of the Internet. The only thing that remains relevant throughout the study period is indignation due to network outages.

Implication: The proposed study, based on the analysis of statistical data is an opportunity to track trends in changing the relationships between people on the Internet, depending on its distribution and development, to analyze the psychology of human behavior, and to be able to develop norms for regulating the relationships between people on the network.

Conclusion: People have fewer questions about the structure of the network since every year the Internet becomes more intuitive. Another cause is the emergence of generations that have grown along with the World Wide Web developing. More and more people are finding harm on the Internet due to the phenomenon of Internet trolling, as well as the increased Internet fraud. Apart from it, however, people are finding benefits on the World Wide Web, which is associated with an increased ease of connection, as well as increased network capabilities. Thus, people alter, adapting to new technologies, changing common practices, revealing the possibilities and dangers on the network.

 

Keywords: Internet; human behavior on the Internet; attitude to the Internet; humor on the Internet.

 

Предисловие

Технологическое преобразование действительности человеком имеет длинную историю [см.: 1]. А. Ю. Нестеров называет технологию языком мироздания [см.: 2]. Интернет является относительно молодой технологией, тем не менее его влияние на общественную жизнь в разнообразных аспектах сложно переоценить [см.: 3; 4]. Стремительное развитие Интернета до глобальных масштабов и проникновение практически в каждую область деятельности открыло новую эпоху существования человечества. Людям стало доступно широкое пространство для жизненной активности: от проведения личного досуга (музыка, фильмы и т. д.) до удалённой работы или учёбы.

 

Методы исследования

Нетнография как метод исследования жизни через призму интернет-контента позволяет увидеть наиболее важные элементы бытия современного человека [см.: 5; 6]. В данном исследовании представление об Интернете анализируется через призму историй, которые представлялись смешными в разные периоды времени.

 

Общее отношение народа к Всемирной сети находило отражение в шуточном характере, что в психологии называется методом «производства шуток» по Фрейду [см.: 7]. Как отмечают исследователи, авторы шуток «создают» события, выбирая из множества явлений окружающего мира вызывающее наиболее заметную реакцию [см.: 8]. В юморе проявляется нелогичность, некое существующее противоречие [см.: 9].

 

Для исследования в качестве источника основных данных был взят сайт «Цитатник рунета» [см.: 10], в поиске которого был выставлен фильтр по содержанию в цитате слов: «Интернет», «инет», «всемирная сеть», «всемирная паутина». Всего было найдено 142 цитаты в период с 2005 года по 2021. Для удобства обработки данных все цитаты были перемещены в таблицу программы Microsoft Excel.

 

Каждая цитата оценивалась по 7 критериям.

1. Каким было отношение к Интернету в данной цитате.

2. Влияние всемирной сети на действующее лицо или автора цитаты.

3. В чем заключался юмор в данной цитате.

4. Количество действующих лиц.

5. Тип обращения к другим пользователям (была ли это история, спор или вопрос, направленный к другим пользователям).

6. Авторство цитаты (пересказывал ли человек чужую историю, делился ли собственным опытом, или это выдуманная ситуация).

7. О каком Интернете идет речь (о физическом или глобальном Интернете).

 

В таблице 1 приведен пример анализа одной из шуток. По итогам исследования и анализа были получены и визуализированы на диаграммах результаты.

 

Таблица 1 – Пример разбора цитаты по критериям

Цитата:«<bsh|g> не говори, просто я привык ложиться спать када инет кончается под утро….а тут такая подстава, инет бесконечный :) )))))))))))))))».

Критерии

Значение критерия

Дата добавления на сайт

23.09.2006

Каким было отношение к Интернету в данной цитате

«Интернет вместо реальной жизни»

Влияние всемирной сети на действующее лицо или автора цитаты

Сильное

В чем заключался юмор в данной цитате

«Интернет затягивает»

Количество действующих лиц

Одно (монолог)

Тип обращения к другим пользователям

История

Авторство цитаты

Собственная история

О каком Интернете идет речь

Глобальный

 

Далее было необходимо проанализировать, как изменялись все вышеперечисленные критерии с течением времени. Графическое представление данных по критериям «Каким было отношение к Интернету в данной цитате» и «В чем заключался юмор в данной цитате» представлены в виде нескольких диаграмм, разделенных по периодам. Это сделано потому, что было необходимо сравнивать между собой большое количество «подкритериев». Кроме того, такой способ анализа помогает усреднить данные для лучшего отслеживания трендов процентного изменения количества цитат. Анализ других критериев будет построен по данным гистограмм, которые будут показывать процентное отношение цитат по определенному критерию в зависимости от даты (распределение по годам). Также в статистике были объединены цитаты за 2005 и 2006 годы в связи с тем, что за 2005 год нашлось всего лишь 3 цитаты, что очень мало для объективного анализа.

 

Результаты исследования

На рисунках 1–4 показано, как менялось отношение к сети Интернет с течением времени. Проблемы с недопониманием были основной темой шуток с 2005 по 2016 гг., и только последнее время тема возможного вреда сети стала доминирующей.

 

рис1

Рисунок 1 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Каким было отношение к Интернету в данной цитате», за период с 2005 по 2008 годы

 

рис2

Рисунок 2 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Каким было отношение к Интернету в данной цитате», за период с 2009 по 2012 годы

 

рис3

Рисунок 3 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Каким было отношение к Интернету в данной цитате», за период с 2013 по 2016 годы

 

рис4

Рисунок 4 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Каким было отношение к Интернету в данной цитате», за период с 2017 по 2021 годы

 

Непонимание. Как можно заметить, с течением времени сильно уменьшилось «непонимание» людей во всемирной сети (с 37 % до 16 %), что может указывать на рост просвещённости пользователей сети Интернет. Такое падение, вероятнее всего, связано с тем, что уровень распространения и доступности сети постоянно растет, сейчас практически каждый мобильный телефон обладает возможностью выхода во всемирную паутину, ко всему прочему Интернет становится все более интуитивно-понятным. Также стоит добавить, что в настоящее время активными пользователями сети Интернет становятся люди, которые «выросли» вместе с этой сетью. По данным РБК доля пользователей всемирной сети в возрасте от 12 до 24 лет самая большая по сравнению с другими возрастными категориями в России – 97, 1% [см.: 11].

 

Для сравнения возьмем две цитаты, представленные в таблице 2.

 

Таблица 2 – Сравнительный анализ цитат по критерию «Непонимание»

Цитата 1

Цитата 2

Текст цитаты

«1> а что такое скайп?
2> телефон по инету
1> у меня инет по телефону, зачем мне телефон по инету?»

тот случай, когда для пользователя интернет – это ярлык на рабочем столе:
- мне тут сказали у вас интернета нет.
- интернет есть, только он не работает
- в каком смысле? тормозит?
- нет, я на рабочем столе открываю интернет, а он не работает, пишет ошибку, сейчас прочитаю “Превышено время ожидания ответа от сайта”
- т.е. все-таки интернета нет…
- да есть интернет! он просто не работает.
- я понял! понял!

Дата

15.01.2007

19.04.2016

 

Если в первой цитате (таблица 2) «непонимание» можно выразить через вопрос: «Зачем мне это нужно?», то во второй цитате таким вопросом будет являться «Как этим пользоваться?» или «Почему оно работает не так?». Можно найти еще несколько подобных примеров в отобранных цитатах, а значит, можно сделать вывод о том, что с течением времени значение самого критерия поменяло смысл. Сама система Интернет очень сложно устроена и усложняется каждый год: разрабатываются новые протоколы, изменяются различные кодировки, усложняется архитектура, а значит, человеку, далекому от Интернета, скорее всего будет тяжело его постигать, особенно если возникают какие-либо проблемы.

 

Интернет приносит пользу. Заметен стабильный рост количества цитат, связанных с критерием «Интернет приносит пользу» – с 6 % до 14 %, что, вероятнее всего, объясняется стремительным развитием всемирной сети, каждый месяц появляются десятки новых сайтов с различной информацией, которая может быть полезна для множества людей. По данным сайта «SDStudio» в 2020 году было зарегистрировано 370,1 миллиона новых доменов [см.: 12].

 

Одна из ярких цитат, подтверждающая данное высказывание: «(16:51:41) <JamesON> холодильник как инет, каждый раз нахожу че нить новенькое».

 

Интернет приносит вред. Вместе с этим выросло количество цитат по полностью противоположному критерию: «Интернет приносит вред», что может быть другой гранью причины, описанной выше. Из-за стремительного развития порой трудно найти действительно нужную людям информацию, также заметен сильный рост мошенников в сети, которые могут навредить людям как физически или морально, так и финансово, вымогая деньги. Данный тезис подтверждается в статье сайта РБК [см.: 13]. Яркой цитатой, описывающей происходящее, может служить: «xxx: В интернете человек человеку тролль».

 

Интернет – это работа. Незначительно уменьшилось количество цитат, связанных с критерием «Интернет – это работа» (с 14 % до 12 %), что указывает на легкое снижение заинтересованности людей в данном вопросе. Практически все цитаты, относящиеся к данному критерию, затрагивали в основном техническую сторону самого Интернета, например:

«<Pirates> бровь дергается

<Sanya> у меня анус вчера дергался, когда инет упал а я потерял ключи от серверной…»

 

Остальные же цитаты связаны с работой в интернет-провайдинге. Таким образом, вероятнее всего, в качестве работы, связанной с Интернетом, людей более всего волнует наличие стабильного подключения к самой сети.

 

Интернет как замена реальной жизни. Заметно снижение количества цитат, связанных с критерием «Интернет как замена реальной жизни» (с 34 % до 16 %), что, вероятно, связано с более сознательным разграничением сети Интернет и реальной жизни. Однако по данным сайта «web-canape» по состоянию на 2020 год россияне в среднем проводят в Интернете 7 часов 17 минут ежедневно [см.: 14]. Статистика за 2018 год говорит, что россияне проводили в сети в среднем 6,5 часов в сутки [см.: 15]. Такое расхождение в данных статистики с данными, полученными из цитат, вероятнее всего, связано с тем, что люди перестали замечать свое время, проведенное в Интернете, или же их просто перестало это волновать. Ведь статистика с сайта – это сухие цифры, а в цитатах люди пишут то, что их волнует, либо то, чем они хотят поделиться. Ярким примером может служить цитата:

«bad_girl: инет-анлим лучше. у меня 826 каналов.

bad_girl: много образовательных.

bad_girl: однажды, например, всю ночь смотрела передачу о пользе здорового сна…».

 

В подобных цитатах может доходить даже до абсурда, как в этом примере. Человек всю ночь смотрел передачу про здоровый сон вместо реального сна, что говорит о серьезной зависимости от сети Интернет.

 

Интернет – место развлечений. Выросло количество цитат по критерию «Интернет – место развлечений» (с 6 % до 10 %), что, вероятнее всего, связано с ростом аудитории различных стриминговых сервисов и платформ для просмотра развлекательного контента, а также с ростом популярности онлайн-игр, но все равно этот критерий остается на довольно низком уровне. Цитата «“Учись, студент!” с сказала мать, покупая мне оптоволоконный инет с анлимом. Наивная…» является одним из ярких примеров по данному критерию. Из данной цитаты следует, что студент, которому был куплен безлимитный высокоскоростной Интернет, предпочтет использовать его, вероятнее всего, ради развлечений, а не учебы. Важно отметить, что главным героем цитаты является именно студент (молодой человек). Основываясь на этой и еще нескольких подобных цитатах, в которых главным персонажем является человек более молодой, можно сделать вывод о том, что развлечения через Интернет предпочитают по большей части люди именно молодого поколения.

 

На рисунках 5–8 приведены данные о том, на чем строился юмор об Интернете. Если в 2005–2008 годах людей смешила способность Интернета затягивать, то позже доминирующей становится высмеивание глупости.

 

рис5

Рисунок 5 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «В чем заключался юмор в данной цитате», за период с 2005 по 2008 года

 

рис6

Рисунок 6 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «В чем заключался юмор в данной цитате», за период с 2009 по 2012 года

 

рис7

Рисунок 7 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «В чем заключался юмор в данной цитате», за период с 2013 по 2016 года

 

рис8

Рисунок 8 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «В чем заключался юмор в данной цитате», за период с 2017 по 2021 года

 

Глупость в Интернете. При анализе рисунков 5–8 видно, что с годами увеличилось количество цитат, высмеивающих глупость в Интернете (с 28 % до 40 %). Одной из ярких цитат по этому критерию является:

«chip: и вправду, труд сделал из обезьяны человека, а интернет сделал из человека обезьяну:)

jasly: Интересно, а если труд в Интернете происходит… это же, получается, постоянная смена агрегатного состояния.»

 

Данное повышение объема цитат, вероятнее всего, связано с леностью мышления, которое возникает при длительном взаимодействии с Интернетом, человек начинает принимать на веру любой сказанный факт без проверки, отсюда и возникают у людей споры и конфликты. Этот феномен подробно расписан в интервью с психотерапевтом Андреем Курпатовым на новостном сайте «Life» [см.: 16].

 

Интернет не нужен. Возросло количество шуток, связанных с «ненужностью Интернета» (с 3 % до 16 %). Это говорит о том, что в Интернете все трудней становится найти действительно необходимую информацию среди множества «информационного мусора». Яркой цитатой, подтверждающей данное высказывание, является: «<^^> Детям нельзя в интернет. От детей интернет тупеет.».

 

Профессиональный юмор. Заметно упало количество цитат, связанных с критериями «Профессиональный юмор» (с 30 % до 22 %), что подтверждает данные, описанные выше в критерии «Каким было отношение к Интернету». Если люди начинают меньше о чем-либо шутить или что-либо обсуждать, то, вероятнее всего, эта проблема начинает меньше их волновать.

 

Интернет затягивает. Объем цитат по критерию «Интернет затягивает» заметно упал (с 39 % до 22 %). Данное падение подтверждает слова, сказанные выше в критерии «Каким было отношение к Интернету», однако стоит заметить, что количество шуток, связанных с критерием «Интернет затягивает», все равно остается на довольно высоком уровне. Вероятнее всего это связано с тем, что в большинстве приведенных цитат речь идет больше о сожалении, когда Интернет не работает. Таким образом, люди, предположительно, не чувствуют свое времяпрепровождение в сети, но начинают замечать это время, когда перестают иметь доступ к Интернету. Яркой цитатой, подтверждающей слова, является:

«xxx: Билайн упал, телик не работал, инет сдох, пошла и с горя испекла торт.

xxx: Домашние решили что пусть его не работает :) ».

 

Столь высокое значение полученных цифр может иметь место также из-за большой важности процесса глобализации Интернета, он буквально проник во все сферы жизни общества и человека. Соответственно, каждый может найти для себя нечто интересное, а, как правило, когда человек чем-то увлечен, он может не замечать течения времени. Это обосновывается, например, А. М. Мифтахутдиновым в статье «Восприятие течения времени человеком» [см.: 17].

 

Как можно заметить из гистограммы (рисунок 9), количество цитат, в которых было только одно действующее лицо, практически каждый год составляет подавляющее большинство, в то время как число цитат, в которых было 2 действующих лица, со временем уменьшалось. Цитаты, в которых было более двух действующих лиц, встречаются крайне редко. Данная тенденция говорит нам о том, что, скорее всего, людям в сети Интернет гораздо комфортнее делиться своими мыслями или историями, нежели вступать с кем-либо в открытые споры, несмотря на высокую анонимность в сети. Это может быть связано с высоким уровнем интернет-троллей, которых в сети довольно много, такие люди могут сильно ударить по самооценке человека. Данный тезис подтверждается в статье «Коммуникативные аспекты информационного пространства» Ю. А. Агуреевой. [см.: 18].

 

рис9

Рисунок 9 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Количество действующих лиц», за период с 2006 по 2021 года

 

По данным гистограммы (рисунок 10), невозможно отследить какого-либо четкого тренда изменения процентного содержания цитат по какому-нибудь из критериев. Их процентное содержание относительно друг друга на протяжении всего отсчетного периода остается приблизительно на одинаковом уровне, что можно трактовать как «шум», соответственно, здесь нет объективных данных для анализа.

 

рис10

Рисунок 10 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Тип обращения к другим пользователям», за период с 2006 по 2021 года

 

По данным «Авторство цитаты», представленным на гистограмме (рисунок 11), как и в предыдущем случае, данные по всем критериям остаются примерно на одинаковом уровне относительно друг друга, однако можно заметить, что ближе к 2021 году все три критерия выравниваются между собой по значениям, аналогично данным за 2006 год, что говорит нам о том, что количество цитат по данным «Автор – участник» больше не выделяется из всех остальных цитат, а значит, вероятнее всего, люди теперь не придают такого большого значения авторству цитаты как таковому. Один из примеров цитат соответствующеих критерию «Выдуманная история»: «yasviridov: Когда из интернета можно будет скачать пельмени, вот тогда и поговорим об интернет-зависимости. А пока это – чушь и миф.».

  

рис11

Рисунок 11 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Авторство цитаты», за период с 2006 по 2021 года

 

Из следующей гистограммы (рисунок 12) видно, что влияние Интернета на человека постоянно менялось, оно не привязано к чему-либо. Таким образом, данный критерий очень субъективный для оценки. Соответственно, нельзя получить объективных данных. Примером сильного влияния сети Интернет может служить цитата:

«xxx: Йопт, у меня там кортошко жариццо.

yyy: Инет и без еды может оставить…

xxx: всё нормально, я газ забыл включить.».

 

В этой цитате явно проявляется сильное влияние сети Интернет на человека: один из участников диалога настолько сильно ушел в сеть, что забыл про еду, стоящую на плите, и даже больше: он забыл включить саму плиту. Примером слабого влияния сети Интернет на человека может служить цитата:

«xxx: А я вчера интернет прочитала!!

yyy: Что?! Как так? У тебя ж дома вообще нет интернета!

xxx: Нет?

xxx: …а ты мне вчера что на флешку скидывал??».

 

В данной цитате слабое влияние сети Интернет на человека связано по большей мере с тем, что человек изначально далек от сети и не имеет точного представления, что такое Интернет, что напрямую связано с критерием «непонимание». Остальные же цитаты были отнесены к критерию «среднее влияние (нейтральное)», примером чего служит цитата:

«Новость: “ООН признало доступ в интернет базовым правом человека”

Ogre: Но люди без интернета об этом так и не узнали…»

 

рис12

Рисунок 12 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «Влияние Интернета на человека», за период с 2006 по 2021 года

 

По данным последней гистограммы (рисунок 13) видно, что с течением времени людей все меньше и меньше волнует физическая составляющая Интернета (оранжевый цвет на гистограмме), а ближе к 2021 году таких цитат практически нет. Примером цитаты, относящейся к физическому Интернету, может служит:

«AlaraKS: Вчера понял смысл фразы “упал инет”. 3г Модем очень сильно греется, повесил его за окно (там -35), чтобы не перегревался. А он, сука, упал с 5го этажа. И теперь я мегаадмин.

AlaraKS: Я поднял инет из сургоба обратно на 5 этаж.»

 

Люди становятся более сосредоточенными на глобальном Интернете (серый цвет на гистограмме), что, вероятнее всего, связано с упрощением с каждым годом процесса подключения к всемирной сети: тарифы постоянно становятся всё более лояльными к пользователям, что привело к тому, что сейчас у большинства людей есть в кармане сотовый телефон с возможностью выхода в Интернет. Примером отношения цитаты к «глобальной сети» может служить:

«Ответы. мейл.ру.

Вопрос: Как отучить кота ходить в туалет не в туалет?

Ответ: Как научить вас писать в интернет не в интернет?».

 

рис13

Рисунок 13 – Процентное соотношение числа цитат, разобранных по критерию «О каком Интернете идет речь», за период с 2006 по 2021 года

 

По итогам исследований были выявлены главные тенденции в изменении отношения к Интернету с течением времени. Непонимание людьми механизмов работы сети уменьшилось, их стала меньше волновать техническая сторона Интернета. Однако в то же время увеличилось количество шуток по отношению к глупости в Интернете. Также люди перестали акцентировать внимание на том, что Интернет занимает много их времени. Увеличился процент цитат, показывающих ненужность Интернета. Люди стали чаще писать о том, что Интернет приносит вред.

 

Список литературы

1. Nordmann A. The Grammar of Things // Technology and Language. – 2020. – № 1(1). – Pp. 85–90. DOI:https://doi.org/10.48417/technolang.2020.01.18.

2. Nesterov A. Technology as Semiosis // Technology and Language. – 2020. – № 1(1). – Pp. 71–80. DOI:https://doi.org/10.48417/technolang.2020.01.16.

3. Aronin L., Hornsby M., Kiliańska-Przybyło G. (Eds.) The Material Culture of Multilingualism. – Cham: Springer, 2018. – 211 p. DOI: 10.1007/978-3-319-91104-5.

4. Ingold T. Back to the Future with Writing and Speech // Technology and Language. – 2020. – № 1(1). – Pp. 37–39. DOI: https://doi.org/10.48417/technolang.2020.01.08.

5. Быльева Д. С. Исследование жизни человека в сети: нетнография, виртуальная этнография и другие методы // Социальная реальность виртуального пространства: Материалы II Международной научно-практической конференции. – Иркутск: ИГУ, 2020. – С. 135–140.

6. Kozinets R. V. Netnography // The International Encyclopedia of Digital Communication and Society. – Hoboken, New Jersey: Wiley-Blackwell, 2015. – Pp. 1–8.

7. Фрейд З. Юмор (1927) // Проект «Весь Фрейд». – URL: http://freudproject.ru/?p=762 (дата обращения 26.04.2021).

8. Радченко Д. А., Архипова А. С., Белянин С. В., Гаврилова М. В., Козлова И. В., Кирзюк А. А. Анекдот-территория (не)согласия: рейтинг общественного внимания 2018 года // Фольклор и антропология города. – 2019. – Т. 2. – № 1–2. – С. 316–327.

9. Зулпукаров К. З., Сабиралиева З. М. О когнитивно-языковой сущности юмора и способах его создания // Мир науки, культуры, образования. – 2020. – № 85(6). – С. 599–605.

10. Цитатник рунета // Bash. – URL: https://bash.im/ (дата обращения 26.04.2021).

11. Доля пользователей интернета в России среди молодежи приблизилась к 100% // РБК. – URL: https://www.rbc.ru/technology_and_media/12/01/2021/5ffde01e9a79478eb5230426 (дата обращения 26.04.2021).

12. 107 Интернет-статистика 2020 | Окончательный список фактов и тенденций // SDStudio. – URL : https://techblog.sdstudio.top/107-internet-statistika-2020-okonchatelnyj-spisok-faktov-i-tendencij/#49_3701_milliona_obsee_kolicestvo_domennyh_imen_v_mire_v_2020_godu (дата обращения 26.04.2021).

13. Число дел о мошенничестве рекордно выросло на фоне пандемии // РБК. – URL: https://www.rbc.ru/society/31/08/2020/5f48ea169a79477e21e25d9d (дата обращения 26.04.2021).

14. Вся статистика Интернета на 2020 год – цифры и тренды в мире и в России // WEB-CANAPE. – URL: https://www.web-canape.ru/business/internet-2020-globalnaya-statistika-i-trendy/ (дата обращения 26.04.2021).

15. Интернет 2017–2018 в мире и в России: статистика и тренды // WEB-CANAPE. – URL: https://www.web-canape.ru/business/internet-2017-2018-v-mire-i-v-rossii-statistika-i-trendy/ (дата обращения 26.04.2021).

16. Война за головы. Психотерапевт о том, как люди тупеют с развитием технологий // Life. – URL: https://life.ru/p/901562 (дата обращения 26.04.2021).

17. Мифтахутдинова А. М. Восприятие течения времени человеком // Новый взгляд. Международный научный вестник. – 2015. – № 9. – С. 217–224.

18. Агуреева Ю. А. Кто такие интернет-тролли? // Знак: проблемное поле медиаобразования. – 2017. – № 1(23). – С. 181–185.

 

References

1. Nordmann A. The Grammar of Things. Technology and Language, 2020, no. 1(1), pp. 85–90. DOI: https://doi.org/10.48417/technolang.2020.01.18.

2. Nesterov A. Technology as Semiosis. Technology and Language, 2020, no. 1(1), pp. 71–80. DOI: https://doi.org/10.48417/technolang.2020.01.16.

3. Aronin L., Hornsby M., Kiliańska-Przybyło G. (Eds.) The Material Culture of Multilingualism. Cham: Springer, 2018, 211 p. DOI: 10.1007/978-3-319-91104-5.

4. Ingold T. Back to the Future with Writing and Speech. Technology and Language, 2020, no. 1(1), pp. 37–39. DOI: https://doi.org/10.48417/technolang.2020.01.08.

5. Byleva D. S. The Study of Human Life in the Network: Netnography, Virtual Ethnography and Other Methods [Issledovanie zhizni cheloveka v seti: netnografiya, virtualnaya etnografiya i drugie metody]. Sotsialnaya realnost virtualnogo prostranstva: Materialy II Mezhdunarodnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii (Social Reality of Virtual Space: Proceedings of the II International Scientific and Practical Conference). Irkutsk: IGU, 2020, pp. 135–140.

6. Kozinets R. V. Netnography. The International Encyclopedia of Digital Communication and Society. Hoboken, New Jersey: Wiley-Blackwell, 2015, pp. 1–8.

7. Freud Z. Humor (1927). Available at: http://freudproject.ru/?p=762 (accessed 26 April 2021).

8. Radchenko D. A., Arkhipova A. S., Belyanin S. V., Gavrilova M. V., Kozlova I. V., Kirzyuk A. A. Anecdote-Territory (not) of Consent: Rating of Public Attention in 2018 [Anekdot-territoriya (ne)soglasiya: reyting obschestvennogo vnimaniya 2018 goda]. Folklor i antropologiya goroda (Urban Folklore and Anthropology), 2019, vol. 2, no. 1–2, pp. 316–327.

9. Zulpukarov K. Z., Sabiralieva Z. M. On the Cognitive-Language Basics of Humor and Ways of Its Creation [O kognitivno-yazykovoy suschnosti yumora i sposobakh ego sozdaniya]. Mir nauki, kultury, obrazovaniya (The World of Science, Culture and Education), 2020, no. 85(6), pp. 599–605.

10. Quotation Book of Runet [Tsitatnik runeta]. Available at: https://bash.im/ (accessed 26 April 2021).

11. The Share of Internet Users in Russia among Young People Is Close to 100% [Dolya polzovateley interneta v Rossii sredi molodezhi priblizilas k 100%]. Available at: https://www.rbc.ru/technology_and_media/12/01/2021/5ffde01e9a79478eb5230426 (accessed 26 April 2021).

12. 107 Internet Statistics 2020. The Final List of Facts and Trends [107 Internet-statistika 2020. Okonchatelnyy spisok faktov i tendentsiy]. Available at: https://techblog.sdstudio.top/107-internet-statistika-2020-okonchatelnyj-spisok-faktov-i-tendencij/#49_3701_milliona_obsee_kolicestvo_domennyh_imen_v_mire_v_2020_godu (accessed 26 April 2021).

13. The Number of Fraud Cases Has Increased Record-Breaking amid the Pandemic [Chislo del o moshennichestve rekordno vyroslo na fone pandemii]. Available at: https://www.rbc.ru/society/31/08/2020/5f48ea169a79477e21e25d9d (accessed 26 April 2021).

14. All Internet Statistics for 2020 – Figures and Trends in the World and in Russia [Vsya statistika Interneta na 2020 god – tsifry i trendy v mire i v Rossii]. Available at: https://www.web-canape.ru/business/internet-2020-globalnaya-statistika-i-trendy/ (accessed 26 April 2021).

15. Internet 2017–2018 in the World and in Russia: Statistics and Trends [Internet 2017–2018 v mire i v Rossii: statistika i trendy]. Available at: https://www.web-canape.ru/business/internet-2017-2018-v-mire-i-v-rossii-statistika-i-trendy/ (accessed 26 April 2021).

16. A War for Heads. Psychotherapist on How People Are Getting Dumber with the Development of Technology [Voyna za golovy. Psikhoterapevt o tom, kak lyudi tupeyut s razvitiem tekhnologiy]. Available at: https://life.ru/p/901562 (accessed 26 April 2021).

17. Miftakhutdinova A. M. Perception of the Passage of Time by a Person [Vospriyatie techeniya vremeni chelovekom]. Novyy vzglyad. Mezhdunarodnyy nauchnyy vestnik (New View. International Scientific Bulletin), 2014, no. 2, pp. 217–224.

18. Agureeva Yu. A. Who Are the «Internet-Trolls?» [Kto takie internet-trolli?]. Znak: problemnoe pole mediaobrazovaniya (Sign: Problematic Field of Media Education), 2017, no. 1(23), pp. 181–185.

 

Ссылка на статью:
Зыков А. П. Трансформация общественного мнения, выраженного через юмор, к использованию сети Интернет // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 2. – С. 50–68. URL: http://fikio.ru/?p=4691.

 

© Зыков А. П., 2021

УДК 316.74; 316.324.8

 

Моисеенко Иван Максимович Санкт-Петербургский Политехнический Университет Петра Великого, высшая школа автоматизации и робототехники, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: 02_ivanmoiseenko_02@mail.ru

Авторское резюме

Цель исследования: Развитие информационных технологий значительно повлияло на все сферы жизни человека, в том числе на духовную сферу и на религию. Целью исследования является изучение мемов, отражающих взаимоотношения современной христианской молодежи с Богом, ее отношения с атеистами, отношения между христианами, между мужчиной и женщиной. Проанализированы эмоциональная составляющая этих отношений и их строение.

Результаты: Самыми популярными являются мемы с Богом, в которых демонстрируется любовь, но и высмеиваются потребительский и пренебрежительный характер отношений. В мемах, посвященных атеистам, имеет место негативный настрой, высмеиваются противоречивость их суждений и стереотипы, но также демонстрируется заботливый и трепетный характер отношений. Исследование показало, что основанием для построения мемов, посвященных взаимоотношениям между парнем и девушкой, является преимущественно Библия. Но помимо этого в таких взаимоотношениях высмеивается наличие небрежного и пренебрежительного характера отношения, возникающие из-за высокомерия одной из сторон. Аналогичным образом высмеивается противоречивость и высокомерность между христианами и демонстрируется уважительный и заботливый характер их отношений.

Методы исследования: Фактические данные, на которых строятся выводы, получены эмпирическим путем – посредством сплошной выборки мемов из христианской группы ВКонтакте.

Выводы: Христиане не стоят на месте и активно развивают коммуникацию в интернет-пространстве. Христианская молодежь выявляет существующие проблемы во взаимоотношениях, показывает их через высмеивание, тем самым явно демонстрируя, как не нужно поступать. Помимо этого, в христианстве остались традиционные авторитеты Библии и любви.

 

Ключевые слова: отношения; оценка; популярность; христианство; медиатизация; эмоции; мем.

 

Modern Presentation of Christianity in the Social Network (Based on Internet Memes)

 

Moiseenko Ivan Maksimovich – Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University, Higher School of Automation and Robotics, student, Saint Petersburg, Russia.

Email: 02_ivanmoiseenko_02@mail.ru

Abstract

Aim of the research: The development of information technology has significantly influenced all spheres of human life, including the spiritual sphere and religion. The aim of the research is to study memes reflecting the relationship between modern Christian youth, God and atheists, as well as the relationship between Christians, men and women. The emotional component of these relationships and their structure are analyzed.

Results: The most popular are memes with God, which demonstrate love, but also ridicule the consumerist and dismissive nature of the relationship. In the memes dedicated to atheists, there is a negative attitude, the inconsistency of their judgments and stereotypes are mocked, but at the same time, the attentive and sensitive nature of the relationship is demonstrated. The research has shown that mainly the Bible is the basis for constructing memes about the relationship between a boy and a girl. In addition, the presence of a careless and neglectful nature of the relationship arising from the arrogance of one of the parties is ridiculed. Similarly, the contradictions and arrogance between Christians are satirized and the respectful and caring nature of their relationship is demonstrated.

Research methods: The factual data were obtained empirically – through continuous sampling of memes taken from the Christian VKontakte group.

Conclusion: Christians do not stand still and actively develop communication in the Internet space. Christian youth identify existing problems in relationships by laughing at them, thereby clearly demonstrating how not to act. In addition, the traditional values of the Bible and love have remained in Christianity.

 

Keywords: relationships; evaluation; popularity; Christianity; mediatization; emotions; meme.

 

Введение

В последние десятилетия распространение информационно-коммуникативных технологий, виртуализация и медиатизация современной реальности обеспечили изменение всех сфер жизни общества. Согласно исследованию агентства We Are Social и платформы Hootsuite, с каждым годом количество пользователей глобальной сети Интернет активно возрастает. В начале 2015 года это число составило 3,4 млрд. В 2021 году число пользователей достигло около 4,5 млрд человек, что составляет около 60 % от населения Земли [см.: 1]. Быстро развивается развлекательная среда, направленная на обеспечение досуга пользователя. В развлекательном пространстве отсутствует строгая цензура, что позволяет человеку максимально свободно выразить свою точку зрения. Отсюда наиболее достоверно удается проследить отношение человека к той или иной ситуации и идеологии. Одним из первых сферу медиатизации проанализировал шведский ученый К. Асп. По его мнению, масс-медиа – это сильнейшее средство воздействия на сознание масс, способ изменения политических и общественных настроений. Датский ученый С. Гарвард сформулировал идею глобальной медиатизации как всеобъемлющего социального процесса, в котором общество перенасыщено медиа настолько, что не может более существовать отдельно от него [см.: 2]. Данные Дж. Мейровица и С. Хьяворда доказали влияние медиатизации не только на сознание людей, но и на способы функционирования социальных институтов [см.: 3]. Все более широкая цифровизации общества меняет коммуникации и социальные практики [см.: 4; 5], изменяя формы взаимодействия даже таких традиционных областей человеческой культуры, как религия [см.: 6]. Современная христианская молодежь также вовлечена в интернет-пространство, и потому религия как один из институтов духовной культуры вынуждена поддерживать их потребности и в сети Интернет. Не даром отечественный философ В. Розин отмечает, что «СМИ не просто информируют человека, но и создают определенные реальности, в которые погружают его. В рамках подобных – почти виртуальных – реальностей осознанно, но чаще неосознанно программируются не только переживания человека, но и его мысли, мироощущение» [7, с. 47]. В связи с этим сегодня активно развивается христианская развлекательная среда. В Интернете существуют группы с шутками и мемами с христианским контекстом на платформе Facebook, ВКонтакте, Телеграмм и другие.

 

На основании одной из таких групп ВКонтакте [см.: 8], используя сплошную выборку 100 мемов, мы решили проанализировать отношения христиан между собой, к атеистам, Богу, а также христианские отношения между парнем и девушкой.

 

В ходе данного исследования эмпирический материал изучался на основании 7 критериев:

– между кем;

– какая деноминация;

– строение мема:

–– как создается комичность,

–– формат мема (картинка, текст, картинка с текстом),

–– формат картинки мема,

–– строение текста;

– эмоциональный окрас;

– характер отношений;

– причинность отношений;

– популярность.

 

Результаты

Как известно, общественные отношения – важнейшие детерминанты развития личности. Человечество никогда не существовало вне общественных отношений: человек становится человеком, только если он контактирует с себе подобными и является таковым только потому, что он социален. Л. В. Куликов при описании структуры отношений считает наиболее важными следующие аспекты: объекты отношений, подструктуры отношений и составляющие подструктур, процессы и компоненты отношений [см.: 9].

 

В ходе исследования было выбрано 4 объекта отношений (христиане и атеисты, Бог, другие христиане; мужчины – женщины). Подсчитав количество мемов с каждым объектом, мы выяснили, что мемов с взаимоотношениями между христианином и Богом, христианином и атеистом публикуется примерно одинаковое количество и больше всего (по 33 %). Взаимоотношения между мужчиной и женщиной и между христианами публиковались тоже примерно в равной пропорции – 19 % и 15 % соответственно. Из всех 100 мемов только 10 % относились к протестантской церкви. Например, бабушка узнала, что ты ходишь в протестантскую церковь и с недоумением спрашивает: «А не значит ли это, что ты в секте?», 1 % к католической (примером служит мем с использованием в диалоге слова КОТоличество и картинкой с котом в белых одеяниях) и 2 % к православной конфессии, например, необычная евангелизация в виде диалога батюшки и пьяного мужчины в церкви, где пьяный мужик бьет батюшку по щеке и говорит: «Подставь другую. Подставляй!», а батюшка в ответ хуком справа отвешивает пьяному леща и говорит: «Какою мерой меряешь, такой и тебе будет отмерено». А все остальные 87 % оказались общехристианскими мемами, затрагивающими общехристианские принципы и ценности – например, мем с надписью: «На этом фото люди, которых не любит Бог», и пустой экран.

 

В качестве основных процессов отношений выступают: познание, переживание и оценивание, регулирование, осознание. Познание создает информационную основу отношения. Переживание и оценивание выражаются в эмоциональном реагировании на объект отношений, в принятии или отвержении его, в формировании оценки. Рассмотрим эти процессы на исследовании выборки мемов по способу создания комичности, составу и строению мемов и их популярности.

 

По созданию комичности мемов были выделены 9 способов (рисунок 1). Невероятности посвящены 7 % мемов, например, мем с подписью – «когда решаешь проблемы без Бога», на котором визуально показано, как человек во время наводнения выплескивает воду из-за забора ведром. Недопонимание (20 %), демонстрирует мем, на котором визуально показано, как человек, просящий хлеба, получает от Бога инструмент. Человек не совсем правильно понимает присутствие Божьей помощи в его жизни. Возвышению и коронавирусу посвящены 2 %, Библии – 12 %, противопоставлению – 20 % – например, изображены два замка, первый светлый, представляет обычное богослужение, второй страшный и представляет богослужение, когда пригласил друзей. Противоречие, игра слов и сравнение, примером которого является мем с изображением 4 видов лапши: пшеничная, рисовая, гречневая и «Бога нет – это доказали», посвящены 14 %, 3 % и 20 % соответственно. Как видно из рисунка 1, по процентному соотношению выделяются 3 способа создания мема: недопонимание, противопоставление и сравнение.

 

Рис. 1

Рисунок 1 – Способы создания комичности мемов

 

Наибольшим интересом для исследования комичности все же обладает диаграмма на рисунке 2, которая в явном виде отражает использование разных приемов создания комичности в разных отношениях. По ней видно, что мемы, связанные с атеистами, в большей степени строятся на противоречии (30 %) и противопоставлении (27 %), невероятность и Библия используются в равной степени (по 6 %), коронавирус – 3 %, возвышение и игра слов вообще не используются, недопонимание и сравнение находятся близко – 15 % и 12 % соответственно. При этом данные мемы не являются особо популярными среди молодежи (52 % лайков меньше среднего), но и не являются совсем неинтересными (48 % лайков больше среднего). Но данные посты часто являются очень обсуждаемыми (55 % мемов с количеством комментариев больше среднего), однако транслировать данные мемы на своих страничках молодежь не желает (67 % репостов, меньше среднего значения). Самый популярный мем строится на противоречии и представляет собой рисунок двух снеговиков, утверждающих, что они случайно эволюционировали из снежинок, он имеет 1675 лайков.

 

В отношениях с Богом используются все приемы создания комичности: сравнение (24 %), противопоставление (21 %), недопонимание (18 %), Библия, противоречие и невероятность (по 9 %), возвышение, игра слов и коронавирус (по 3 %). Данные мемы наиболее популярны среди молодежи, и количество мемов с количеством лайков больше среднего значения достигает 61 %. Но такие посты являются практически не обсуждаемыми (9 % комментариев больше среднего значения) и практически не транслируются (всего 18 % репостов больше среднего). Данные результаты приводят к выводу, что данные мемы чаще всего являются бесспорными; христианской молодежи интересны мемы, затрагивающие отношения с Богом, но они чаще всего решают не транслировать это другим, что в какой-то степени говорит о неуверенности в себе христиан. Самый популярный мем данной категории транслирует заботливое отношение Бога к людям на примере двух друзей, счастливых ребят, на фоне извергающегося вулкана и имеет 1507 лайков.

 

Рис. 2

Рисунок 2 – Проценты использования разных приемов комичности в разных взаимоотношениях

 

Следующий тип отношений – мемы с отношениями между противоположным полом. Они часто строятся, используя цитаты и отсылки к Библии (21 %) и недопонимание (26 %). Сравнение и противопоставление, имеющие близкое строение, используются в 16 % мемов, невероятность используется в 11 % мемов, возвышение и игра слов в 5%, а коронавирус и противоречие не используются. Такие мемы оказались самыми непопулярными, и 68 % таких мемов получили меньше среднего количества лайков. Однако в то же время данные посты оказались самыми обсуждаемыми (в 58 % мемов количество комментариев оказалась больше среднего значения), и самый обсуждаемый мем из 100 с 271 комментарием оказался тоже в этой категории. Также эти мемы стали самыми транслируемыми (37 % мемов с репостами больше среднего значения). Помимо этого, самый популярный мем (1854 лайка) из всех строится на основании отсылки к Библии и затрагивает именно отношения между парнем и девушкой. Этот мем представляет собой диалог расставания парня с девушкой:

– Ты мне очень нравишься, но…

– Но что?

– Я видел, как ты искала второзаконие в Новом Завете, поэтому я не могу быть с тобой…

 

И последний объект отношений – между христианами – строится в основном на сравнении (33 %), недопонимании (27 %) и Библии (20 %), остальные мемы строятся на противопоставлении (7 %), противоречии (7 %) и игре слов (7 %). Оставшиеся три приема (невероятность, возвышение и коронавирус) не используются в построении данных отношений. Такие мемы не являются очень популярными между христианами, и лишь 33 % от них превышают среднее значение лайков. Всего 27 % мемов превысили среднее значение по количеству комментариев.

 

Структура строения самого мема характеризует особенности человеческой восприимчивости к информации. Исследование показало, что 87 % всех этих мемов было построено с помощью объединения картинки и текста, 12 % только из текста, и лишь 1 % только из картинки. Это говорит о том, что человеку просто и интересно воспринимать тест, использующийся вместе с визуальной составляющей. Причем в основном картинка представляет собой рисунок (36 %) и фото (31 %), а остальные в виде вырезок с кино (например, из фильма Звездные войны с изображением грустного мастера Йоды в качестве визуализации чувств парня, узнавшего, что все девушки в церкви вышли замуж) – 13 %, мультфильмов (например, из мультфильма Холодное сердце с изображением Олафа, насадившего себя, как шашлычок в качестве сравнения с девушкой, чьи чувства игнорируются) – 6 % и игр – 2 %. Также стоит отметить, что 34 % текста строится с помощью небольшого диалога, 29 % строится на каком-нибудь утверждении, 24 % – обычная подпись, и 12 % строится с помощью вопроса.

 

Также характер отношений можно оценить на основании эмоционального реагирования на их объект. Эмоции присущи всем людям, это важная составляющая нашей жизни, и в оценках других людей мы во многом ориентируемся на чувства, которые они вызывают. Эмоции – это реакции человека на значимые для него вещи: явления, события, людей и т. д. Как правило, эмоции связаны с потребностями, и в этом плане механизм их очень прост. Если какие-то обстоятельства помогают удовлетворению потребностей, то они вызывают положительные эмоции, а если препятствуют – то, соответственно, отрицательные. В ходе данного исследования было решено выяснить, какие эмоции христиан выражены в изучаемых мемах. Для этой оценки было взято 4 обобщенные эмоции: положительная, нейтральная, негативная и агрессивная. Общая эмоциональная картина исследования изображена на рисунке 3. На этой диаграмме видно, что наибольшее количество мемов вызывают негативные эмоции (35 %), но положительные составляют лишь на 3 % меньше (32 %). Нейтральными оказалось 13 % мемов, и пятая часть вызывает со стороны христиан агрессивные эмоции. Но особый интерес вызывает распределение этих эмоций именно по отдельным категориям отношений. Это распределение наглядно изображено на рисунке 4. По этой диаграмме видно, что в отношениях к атеистам первое место занимают агрессивные эмоции (52 %), затем негативные (24 %), положительные (15 %) и нейтральные (9 %). Эмоциональное отношение к Богу более однозначное: 55 % мемов имеют положительный окрас, 42 % – негативный, и оставшиеся 3 % – агрессивный. С отношениями между парнем и девушкой распределение получилось достаточно равномерным: положительные, нейтральные и негативные эмоции проявляются в 32 % мемов каждая, и оставшиеся 5 % имеют агрессивный окрас. В отношениях между христианами статистика следующая: нейтральные эмоции занимают после негативного (47 %) второе место и составляют 27 %, 20 % – это положительные эмоции, и 7 % – агрессивные. Статистика оказалась весьма интересной. Большие проценты негативных эмоций в каждом типе отношений можно легко объяснить использованием приема высмеивания и в каком-то плане преувеличения для более яркого обеспечения понимания людьми имеющихся проблем во взаимоотношениях и некой возможной абсурдности суждений. Недаром этот метод часто используется в литературе. В качестве примеров произведений, где виртуозно используется прием сатиры, можно назвать роман М. Булгакова «Собачье сердце», «Мертвые души» Н. Гоголя, рассказы М. Зощенко. Одна из особенностей сатиры – утрирование, сознательное преувеличение недостатков, выпячивание отрицательных сторон таким образом, что объекты, ими наделенные, становятся смешными. Получается, что мемы как отдельный вид творчества в какой-то мере просто переняли этот прием из литературы. Но всё же одним из основных аспектов христианства является любовь к Богу и ближним. А агрессивные эмоции все-таки если и могут являться сатирой, то в довольно грубой форме, и потому наличие 52 % мемов с агрессивным эмоциональным отношениям к атеистам является очень непредсказуемым результатом, который прямо противоречит идеологии христианства и не должен, казалось бы, иметь место. Исходя из данного результата, хочется больше углубиться в изучение характера мемов, а также попробовать узнать и объяснить причины такого рода отношений.

 

Рис. 3

Рисунок 3 – Общая эмоциональная картина исследования

 

Рис. 4

Рисунок 4 – Эмоциональный окрас мемов

 

Итак, в ходе исследования было выделено 11 характеров отношений: взаимное (2 %), пренебрежительное (10 %), уважительное (8 %), предвзятое (7 %), небрежное (18 %), заботливое (17 %), враждебное (5 %), негативное (14 %), положительное (9 %), трепетное (6 %) и потребительское (4 %). Но естественным образом не получилось их нормального распределения между категориями отношений. Оказалось, что враждебное и взаимное (по 100 %), предвзятое (71 %) и негативное (93 %) отношения в основном встречаются между христианами и атеистами, а положительное (44 %) и трепетное (50 %) – между мужчиной и женщиной (рисунок 5). Также исследование показало, что потребительское (75 %) и пренебрежительное (60 %) отношения чаще всего встречаются между христианами и Богом. Заботливый характер отношений в 59 % относится к отношениям с Богом, а к атеистам, между парнем девушкой и между христианами он наблюдается в 12 %, 12 % и 18 % случаев соответственно. Небрежный характер в основном имеют отношения с Богом (44 %), затем между мужчиной и женщиной (28 %), 22% между христианами и меньше всего (6 %) с атеистами. Предвзятый характер отношений с Богом вообще не встречается, а между мужчиной и женщиной и между христианами встречается в равной степени в 14 %. Уважительный характер одинаково встречается в отношениях с Богом и между христианами (по 38 %) и в отношениях с атеистами и между мужчиной и женщиной (по 13 %). Пренебрежительный характер отношений в равной степени распределяется в отношениях с атеистами и между христианами (по 10 %), а между мужчиной и женщиной он встречается в 2 раза чаще (20 %). Аналогично и положительный характер в равной степени распределился между отношениями с Богом и между христианами (по 22 %), в отношениях с атеистами в 2 раза меньше (11 %). 33 % трепетного характера отношений встречается с атеистами, 17 % – с Богом, и совсем не встречается между христианами. 25 % потребительского характера связано с отношениями между христианами, а в отношении с атеистами и между мужчиной и женщиной совсем не используется.

 

Рис. 5

Рисунок 5 – Частота использования отношений разного характера

 

Но наиболее интересным для нас будет все же рассмотрение характеров отношений каждой категории по отдельности (рисунок 6).

 

Рис. 6

Рисунок 6 – Проценты обнаружения разных типов в частных объектах отношений.

 

Рассмотрим отношения с атеистами. В отличие от других отношений, здесь встречаются все их типы, кроме одного – потребительского. Так, наибольший их процент (39 %) имеет негативный характер, по 15 % – предвзятый и враждебный, по 6 % – взаимный, заботливый и трепетный и по 3 % – пренебрежительный, небрежный, уважительный и положительный.

 

Теперь проанализируем отношения между парнем и девушкой. Особо примечательным в этих отношениях является отсутствие враждебного, негативного и потребительского типа ориентации. Здесь в большей степени проявляются заботливый (16 %), положительный (21 %), трепетный (16 %) и уважительный (5 %) характеры. Это результат вполне очевидный и отражает сущность таких отношений. Однако присутствуют и небрежный (26 %), пренебрежительный (11 %) и предвзятый (5 %) характеры.

 

В отношениях с Богом тоже не используются враждебный и негативный, а также предвзятый типы. Наибольшее количество мемов (30 %) отражают заботливый характер отношений. Также этим отношениям, хоть и в незначительной степени, присущи уважительный (9 %), положительный (6 %) и трепетный (3 %) характеры. Не последнее место в этих отношениях занимает также небрежный и потребительский характеры (26 % и 11 % соответственно). А оставшиеся 5 % приходятся на предвзятый характер отношений.

 

Последние рассматриваемые отношения – между христианами – обуславливаются примерно одинаковым распределением «хороших» характеров отношений: уважительный занимает 20 % мемов, положительный и заботливый – по 13 % мемов. Также примерно одинаково распределяются «плохие» характеры отношений: предвзятый, негативный и потребительский характеры занимают по 7 % мемов. Однако исключением является небрежный характер. Он занимает 27 % мемов.

 

Данные результаты подтверждают сделанные ранее выводы об активном употреблении сатиры в мемах, но уже яснее показывают конкретный характер таких отношений.

 

Попробуем объяснить такой характер и эмоциональный окрас взятых мемов. Конечно, данному анализу можно посвятить отдельную статью и более детально и глубоко изучить данную тему. В данной статье мы дадим только ее общий, предварительный анализ. Итак, проанализировав все мемы, мы выделили 8 причин, порождающих данный характер отношений и эмоциональный окрас. Это Библия (плюс есть мемы, построенные на определенных стихах Библии), противоречие, возвышение, любовь, факт, недоверие, стереотипы и внимание. Объясним каждую причину более детально. Одной из причин является Библия, она занимает 26 % мемов и подразумевает совершение действий и умозаключений на основании того, что там написано. Например, мем, где парень предлагает девушке познакомиться, но она говорит, что знакомится только с христианами, и после того, как парень в ответ процитировал стих из Библии, она стала смотреть влюбленными глазами. Противоречие охватывает 12 % мемов, например, мем с реакцией христианина на слова «Христос Воскрес» от неверующего человека. Причина возвышения, занимающая 16 % всех мемов, подразумевает проявление качества высокомерности, представляющее превосходство и пренебрежение по отношению к окружающим людям. Примером возвышения является мем, в котором визуально показано, как христианин на работе сказал, что верит в Бога, и сотрудники окружили его подколами, как самолет большим количеством сбрасываемых бомб. Причина любви, использующаяся в 17 % мемов, довольно понятна и, думаю, не требует особых объяснений. Примером любви является мем, где Иисус Христос помогает овце, которую все другие овцы выгнали из стада. Под причиной факта подразумевается что-то произошедшее, тем или иным образом влияющее на отношения. Например, визуально показан самолет, спокойно летящий с атеистами, который попадает в чрезвычайную ситуацию и вынужден совершить аварийную посадку, в результате чего многие атеисты начинают молиться Богу. Одной из последующих причин является недоверие. Оно является причиной в 8 % мемов, например, визуально показано, как человек просит у Бога ответа, а Бог ему дает все ту же Библию. Седьмой причиной характера отношений являются стереотипы. Стереотипы есть в каждой сфере нашей жизни, в том числе и в христианстве. Стереотипы используются в 9 % процентах мемов. Примерами являются мем, где у кота (роль атеиста) удивленное лицо, когда сказали, что крещение не омывает грехи, или мем, где человеку говорят, что ему нужно прийти к Богу, что Он ждет его, а в ответ человек говорит, что хочет еще пожить. И последняя причина – потребность во внимании. 7 % мемов являются следствием удовлетворения или фрустрации этой потребности. Так, например, визуально показано, как девушка влюбилась в парня, а он на нее не обращает внимания.

 

Теперь обратимся к более частному анализу причин характера отношений (рисунок 7). Вначале посмотрим на отношения между христианами. 40 % мемов основываются на Библии. Например, в одном из них показана ситуация с перегоревшей в субботу лампочкой: если позвать на помощь харизмата, то тот принесет с собой что-то к чаю, а если баптиста – то придётся её менять до понедельника. Разные направления протестантизма по-разному понимают некоторые места писания, и поэтому различается их образ жизни. В 20 % мемов причиной характера отношений является любовь. Примером служит мем, в котором Иисус говорит ученику, что нужно ко всему относиться с любовью, даже к людям с татуировками. В 13 % в качестве причин используются противоречия. Например, показано, как два человека смотрят на абсолютно обычные облака и говорят, что видят в них экстремизм и оскорбление чувств верующих. Примером возвышения (13 %) служит мем, где служитель церкви проявляет высокомерность и говорит, что только в его церкви истина, и если он из нее уйдет, он обречен на ад. Оставшиеся 14 % делятся пополам между стереотипами и вниманием, а факт и недоверие здесь не присутствуют.

 

Рис. 7

Рисунок 7 – Проценты причин отношений

 

Посмотрим на отношения с Богом. В этих отношениях по сравнению с остальными получается более или менее равномерное распределение причин. Так, 27 % занимает любовь, немного меньше – Библия, например, мем с подписью «Адам и Ева грешат – Бог: ваш игровой режим изменен на режим выживания». Еще чуть меньше встречается причина недоверия – 21 %, на 6 % меньше встречается возвышение – 15 %, например, мем, на котором две двери: Бог и церковь, и все люди идут толпой в церковь, тем самым возвышая ее ценность, пренебрегая самой главной целью церкви. Оставшиеся 12 % мемов идут на внимание, а противоречие, факт и стереотипы совсем не встречаются.

 

Следующим рассмотрим отношения между мужчиной и женщиной. В этих отношениях основной детерминантой их характера, встречающейся почти в половине мемов (в 42 %), является Библия. Интересным примером этой причины является мем, показывающий, как влюбленные делают друг другу библейские комплименты: ты похожа на кобылицу, а ты на оленя. 21 % мемов основывается на возвышении. Любовь, внимание и стереотипы встречаются в 11 % мемов каждая. Оставшиеся 5 % приходятся на факт, а противоречие и недоверие не встречаются.

 

Последним рассмотрим отношения с атеистами. Здесь главной причиной характера отношений является противоречие. Оно составляет чуть менее трети всех мемов (30 %): например, мем, показывающий критическое мышление атеиста: «Все подвергай сомнению… Кроме эволюции. Это факт». 18 % этих мемов основываются на стереотипах, 15 % на возвышении, 12 % на Библии и факте, 9 % на любви и оставшиеся 3 % на недоверии.

 

Заключение

По результатам анализа 100 мемов христианской группы ВКонтакте структуру мемов можно условно разделить на три типа: текстовые мемы, мемы-изображения и креолизованные (текст с изображением) мемы. Особой популярностью среди молодежи пользуются последние, так как их составляющие помогают лучше передать эмоции и юмористическое послание. Также было отмечено, что структуру текста мемов можно условно разделить на три типа: диалог (34 %), утверждение (29 %) и подпись, поясняющая, что показано на изображении (24 %). Почти все мемы не представляют никакую деноминацию христиан и являются общехристианскими. Помимо этого, исследование показало, что среди христианской молодежи наиболее популярными являются мемы, посвященные Богу, в которых демонстрируется любовь, и высмеиваются потребительское и пренебрежительное отношение. Для построения мемов было использовано 3 основных приема комичности: сравнение, противопоставление и недопонимание. Эмоциональный окрас мемов с атеистами в основном агрессивный, а характер отношений – негативный. А поскольку Библия и любовь вряд ли могли вызвать негативный характер отношений, по результатам данного исследования можно сделать вывод, что данная позиция основывается в большей степени на противоречии (30 %) и стереотипах (18 %). Помимо этого, в небольшом количестве мемов (12 %), посвященных атеистам, присутствуют забота и уважение. В мемах с отношениями между мужчиной и женщиной высмеивается небрежный и пренебрежительный характер отношений, основывающийся на возвышении одной из сторон, а также демонстрируется большое влияние Библии, поскольку она является причиной возникновения того или иного характера отношений между ними (в 42 % мемов). Во многих мемах, посвященных межхристианским отношениям, проявляются уважение и забота, но также высмеивается высокомерность. Высмеивающий характер мемов показывает, что христианская молодежь осознает наличие проблем в отношениях и желает их решения. Однако это не касается отношений с атеистами, поскольку в этих мемах в основном высмеиваются не проблемы отношения к ним, а противоречивость атеистов и их отношение к христианам. Также это исследование подтвердило значимость Библии и для нынешнего поколения, так как 26 % всех мемов построены на ее основании.

 

Список литературы

1. Digital in 2020 // Global Socially-Led Creative Agency – We Are Social. – URL: https://wearesocial.com/digital-2020 (дата обращения: 11.05.2021).

2. Мельников Д. Н. Квазирелигиозное измерение современных массмедиа // Порталус: Научная цифровая библиотека. – URL: https://portalus.ru/modules/religion/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1279804782 (дата обращения: 11.05.2021).

3. Луман Н. Реальность массмедиа. – М.: Праксис, 2005. – 256 с.

4. Ingold T. Back to the Future with Writing and Speech // Technology and Language. – 2020. – № 1 (1). – Pp. 37–39. DOI: 10.48417/technolang.2020.01.08.

5. Coeckelbergh M. When Machines Talk: A Brief Analysis of Some Relations between Technology and Language // Technology and Language. – 2020. – № 1 (1). – Pp. 28–33. DOI:10.48417/technolang.2020.01.05.

6. Быльева Д. С. Информационно-коммуникативные технологии и религия: от коммуникации к виртуализации // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. – 2018. – Т. 9. – № 1. – С. 63–71. DOI: 10.18721/JHSS.9107.

7. Розин В. М. Мистические и эзотерические учения и практики в средствах массовой информации // Общественные науки и современность. – 1997. – № 3. – С. 44–54.

8. Юмор Христианина // ВКонтакте. – URL: https://vk.com/christianshumor (дата обращения: 11.05.2021).

9. Куликов Л. В. Психология настроения: – СПб.: СПбГУ, 1997. – 234 с.

 

References

1. Digital in 2020. Available at: https://wearesocial.com/digital-2020 (accessed 11 May 2021).

2. Melnikov D. N. Quasi-Religious Dimension of Modern Mass Media [Kvazireligioznoe izmerenie sovremennykh massmedia]. Available at: http://portalus.ru/modules/religion/rus_readme.php?subaction=showfull&id=1279804782 (accessed 11 May 2021).

3. Luhmann N. The Reality of the Mass Media [Realnost massmedia]. Moscow: Praksis, 2005, 256 p.

4. Ingold T. Back to the Future with Writing and Speech. Technology and Language, 2020, no. 1 (1), pp. 37–39. DOI: 10.48417/technolang.2020.01.08.

5. Coeckelbergh M. When Machines Talk: A Brief Analysis of Some Relations between Technology and Language. Technology and Language, 2020, no. 1 (1), pp. 28–33. DOI: 10.48417/technolang.2020.01.05.

6. Byleva D. S. Information and Communication Technologies and Religion: From Communication to Virtualization [Informatsionno-kommunikativnye tekhnologii i religiya: ot kommunikatsii k virtualizatsii]. Nauchno-tekhnicheskie vedomosti SPbGPU. Gumanitarnye i obschestvennye nauki (St. Petersburg State Polytechnicаl University Journal: Humanities and Social Sciences), 2018, vol. 9, no. 1, pp. 63–71. DOI: 10.18721/JHSS.9107.

7. Rozin V. M. Mystical and Esoteric Teachings and Practices in the Mass media [Misticheskie i ezotericheskie ucheniya i praktiki v sredstvakh massovoy informatsii]. Obschestvennye nauki i sovremennost (Social Sciences and Modernity), 1997, no. 3, pp. 44–54.

8. Humor of a Christian [Yumor Khristianina]. Available at: https://vk.com/christianshumor (accessed 11 May 2021).

9. Kulikov L.V. Psychology of Mood [Psikhologiya nastroeniya]. Saint Petersburg: SPbGU, 1997, 234 p.

 

Ссылка на статью:
Моисеенко И. М. Современная презентация христианства в социальной сети (на основании интернет-мемов) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 2. – С. 34–49. URL: http://fikio.ru/?p=4676.

 

© Моисеенко И. М., 2021

УДК 339; 316.42

 

Ли Шуцюань – Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого, Институт промышленного менеджмента, экономики и торговли, аспирант, Санкт-Петербург, Россия.

Email: lishuquan@mail.ru

ORCID: 0000-0003-2183-8489

Авторское резюме

Состояние вопроса: Китай – единственная крупная экономика, которая достигла положительного роста ВВП в 2020 году. В условиях глобального экономического спада причины экономического роста Китая стали горячей темой. Благодаря проведенным исследованиям установлено, что экономический рост Китая выиграл от быстрого развития в стране цифровой экономики. Поэтому очень важно изучить факторы успеха и проблемы становления цифровой экономики в стране.

Результаты: За последние годы в строительстве цифровой инфраструктуры Китая был достигнут значительный прогресс, производственная цепочка была реорганизована и модернизирована, а цифровая экономика глубоко интегрирована с реальной экономикой. Развитие цифровой экономики Китая постепенно демонстрирует тенденцию интеграции и платформизации. Цифровая экономика реализует цифровую трансформацию реальной экономики за счет перестройки и интеграции процесса создания стоимости, тем самым стимулируя свое собственное развитие.

Цифровая экономика принесла стране огромные выгоды. С одной стороны, эта экономическая модель выиграла от развития Интернета и больших данных, а с другой стороны, она сама способствовала быстрому развитию Интернета, больших данных и искусственного интеллекта. В результате на китайском рынке появилось большое количество новых отраслей и новых моделей.

Развитие цифровой экономики неотделимо от политических указаний и поддержки со стороны правительства Китая. Это также результат быстрой эволюции цифровой инфраструктуры страны. 5G, большие данные и искусственный интеллект стимулируют укрепление и распространение цифровой экономики, а также способствуют прогрессу национальных технологий.

Методы исследования: В исследовании используются в основном аналитические методы, включая анализ кейсов, сравнительный анализ и контент-анализ.

Выводы: Качественное развитие цифровой экономики Китая неотделимо от ее широкого внедрения в различные сферы общественной жизни. Продвижение и обновление цифровых технологий сыграло важную роль в оптимизации экономической структуры и содействии социальному прогрессу. Правительство Китая придает большое значение цифровому развитию. Оно ясно обозначило стратегию «Цифрового Китая», которая требует ускорения цифрового развития и неукоснительной реализации намеченных планов. Анализ показывает, что цифровая экономика страны быстро развивается и перспективы на будущее очень позитивны.

 

Ключевые слова: цифровая экономика; информация; экономика; ВВП; большие данные.

 

Analysis of the Problems and Success Factors for the Development of China’s Digital Economy

 

Li Shuquan – Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University, Institute of Industrial Management, Economics and Trade, postgraduate student, Saint Petersburg, Russia.

Email: lishuquan@mail.ru

Abstract

Background:China is the only major economy to achieve the positive GDP growth in 2020. With the global economic downturn, the causes of China’s economic growth have become a hot topic. Studies have shown that China’s economic growth has benefited from the country’s rapid development of the digital economy. Therefore, it is very important to study the factors of success and the problems of the digital economy formation in the country.

Results: In recent years, significant progress has been made in building China’s digital infrastructure, the production chain has been reorganized and modernized, and the digital economy is deeply integrated with the real economy. The development of China’s digital economy is gradually showing a trend towards integration and platformization. The digital economy realizes the digital transformation of the real economy by restructuring and integrating the value creation process, thereby stimulating its own development.

The digital economy has brought great benefits to the country. On the one hand, it has benefited from the development of the Internet and big data, and on the other hand, it has itself contributed to the rapid development of the Internet, big data and artificial intelligence. As a result, a large number of new industries and new models have entered the Chinese market.

The development of the digital economy is inseparable from policy guidance and support from the Chinese government. It is also the result of the rapid evolution of the country’s digital infrastructure. 5G, big data and artificial intelligence are driving the development and expansion of China’s digital economy as well as promoting its own technologies.

Research methods: The research mainly uses analytical methods, including case study, benchmarking and content analysis.

Conclusion: The qualitative development of China’s digital economy is inseparable from its widespread integration into various spheres of public life. The promotion and renewal of digital technologies have played an important role in optimizing the economic structure and making social progress. The Chinese government attaches great importance to digital development. It has clearly outlined the “Digital China” strategy, which requires the acceleration of digital development and the systematic implementation of the outlined plans. The analysis has shown that the country’s digital economy is developing rapidly and the prospects for the future are very exciting.

 

Keywords: digital economy; information; economy; GDP; big data.

 

Предисловие

В последнее время вследствие широкого использования новых технологий (таких как 5G, большие данные, облачные вычисления и блокчейн) компании, которые сосредоточены только на массовом производстве и традиционных продажах, не могут выдержать конкуренцию и выжить. Информация и данные, собранные в процессе обслуживания, постепенно становятся основным активом предприятий. Экономическая глобализация и прогресс коммуникационных технологий привели современный мир к новому этапу развития – эпохе цифровой экономики. Сбор информации о потребителях в последние годы превратился в общую тенденцию. В настоящее время традиционный потребительский контент постепенно трансформировался в цифровой. В этом процессе компании часто сталкиваются с более высоким уровнем неопределенности и двусмысленности, потому что у них нет полной уверенности и точных прогнозов в отношении новых технологий, новых продуктов и реакции рынка [см.: 1].

 

Цифровые технологии привели к серьезным изменениям и инновациям в структуре затрат, операционной структуре и структуре транзакций. Системы, основанные на информации и данных, постепенно стали основным элементом в корпоративных системах [см.: 2]. Традиционным организациям сложно попасть в цифровую бизнес-среду в качестве независимых лиц [см.: 3]. Цифровая экономика Китая переживает бум, и национальные департаменты на всех уровнях активно продвигают цифровую трансформацию. Таким образом, роль цифровой трансформации китайских предприятий в развитии цифровой экономики также является основным показателем для оценки успешности самой цифровой трансформации.

 

1 Состояние развития цифровой экономики Китая

Согласно предварительным расчетам Национального бюро статистики Китая, ВВП страны в 2020 году составит 101 598,6 млрд юаней (Приблизительно 15,42 трлн долларов США), что на 2,3 % (рисунок 1) больше, чем в предыдущем году [см.: 4]. Согласно сообщению Государственного статистического управления КНР, точная цифра составляет 101,6 трлн юаней (около 15,42 трлн долларов США). В начале января Всемирный банк сделал прогноз, согласно которому в 2020 году экономику планеты ожидает падение на 4,3 %. На этом фоне экономический рост Китая в 2,3 % выглядит поистине фантастическим достижением [см.: 5].

 

image001

Рисунок 1 – ВВП Китая и темпы его роста с 2016 по 2020 годы

 

Цифровая экономика как экономическая концепция представляет собой экономическую форму, в которой люди распознают, выбирают, фильтруют, хранят и используют большие данные для управления быстрым и оптимальным распределением ресурсов и достижения высокого экономического результата. На техническом уровне она включает новые технологии – такие, как большие данные, облачные вычисления, Интернет вещей, блокчейн, искусственный интеллект и коммуникации 5G. На уровне приложений типичными примерами являются «новая розничная торговля» и «новое производство» [6]. Обновляя сетевую инфраструктуру и модернизируя информационные технологии, цифровая экономика осознала растущую способность человека обрабатывать с высоким качеством и большой скоростью огромное количество больших данных. Цифровая экономика способствует трансформации экономической формы от индустриальной экономики к информационной, экономике знаний и экономике мудрости, тем самым снижая стоимость социальных трансакций, повышая эффективность оптимального распределения ресурсов и добавленную стоимость продукции, способствуя стремительному развитию социальной производительности. С другой стороны, развитие новейших технологий обеспечивает экономически отсталым странам технологическую основу для достижения скачкообразного развития. Именно благодаря историческим возможностям, предоставляемым цифровой экономикой, Китай может достичь превосходства во многих областях. Сегодняшний мир переживает самые быстрые, широкие и глубокие изменения в истории человечества. Высокие и новые технологии, представленные информационными технологиями, развиваются семимильными шагами, и конкуренция за всеобъемлющую национальную мощь, характеризующаяся информатизацией и уровнем развития информационной индустрии, становится все более ожесточенной. Глубокое влияние информатизации на экономическое развитие и социальный прогресс вызвало повсеместную обеспокоенность во всех странах мира. И развитые, и развивающиеся страны придают большое значение информатизации и рассматривают ее как стратегическую задачу для экономического и социального развития. Информационная индустрия, созданная цифровой революцией, является стратегической отраслью, а цифровая экономика, порожденная цифровой индустрией, меняет мировую экономическую систему.

 

Согласно существующим данным, масштабы цифровой экономики Китая достигли 4,1 трлн долларов США в 2017 году, увеличившись на 20,3 % в годовом исчислении, а её доля в ВВП достигла 32,9 %, увеличившись на 2,6 процентных пункта в годовом исчислении. По состоянию на 2018 год масштабы цифровой экономики страны достигли 4,73 трлн долларов США при номинальном росте на 20,9 % на сопоставимой основе, что составляет 34,8 % ВВП, а годовой прирост составил 1,9 процентных пункта [см.: 7]. Согласно «Белой книге о развитии цифровой экономики Китая», опубликованной Китайской академией информационных и коммуникационных технологий, цифровая экономика Китая достигла 5,2 трлн долларов США в 2019 году, что составляет 36,2 % ВВП, увеличившись на 1,4 процентных пункта. На сопоставимой основе цифровая экономика Китая выросла на 15,6 % в 2019 году, что выше номинального темпа роста ВВП, составлявшего около 7,85 % за тот же период. Это показывает, что цифровизация стала новой движущей силой экономического развития Китая. Цифровой рост предприятий стал единственным способом соответствовать веяниям времени, реагировать на политические призывы, адаптироваться к отраслевой конкуренции и отвечать на запросы рынка (рисунок 2).

 

image003

Рисунок 2 – Масштаб рынка цифровой экономики Китая в 2005–2019 гг. И его доля в ВВП. Источник данных: Китайская академия информационных и коммуникационных технологий.

 

В будущем с ускорением строительства новой инфраструктуры, дальнейшим развитием технологических инноваций и интегрированных приложений, таких как облачные вычисления, большие данные и искусственный интеллект, цифровая трансформация реальной экономики откроет новый этап своего развития, и масштабы цифровой экономики будут и дальше увеличиваться. По данным Китайской академии информационных и коммуникационных технологий, масштабы цифровой экономики Китая к 2025 году достигнут 10 трлн долларов США, и она станет новой мощной движущей силой для обеспечения качественного экономического роста.

 

2 Общие характеристики прогресса в развитии цифровой экономики Китая

1. Цифровая экономика стремительно развивается, становясь одной из основных движущих сил экономического роста. 24 декабря 2020 года Лу Шань, директор Департамента планирования Министерства промышленности и информационных технологий Китая, заявил на пресс-конференции в Государственной пресс-службе, что в 2019 году масштабы цифровой экономики в стране достигли 35,8 трлн юаней, составляет 36,2 % ВВП, вклад ее в экономический рост превысил 60 % [см.: 8].

 

В контексте усиливающегося давления на китайскую экономическую систему цифровая экономика сохранила быстрые темпы роста как со стороны предложения, так и со стороны спроса, и ее развитие вышло на новый уровень. Масштабы цифровой экономики Китая увеличились с 0,32 трлн долларов США в 2005 году до 5,2 трлн долларов США в 2019 году. При этом доля цифровой экономики в ВВП год от года увеличивается с 14,2 % в 2005 году до 36,2 % в 2019 году. В настоящее время цифровая экономика Китая отстает только от цифровой экономики Соединенных Штатов.

 

2. Ускорение изменения в организации и методах производства. Исследования и разработки предприятий следует ускорить в направлении платформ, сетей и глобализации, перейти от традиционной модели закрытого, независимого и линейного типа к новой модели открытого, совместного и сетевого взаимодействия. Развитие и применение цифровых технологий ускорило процесс трансформации промышленности. Во-первых, китайская промышленность переходит от односторонних НИОКР со стороны предложения к двусторонним НИОКР и проектированию как со стороны предложения, так и со стороны спроса, от индивидуальных и линейных инноваций к платформизации и созданию сетей. Во-вторых, ускоряется переход от традиционных предприятий, ориентированных на производителей, к предприятиям, ориентированным на потребителя, причем некоторые предприятия уже завершили преобразование. Китайские компании начали широко применять новые технологии и новые модели в своих бизнес-операциях и сотрудничать с партнерскими компаниями в целях создания платформ облачных услуг для завершения производства и управления, а также для цифровизации компании. В-третьих, идёт ускорение цифровой трансформации в период кризиса, вызванного пандемией.

 

Распространение COVID-19 в 2020 году создало серьезные угрозы жизни и здоровью людей, а мировая экономика переживает самый серьезный спад со времен Великой депрессии. Китайская экономика также сильно пострадала от COVID-19. В этой ситуации правительство Китая поощряет компании осуществлять цифровую трансформацию с помощью информационных технологий и больших данных. Стремительное развитие цифровой экономики привело к активному созданию новых форм бизнеса, новых моделей и новых отраслей. Цифровая экономика эффективно гарантирует поддержание основной экономической деятельности во время активного периода COVID-19 и эффективно предотвращает неблагоприятное воздействие COVID-19 на экономику и социальную активность. В этот период некоторые компании успешно реализовали цифровую трансформацию, обеспечив прочную основу для развития предприятий в пост-пандемийную эпоху. По состоянию на июнь 2020 года количество получателей онлайн-покупок в Китае увеличилось более чем на 5 % по сравнению с мартом. Количество получателей онлайн-покупок в режиме реального времени достигло 309 млн, что на 44,3 миллиона больше, чем в марте 2020 года, а темпы роста интернет-торговли достигли 16,7 %. В первой половине 2020 года онлайн-покупки в реальном времени стали самым быстрорастущим сектором интернет-экономики в Китае. Число розничных онлайн-пользователей достигло 749 млн, что составляет 79,7 % от общего числа пользователей сети. Национальный рынок интернет-торговли сохраняет позицию номер один в мире в течение семи лет подряд, обеспечивая важную поддержку для формирования новой модели развития [см.: 9].

 

3. Цифровая трансформация китайских предприятий стала разнонаправленной тенденцией. Она включает в себя диверсификацию данных, экологические проекты и интеллектуальное производство [см.: 10].

 

Источники корпоративных данных не ограничиваются традиционными газетами и телевизионными СМИ, информация поступает также от новостных клиентов, коммуникационного программного обеспечения (WeChat и т. д.), информационных платформ (TikTok и т. д.), интернет-платежей и других источников. Корпоративная цифровая экономика – это диверсифицированная тенденция развития. Так, экологическое развитие предприятия имеет двойное значение: во-первых, предприятие следует рыночной экономике и обеспечивает устойчивое развитие своей деятельности. Во-вторых, предприятия соблюдают требования экологии и улучшают свои социальные и экологические преимущества. В ходе развертывания информатизации предприятий их руководители уделяют все больше внимания собственному развитию в области интеллектуального производства и бережливого управления и используют информатизацию для стимулирования цифровой трансформации предприятий. В настоящее время Китай имеет самую большую в мире экономику с полным набором отраслей промышленности. Использование цифровой трансформации для ускорения перехода от производства, ориентированного на традиционные товары, к производству, ориентированному на услуги, не только повысит эффективность производства и добавленную стоимость продукции, но и позволит также стимулировать оптимизацию промышленной структуры и даст возможность найти новые источники роста прибыли [см.: 11].

 

4. Быстрое развитие новых бизнес-форматов, новых моделей и новых отраслей стало новыми точками роста. В условиях цифровой трансформации важно своевременное выявление и внедрение инноваций, обеспечивающих рост ценности продукта или услуги в глазах потенциальных потребителей [см.: 12].

 

С одной стороны, такие технологии, как большие данные, облачные вычисления, мобильный Интернет и Интернет вещей тесно интегрированы с инновациями в бизнес-моделях. С другой стороны, появились новые форматы и инновационные услуги, такие как платформенная экономика, экономика совместного использования и Интернет-финансы. Инновации в бизнес-моделях все больше и больше ускоряются, бизнес-услуги становятся персонализированными, гибкими и общедоступными. Также ускорилась глубокая интеграция обрабатывающей промышленности и сферы услуг.

 

Сервисизация обрабатывающей промышленности Китая постепенно увеличивается, растет спрос на услуги промежуточные – например, производственные, граница между производством и сферой услуг постепенно стирается. Например, Huawei вводит новшества в ИТ-услуги на основе производства, предоставляя при этом аппаратные, сетевые и программные услуги. В то же время цифровые технологии стимулируют проникновение и развитие сферы услуг в обрабатывающей промышленности. Xiaomi запустила индивидуальное производство с компаниями-производителями для создания экологической цепочки Xiaomi. Инновационная связь между обрабатывающей промышленностью и сферой услуг сыграла положительную роль в оптимизации производственного процесса, улучшении бизнес-модели и сокращении затрат.

 

3 Причины быстрого развития цифровой экономики Китая

По данным Всемирного экономического форума (ВЭФ), цифровая экономика пронизывает все аспекты жизни общества, включая характер взаимодействия людей между собой, экономику, навыки, необходимые для организации эффективной работы, и даже процесс принятия политических решений [см.: 13]. В 2012 году команда Booz & Company, всемирно известной консалтинговой организации по вопросам управления, провела анализ и исследования в более чем 150 странах и регионах и обнаружила, что при увеличении уровня цифрового развития стран или регионов на 10 % ВВП на душу населения увеличится на 0,5–0,62 %.

 

1. Значительные достижения в построении цифровой инфраструктуры. В последние годы непрерывное углубление цифрового строительства в Китае способствовало развитию информационной инфраструктуры, интегрированной инфраструктуры и инновационной инфраструктуры, способствовало быстрому росту Интернета вещей и продолжало давать новые сильные импульсы экономике.

 

COVID-19 постоянно увеличивает спрос на оборудование для Интернета вещей в Китае. Согласно статистике Китайской академии информационных и коммуникационных технологий, подключения к Интернету вещей в Китае составляют до 30% мирового рынка; по состоянию на 2020 год масштабы индустрии Интернета вещей в Китае превысили 1,7 трлн юаней. Ожидается, что с постепенной оптимизацией и интеграцией экосистемы Интернета вещей в будущем китайские устройства этого сектора Интернета станут более конкурентоспособными во всем мире.

 

2. Подключенная инфраструктура способствует перестройке производственной цепочки. Хотя COVID-19 поставил, так сказать, мировую экономику на паузу, он не остановил обновление китайской интернет-инфраструктуры. Вместо этого он вызвал интеллектуальную модернизацию обрабатывающей промышленности Китая. В 2020 году высокоскоростная единая цифровая инфраструктура будет играть важную роль в перестройке, оптимизации и обновлении производственной цепочки и цепочки поставок Китая. Согласно «Отчету о развитии Интернета в Китае за 2020 год», по состоянию на конец мая 2020 года оптоволоконная сеть Китая полностью покрыла городские и сельские районы, занимая первое место в мире. При этом на пользователей оптоволокна приходится 93,1 % всех пользователей. В 2019 году общее количество базовых станций 4G в Китае составило 5,44 млн, а потребление трафика данных мобильного доступа в Интернет – 122 млрд ГБ, что является рекордным уровнем в мире. К сентябрю 2020 года количество строящихся базовых станций 5G превысило 480 тысяч (таблица 1). Стабильная, быстрая и доступная цифровая инфраструктура стала залогом устойчивости экономического развития.

 

image005

Таблица 1 – Мировой рейтинг информационной инфраструктуры Китая

 

3. Появляется эффект «ядерного синтеза» цифровой интеграции. Цифровая экономика – это проявление цифровой модернизации реальной экономики. С 2020 года развитие цифровой экономики Китая постепенно демонстрирует тенденцию к интеграции и платформизации. Цифровая экономика позволяет реальной экономике достичь цифровой трансформации, перестраивая и интегрируя процесс создания собственной стоимости, что является своеобразным “созидательным разрушением” традиционных физических отраслей. Цифровая экономика также изменила отношения между физическими отраслями и потребителями, превратив потребителей из пассивных получателей продуктов общественного производства в активных участников. Потребители имеют возможность формулировать свои собственные дифференцированные потребности через цифровую платформу, а производители могут корректировать производственный план в соответствии с этим спросом, чтобы достичь индивидуализации продуктов и услуг, не только повышая дифференциацию своих собственных конкурентных преимуществ, но и лучше удовлетворяя потребности потребителей. Цифровая экономика основана на реальной экономике, и реальная экономика является необходимой средой для того, чтобы цифровая экономика была эффективна. Глубокая интеграция цифровой и реальной экономики – единственный путь, позволяющий экономической системе добиться качественного преобразования.

 

4 Проблемы развития цифровой экономики Китая

В настоящее время цифровая экономика Китая переживает бум. Интернет, большие данные и искусственный интеллект быстро интегрируются в производство и жизнь, быстро появляются новые бизнес-форматы и новые модели. Но стремительно развивающаяся цифровая экономика сталкивается также с многочисленными проблемами.

 

1. В обрабатывающей промышленности отсутствует методология цифровой трансформации. В Китае цифровая трансформация стала лидировать прежде всего в отраслях и на предприятиях, ориентированных на клиента, постепенно переходя к ориентированному на клиента развитию предприятий и проникая в области производства и поставок. Потребности производственных предприятий в цифровой трансформации становятся насущными потребностями. Предприятиям не хватает эффективных данных, инфраструктуры и профессиональных талантов, а организационная структура и корпоративная культура не могут адаптироваться к новой цифровой тенденции. Цифровая трансформация и модернизация сложны, поэтому необходима разработка системной методологии цифровизации.

 

2. Необходимость создания промышленного интернета. Цифровая экономика – это новая концепция. Однако с появлением и развитием потребительского интернета цифровая трансформация предприятий сосредоточена на стороне потребления, а не производства как такового. В целом развитие цифровой экономики Китая еще не сформировало тренда по управлению сверху вниз или мощной платформы для интеграции ресурсов и скоординированного развития. В будущем будет сложно преодолеть внутренние проблемы, упомянутые выше, полагаясь исключительно на спонтанные, спорадические и неэффективные действия предприятий по реализации цифровой трансформации.

 

3. Цифровая безопасность сталкивается с серьезными проблемами. По мере постепенного развития и роста цифровой экономики Китая угрозы безопасности, уязвимости с высоким уровнем риска и сетевые атаки также возрастают. Инфраструктура сталкивается с серьезными угрозами, а финансовый сектор и энергетика стали наиболее уязвимыми областями. По соответствующим данным, всего за три года, с 2011 по 2014, глобальный объем DDoS-атак (распределенная атака отказа в обслуживании) увеличился более чем в 30 раз. Ежегодно в результате различных киберпреступлений и атак мировая экономика теряет до 400 миллиардов долларов США. Развитие Интернета вещей принесло беспрецедентные проблемы сетевой безопасности.

 

5 Предложения по развитию цифровой экономики Китая

Текущий этап – это период больших стратегических возможностей для развития глобальной цифровой экономики. Темпы ее эволюции оказывают серьезное влияние на экономическое развитие Китая. В этих условиях можно сформулировать пять предложений по развитию цифровой экономики страны.

 

1. Ускорить процесс оценки элементов данных. В декабре 2017 года Политбюро Центрального комитета Коммунистической партии Китая провело второе коллективное исследование по реализации национальной стратегии больших данных. Генеральный секретарь Си Цзиньпин указал на необходимость построения цифровой экономики с использованием данных как ключевой элемент. «Мнения Центрального комитета Коммунистической партии Китая и Государственного совета по созданию более полной системы и механизма распределения рыночных факторов производства», опубликованные в 2020 году, в первую очередь рассматривают данные как фактор производства нового типа, предлагая содействовать открытому обмену правительственными данными, повысить ценность социальных ресурсов данных, усилить интеграцию ресурсов данных и защиту безопасности. Необходимо содействовать управлению ценностями на протяжении всего жизненного цикла сбора, маркировки, хранения, передачи, управления и применения данных, преодолевать барьеры данных между различными субъектами и реализовывать интеграцию множества данных, таких как зондирование, контроль, управление и эксплуатация; создавать механизмы сбора и обмена данными для разных субъектов и продвигать внедрение приложений для маркировки и управления данными в различных областях; создать платформы сбора и маркировки данных в Китае и платформы ресурсов данных; ускорить совершенствование рыночной системы цифровой экономики и содействие формированию рынка элементов данных.

 

2. Содействовать цифровой трансформации реальной экономики. Усилить цифровую трансформацию предприятий, направить предприятия реальной экономики к ускорению цифровой модернизации производственного оборудования, углубить цифровое применение производства, управления операциями и рыночными услугами, а также ускорить интеграцию и обмен бизнес-данными. Необходимо помогать предприятиям пользоваться промышленной интернет-платформой, чтобы открыть поток данных и бизнес-поток между потреблением и производством, поставкой и производством, товарами и услугами; развивать новые бизнес-форматы, такие как платформенная экономика, экономика совместного использования и финансирование отраслевых цепочек.

 

3. Сосредоточиться на улучшении основных возможностей отрасли. Прорыв в основных и ключевых технологиях, укрепление фундаментальных исследований, расширение оригинальных инновационных возможностей и стремление оставаться на переднем крае инновационных исследований способствуют получению новых промышленных преимуществ. Необходимо сосредоточиться на таких ключевых областях, как интегральные схемы, базовое программное обеспечение и основное оборудование, а также ускорить устранение недостатков в производственной цепочке основных деталей, основных материалов, передовых базовых технологий.

 

4. Углубление открытого сотрудничества в цифровой экономике. Усиливать координацию политики в области цифровой экономики в разных странах, продвигать пилотные демонстрации сотрудничества в области технологий цифровой экономики, стандартов, регионов и обучения персонала, а также развивать и поддерживать ряд образцовых, ведущих и знаковых проектов международного сотрудничества. Активно участвовать в глобальном инновационном сотрудничестве в области цифровой экономики, укреплять стыковку с Организацией Объединенных Наций, G20, странами БРИКС и другими многосторонними механизмами и форумами цифровой экономики, а также углублять международную взаимную выгоду и взаимовыгодную ситуацию.

 

Государственный советник Китая, министр иностранных дел Ван И заявил в Консультативном комитете Форума международного сотрудничества «Один пояс, один путь» 2020 года, что построение траектории роста «Один пояс, один путь» требует нового импульса в мировой экономике. Цифровой шелковый путь – одно из ключевых направлений следующего этапа совместного строительства «Пояса и пути». В 2020 году трансграничная электронная торговля «Один пояс, один путь» быстро развивалась. За первые три квартала объем трансграничной электронной торговли увеличился на 52,8 % в годовом исчислении, а доля стран маршрута продолжала увеличиваться. Электронная коммерция по Шелковому пути стала новым каналом, новым контентом и новым ярким дрстижением для экономического и торгового сотрудничества между Китаем и странами «пояса и пути» и другими дружественными странами [см.: 14].

 

5. Укрепление возможностей управления цифровой экономикой. В первой половине 2020 года, когда Государственное управление интернет-информации Китая, Министерство промышленности и информационных технологий и другие соответствующие ведомства продолжали принимать меры по целому ряду вопросов кибербезопасности, китайская среда кибербезопасности продемонстрировала тенденцию к постоянному улучшению. Через Гражданский кодекс Китайской Народной Республики, Закон о защите данных Китайской Народной Республики (проект) и другие соответствующие законы и нормативные акты постепенно продвигалась идея цифрового управления; вокруг правительства, социальной мульти-системы управления ускоряется процесс цифровизации; создание национальной платформы онлайн-государственных услуг достигло выдающихся результатов. Правовая система кибербезопасности Китая продолжает совершенствоваться, обеспечивая здоровое развитие цифровой экономики [см.: 15].

 

Заключение

Качественное развитие цифровой экономики Китая неотделимо от интеграции цифровой экономики и всех других сфер жизни. Продвижение и обновление цифровых технологий сыграли важную роль в оптимизации экономической структуры и содействии социальному прогрессу, но существует явление нескоординированного развития в разных регионах или различных отраслях. Стоит отметить, что быстрое развитие цифровой экономики Китая основано на построении цифровой инфраструктуры и достижениях в области информационных технологий. Поэтому необходимыми гарантиями развития цифровой экономики являются расширение строительства цифровой инфраструктуры, ускорение модернизации цифровых технологий и усиление подготовки специалистов в этой области.

 

Правительство Китая придает большое значение развитию цифровизации. Оно последовательно проводит стратегию цифрового Китая, требует ускорения цифрового развития и систематически его контролирует: активно развивает цифровую экономику и создает цифровую индустрию, конкурентоспособную на международном уровне. Усилить построение «цифрового общества», улучшить качество государственных услуг и повысить уровень социального управления; усилить построение цифрового правительства и всесторонне повысить эффективность государственного управления – таковы первоочередные задачи.

 

Тенденция цифрового экономического развития Китая показывает, что развитие цифровой экономики в стране находится на подъеме, и перспективы на будущее очень позитивны.

 

Список литературы

1. Matt C., Hess T., Benlian A. Digital Transformation Strategies // Business & Information Systems Engineering. – 2015. – № 57(5). – Pp. 339–343. DOI: 10.1007/s12599-015-0401-5.

2. Saldanha T. Why Digital Transformations Fail: The Surprising Disciplines of How to Take Off and Stay Ahead. – OaklandCA: Berrett-Koehler Publisher, 2019. – 218 p.

3. Jacobides M. G., Cennamo C., Gawer A. Towards a Theory of Ecosystems // Strategic Management Journal. – 2018. – № 39 (8). – Pp. 2255–2276. DOI: 10.1002/smj.2904.

4. 中华人民共和国2020年国民经济和社会发展统计公报 // National Bureau of Statistics: 国家统计局. – URL: http://www.stats.gov.cn/tjsj/zxfb/202102/t20210227_1814154.html (дата обращения 28.02.2021).

5. Рост ВВП Китая превзошел все ожидания // Российская газета. – URL: https://rg.ru/2021/01/20/rost-vvp-kitaia-prevzoshel-vse-ozhidaniia.html (дата обращения: 28.02.2021).

6. 杜睿云, 王宝义。 新零售:研究述评及展望 // 企业经济. – 2020. – № 39 (08). – С. 128–135. DOI: 10.13529/j.cnki.enterprise.economy.2020.08.016.

7. 彭非, 袁卫, 吴翌琳。中国发展报告 2019: Studies on China’s Development Index. – 北京: 中国人民大学出版社, 2020. – 242 с.

8. 2019年数字经济对经济增长贡献率达60%以上 // Baidu: 百家号. – URL: https://baijiahao.baidu.com/s?id=1686931885240536651 (дата обращения 28.02.2021).

9. CNNIC发布第46次《中国互联网络发展状况统计报告》 // ChinaInternetNetworkInformationCenter: 中國互聯網絡信息中心. – URL: http://cnnic.cn/gywm/xwzx/rdxw/202009/t20200929_71255.htm (дата обращения 28.02.2021).

10. 2020年中国数据驱动型企业成长路径研究报告 // iResearch: 报告_艾瑞网. – URL: http://report.iresearch.cn/report/202007/3621.shtml (дата обращения 28.02.2021).

11. Dogcher Chen. TalkingData:多点化、场景化、智能化成为企业数字化转型3个趋势 // 360doc个人图书馆. – URL: http://www.360doc.com/content/19/1207/13/31667578_878051558.shtml (дата обращения 28.02.2021).

12. Яненко М. Б., Яненко М. Е. Маркетинговые инновации в экономике знаний: современное состояние, проблемы и перспективы развития // Технико-технологические проблемы сервиса. – 2015 – № 2 (32). – C. 88–95.

13. Цифровая экономика – новая парадигма ускоренного экономического развития // Евразийская организация экономического сотрудничества. – URL: https://eurasianeconomic.org/1001/2018/06/29/document4042.phtml (дата обращения 28.02.2021).

14. 数字经济为一带一路添翼 // Baidu: 百家号. – URL: https://baijiahao.baidu.com/s?id=1687400246577568477 (дата обращения 28.02.2021).

15. 2020年中国数字经济发展报告 // Research Report – Market Research Reports & Industry Analysis for China: 前瞻产业研究院. – URL: https://bg.qianzhan.com/report/detail/2008191709558723.html (дата обращения 28.02.2021).

 

References

1. Matt C., Hess T., Benlian A. Digital Transformation Strategies. Business & Information Systems Engineering, 2015, no. 57(5), pp. 339–343. DOI: 10.1007/s12599-015-0401-5.

2. Saldanha T. Why Digital Transformations Fail: The Surprising Disciplines of How to Take Off and Stay Ahead. Oakland CA: Berrett-Koehler Publisher, 2019, 218 p.

3. Jacobides M. G., Cennamo C., Gawer A. Towards a Theory of Ecosystems. Strategic Management Journal, 2018, no. 39 (8), pp. 2255–2276. DOI: 10.1002/smj.2904.

4. Statistical Communiqué of the People’s Republic of China on National Economic and Social Development in 2020 [Zhōng huá rén mín gòng hé guó 2020 nián guó mín jīng jì hé shè huì fā zhǎn tǒng jì gōng bào]. Available at: http://www.stats.gov.cn/tjsj/zxfb/202102/t20210227_1814154.html (accessed 28.02.2021).

5. China’s GDP Growth Has Surpassed All Expectations [Rost VVP Kitaya prevzoshel vse ozhidaniya]. Available at: https://rg.ru/2021/01/20/rost-vvp-kitaia-prevzoshel-vse-ozhidaniia.html (accessed 28.02.2021).

6. Du Ruiyun, Wang Baoi. New Retail: An Overview of Research and Prospects [Xīn líng shòu: yán jiū shù píng jí zhǎn wàng]. Qǐ yè jīng jì (Corporate Economics), 2020, no. 39 (08), pp. 128–135. DOI: 10.13529/j.cnki.enterprise.economy.2020.08.016.

7. Peng Fei, Yuan Wei, Wu Yilin. China Development Report 2019: Studies on China’s Development Index [Zhōng guó fā zhǎn bào gào 2019]. Beijing: ChinaRenminUniversity Press, 2020, 242 p.

8. In 2019, the Contribution of the Digital Economy to Economic Growth Reached More Than 60% [2019 nián shù zì jīng jì duì jīng jì zēng cháng gòng xiàn shuài dá 60 % yǐ shàng]. Available at: https://baijiahao.baidu.com/s?id=1686931885240536651 (accessed 28.02.2021).

9. CNNIC Has Published the 46th Statistical Report on the State of Internet Development in China [CNNIC fā bù dì 46 cì “Zhōng guó hù lián wǎng luò fā zhǎn zhuàng kuàng tǒng jì bào gào”]. Available at: http://cnnic.cn/gywm/xwzx/rdxw/202009/t20200929_71255.htm (accessed 28.02.2021).

10. Report on the Study of the Growth Trajectory of China’s Enterprises, Based on Data [2020 nián zhōng guó shù jù qū dòng xíng qǐ yè chéng cháng lù jìng yán jiū bào gào]. Available at: http://report.iresearch.cn/report/202007/3621.shtml (accessed 28.02.2021).

11. Dogcher Chen. TalkingData: Multi-PointMode, Scenes and Intelligence Have Become Three Trends in the Digital Transformation of the Enterprise [TalkingData: duō diǎn huà, cháng jǐng huà, zhì néng huà chéng wéi qǐ yè shù zì huà zhuǎn xíng 3 gè qū shì]. Available at: http://www.360doc.com/content/19/1207/13/31667578_878051558.shtml (accessed 28.02.2021).

12. Yanenko M. B., Yanenko M. E. Marketing Innovations in the Knowledge Economy: Current Status, Problems and Prospects of Development [Marketingovye innovatsii v ekonomike znaniy: sovremennoe sostoyanie, problemy i perspektivy razvitiya]. Tekhniko-tekhnologicheskie problemy servisa (Technical and Technological Problems of Service), 2015, no. 2 (32), pp. 88–95.

13. Digital Economy – a New Paradigm of Accelerated Economic Development [Tsifrovaya ekonomika – novaya paradigma uskorennogo ekonomicheskogo razvitiya]. Available at: https://eurasianeconomic.org/1001/2018/06/29/document4042.phtml (accessed 28.02.2021).

14. Digital Economy Adds a Wing to the Belt and Path [Shù zì jīng jì wéi yī dài yī lù tiān yì]. Available at: https://baijiahao.baidu.com/s?id=1687400246577568477 (accessed 28.02.2021).

15. China Digital Economic Development Report 2020 [2020 nián zhōng guó shù zì jīng jì fā zhǎn bào gào]. Available at: https://bg.qianzhan.com/report/detail/2008191709558723.html (accessed 28.02.2021).

 
Ссылка на статью:
Ли Шуцюань. Анализ проблем и факторов успеха развития цифровой экономики Китая // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 1. – С. 55–70. URL: http://fikio.ru/?p=4339.

 
© Ли Шуцюань, 2021

УДК 172

 

Арефьев Михаил Анатольевич – Санкт-Петербургский государственный аграрный университет, заведующий кафедрой философии и культурологии, доктор философских наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: ant-daga@mail.ru

SPIN: 9986-1955

Клешнева Любовь Ильинична – Санкт-Петербургский государственный аграрный университет, аспирант кафедры философии и культурологии, Санкт-Петербург, Россия.

Email: uliunuchna@mail.ru

SPIN: 8007-8740

Авторское резюме

Состояние вопроса: Социокультурная практика информационного общества вызвала к жизни такой социальный институт, как волонтёрство. В современном обществе волонтёрство решает ряд задач: осуществление помощи нуждающимся, поддержка лиц, находящихся в затруднительном положении, что в наибольшей степени проявилось в эпоху пандемии.

Результаты: Двадцать первый век в современной России вызвал к жизни феномен волонтёрства как проявление многовековой традиции реализации альтруистического чувства в человеческом сообществе. Функционально это поддерживает лучшие духовные качества личности: солидарность, сочувствие, сопереживание.

Область применения результатов: Результаты исследования могут быть использованы для преподавания курса философии, разделов «Социальная философия» и «Этика». С практической точки зрения выводы могут быть использованы при подготовке студентов к социальной работе.

Методы исследования: В статье применены философские и общенаучные методы, в том числе используется системный подход, метод культурно-сравнительного анализа. Ведущим является методология социально-философского исследования.

Выводы: Волонтёрство – это феномен социальной активности, один из показателей развития гражданского общества. Коммуникационные аспекты социального бытия человека как явление информационного общества выступают движущей силой волонтёрского движения.

 

Ключевые слова: волонтёрство; информационное общество; коммуникации; высшие духовные ценности; общественные функции волонтёрского движения.

 

Volunteering as an Emerging Social and Cultural Institution of Information Society

 

Arefiev Mikhail Anatolyevich – Saint Petersburg State Agrarian University, Head of the Department of Philosophy and Cultural Studies, Doctor of Philosophy, Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: ant-daga@mail.ru

Kleshneva Lyubov Ilinichna – Saint Petersburg State Agrarian University, postgraduate student of the Department of Philosophy and Cultural Studies, Saint Petersburg, Russia.

Email: uliunuchna@mail.ru

Abstract

Background: The sociocultural practice of our time has given rise to such a social institution as volunteering. In modern society, volunteering solves a number of tasks: providing assistance to those in need, supporting people in difficult situations, which is so evident in the era of the pandemic.

Results: The twenty-first century in modern Russia has brought to life the phenomenon of volunteering as a manifestation of the centuries-old tradition of expressing altruistic feelings in the human community. Functionally, this phenomenon maintains the best spiritual qualities of the individual: solidarity, sympathy, empathy.

Implications: The research results can be used in teaching philosophy, social philosophy and ethics. From a practical point of view, the findings can be useful in training students for social work.

Research methods: The article uses philosophical and general scientific methods, including a systematic approach, the method of cultural and comparative analysis. The leading one is the methodology of social and philosophical research.

Conclusion: Voluntary work is a manifestation of social activity, one of the indicators of civil society development. The communication aspects of human social life as a phenomenon of information society are the driving force of the volunteer movement.

 

Keywords: volunteering; information society; communications; higher spiritual values; social functions of the volunteer movement.

 

Понятие «социокультурный институт» – одно из самых востребованных сегодня в социальной философии, философии культуры и социологии. «Институт», «институционализация», «институция» – эти близкие по смыслу термины, тем не менее, несут различную содержательную нагрузку. Понятие «институт» чаще всего определяется как устойчивая форма совместной деятельности людей по использованию общественных ресурсов для удовлетворения материальных и духовных потребностей человека и социума. Петербургский социальный философ А. Г. Давыденкова определяет социальный институт как «специфическое социальное образование, призванное обеспечить воспроизводство общественных отношений, надёжность и регулярность удовлетворения основных потребностей общества и человека. Благодаря социальным институтам в обществе достигается стабильность, предсказуемость поведения людей, устойчивость их социальных связей» [7, с. 34].

 

Уральские исследователи Т. С. Васильева и В. В. Орлов характеризовали институт по преимуществу как социальное учреждение следующими словами: «Право родственно морали и возникает из нравственных взглядов и норм с появлением классов и государства. Определённая часть нравственного сознания и норм “ужесточается” и формализуется, превращаясь в явления права. В отличие от морали, право имеет своё учреждение, или институт, – государство» [4, с. 274]. Поскольку социальный институт выступает как сложная конструкция, то в её основе заложены нормативные связи, которые соединяют типы поведения с культурными стандартами. Поэтому в социальной философии под институтом понимается совокупность лиц, учреждений, осуществляющих конкретные общественные функции по установленным определённым образом правилам.

 

Несколько иначе социальный институт характеризуется в социологической литературе. В качестве примера можно взять его определение из Российской социологической энциклопедии: это «относительно устойчивые типы и формы социальной практики, посредством которых организуется общественная жизнь, обеспечивается устойчивость связей и отношений в рамках социальной организации общества» [8]. Здесь акцент делается на различные формы социальной практики, поэтому деятельность социальных институтов определяется, во-первых, набором специфических социальных норм и предписаний, регулирующих соответствующие типы поведения; во-вторых, интеграцией их в социально-политическую идеологию и ценностную структуру общества; в-третьих, наличием материальных средств и условий, обеспечивающих успешное выполнение нормативных предписаний и осуществление социального контроля. Данное понимание содержательной стороны социального института позволяет нам выявить специфику, организационные особенности такого становящегося института российского гражданского общества, как волонтёрство.

 

Термин «институционализация» связан с юридическим понятием «институция», что говорит о таком процессе, как социализационное закрепление институтов. Завершением процесса институционализации является формирование нового вида социальной деятельности или появление нового культурного института. В философии образования институционализация используется для выявления специфики познавательных процессов. В этом контексте мы можем привести высказывание академика РАЕН А. О. Бороноева о процессе институционализации социологии как научной дисциплины в нашей стране. Он пишет: «В развитии социологии и социологического образования в России Санкт-Петербургский университет на всех этапах занимает особое место. Не будет преувеличением, если скажем, что институционализация отечественной социологии во многом проходила в этом университете. Здесь работали и создавали свои труды Н. И. Кареев, Н. М. Коркунов, А. С. Лаппо-Данилевский, М. И. Туган-Барановский, Л. И. Петражицкий, П. А. Сорокин, К. М. Тахтарёв, Н. А. Гредескул и др.» [2, с. 16]. Для нас в данной статье институционализация связана с процессом появления и становления волонтерского движения как одного из видов социальной активности.

 

Социальное бытие современной России напрямую связано с проблемами мирового масштаба, вызванными пандемией коронавируса. Эпидемия стала мощным импульсом для развития добровольческого движения волонтёров. Хотя, если мы обратимся к истории этого вопроса, то для нашей страны прообразом волонтёрства было формирование движения стройотрядов. Молодёжно-студенческие стройотряды были обязательным элементом быта и проявлением социальной активности советских студентов. Социальные философы пишут: «Если в советское время одним из важнейших социальных институтов, способствующих социализации молодёжи, и в первую очередь студенчества, было стройотрядовское движение, то сегодня на смену ему пришло волонтёрство» [13, с. 214].

 

Особенностью стройотрядовского движения была его иерархичность, вертикаль руководства от всесоюзного масштаба (Центральный штаб стройотрядов при ЦК ВЛКСМ) до штабов вузовского или техникумовского уровня. Волонтёрство в этом плане отличается большей стихийностью, самодеятельностью и самостоятельностью. Хотя после указа 2017 года Президента В. В. Путина «О Дне добровольца (волонтера)» [см.: 14], официоз и формальная сторона стали набирать силу. Показателем формализации отношения к движению стали многочисленные инструкции на тему «Как стать волонтёром?» Сегодня функционируют различные центры поддержки волонтерства (по сути дела идёт коммерциализация движения), создана единая информационная система добровольчества, проводятся обучающие курсы и конкурсы и т. д. По нашему запросу на сегодня нашлось 19 миллионов результатов (то есть материалов) в Интернете, посвященных волонтёрскому движению в России, а под ними, как правило, рубрикации: показать только коммерческие предложения, разместить рекламу и пр.

 

Несмотря на отдельные попытки использовать обращение к волонтёрству в асоциальных, с нашей точки зрения, целях, мы настаиваем на позитивном восприятии этого феномена. Волонтёрство как проявление социальной активности с акцентом на экономическую составляющую основательно проанализировано профессором Кубанского государственного технологического университета М. Б. Щепакиным с соавторами [см.: 15]. Ими была проведена исследовательская работа по анализу различных способов определения содержания волонтёрской деятельности. В исследовании была поставлена задача определения самого понятия и сущностных характеристик волонтёрства. Во-первых, со ссылкой на словарь-справочник по социальной работе дано определение волонтёрства как широкого круга деятельности, включая традиционные формы взаимопомощи и самопомощи, официальное предоставление услуг и другие формы гражданского участия, которые осуществляются добровольно на благо широкой общественности без расчёта на денежное вознаграждение [см.: 6]. Во-вторых, подчёркнуто, что эта неоплачиваемая, сознательная, добровольная деятельность на благо других основана на идеях бескорыстного служения гуманным идеалам человечества и не преследует целей извлечения прибыли, получения оплаты или карьерного роста. В-третьих, отмечается, что в основе волонтёрского движения лежит старый, веками наработанный принцип: хочешь почувствовать себя человеком – помоги другому (одна из формулировок «золотого» правила морали). В-четвертых, для усиления значимости третьего пункта сделана ссылка на работу Джесси Рассел: «Волонтёры не получают зарплату не потому что они бесполезны, а потому что они бесценны» [11, с. 115]. Всё же нам в большей степени импонирует определение волонтёрского движения, данное московским социологом В. А. Сушко (МГУ им. М. В. Ломоносова), которая пишет: «Волонтёрство традиционно определяется как форма гражданского участия, которое обычно осуществляется добровольно на благо широкой общественности… Особое распространение альтруистическая помощь получает посредством социальных сетей» [12, с. 43.]. Акцентуация на альтруистической составляющей волонтёрства имеет давнюю традицию в отечественной социально-философской мысли [см.: 1].

 

В качестве институционально закреплённой практики волонтёрство выполняет следующие функции: во-первых, экономическую, поскольку оно является одним из социальных ресурсов; во-вторых, социализирующую, в результате осуществления которой волонтёр устанавливает качественно новые социальные связи, приобщается к миру высших духовных ценностей (альтруизм, взаимопомощь, солидарность, справедливость и др.); в-третьих, досуговую (участие волонтёров в культурных мероприятиях – например, студенты Санкт-Петербургского института искусства и культуры традиционно участвуют как волонтёры в мероприятии «Ночь музеев»); в-четвёртых, воспитательную – в приобретении опыта личностного общения и т. д.

 

Сегодня значительную роль в организации волонтёрского движения играют социальные сети, актуальность которых особенно возросла в условиях пандемии. В исследовательской литературе появился даже термин «сетевая гражданская активность» [см.: 9; 10]. Социальные сети – это множество Интернет-сообществ (Facebook, MySpace, Twitter, «ВКонтакте», «Одноклассники» и др.). Их появление связано с созданием определённых технологий, которые способны к проверке и передаче информации. Кроме регистрации в рамках той или иной сети каждому пользователю выделяется отдельное личное пространство (для текстовой информации, фото, аудио- и видеофайлов). У пользователей социальных сетей появилась возможность соорганизовываться по интересам, публично обсуждать интересующие их вопросы и принимать коллективное решение. Функция общения таким образом становится ведущей для пользователей социальными сетями. В качестве примера можно привести данные по опросу самарских студентов (Самарский национальный исследовательский университет имени академика С. П. Королёва, 110 человек, имеющих опыт волонтёрства): «Обращение к ресурсам Интернета позволило опрошенным решить следующие задачи:

– получить информацию – 93,5 % опрошенных;

– найти единомышленников – 88,7 %;

– передать информацию – 79 %;

– уточнить информацию – 59,6 %;

– поблагодарить – 43 %;

– разместить информацию в качестве рекламы – 24,1 %;

– выяснить личные отношения – 1,6 %» [3, с. 281].

 

Ответы свидетельствуют, что Интернет работает как средство решения задач информационного характера. Это показывает, что российская молодёжь, а студенческая – особенно, позитивно относится к становящемуся в России постиндустриальному (информационному) обществу.

 

В научной литературе, посвященной выявлению сущностных характеристик информационного общества, существует великое множество публикаций. Мы присоединяемся к суждению В. С. Гриценко, которая характеризует этот тип социального бытия следующими словами: «Во второй половине ХХ века передовые страны вступают в новую стадию развития, названную постиндустриальным (информационным) обществом. Мы будем пользоваться этими терминами как синонимами… Исследователи определяют этот этап развития также как «информационное общество», «постбуржуазное общество», «посткапиталистический строй», «постпредпринимательское общество», «поздний капитализм», «общество знаний». Интересен шведский термин (К-общество), выражающий три аспекта нового общества: знание, компетенция и коммуникация» [5, с. 84]. Отметим в заключение, что коммуникации как явление информационного общества выступают движущей силой волонтёрского движения, зиждущегося на взаимной помощи и поддержке, с одной стороны, и необходимости осуществления витальной жизненной потребности в общении (коммуникации) – с другой.

 

Список литературы

1. Арефьев М. А., Давыденкова А. Г. Принцип взаимопомощи русского анархоколлективизма как базисная ценность отечественного кооперативного движения // Сборник материалов XV Свято-Троицких ежегодных международных академических чтений в Санкт-Петербурге. 27–30 мая 2015 г. / Отв. ред. Д. В. Шмонин. – СПб.: РХГА, 2015. – С. 266–268.

2. Бороноев А. О. Социология и социологическое образование в Санкт-Петербургском государственном университете: К 25-летию факультета социологии. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского государственного университета, 2014. – 263 с.

3. Вандышева Л. В. Особенности интернет-общения волонтёров // Азимут научных исследований: педагогика и психология. – 2016. – № 2(15). – С. 280–282.

4. Васильева Т. С., Орлов В. В. Социальная философия: Учебное пособие. – 4-е изд., перераб. и доп. – Пермь: Издательство Пермского государственного университета, 2007. – 340 с.

5. Гриценко В. С. Труд в постиндустриальном обществе. – Пермь: Издательство Пермского национального исследовательского политехнического университета, 2013. – 210 с.

6. Гулина М. А. Волонтёрство // Словарь-справочник по социальной работе. – СПб.: Питер, 2008. – 395 с.

7. Давыденкова А. Г. Философия личности и культурно-институциональные процессы. – СПб.: ЛГУ имени А. С. Пушкина, 2005. – 220 с.

8. Институт социальный // Российская социологическая энциклопедия. – URL: http://www.вокабула.рф/словари/социологический-словарь/институт-социальный (дата обращения 01.03.2021).

9. Мартьянов Д. С. Социологическое исследование политического сознания интернет-пользователей // Вестник Ленинградского государственного университета имени А. С. Пушкина. – 2013. – Т. 2. – № 1. – С. 195–203.

10. Соколов А. В. Сетевая гражданская активность в современной России // Вестник Костромского государственного университета имени Н. А. Некрасова. – 2013. – № 6. – С. 159–161.

11. Рассел Д. Волонтёрство. – М.: Дело, 2013. – 170 с.

12. Сушко В. А. Проявление волонтёрства в современном российском обществе // Теория и практика общественного развития. – 2017. – № 11. – С. 43–46.

13. Туфанов А. О. Вишняков М. А. Волонтёрское движение как показатель общественной самоорганизации: философские и социально-этические аспекты // Философия науки: история и современность: монография / под ред. И. Д. Осипова, С. Н. Погодина. – СПб.: ПОЛИТЕХ-ПРЕСС, 2020. – С. 208–219.

14. Указ Президента Российской Федерации от 27.11.2017 г. № 572 О Дне добровольца (волонтера). – URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/42521 (дата обращения 01.03.2021).

15. Щепкин М. Б., Михайлова В. М., Повесткина А. А. Волонтёрство в обеспечении роста социальной ответственности бизнеса // Sciences of Europe. – 2017. – № 13. – С. 82–87.

 

References

1. Arefev M. A., Davydenkova A. G. The Principle of Mutual Assistance of Russian Anarcho Collectivism as the Basic Value of the Domestic Cooperative Movement [Printsip vzaimopomoschi russkogo anarkhokollektivizma kak bazisnaya tsennost otechestvennogo kooperativnogo dvizheniya]. Sbornik materialov XV Svyato-Troitskikh ezhegodnykh mezhdunarodnykh akademicheskikh chteniy v Sankt-Peterburge, 27–30 Maya 2015 goda (Collected Materials of the XV Holy Trinity Annual International Academic Readings in St. Petersburg, 27–30 May 2015). Saint Petersburg: RKhGA, 2015, pp. 266–268.

2. Boronoev A. O. Sociology and Sociological Education at St. Petersburg State University: On the 25th Anniversary of the Faculty of Sociology [Sotsiologiya i sotsiologicheskoe obrazovanie v Sankt-Peterburgskom gosudarstvennom universitete: K 25-letiyu fakulteta sotsiologii]. Saint Petersburg: Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo gosudarstvennogo universiteta, 2014, 263 p.

3. Vandysheva L. V. Features of Internet Communication of Volunteers [Osobennosti internet-obscheniya volonterov]. Azimut nauchnykh issledovaniy: pedagogika i psikhologiya (Azimuth of Scientific Research: Pedagogy and Psychology), 2016, no. 2 (15), pp. 280–282.

4. Vasileva T. S., Orlov V. V. Social Philosophy [Sotsialnaya filosofiya]. Perm: Izdatelstvo Permskogo gosudarstvennogo universiteta, 2007, 340 p.

5. Gritsenko V. S. Labor in a Post-Industrial Society [Trud v postindustrialnom obschestve]. Perm: Izdatelstvo Permskogo natsionalnogo issledovatelskogo politekhnicheskogo universiteta, 2013, 210 p.

6. Gulina M. A. Volunteering [Volonterstvo]. Slovar-spravochnik po sotsialnoy rabote (Dictionary-Guide to Social Work). Saint Petersburg: Piter, 2008, 395 p.

7. Davydenkova A. G. Philosophy of Personality and Cultural and Institutional Processes [Filosofiya lichnosti i kulturno-institutsionalnye protsessy]. Saint Peterburg: LGU imeni A. S. Pushkina, 2005, 220 p.

8. Social Institute [Institut sotsialnyy]. Available at: http://www.вокабула.рф/словари/социологический-словарь/институт-социальный (accessed 01 Marth 2021).

9. Martyanov D. S. A Sociological Study of the Political Consciousness of Internet Users [Sotsiologicheskoe issledovanie politicheskogo soznaniya internet-polzovateley]. Vestnik Leningradskogo gosudarstvennogo universiteta imeni A. S. Pushkina (The Bulletin of Leningrad State University named after Alexander Pushkin), 2013, vol. 2, no. 1, pp. 195–203.

10. Sokolov A. V. Network Civil Activity in Modern Russia [Setevaya grazhdanskaya aktivnost v sovremennoy Rossii]. Vestnik Kostromskogo gosudarstvennogo universiteta imeni N. A. Nekrasova (Bulletin of KostromaStateUniversity named after N. A. Nekrasov), 2013, no. 6, pp. 159–161.

11. Rassel D. Volunteering [Volonterstvo]. Moscow: Delo, 2013, 170 p.

12. Sushko V. A. The Manifestation of Volunteerism in Modern Russian Society [Proyavlenie volonterstva v sovremennom rossiyskom obschestve]. Teoriya i praktika obschestvennogo razvitiya (Theory and Practice of Social Development), 2017, no. 11. pp. 43–46.

13. Tufanov A. O. Vishnyakov M. A. The Volunteer Movement as an Indicator of Social Self-Organization: Philosophical and Socio-Ethical Aspects [Volonterskoe dvizhenie kak pokazatel obschestvennoy samoorganizatsii: filosofskie i sotsialno-eticheskie aspekty]. Filosofiya nauki: istoriya i sovremennost (Philosophy of Science: History and Modernity). Saint Petersburg: POLITEKh-PRESS, 2020, pp. 208–219.

14. Decree of the President of the Russian Federation no. 572 of 27.11.2017 On the Day of the Volunteer (Volunteer) [Ukaz Prezidenta Rossiyskoy Federatsii ot 27.11.2017 g. no. 572 O Dne dobrovoltsa (volontera)]. Available at: http://www.kremlin.ru/acts/bank/42521 (accessed 01 March 2021).

15. Schepkin M. B., Mikhaylova V. M., Povestkina A. A. Volunteerism in Ensuring the Growth of Social Responsibility of Business [Volonterstvo v obespechenii rosta sotsialnoy otvetstvennosti biznesa]. Sciences of Europe, 2017, no. 13, pp. 82–87.

 
Ссылка на статью:
Арефьев М. А., Клешнёва Л. И. Волонтёрство как формирующийся социальный и культурный институт информационного общества // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 1. – С. 71–79. URL: http://fikio.ru/?p=4314.

 
© М. А. Арефьев, Л. И. Клешнёва, 2021

УДК 327

 

Сирота Наум Михайлович Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, профессор кафедры истории и философии, доктор политических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: sirotanm@mail.ru

SPIN: 7312-5333

Мохоров Геннадий Анатольевич – Военная академия связи имени Маршала Советского Союза С. М. Буденного, профессор кафедры гуманитарных и социально-экономических дисциплин, доктор исторических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: g.mohorov@gmail.com

SPIN: 6726-9623

Хомелева Рамона Александровна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, профессор кафедры истории и философии, доктор философских наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: homeleva@yandex.ru

SPIN: 6693-0424

Авторское резюме

Состояние вопроса: В теории международных отношений остаются мало исследованными формирование «новой нормальности» глобальной миросистемы, эволюция функционирующего мироустройства в полицентрический миропорядок и адаптация России к этому процессу.

Результаты: В складывающейся международно-политической ситуации перспективы России в глобальном соперничестве в существенной степени зависят от обретения постсоветской национально-государственной идентичности и использования инструментария «умной» внешней политики. Жесткий внешнеполитический курс способен деградировать и стать фактором отвлечения общества от задач национального возрождения, подрыва его потенциала, как это произошло с СССР.

Область применения результатов: Предложенный подход отражает авторскую позицию по вопросу о наиболее продуктивных направлениях геостратегии России в долгосрочной перспективе, позволяющих усилить ее влияние на международные процессы.

Выводы:

1. При нынешних технико-экономических возможностях России стратегический выбор в пользу присоединения к одному из основных акторов мировой политики (США, Евросоюз, Китай) означал бы ту или иную форму её зависимости и подчинения.

2. Оптимальная стратегия России видится в маневрировании, сочетающем взаимодействие с западным (евроатлантическим) сообществом, включая элементы экономической интеграции, с использованием для своего развития потенциала государств азиатско-тихоокеанского региона (АТР).

 

Ключевые слова: «новая нормальность»; полицентрический миропорядок; глобальное управление; национально-государственная идентичность России; «умная» внешняя политика.

 

Russia in the “New Normality” of the Global World System

 

Sirota Naum Mikhailovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Professor of the Department of History and Philosophy, Doctor of Political Sciences, Saint Petersburg, Russia.

Email: sirotanm@mail.ru

Mokhorov Gennady Anatolyevich – Military Academy of Communications named after Marshal of the Soviet Union S. M. Budyonny, Professor of the Department of Humanities and Socio-Economic Disciplines, Doctor of Letters, Saint Petersburg, Russia.

Email: g.mohorov@gmail.com

Khomeleva Ramona Aleksandrovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Professor of the Department of History and Philosophy, Doctor of Philosophy, Saint Petersburg, Russia.

Email: homeleva@yandex.ru

Abstract

Background: In the theory of international relations, the formation of a “new normality” of the global world system, the evolution of a functioning world order into a polycentric one and Russia’s adaptation to this process are studied insufficiently.

Results: In the current international political situation, Russia’s prospects in global rivalry largely depend on the acquisition of a post-Soviet national-state identity and the use of smart foreign policy tools. A tough foreign policy course can degrade and become a factor in diverting society from the tasks of national revival, weakening its capacity, as it happened in the USSR.

Implications: The proposed approach reflects the authors’ position on the issue of the most productive trends of Russia’s geostrategy in the long term, allowing it to increase its influence on international processes.

Conclusion:

1. Within the current technical and economic capabilities of Russia, a strategic choice in favor of joining one of the main actors in world politics (USA, European Union, China) would mean one or another form of its dependence and subordination.

2. Russia’s optimal strategy seems to be in maneuvering that combines interaction with the Western (Euro-Atlantic) community, including elements of economic integration, using the potential of the APR states for its development.

 

Keywords: “new normality”; polycentric world order; global governance; the national-state identity of Russia; smart foreign policy.

 

Современный мир находится в стадии стремительных изменений, перспективы которых во многом неясны. Их скорость такова, что в течение последних лет спрессовалось содержание категорий «пространство-время». С учетом новейших отечественных и зарубежных публикаций в статье предпринимается попытка раскрытия места и роли России в международно-политических процессах последних десятилетий, факторов ее влияния на динамику мирового развития.

 

Переломный период в развитии глобальной миросистемы известные отечественные и зарубежные эксперты оценивают как становление «новой нормальности» в глобальной миросистеме [см.: 1]. В прогнозе ИМЭМО РАН в качестве важнейшей характеристики современных международных отношений последних лет рассматривается высокий уровень неопределенности, к 2020 г. уступающей место негативной неопределённости на среднесрочном горизонте 2024–2025 гг. [см.: 2, с. 99].

 

Причина этой трансформации, по мнению авторов прогноза, кроется в росте напряженности на глобальном уровне и конфликтогенности – на региональном и национальном, синергия которых будет усугублять негативные ожидания и препятствовать установлению доверия, достижению взаимоприемлемых решений и компромиссов. Одновременно в русле наметившейся в последние годы тенденции теряют легитимность и эффективность функционирующие правовые, регулятивные механизмы, институты и инструменты.

 

Пандемия коронавируса актуализирует вопрос о формулировании мировым сообществом новой парадигмы общественной динамики – ответственного социального развития. Её инструментарий на национальном и глобальном уровне предстоит выработать.

 

Происходящие в мире общественные трансформации свидетельствуют о его движении в направлении полицентричности и цивилизационной разнородности, формировании сложной многослойной системы с конкурирующими и часто пересекающимися интересами становления, по выражению сотрудника влиятельной исследовательской корпорации РЭНД М. Мазарра, «смешанного» миропорядка [см.: 3].

 

Прогнозируется и другой сценарий – возникновение «новой биполярности» по линии «США – Китай» с соответствующей перегруппировкой альянсов и государств. Перспектива превращения Китая в полюс притяжения для недовольных Соединенными Штатами стран и народов, на наш взгляд, весьма проблематична прежде всего ввиду гетерогенности мирового сообщества и конфликтности интересов акторов. Высказывается гипотетическое предположение о том, что в новой биполярности роль «полюсов» сыграют «страны золотого миллиарда» и «обездоленная часть человечества».

 

Первый из этих сценариев – полицентризации мира – представляется наиболее вероятным ввиду доминирования мегатрендов глобализации, интеграции и демократизации, которые взаимовлияют друг на друга и оказывают повсеместное воздействие на мировое развитие [см.: 4]. Полицентризм как антитеза биполярности не является гарантией международной стабильности, поскольку увеличение числа конкурирующих центров силы не может не сопровождаться возникновением элементов дезорганизации и в худшем варианте способно привести к хаосу.

 

Важнейшей характеристикой переходного периода к полицентризму является рост числа вызовов и угроз безопасности государств, имеющих экзистенциальный характер и требующих консолидированной реакции разнообразных акторов – от местного самоуправления до глобальных ТНК и руководства великих держав. Возникшие во второй половине ХХ века угрозы глобального, регионального и национального масштаба усугубились и дополнились новыми: транснационализация организованной преступности в целом и трансграничный по масштабу оборот наркотиков в частности; противоправные операции в сфере высоких технологий и масштабная, обретшая почти государственный размах, киберпреступность; пандемии, деградация окружающей среды и др.

 

Среди факторов, определяющих динамику современного мира, вес и влияние государств, преобладают экономические и научно-технические. Именно эти факторы наиболее значимы для обеспечения основной потребности населения – в благосостоянии. Акцент на экономических факторах силы характерен для ведущих держав мира – США и Китая.

 

Экономическое соперничество может обостриться и стать ещё более значимой частью мировой конкуренции из-за начавшейся смены технологического уклада – цифровой революции, новой волны роботизации, почти революционных изменений в медицине, образовании и энергетической сфере [см.: 5].

 

Вместе с тем ограниченно повышается значимость военной силы. На верхнем, глобальном уровне её прямое применение сдерживается ядерным фактором, но военная сила широко используется на низких уровнях – внутренних противостояний, гражданских войн и субрегиональных конфликтов.

 

Противостояние между Россией и Западом, США и Китаем, по ряду параметров обладающее признаками холодной войны второй половины ХХ века, подрывает управляемость международными рисками, блокирует сложившиеся механизмы согласования интересов. Возросла вероятность возникновения конфликтов в результате случайностей, технических неполадок, неверно истолкованных действий и т. п. Продолжение геополитической конфронтации (взаимное применение экономических санкций, военно-политическое противостояние) чревато срывом взаимодействия ведущих мировых держав по ключевым проблемам глобальной безопасности.

 

В условиях нарастания вызовов и угроз международной безопасности растет запрос на глобальное управление. Вместе с тем при нынешнем состоянии международно-политической среды, как резонно полагают известные отечественные эксперты, «формирование системы институтов, способных осуществлять эффективное управление, растянется на длительный срок» [6, с. 288]. По своему содержанию и формам реализации управление новыми процессами будет существенно отличаться от периодов биполярности и «плюралистической однополярности».

 

В развернувшемся центро-силовом соперничестве Россия благодаря геополитическому положению в центре Евразии, ядерному потенциалу и природным ресурсам является одним из ключевых акторов на международной арене, трансрегиональной страной с элементами глобального влияния. Вместе с тем её доля в мировом ВВП составляет около трех процентов, а экономические перспективы достаточно проблематичны и во многом зависят от смены нынешней энерго-сырьевой парадигмы на инновационную. В перспективе только Европа или США могут предоставить ресурсы, необходимые для диверсификации экономики и повышения производительности труда.

 

Оказались нереализованными два стратегических плана, существовавших с 1990-х гг., – интеграция в западную цивилизацию и реинтеграция бывших союзных республик под эгидой России. Евразийский Союз в настоящее время является малоэффективным интеграционным образованием, лишённым видимых перспектив для решения поставленных перед ним задач. Возглавляемая Россией Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), включающая шесть республик бывшего СССР, существует более двух десятилетий и так и не стала интегрированной военной организацией. Более того, все номинальные союзники России официально провозглашают многовекторность и постоянно балансируют между глобальными и региональными центрами силы современного мира. Реалии постсоветского пространства и действительные потребности российской внешней и военной политики одновременно позволяют и требуют создания гибкой системы партнёрств, обеспечивающей защиту и продвижение национальных интересов.

 

Ограниченные результаты даёт российская стратегия «разворота на восток» и партнёрства с Китаем, вызванная поисками дополнительных источников экономического роста в условиях санкционного давления со стороны Запада. Несмотря на совпадение некоторых геополитических интересов, Китай готов оказывать поддержку России лишь в той мере, в которой это соответствует его задачам. Некомфортную политическую атмосферу для реализации стратегии «разворота на восток»» создают противоречия между государствами АТР.

 

При существующих международных реалиях использование «жёсткой силы» позволяет России ставить перед собой амбициозные цели и играть одну из ведущих ролей на мировой арене. Однако её использование в качестве средства разрешения противоречий между центрами силы в существенной степени ограничено ядерным патом.

 

Продуктивный в определённый период напористый и жёсткий внешнеполитический курс чреват вероятными негативными последствиями – превращением в способ отвлечения общества от стоящих перед ним задач экономического и политического развития, подрывом потенциала страны непосильной гонкой вооружений (как это произошло с СССР), и, наконец, втягиванием её в региональные и точечные военные конфликты с угрозой лобового столкновения. Рациональность во внешней политике означала бы отказ от попыток влиять на развитие событий в каждой точке мира, а участие России только в ключевых точках, значимых для ее национальных интересов.

 

В складывающейся международно-политической ситуации актуален вопрос об адаптации России к формирующейся «новой нормальности» глобальной миросистемы. Наряду с созданием инновационной экономики перед страной стоит задача формирования геостратегии, способной ответить на вызовы безопасности. Решение этой задачи в существенной степени зависит от обретения новой российской национально-государственной идентичности, ибо без культурно-исторического и ментального самоопределения невозможно сформулировать внешние ориентиры и успешно конкурировать на международной арене. В обостряющемся глобальном соперничестве наиболее выигрышными представляются позиции государств, чья идентичность имеет большую историческую, культурную, этническую и политическую глубину.

 

Дебаты о национальной идентичности России и ее роли в мире продолжаются уже более полутора столетий и концентрируются в основном на взаимодействии с Западом при отсутствии сколько-нибудь значительного внимания к Китаю. В последние десятилетия динамика американо-китайских отношений анализируется российскими экспертами в категории «треугольника» и принимается во внимание при выработке глобальной стратегии.

 

Самоопределение России способно оказать существенное влияние на становление мирового порядка, основывающегося на полицентризме с изменяющейся иерархией центров силы и геополитическом соперничестве. В формирующемся миропорядке отношения между странами станут более жёсткими, а управлять миром будет сложнее из-за усиления турбулентности и периодически возникающих причин для конфронтации.

 

Привлекательность полицентризма для России состоит прежде всего в объективном характере тектонических сдвигов, происходящих со времен эрозии биполярного миропорядка по мере размывания противостоящих друг другу глобальных блоков. В тренд к полицентризму органично вписывается и гигантский совокупный потенциал страны для взаимодействия с внешним миром.

 

Важным фактором, способным в существенной мере компенсировать дефицит материальных ресурсов России, может стать «умная» внешняя политика. Ее содержание не должно сводиться к повышению гибкости внешнеполитического курса и совершенствованию механизма принятия решений. Речь должна идти о задачах принципиально иного масштаба – продуманной геостратегии с обозначением важнейших приоритетов и потенциальных союзников, радикальном обновлении и расширении инструментария, используемого в международных отношениях. Переход на более высокий уровень политики откроет перед страной новые возможности международного влияния и перспективы интеграции в формирующуюся мировую систему.

 

В продолжающейся полемике по вопросу о самоопределении России в международной среде – следовать ли в русле Запада или создавать уникальную цивилизацию, развивающуюся по собственной логике, мы считаем оптимальным следующий подход: геополитически Россия – страна евразийская, а в этнокультурном, конфессиональном и, главное, ценностном плане – неотъемлемая, хотя и особая часть европейской цивилизации, её восточное продолжение. На наш взгляд, именно такое видение российской идентичности позволит стране наиболее адекватно адаптироваться к глобальным трендам и ощутимо влиять на них.

 

Предстоит сформировать модель интенсивного развития, которая вберёт в себя лучшие из российских ценностей (сильное государство, социальная справедливость, межнациональная толерантность, христианский гуманизм и др.), и выработать новый, приемлемый для России синтез с ценностями универсальными, общечеловеческими. Опасность, грозящая положению России в мире, заключается в консервации функционирующей корпоративно-олигархической модели социально-экономического устройства, мобилизуя для этого рычаги власти и существующие возможности.

 

Не лишено резона высказанное в недавнем прошлом мнение одного из ведущих геостратегов США Зб. Бжезинского об оптимальном выборе Россией места в формирующемся миропорядке: «…Будущее России зависит от её способности стать важным и влиятельным национальным государством в составе объединяющейся Европы. Если этого не произойдёт, то это крайне негативно скажется на способности России противостоять растущему территориально-демографическому давлению со стороны Китая, который проявляет всё большее стремление (по мере роста своей мощи) аннулировать “неравноправные” договоры, навязанные Пекину Москвой в прошлом» [7].

 

Реалистично и продуктивно суждение гуру международно-политической науки бывшего госсекретаря США Г. Киссинджера о том, что «долгосрочные интересы США и России требуют, чтобы мир превратил нынешнюю турбулентность и переменчивость в новое равновесие, которое будет всё более многополярным и глобализованным». Для стабилизации обстановки в мире, полагает он, «любые попытки улучшить отношения обоих государств должны сопровождаться диалогом о зарождающемся новом мировом порядке» [8]. В центр этого диалога Г. Киссинджер рекомендует поставить следующие вопросы. Какие тенденции разрушают старый порядок и формируют новый? Какие вызовы эти изменения бросают российским и американским национальным интересам? Какую роль каждая из стран хочет играть в формировании этого нового порядка, и на какое положение в нем они могут рассчитывать? Как нам состыковать очень разные идеи о мировом порядке, которые появляются в России, США и других крупных странах на основе их исторического опыта? Цель диалога, согласно Г. Киссинджеру, «должна заключаться в том, чтобы разработать стратегическую концепцию российско-американских отношений, в которой можно преодолеть пункты противоречий» [8].

 

Характеризуя нынешнее состояние отношений между Россией и Западом, один из основателей неоклассического реализма в теории международных отношений1 У. Уолфорт полагает, что им «недостает реалистского мировосприятия, причем с обеих сторон…» [9, с. 153].

 

В обстановке обостряющегося соперничества и взаимозависимости между двумя наиболее мощными центрами силы современного мира – США и Китаем оптимальная стратегия России, на наш взгляд, должна состоять, во-первых, в укреплении своих позиций на американском направлении за счёт китайского фактора и балансировании растущего китайского влияния благодаря американскому фактору; во-вторых, в налаживании стратегического партнёрства с Индией, Японией и государствами Юго-Восточной Азии. Россия могла бы играть роль цивилизационного моста между ведущими центрами силы – США, Европой и Китаем.

 

Потенциально Россия может оказаться в роли государства-балансира или swing state (колеблющегося государства), то есть уступающего по своей мощи США и Китаю и вынужденного конъюнктурно по тем или иным проблемам выступать в качестве партнера каждого из них. Многообразные и многоуровневые партнёрства с обоими государствами могут стать оптимальной стратегией России для укрепления позиций в мире, что потребует тщательного продумывания внешнеполитических акций и просчитывания их последствий. Такой подход к двусторонним отношениям с США и Китаем отвечает сути и принципам реализма как внешнеполитического мышления.

 

Благоприятный сценарий для России – формирование сбалансированной полицентрической модели мирового порядка с перспективой интеграции экономического и политического пространства по линии «Лиссабон – Владивосток». В рамках этого сценария возможно и необходимо налаживание многостороннего взаимодействия с государствами АТР, включая их участие в развитии территорий и отраслей экономики. Однако в долгосрочном плане сотрудничество с Китаем и другими странами АТР не должно стать альтернативой интеграции с Европой.

 

Движение России в направлении если не союзничества, то близкого партнёрства с западным (евроатлантическим) сообществом станет возможным при готовности последнего к построению равноправных и уважительных отношений с ней, отказе от попыток поставить в зависимое положение при существующей аcимметрии экономического и научно-технического потенциалов. Решение проблемы видится, во-первых, в достижении договоренности об общих интересах и их иерархии, во-вторых, в формулировании некоего «кодекса» поведения сторон и согласования действенных механизмов урегулирования разногласий.

 

Как территориально самая большая страна, сталкивающаяся с многочисленными вызовами по периметру своих границ, Россия заинтересована в сотрудничестве с самыми разными партнёрами для противодействия этим вызовам, стремиться к минимизации конфликтов с соседями, поиску оптимальных комбинаций партнёрств для решения конкретных проблем. Попытки отгородиться от изменяющегося мира в рамках некоего особого пути бесперспективны и контрпродуктивны.

 

Важным средством достижения Россией своих внешнеполитических целей должно служить формирование благоприятного имиджа, построенного вокруг идеи движения вперёд и развития, а не призывов к консервации статус-кво или возвращения в прошлое, будь то советское или досоветское. Тем более, что это прошлое далеко не всегда было привлекательным для собственного населения и для других государств, особенно соседей. Военное усиление способно лишь частично компенсировать слабость других факторов силы, в частности, имиджевых.

 

Будущий образ России будет зависеть от реализации её инновационного потенциала, способности сочетать открытость к глобальным вызовам с бережным отношением к национальной культуре и традициям. Главная проблема международного имиджа страны – это сама российская действительность.

 

Стратегическим ресурсом страны в преодолении инерции ресурсного развития и выходе на инновационный путь должен стать этический императив человеческого достоинства. Он непосредственно конвертируется в прагматические ценности и становится ликвидным в экономическом и технологическом смысле. Наоборот, диктат, подавление созидательной инициативы, лишение индивидов перспектив самореализации тормозят реализацию назревших общественных потребностей.

 

Вышеизложенное позволяет сделать следующие выводы.

1. Переход к «новой нормальности» глобальной миросистемы будет сопровождаться кардинальными сдвигами в соотношении сил в мире, и его наиболее вероятным результатом явится утверждение того или иного варианта полицентризма в международных отношениях.

2. В современных условиях не исключён конфликт между наиболее влиятельными странами мира, в том числе ядерный, с возможными катастрофическими последствиями для глобального социума.

3. Россия располагает необходимыми геостратегическими позициями, экономическим, ресурсным и интеллектуальным потенциалом для обретения себя в качестве державы, способной оказывать существенное влияние на становление полицентрического миропорядка.

4. Приоритетными целями США, Китая и России должны быть неконфронтационное взаимодействие, предотвращение военных конфликтов, согласование интересов по вопросам глобального управления и развития.

5. Наличие сфер совпадения интересов и сотрудничества США и России с течением времени поставит оба государства перед необходимостью возврата к политике «партнёр-соперник».

 

Список литературы

1. Глобальная система на переломе: на пути к новой нормальности // Мировая экономика и международные отношения. – 2016. – № 8. – С. 5–25. DOI: 10.20542/0131-2227-2016-60-8-5-25.

2. Россия и мир: 2020. Экономика и внешняя политика. Ежегодный прогноз / рук. проекта: А. А. Дынкин, В. Г. Барановский; отв. ред.: Г. И. Мачавариани, И. Я. Кобринская. – М.: ИМЭМО РАН, 2019. – 172 с.

3. Mazarr M. The Once and Future Order. What Comes After Hegemony? // Foreign Affairs. – 2017. – January–February. – Vol. 96. – № 1. – Pp. 34–40.

4. Антюхова Е. А., Байков А. В., Боришполец К. П., Зиновьева Е. С., Иноземцев М. И., Казаринова Д. Б., Касаткин П. И., Кузнецов Д. А., Лебедева М. М., Лошкарёв И. Д., Надточей Ю. И., Никитина Ю. А., Рустамова Л. Р., Харкевич М. В., Хохлова Н. И., Чернявский С. И. Мегатренды мировой политики и их развитие в XXI веке: учебное пособие для студентов вузов / Под ред. М. М. Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2019. – 400 с.

5. Стратегия для России. Российская внешняя политика: конец 2010-х начало 2020-х годов. Тезисы рабочей группы Совета по внешней и оборонной политике // Совет по внешней и оборонной политике – официальный сайт. URL: http://svop.ru/wp-content/uploads/2016/05/тезисы_23мая_sm.pdf (дата обращения 21.01.2021).

6. Мир 2035. Глобальный прогноз / под ред. А. А. Дынкина; ИМЭМО им. Е. М. Примакова РАН. – М.: Магистр, 2017. – 352 с.

7. Brzezinski Z. K. Toward a Global Realignment // The American Interest. – 2016. – Vol. 11. – № 6. URL: http://www.the-american-interest.com/2016/04/17/toward-a-global-realignment/ (дата обращения 21.01.2021).

8. Kissinger’s Vision for U. S. – Russia Relations // The National Interest. – 2016. – February 4. URL: https://nationalinterest.org/feature/kissingers-vision-us-russia-relations-15111 (дата обращения 21.01.2021).

9. Уолфорт У. «Российско-западным отношениям недостает реалистского мировосприятия, причем с обеих сторон…» // Международные процессы. – 2015. – Т. 13. – № 4. – С. 153–165.

References

1. Global System on the Brink: Pathways toward a New Normal [Globalnaya sistema na perelome: na puti k novoy normalnosti]. Mirovaya ekonomika i mezhdunarodnye otnosheniya. (World Economy and International Relations), 2016, vol. 60, no. 8, pp. 5–25. DOI: 10.20542/0131-2227-2016-60-8-5-25.

2. Dynkin A. A., Baranovskiy V. G. (Mngs.); Machavariani G. I., Kobrinskaya I. Ya. (Eds.) Russia and the World: 2020. Economics and Foreign Affairs. Annual Forecast [Rossiya i mir: 2020. Ekonomika i vneshnyaya politika. Ezhegodnyy prognoz]. Moscow: IMEMO RAN, 2019, 172 p.

3. Mazarr M. The Once and Future Order. What Comes After Hegemony? Foreign Affairs, 2017, January–February, vol. 96, no. 1, pp. 34–40.

4. Antyukhova E. A., Baykov A. V., Borishpolets K. P., Zinoveva E. S., Inozemtsev M. I., Kazarinova D. B., Kasatkin P. I., Kuznetsov D. A., Lebedeva M. M., Loshkarev I. D., Nadtochey Yu. I., Nikitina Yu. A., Rustamova L. R., Kharkevich M. V., Khokhlova N. I., Chernyavskiy S. I.; Lebedeva M. M. (Ed.) Megatrends of World Politics and Their Development in the XXI Century [Megatrendy mirovoy politiki i ikh razvitie v XXI veke]. Moscow: Aspekt Press, 2019, 400 p.

5. Strategy for Russia. Russian Foreign Policy: Late 2010s – Early 2020s. Theses of the Working Group of the Council on Foreign and Defense Policy. [Strategiya dlya Rossii. Rossiyskaya vneshnyaya politika: konets 2010-kh nachalo 2020-kh godov. Tezisy rabochey gruppy Soveta po vneshney i oboronnoy politike]. Available at: http://svop.ru/wp-content/uploads/2016/05/тезисы_23мая_sm.pdf (accessed 21.01.2021).

6. Dynkin A. A. (Ed.) The World of 2035. Global Outlook [Mir 2035. Globalnyy prognoz]. Moscow: Magistr, 2017, 352 p.

7. Brzezinski Z. K. Toward a Global Realignment. The American Interest, 2016, vol. 11, no. 6. Available at: http://www.the-american-interest.com/2016/04/17/toward-a-global-realignment/ (accessed: 21.01.2021).

8. Kissinger’s Vision for U. S. – Russia Relations. The National Interest, 2016, February 4. Available at: https://nationalinterest.org/feature/kissingers-vision-us-russia-relations-15111 (accessed: 21.01.2021).

9. Wohlforth W. “Russian-Western Relations Lack Realpolitik Mentality on Both Sides…” [“Rossiysko-zapadnym otnosheniyam nedostaet realistskogo mirovospriyatiya, prichem s obeikh storon…”]. Mezhdunarodnye protsessy (International Trends), 2015, vol. 13, no. 4, pp. 153–165.

 
1 Отличительная особенность неоклассического реализма состоит в инкорпорировании в политический реализм нематериальных мотивов внешнеполитического поведения, прежде всего соображений престижа и статуса.

 
Ссылка на статью:
Сирота Н. М., Мохоров Г. А., Хомелева Р. А. Россия в «новой нормальности» глобальной миросистемы // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 1. – С. 44–54. URL: http://fikio.ru/?p=4308.

 
© Н. М. Сирота, Г. А. Мохоров, Р. А. Хомелева, 2021

УДК: 130.3; 316.62; 316.77

 

Работа подготовлена при поддержке гранта Президента РФ МК-3018.2019.6 «Когнитивный код “soft power” как фактор распространения протестных политических настроений российской городской молодежи».

 

Франц Валерия Андреевна – Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина, доцент кафедры интегрированных маркетинговых коммуникаций и брендинга Школы государственного управления и предпринимательства, кандидат политических наук, доцент, Екатеринбург, Россия.

Email: val-franc@yandex.ru

SPIN: 8262-8784.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Теоретические аспекты распространения протестных настроений и действий в среде городской молодежи к настоящему моменту рассмотрены достаточно глубоко и разносторонне как в российской, так и в зарубежной науке. Изучены основные факторы и причины возникновения социально-политических протестных настроений и действий и сформулированы соответствующие теории – коллективного действия, относительной депривации, мобилизации ресурсов и т. п. Предложены классификации видов и пространств реализации протестной активности. Активно проводятся также эмпирические исследования в данной области, в частности, касающиеся коммуникационного аспекта социально-политического протеста. Однако через призму концепции когнитивного кода распространение протестных настроений рассматривается впервые.

Результаты: В качестве инструментов эмпирического исследования нами были использованы опрос молодежи Екатеринбурга и экспертные интервью. Результаты исследований позволили выявить общее социальное самочувствие молодежи Екатеринбурга; степень распространения в ее среде протестных настроений, характер этих настроений и потенциал их трансформации в протестные действия; причины распространения протестных настроений и предпочтения екатеринбургской молодежи в отношении разных форм реализации протестной активности; предпочитаемые каналы потребления информации о социально-политической ситуации в России, а также каналы и формы выражения и распространения протестных настроений; существующие в массовом сознании молодежи когнитивные коды, связанные с протестом.

Область применения результатов: Теоретико-методологические выводы исследования могут быть использованы при формировании эмпирического инструментария для изучения молодежного социально-политического протеста. Эмпирические результаты могут помочь в понимании принципов формирования эффективной стратегии политической коммуникации с молодежью.

Выводы: В целом для молодежи Екатеринбурга характерен высокий уровень недовольства социально-экономической и политической ситуацией в стране. Однако такое недовольство имеет достаточно низкий потенциал трансформации в протестные действия. Протестная активность если и реализуется, то в основном тяготеет к умеренному и конвенциональному характеру. Наиболее популярным способом выражения и распространения протеста является интернет-активность (подписание петиций, потребление и чуть реже поддержка и распространение протестного контента), но такая деятельность имеет невысокий потенциал перехода в оффлайн-формат. Таким образом, протестные настроения распространяются главным образом в информационном пространстве или пространстве коммуникаций. По большей части это происходит в масс-медиа. Однако цифровые коммуникации не являются «ресурсом» реальных социально-политических трансформаций и зачастую, напротив, служат лишь инструментом «выпуска пара» с последующим снижением потребности в инициировании реальных изменений. Для значительной части молодежи Екатеринбурга характерен политический абсентеизм.

 

Ключевые слова: городская молодежь; социально-политический протест; протестные настроения; диджитал-коммуникации; когнитивный код.

 

Features of the Spread of Protest Sentiments among Russian Urban Youth in Information Society (by the Case of Yekaterinburg)

 

Franz Valeria Andreevna – Ural Federal University named after the first President of Russia B. N. Yeltsin, Associate Professor of the Department of Integrated Marketing Communications and Branding at the School of Public Administration and Entrepreneurship, PhD (Political Science), associate professor, Yekaterinburg, Russia.

Email: val-franc@yandex.ru

Abstract

Background: The theoretical aspects of the spread of protest sentiments and actions among urban youth have been considered quite deeply and comprehensively both in Russian and foreign science. The main factors and reasons for the emergence of socio-political protest moods and actions have been studied and the corresponding theories have been formulated, i. e. collective action, relative deprivation, resource mobilization, etc. Classifications of types and spaces of protest activity implementation are proposed. Empirical research in this area is also carried out, in particular, concerning the communication aspect of socio-political protest. For the first time, however, the spread of protest moods is considered in the context of the cognitive code concept.

Results: We used a survey of Yekaterinburg young people and expert interviews as tools for empirical research. The research results made it possible to reveal the general social well-being of Yekaterinburg young people; the degree of distribution of protest moods in their environment, moods nature and potential for their transformation to protest actions; reasons for the spread of protest sentiments and preferences of Yekaterinburg youth in relation to various forms of protest activity; preferred channels of information on the socio-political situation in Russia, as well as channels and forms of expression and dissemination of protest sentiments; the cognitive codes existing in the mass consciousness of young people associated with protest.

Implications: Theoretical and methodological findings can be used to make tools for empirical research in the field of youth socio-political protest. Empirical results can help in understanding the principles of forming an effective strategy for political communication with young people.

Conclusion: In general, young people in Yekaterinburg are characterized by a high level of dissatisfaction with the socio-economic and political situation in the country. Such discontent, however, has a low potential for transformation to protest actions. Even if protest activity is implemented, it tends to have a moderate and conventional character. The most popular way to make and disseminate protest is online activity (signing petitions, consuming, less often supporting and distributing protest content), although such activity has a low potential for transition to an offline format. Thus, protest sentiments spread mainly in the information or communication space. This is mainly happening in the media. Digital communications, however, are not “resources” for real socio-political transformations and often, by contrast, serve only as a tool for “blowing off steam” with a subsequent decrease in the need to initiate real changes. Political absenteeism is characteristic of a significant part of Yekaterinburg youth.

 

Keywords: urban youth; socio-political protest; protest moods; digital communications; cognitive code.

 

Последние несколько лет в мире, включая Россию, повсеместно наблюдается существенный рост протестной социально-политической активности. Значительную роль в подобных процессах играет молодежь, проживающая в крупных мегаполисах. Информационный характер современного общества и появление все новых технологий и инструментов цифровых коммуникаций накладывает отпечаток на распространение и интенсивность протестных настроений городской молодежи, а также характер и предпочитаемые формы ее протестных действий. В этом смысле коммуникационный аспект социально-политического протеста представляет существенный научный интерес – особенно в свете специфики социально-политических процессов в России, оказывающей влияние, в частности, на возможность перехода онлайн-протеста в оффлайн-формат с последующими трансформациями различных элементов социально-политической действительности.

 

Под политическим протестом мы понимаем разновидность политического участия, выражающегося в открытой демонстрации отрицательного отношения к политической системе в целом или ее отдельным элементам, нормам, ценностям, принимаемым решениям. При этом политический протест может принимать и пассивные формы, крайней среди которых является политический абсентеизм. В своем понимании данной категории мы опираемся на идеи Р. Мертона, Д. Дэвиса, Р. Инглхарта, У. Милбрайта.

 

Протестные настроения мы, в свою очередь, определяем как вид социальных настроений, характеризующихся неудовлетворенностью социальных групп или индивидуумов сложившейся социально-политической ситуацией, неоправдавшимися ожиданиями и, одновременно, готовностью носителей таких настроений предпринять конкретные действия с целью изменения ситуации.

 

Причинами протестного поведения могут быть кризис ценностей политической культуры, делегитимация политического режима, депривация индивидуума или целых социальных групп и др. Из возможных причин возникновения протеста вытекают основные подходы к его рассмотрению: концепции коллективного поведения, депривации, теория «мобилизации ресурсов», конфликтологический подход и т. п.

 

Теория коллективного поведения объясняет протест главным образом через показатели социальной напряженности (Т. Гарр, Н. Смелзер, Дж. Дженкинс и др.). Ее представители подчеркивают наличие взаимосвязи между экономическим неравенством и протестом. В частности, низкий доход (зачастую в совокупности с низким уровнем образования) ведет к возрастанию неудовлетворенности социально-политической ситуацией и протестного потенциала. Также значительную роль играет разрушение доверия во взаимоотношениях общественности и власти.

 

Социально-психологическое направление данного подхода представлено теорией относительной депривации (С. Стауффер, Р. Мертон, У. Рансисмен), которая в качестве механизма, запускающего протест, рассматривает увеличение разрыва между ожиданиями (относительно уровня жизни, карьерных перспектив и т. п.) индивидуумов и возможностями их реального удовлетворения.

 

Сторонники теорий «мобилизации ресурсов» (С. Тэрроу, С. И. Озлер, Д. С. Мейер) полагают, что протест возможен только при наличии политических, экономических и организационных возможностей для мобилизации существующего недовольства. Ключевой категорией данной теории является «структура политических возможностей», представляющая собой группу ресурсов, определяющих вероятность возникновения общественных, в том числе протестных, движений, специфику, формы и эффективность их деятельности. Одним из современных направлений концепции «мобилизации ресурсов» являются теории, делающие акцент на изучении роли новых медиа (социальные сети и интернет-СМИ) в распространении протестных настроений и активности. Существенным фактором в реализации протестных действий такие теории считают распространение и доступность протестного контента и информации о готовящихся протестных акциях в онлайн-пространстве.

 

Представители конфликтологического подхода (Р. Дарендорф, Л. Козер, К. Боулдинг) определяют социальный протест как форму конфликта, порождаемого столкновением социальных групп с взаимно противоречащими политическими и экономическими интересами.

 

Перечисленные причины и факторы возникновения протестных настроений и действий были заложены нами в основу эмпирического инструментария исследования (структуры и вопросов анкеты и экспертного интервью). Важной целью нашего исследования стало выявление наиболее значимых среди таких факторов и причин в контексте распространения протестных настроений в среде молодежи Екатеринбурга.

 

Помимо вышесказанного, мы рассматриваем такие аспекты социально-политического протеста, как пространство реализации (классификации и подходы Г. Г. Почепцова, А. В. Скиперских), а также формы реализации в соответствии с классификацией Л. Милбрайта.

 

Так, Г. Г. Почепцов выделяет три типа пространств, в которых может реализовываться политический протест: физическое, информационное и когнитивное [см.: 5]. А. В. Скиперских также высказывает мнение, что протест реализуется в рамках «пространственного континуума», который делится на три типа: город и его материальные объекты (здания, дороги, памятники и т. п.); человек (одежда и символы на ней, акты, совершаемые человеком и т. п.), коммуникации (СМИ, соц. сети, блогосфера) [см.: 6].

 

В рамках нашего исследования для нас важно, какую роль играют именно информационное пространство и онлайн-коммуникации в распространении протестных настроений в среде городской молодежи, а также какие каналы и формы такой коммуникации преобладают, являясь для молодежи наиболее значимыми и удобными.

 

Еще одной нашей значимой задачей было выяснить, какой характер протестного поведения наиболее распространен в среде городской молодежи Екатеринбурга, по каким причинам, как и до какой степени на факт преобладания того или иного характера протестных настроений и действий молодежи влияют цифровые технологии.

 

Что касается возможного характера протестного поведения, за основу нами была взята классификация видов протестного поведения У. Милбрайта. Так, Милбрайт классифицирует протестное поведение в соответствии с такими критериями, как уровень активности (низкая, средняя, высокая) и степень легальности (конвенциональная / неконвенциональная) [см.: 4]. Данную классификацию можно дополнить критериями численности участников (массовые, групповые, индивидуальные протесты) и применения насилия (насильственные / ненасильственные).

 

На пересечении вышеуказанных критериев находятся виды протестного поведения, включающие существенное число подкатегорий. Например, ненасильственные конвенциональные формы политического протеста с низким уровнем политической активности могут включать:

– массовые: протестный абсентеизм общества, участие в виртуальных группах в социальных сетях протестной направленности;

– индивидуальные: молчание, регулярное потребление контента оппозиционных СМИ, комментарии в блогах, социальных сетях, выражающие недовольство властью.

 

Неконвенциональные формы политического протеста среднего уровня активности ненасильственного характера могут включать:

– массовые: участие в несогласованных демонстрациях и митингах, забастовках, смартмобах, бойкотах;

– индивидуальные: объявление голодовки, участие в одиночной акции;

– анонимные: создание протестного контента в сети Интернет и т. п.

 

Социально-политический протест и протестные настроения мы рассматриваем с точки зрения концепции «когнитивного кода». Мы ставим себе задачу изучить, какие когнитивные коды (стереотипы, схемы, диспозиции и др.) преобладают в среде российской городской молодежи в контексте ее протестных настроений, а также какие факторы влияют на их формирование.

 

Термин «когнитивный код» был заимствован нами из теории «конструктивистского структурализма», и рассматривается в ее контексте (П. Бурдье, Э. Гидденс, Н. Луман и др). Согласно данному подходу, предметом социальных наук являются, в первую очередь, социальные практики, упорядоченные в пространстве и времени, а не гипотетическая социальная тотальность. Под практиками понимаются любые изменения, осуществляемые социальными акторами и порождающие многообразные “различения”, которые фиксируются как в материально-вещественной, так и в идеальной форме. В связи со сказанным мы делаем особый акцент на практиках, реализующихся в контексте распространения протестных настроений и протестной активности молодежи [см.: 3, с. 20].

 

При этом, по мнению сторонников «конструктивистского структурализма», за объективированными социальными практиками скрываются исторически изменчивые символические структуры, имеющие в себе механизм трансформации символического содержания на язык повседневности и наоборот. Ядром таких символических структур являются схемы, действующие на практике корпоративные диспозиции, принципы деления и т. п. С точки зрения конструктивистского структурализма, индивидуальная или групповая политическая позиция определяется, прежде всего, когнитивно-оценочными кодами (схемами классификаций), формирующими понимание смысла политических действий. Посредством таких схем акторы классифицируют сами себя и позволяют классифицировать. Они выступают своего рода инкорпорированными “моделями” или “программами” политических практик, интериоризированными значениями политических установок, ставших личностными свойствами в результате социализации и усвоения политического опыта [см.: 1, с. 194].

 

Таким образом, прежде всего, речь идет о классификационных информационных схемах, символических трансфигурациях фактических различий и – шире – о рангах, порядках, градациях как продуктах построения этих схем. При этом политическое пространство (понимаемое нами в контексте теории П. Бурдье) можно представить как систему различий, которые воспроизводятся в виде объективных и субъективных структур. Иными словами, политический порядок представляет собой в значительной степени ментальный порядок, существующий по большей части в виде социальных представлений, разделяемых социальными акторами. Соответственно, политическая идентичность социальных акторов формируется также, главным образом, когнитивно-оценочными кодами (схемами классификаций), существующими в ментальном, идеальном пространстве [см.: 3, с. 21].

 

Хотелось бы отдельно пояснить введенное П. Бурде понятие «диспозиция», имеющее существенное значение для нашего исследования. Диспозиция, с точки зрения исследователя, есть модель восприятия действительности, которая, будучи интериоризированной, структурирует поведение, формирует представление о занимаемой в социальном поле со всеми его структурами позиции. Диспозиции и иные подобные символические структуры формируют так называемый «габитус» как наиболее объемный и целостный продукт социализации, в том числе политической. Габитус представляет собой «совокупность черт, которые приобретает индивид, диспозиции, которыми он располагает, или иначе говоря, свойства, результирующие присвоение некоторых знаний, некоторого опыта» [2, с. 46]. То, что называют правилами социальной игры, в терминологии П. Бурдье называется габитусами или социальными стратегиями.

 

Подводя итог теоретическому обоснованию, можно утверждать, что важной задачей исследования и основной целью статьи является демонстрация влияния цифровых технологий на специфику (интенсивность, формы, каналы и т. д.) распространения протестных настроений в среде городской молодежи на примере Екатеринбурга.

 

В соответствии с данной целью были поставлены следующие задачи.

1) Определить социальное самочувствие молодежи Екатеринбурга в целом, выявить уровень удовлетворенности социально-экономическими и политическими условиями жизни в стране, а также условиями собственной жизни.

2) Определить восприятие молодежью Екатеринбурга своего места в актуальном социально-политическом поле, уровень ее доверия к власти.

3) Выявить уровень поддержки екатеринбургской молодежью разных форм существующих протестных действий и собственной готовности к таким действиям.

4) Выявить факторы и когнитивные структуры (диспозиции, схемы, стереотипы и др.), оказывающие значимое влияние на уровень протестных настроений молодежи Екатеринбурга.

5) Выявить наиболее эффективные и предпочтительные с точки зрения екатеринбургской молодежи формы и пространства выражения и распространения социально-политических протестных настроений и действий.

6) Определить роль цифровых технологий в распространении протестных настроений в среде городской молодежи.

7) Выявить наиболее распространенные и предпочтительные с точки зрения городской молодежи каналы цифровой коммуникации в контексте реализации протестной активности, а также наиболее распространенные и предпочтительные формы такой коммуникации.

 

Что касается эмпирических методов сбора информации, был проведен опрос екатеринбургской молодежи, а также серия экспертных интервью. Опрос осуществлялся на базе Уральского федерального университета в 2020-м году и был направлен, главным образом, на комплексную диагностику особенностей протестных настроений и установок молодежи города Екатеринбурга, выявление основных факторов, определяющих их специфику, определение основных каналов коммуникации в контексте распространения протестных настроений. В связи с действующим на момент проведения исследования карантинными мерами, опрос проводился без личного контакта с респондентами, путем интерактивного анкетирования на платформе Google Forms (однако при отборе респондентов тщательно контролировалось их соответствие квотным признакам). Всего в ходе исследования были опрошены 506 представителей молодежи города в возрасте от 14 до 29 лет, отобранные на основании квотной выборки по критериям района проживания, пола и возраста. Результаты опроса приведены в разделе «Результаты исследования», в том числе в таблицах 1–7.

 

Целью экспертных интервью также было выявление общей специфики политических протестных настроений екатеринбургской молодежи, включая степень распространения, интенсивность, характер, причины, основные формы и каналы распространения, роль цифровых технологий в данном процессе, наиболее предпочитаемые каналы цифровой коммуникации в контексте распространения протеста. Было взято 5 интервью у экспертов, двое из которых являются академическими исследователями, специализирующимися на проблеме молодежного протеста и ведущими соответствующие исследования в течение нескольких лет. Один – практикующий политолог, имеющий широкий опыт работы в электоральных кампаниях и изучения различных аудиторий, включая молодежные. Еще двое – практики, работающие с молодежными аудиториями в рамках деятельности оппозиционных политических партий. Показательно, что мнения теоретиков и практиков в целом и основном совпали.

 

Результаты исследования

Опрос начинался с блока, посвященного общему социальному самочувствию екатеринбургской молодежи и ее восприятию жизни в России. Исследование показало, что 71,1 % опрошенных скорее не нравится, как складываются дела в российском обществе. В качестве серьезных проблем государства опрошенные отметили низкий уровень жизни, безденежье (34,8 %, большинство), отсутствие нормальной работы (37,9 %, большинство), низкое качество здравоохранения (35,8 %, большинство), низкий уровень свободы в обществе (31,8 %, большинство). Наиболее острыми проблемами были названы коррупция, произвол власти (33,4 %, большинство) и сложности с приобретением жилья (36,6 %, большинство).

 

Десятка важнейших ценностей, которые должны лежать в основе идеального, с точки зрения опрошенных, общества, приведена в таблице 1 (источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 1 – Ответы на вопрос «Как Вы считаете, на каких из этих принципов должно строиться общество в идеале?» (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Принципы

Число ответивших

% ответивших

1 Права человека

276

55,5

2 Свобода

252

50,7

3 Справедливость

244

49,1

4 Мораль

207

41,6

5 Равенство

185

37,2

6 Доверие

178

35,8

7 Закон

167

33,6

8 Семья

137

27,6

9 Достаток

123

24,7

10 Уважение к природе

104

20,9

 

При этом на вопрос «Лично Вы за последние несколько месяцев сталкивались с проявлениями несправедливости по отношению к себе?» положительный ответ дали более половины респондентов (57,3 %). Наиболее популярными ответами на вопрос о характере несправедливости оказались: «Принуждают меня делать то, чего я не хочу и не обязан делать» (42,2 %), «Мой труд мало ценят, платят меньше, чем я заслуживаю» (36,6 %), «Не дают мне того, что положено по закону» (36,2 %).

 

Десять ценностей, составляющих реальную основу российского общества, по мнению опрошенных, приведены в таблице 2 (источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 2 – Ответы на вопрос «Какие из этих принципов, по Вашему ощущению, сейчас господствуют в российском обществе?» (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Принципы

Число ответивших

% ответивших

1 Собственность

187

37,9

2 Сила

184

37,3

3 Достаток

176

35,7

4 Закон

172

34,9

5 Мода / мейнстрим

141

28,6

6 Сильное государство

122

24,7

7 Успех

121

24,5

8 Удовольствие

101

20,5

9 Традиция

97

19,7

10 Труд

70

14,2

 

На вопрос «Если говорить в целом, то насколько положение в российском обществе такого человека, как Вы, зависит от него самого?» большинство (50,4 %) отвечает, что сильно зависит.

 

При этом поддержка со стороны власти все-таки, по-видимому, ожидается и считается недостаточной. Так, на вопрос «Как Вы считаете, действующие российские власти делают достаточно для решения проблем, стоящих перед такими людьми, как Вы?» большинство (41,9 %) дало ответ «Определенные действия я вижу, но они чисто символические». Второй по популярности ответ – «делается много, но далеко не все возможное» (27,5 %), на третьем месте – «по-моему, власть вообще не стремится их решать» (16,8 %). Таким образом, можно говорить о среднем или ниже среднего уровне удовлетворенности деятельностью власти в целом. Что касается ответов на вопрос об одобрении деятельности конкретных представителей власти (Председатель Правительства РФ, Президент, Губернатор Свердловской области), наиболее распространенным оказался «что-то одобряю, что-то – нет». На втором месте по распространенности – вариант «скорее одобряю», причем он незначительно, но «обгоняет» вариант «скорее не одобряю». Исключение составляет мэр Екатеринбурга, которому большинство (36,2 %) выразило неодобрение.

 

Ответы молодых екатеринбуржцев на вопрос о том, что в наибольшей степени повлияло на их формирование представления о жизни в России, приведены в таблице 3 (источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 3 – Ответы на вопрос «Что больше всего повлияло на формирование вашего представления о жизни в России?» (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Источники влияния

Число ответивших

% ответивших

1 Опыт жизни в России

471

93,5

2 Учеба и образование

282

56,0

3 Книги, которые я читал

207

41,1

4 Мнение родственников, друзей

205

40,7

5 Опыт путешествий и жизни за границей

186

36,9

6 Средства массовой инфоинформации

168

33,3

7 Кино и другие произведения искусства

133

26,4

8 Мнение известных политиков и активистов

105

20,8

9 Общение в социальных сетях

86

17,1

10 Мнение популярных артистов

26

5,2

11 Игра в компьютерные игры

19

3,8

12 Общение с иностранцами

19

3,8

13 Другое

0

0,0

Итого ответивших:

504

100,0

 

Что касается собственно протестных настроений и, в особенности, позиции респондентов относительно эффективности протеста, показатели относительно скромные. Так, большинство опрошенных (32 %) полагают, что массовые выступления, выражающие протест действующим властям, в их городе крайне маловероятны (опрос проводился примерно через полгода после событий вокруг сквера на Октябрьской площади Екатеринбурга). На вопрос «Какова вероятность того, что Вы лично примете участие в таких акциях, если они состоятся?» ответ «точно не приму» также дает большинство (39,9 %). Наиболее значимыми и распространенными ответами на вопрос «Какие условия должны обязательно выполняться для того, чтобы у Вас возникла готовность выйти на митинг, забастовку, иную акцию протеста?» оказались: акция будет согласована властями (43,5 %); акция будет поддержана партией, за которую Вы голосуете (40,1 %); хорошо заплатят за участие (29,2 %); вы доверяете лидерам, которые призывают к акции (15,2 %); будет уверенность в собственной безопасности (12,6 %). Ответ же «Будет уверенность в том, что после акции что-то реально изменится» располагается на последнем месте (7,5 %). Примечательно, что на вопрос «Какие формы протестного поведения Вы бы назвали наиболее эффективными в современной России?» большая часть опрошенных (33,2 %) отвечает «Таких форм нет» (таблица 4, источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 4 – Ответы на вопрос «Какие формы протестного поведения Вы бы назвали наиболее эффективными в современной России?» (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Формы протестного поведения

Число ответивших

% ответивших

1

Таких форм нет

168

33,2

2

Принять участие в акции протеста

137

27,1

3

Игнорирование выборов, неучастие в политике в целом

90

17,8

4

Написать пост в Интернете, социальной сети

84

16,6

5

Создать петицию

48

9,5

6

Вступить в протестную организацию/движение

39

7,7

7

Выпустить видеоролик и разместить его в Интернете

35

6,9

8

Написать обращение в органы власти или депутату

25

4,9

9

Нарисовать граффити в публичном месте

23

4,5

10

Выйти на одиночный пикет

21

4,2

11

Другое

13

2,6

Итого:

506

100,0

 

Готовность молодёжи к протестным действиям и реальной протестной активности продемонстрирована в таблице 5 (источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 5 – Ответы на вопрос «В чем из перечисленного Вы бы приняли личное участие, если бы хотели как-то привлечь внимание к какой-то острой проблеме в обществе?» (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Форма активности

Число ответивших

% ответивших

1 Написать пост в Интернете, социальной сети

220

43,5

2 Игнорирование выборов, неучастие в политике в целом

203

40,1

3 Не стал бы ничего делать

148

29,2

4 Принять участие в акции протеста

99

19,6

5 Написать обращение в органы власти или депутату

77

15,2

6 Создать петицию

64

12,6

7 Выпустить видеоролик и разместить его в Интернете

47

9,3

8 Нарисовать граффити в публичном месте

45

8,9

9 Выйти на одиночный пикет

39

7,7

10 Вступить в протестную организацию/движение

38

7,5

11 Другое

0

0,0

Итого ответивших:

506

100,0

 

Результаты опроса об участии в каких-либо протестных действиях приведены в таблице 6 (источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 6 – Ответы на вопрос «Какие из этих действий Вам доводилось совершать хотя бы раз за последние 12 месяцев?», Топ-10 (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Форма активности

Число ответивших

% ответивших

1 Нет, ни в чем подобном участвовать не приходилось

176

34,9

2 Подписывать в Интернете обращения по политическим или социальным проблемам

129

25,6

3 Распространять интернет-мемы по политическим темам

94

18,7

4 Менять аватар в социальной сети в знак солидарности с какой-то акцией или событием

86

17,1

5 Сдавать деньги или вещи на благотворительные цели

74

14,7

6 Вступать в дискуссии на политические темы в Интернете

56

11,1

7 Писать в социальных сетях о своем недовольстве проблемами в городе / стране

49

9,7

8 Участвовать в политических дискуссиях, конференциях, публичных слушаниях (кроме научных конференций)

48

9,5

9 Писать письма должностным лицам или ходить к ним на прием

46

9,1

10 Участвовать во флешмобах и / или акциях солидарности в Интернете

41

8,1

 

Как мы можем видеть, опираясь на данные таблицы 6, участие в согласованных и не согласованных протестных акциях, митингах даже не входит в десятку наиболее популярных ответов. Данные варианты находятся на 12 и 13 местах соответственно с результатами 7,1 % и 5,4 %. Варианты, связанные с конструктивным диалогом с властями, занимают 14 и 18 (последнюю) позиции соответственно.

 

Наконец, приоритеты относительно источников информации о жизни в России представлены в таблице 7 (источник – самостоятельно проведенное исследование).

 

Таблица 7 – Источники информации о жизни в Росси (результаты опроса «Социальное самочувствие и протестные настроения молодежи Екатеринбурга»)

Источник информации

% ответивших

Российские СМИ

58,1

Зарубежные СМИ

25,5

Российские группы в соц. сетях

75,1

Зарубежные группы в соц. сетях

45,8

Российские видео-блоги

41

Зарубежные видео-блоги

23,6

Знакомые и родственники в России

60,2

Знакомые и родственники за рубежом

14,2

Российские преподаватели

14

Зарубежные преподаватели

15,7

Российские фильмы, книги, музыка

15,1

Зарубежные фильмы, книги, музыка

14,2

 

Результаты интервью с экспертами во многом совпадают с приведенными результатами опроса молодежи и проясняют ряд вопросов, связанных с позицией респондентов. Так, большинство экспертов (4 из 5) сошлись во мнении, что молодежный протест сегодня имеет преимущественно умеренный характер и типичен для достаточно узкой части молодежи – молодых людей, проживающих в мегаполисах и имеющих средний или высокий уровень достатка или образования. Стоит отметить, что и в рамках опроса на вопрос материальном положении своей семьи большинство респондентов ответило «Удовлетворительное / кроме питания и квартплаты денег хватает на покупку недорогих вещей», «Хорошее / можем покупать дорогие вещи, но далеко не все по карману». Бедственное положение отметило меньшинство опрашиваемых.

Эксперт-исследователь: «Исследования показывают, что молодежь мегаполиса более активна, нежели молодежь каких-то маленьких административных городков… У жителя маленького города меньше возможностей, ниже, ну, скажем прямо, заработок, потому что просто возможностей меньше… И их основная задача – это именно вот найти дополнительный заработок, то есть чем-то заняться: иди огород покопай, картошку посади, им не до этого всего [не до протестов]. А наша молодежь – они все более рафинированные и думают о высоком, о прекрасном. Это тоже накладывается».

Эксперт-исследователь: Я бы сказал, что они имеют непредсказуемый немного характер. В России сейчас… протестовать против политики – это достаточно опасно и собственно мы видим, что кейсов политического протеста становится достаточно мало. В основном это локализуется где? В Москве… И, как правило, это имеет достаточно серьезные последствия для тех, кто в этом участвует.

Эксперт-исследователь: В большей степени, скорее, умеренный. Подписание и распространение различных петиций, обсуждение сложившегося положения в стране в кругу единомышленников в соцсетях, публикация постов критического характера. В меньшей степени участие в законных митингах и демонстрациях, пикетирование и т. д.

Эксперт-практик: К протестам склонна все-таки городская молодежь. Чем ближе к столице, тем выше уровень протестных настроений: мы это видели и на храмовых протестах, и на протестах в Мосгордуму. Но я не знаю ни одного случая о протестах в муниципальных образованиях недалеко от Екатеринбурга, хоть я и работаю в политике достаточно давно.

 

Относительно вопроса о том, легальные или нелегальные протесты в наибольшей степени свойственны для молодежи, мнения экспертов разделились, однако, большинство все-таки склоняется к мнению о преобладании легальных форм.

Эксперт-практик: В основном это легальные формы – обсуждение политических проблем с друзьями и знакомыми, участия в интернет-дискуссиях. Реже нелегальные формы – участие в несогласованных акциях протеста.

Эксперт-практик: На мой взгляд, на самом деле, в большей степени распространены именно легальные, потому что боится молодежь выходить на нелегальные. Потому что за это есть четкая ответственность, и все это прекрасно понимают, несмотря на все безрассудство молодежи и желание изменить мир к лучшему, все-таки срабатывают инстинкты самосохранения.

Эксперт-исследователь: Я считаю, нелегальные. Те же самые несанкционированные митинги. У нас нет в законе такого волеизъявления граждан, которое было бы легитимным. У нас есть референдум, общее собрание. Всё. Санкционированные есть, но на них ходят коммунисты и пенсионеры, а не молодежь.

Эксперт-исследователь: Наверное, наблюдается низкая форма активности. Молодежь ничем особо не интересуется, не вступает в партии, не имеет политические взгляды.

 

Эксперты сходятся во мнении, что как внутренние (связанные с особенностями личности, ее психологией), так и внешние (социально-экономические, политические) причины в равной степени подталкивают молодежь к протестным настроениям и активности. При этом большинство из них подчеркивают, что наиболее распространенными поводами для возникновения протестов являются, скорее, события из социальной и бытовой сферы, нежели из чисто политической.

Эксперт-исследователь: Во-первых, это причины мировоззрения и возраста. Молодой возраст располагает к революционному взгляду на мир. Второй момент – это завышенные ожидания. Он учится, получает работу, которая не соответствует его материальному статусу. Например, будучи школьником, он ездил два раза в год за рубеж отдыхать, а сейчас он видит совсем иной материальный мир. Естественно, это потери материальные.

Эксперт-исследователь: Я бы сказал, что все-таки отсутствие социальных лифтов, потому что сколь бы там несправедливо ни было устроено общество, оно ведь никогда не бывает полностью справедливым. Человеку становится безразлична эта несправедливость, если в его личной жизни все хорошо. Вот неработающие социальные лифты – это гораздо более серьезный стимул роста таких настроений. И, наверное, ключевой.

Эксперт-исследователь: В последние годы в России пошла волна протестной мобилизации, связанной с какими-то бытовыми проблемами. С тем, как провелось благоустройство города; с тем, что можно где-то что-то строить или нельзя. Это нельзя назвать политическим протестом, тем более нельзя назвать радикальным протестом, экстремистским каким-то.

Эксперт-практик: В большей степени на распространение протестных настроений среди молодежи влияют экономические факторы. Зарплата, на которую может претендовать молодежь, значительно ниже среднего уровня; крайне мала и стипендия. Фактически недоступным для молодежи является приобретение собственного жилья… Коррупция, политическая система, экономические трудности, низкий уровень жизни, слабая социальная политика, сложности с образованием, наличие и поиск работы и т. д.

 

По утверждению большей части опрошенных специалистов, молодежные протестные настроения в России распространяются, преимущественно, онлайн. Причем в оффлайн-формат они переходят достаточно редко.

Эксперт-практик: Формируются, конечно, в онлайне, потому что молодежь сейчас не видит каких-то технологий, каких-то средств, которые они бы могли использовать в оффлайне. Потому что каждый раз, когда они выходили на протест, в последние особенно несколько лет, они за это получали какие-то негативные последствия. То есть не было положительного какого-то сценария.

Эксперт-исследователь: Онлайн – это в значительной степени соцсети и видеоблоги, которые транслируют негативные повестки. Но опять же надо понимать, что они там эти повестки транслируют, они провоцируют рост протестных настроений среди молодежи, но они же сами становятся основной площадкой выплеска этих настроений.

Эксперт-исследователь: Я считаю, онлайн. Для них эта форма общения более понятная, такая форма передачи информации более близка, больше распространена, чем межличностное общение. Подобного рода общение снижает уровень социальной ответственности, поэтому там легче договориться на какой-то… «кипиш».

 

На вопрос, «Какие типы и формы распространения протестного контента имеют наибольший отклик среди молодежи?» эксперты дали следующие ответы:

Эксперт-исследователь: Небольшие видео, гифки, на YouTube какие-то каналы, возможно, мемы.

Эксперт-исследователь: Ключевое – это мемы, какие-нибудь простенькие картинки с негативной или с критической надписью, чаще всего с саркастической.

Эксперт-практик: Соцсети, СМИ, видеоблоги.

Эксперт-практик: Онлайн, как правило, используют соцсети – это различные элементарные видеоролики, это различные посты, это распространение мемов, картинок. Оффлайн-каналы сейчас используются в меньшей степени, потому что опять-таки исходя из того, что аудитория на это не ведется.

 

Дискуссия

Результаты исследования в целом подтверждают основные тезисы теории коллективного поведения и, в особенности, такого ее подвида, как теория относительной депривации. Как уже было сказано выше, представители теории коллективного поведения придают особое значение взаимосвязи между экономическим неравенством и протестом. Теория же относительной депривации в качестве механизма, запускающего протест, рассматривает увеличение разрыва между ожиданиями и возможностью их реализации.

 

Проведенный опрос показал, что екатеринбургская молодежь обеспокоена, в первую очередь, именно проблемами экономического характера и, главным образом, своим материальным положением (уровень материального достатка в целом и, в частности, оплаты труда, возможность приобретения жилья). Также молодые люди особенно подчеркивают значимость проблемы коррупции и недостатка справедливости в обществе, больше половины респондентов заявляют о непосредственном личном столкновении с несправедливостью в недавнем прошлом. Доля молодежи, недовольная ситуацией в стране в целом, составляет 71 %. Опрошенные эксперты, со своей стороны, подчеркивают несоответствие ожиданий молодежи и реальности.

 

Примечательно, что, выражая недовольство преимущественно социально-экономическими условиями жизни, большинство респондентов определили свой уровень жизни как средний и выше среднего. Это коррелирует с характерным для теории относительной депривации тезисом о том, что основным носителем протестных настроений в современных постиндустриальных обществах является средний класс. Спецификой материального положения опрошенных, на наш взгляд, определяется, однако, и их невысокий уровень готовности к протестным действиям (возможность протестов в их населенном пункте оценивает позитивно меньшая часть опрошенных, молодые люди, готовые к участию в оффлайн-протестах, также находятся в меньшинстве). Во-первых, относительно обеспеченные молодые люди все-таки не ощущают острой необходимости протестовать, во-вторых, им уже «есть что терять».

 

Такое положение дел, вероятно, может быть объяснено с точки зрения уже другой теории – а именно теории «мобилизации ресурсов», гласящей, что протест возможен только при возникновении экономических, политических и организационных возможностей для мобилизации существующего недовольства. В пользу этого говорят, в частности, утверждения экспертов, что молодежь пока не видит возможностей изменения ситуации и достижения значимых социально-политических перемен путем протестной деятельности.

 

Примечательно, что на вопрос «Какие формы протестного поведения Вы бы назвали наиболее эффективными в современной России?» (таблица 4) большая часть опрошенных отвечает «Таких форм нет» (33,2 %), а третьим по популярности ответом является «Игнорирование выборов, неучастие в политике в целом» (17,8 %). На втором месте, правда, располагается ответ «Принять участие в акции протеста» (27,1 %). Однако в целом можно говорить о высоком уровне в среде молодежи Екатеринбурга политического абсентеизма, являющегося следствием отсутствия возможностей и ресурсов реализации молодежью социально-политических трансформаций в режиме оппозиционной или протестной активности.

 

На втором и третьем местах в распределении ответов на вопрос «В чем из перечисленного Вы бы приняли личное участие, если бы хотели как-то привлечь внимание к какой-то острой проблеме в обществе?» (таблица 5) заняли варианты «Игнорирование выборов, неучастие в политике в целом» (40,1 %), «Не стал бы ничего делать» (29,2 %). Первое же место предсказуемо оказалось за вариантом «Написать пост в Интернете, социальной сети». В целом результаты таблиц 5 и 6 показывают, что активность, связанная с выражением и распространением протестных настроений, осуществляется главным образом в Интернете.

 

В целом в молодежной среде наиболее распространены умеренные протестные действия в онлайн-пространстве – подписание петиций, потребление и чуть реже поддержка и распространение протестного контента (таблица 6). Но здесь же и кроется проблема – такая активность, в том числе в силу ее функции «выпуска пара», редко переходит в оффлайн-формат или приводит к реальным изменениям. В этом смысле средства и каналы цифровой коммуникации нельзя рассматривать в контексте теории «мобилизации ресурсов», что связано со спецификой российских социально-политических реалий.

 

Среди источников информации о жизни в России, которыми пользуются молодые люди Екатеринбурга, также преобладают онлайн-форматы. Наиболее популярны с данной точки зрения социальные сети, на втором месте находятся средства массовой информации, на третьем – видеоблоги (таблица 7). В социальных сетях наиболее популярными форматами являются небольшие видео, юмористические картинки, мемы. Потребление информации из российских источников значительно преобладает над использованием зарубежных, что, вероятно, связано, в первую очередь, с владением иностранным языком. Однако и роль личных коммуникаций остается существенной. Так, 60 % опрошенных подчеркнули значимость информации, получаемой от знакомых и родственников в России.

 

Что касается сформированных в общественном мнении екатеринбургской молодежи когнитивных кодов, результаты исследований позволяют выявить следующие диспозиции:

– ощущение молодым человеком недостатка социальной справедливости в целом и непосредственно в отношении себя в частности;

– недоступность желаемых материальных благ (удовлетворительная заработная плата и уровень жизни в целом, возможности трудоустройства, приобретения жилья, охраны здоровья) в связи с несправедливым устройством общества (коррупция, злоупотребление силой, экономическим капиталом);

– недостаток свободы политического самовыражения;

– свободное политическое самовыражение связано с риском и опасностью для социально-экономического благополучия и даже жизни;

– недостаточное соблюдение прав человека.

Однако:

– положение молодого человека в обществе, главным образом, зависит от его личных усилий;

– власть делает немало для людей, но не все возможное;

– деятельность крупнейших государственных акторов в чем-то удовлетворительна, а в чем-то нет.

 

Выводы

Для молодежи Екатеринбурга характерен высокий уровень недовольства социально-экономической и политической ситуацией в стране. Однако такое недовольство имеет достаточно незначительный потенциал трансформации в протестные действия. Протестная активность если и реализуется, то в основном тяготеет к умеренному и конвенциональному характеру. Наиболее популярным способом выражения и распространения протеста является интернет-активность (подписание петиций, потребление и чуть реже поддержка и распространение протестного контента), но такая деятельность имеет невысокий потенциал трансформации в оффлайн-формат. Таким образом, можно говорить о том, что протестные настроения распространяются в основном в информационном пространстве или пространстве коммуникаций. По большей части это происходит в социальных медиа. Однако цифровые коммуникации не являются «ресурсом» реальных социально-политических трансформаций и зачастую, напротив, служат лишь инструментом «выпуска пара» с последующим снижением потребности в инициировании реальных изменений. Для существенной доли молодежи Екатеринбурга характерен политический абсентеизм.

 

Главные причины распространения протестных настроений в среде российской молодежи находятся в контексте теорий коллективного действия и относительной депривации – это, в первую очередь, недовольство материальными условиями жизни, уровнем социальной справедливости, в целом несоответствие ожиданий и реальности.

 

Список литературы

1. Бурдье П. Начала. Choses dites. – М.: Socio-Logos, 1994. – 288 с.

2. Бурдье П. Социология политики. – M.: Socio-Logos, 1993. – 336 с.

3. Завершинский К. Ф. Когнитивные основания политической культуры: опыт методологической рефлексии // ПОЛИС. Политические исследования. – 2002. – № 3. – С. 19–30.

4. Milbrath L. Political Participation: How and Why Do People Involved in Politics. – Chicago: Rand McNally & Company, 1965. – 223 p.

5. Почепцов Г. Г. Революция.com. Основы протестной инженерии. – М.: Европа, 2005. – 513 c.

6. Скиперских А. В. Поверхности протеста: особенности политического письма в современной России // Политическая лингвистика. – 2014. – № 1 (47). – С. 108–113.

 

References

1. Bourdieu P. Choses Dites [Nachala. Choses dites]. Moscow: Socio-Logos, 1994, 288 p.

2. Bourdieu P. Sociology of Politics [Sotsiologiya politiki]. Moscow: Socio-Logos, 1993, 336 p.

3. Zavershinsky K. F. Cognitive Foundations of Political Culture: an Essay of Methodological Reflection [Kognitivniye osnovaniya politicheskoy kultury: opyt metodologicheskoy refleksii]. Polis. Politicheskie issledivaniya (Polis. Political Studies), 2002, no. 3, pp. 19–30.

4. Milbrath L. Political Participation: How and Why Do People Involved in Politics. Chicago: Rand McNally & Company, 1965, 223 p.

5. Pocheptsov G. G. Revolution.com. Basics of the Protest Engineering [Revolyutsiya.com: Osnovi protestnoi inzhenerii]. Moscow: Evropa, 2005, 513 p.

6. Skiperskikh A. V. Surface of Protest: Political Letter in Modern Russia [Poverkhnosti protesta: osobennosti politicheskogo pisma v sovremennoi Rossii]. Politicheskaya lingvistika (Political Linguistics), 2014, no. 1 (47), pp. 108–113.

 
Ссылка на статью:
Франц В. А. Особенности распространения протестных настроений в среде российской городской молодежи в условиях информационного общества (на примере Екатеринбурга) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 3. – С. 61–80. URL: http://fikio.ru/?p=4155.

 
© В. А. Франц, 2020

УДК 316.334

 

Федорова Алина Алексеевна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, бакалавр, Санкт-Петербург, Россия.

Email: alinafedorova.the@gmail.com

Авторское резюме

Состояние вопроса: Развитие информационных технологий значительно усовершенствовало методы коммуникации между людьми. Обратной стороной данного процесса являются негативные последствия для человека. С раннего возраста большинство детей проводят свой досуг в виртуальной реальности, в связи с чем социализация происходит некорректно: человек меньше непосредственно взаимодействует с другими людьми, становится более асоциальным, то есть теряет способности к построению сильных социальных связей, эмпатии и развитию эмоционального интеллекта. Поиск путей нейтрализации негативных последствий распространения информационных технологий особенно актуален для современного общества.

Результаты: Анализируя предыдущие исторические периоды, можно прийти к выводу, что люди развивались и жили в социальной среде, где были вынуждены объединяться в коллективы ради решения общих задач и совместного времяпровождения. По мере развития информационных технологий такая потребность стала снижаться, что поставило вопрос о необходимости культивирования новых социальных институтов, способных удовлетворить человеческие потребности в реальном общении.

Область применения результатов: Разработка методов снижения негативного влияния информационных технологий на личность и социальные институты.

Методы исследования: Фактические данные, на которых строятся выводы, получены эмпирическим путем – посредством проведения опроса и анализа статистики.

Выводы: Интернет как значимый агент социализации в информационном обществе снижает способность людей к эмпатии и эмоциональному интеллекту, но не отменяет человеческой потребности в аффилиации, которая достижима только посредством реальной коммуникации. Социальные институты в виде молодежных пространств, форумов и фестивалей, а также волонтерской деятельности дают возможность восстановить потери, связанные с виртуальной коммуникацией.

 

Ключевые слова: информационное общество; Интернет; социализация; социальные институты; эмпатия; эмоциональный интеллект; коммуникация.

 

The Necessity of Creating New Social Institutions to Reduce the Negative Impact of Information Technology

 

Fedorova Alina Alekseevna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Bachelor, Saint Petersburg, Russia.

Email: alinafedorova.the@gmail.com

Abstract

Background: The development of information technology has greatly improved communication methods between people. The flip side of this process results in the negative consequences for humans. From an early age, most children spend their leisure time in virtual reality, and therefore socialization does not occur correctly: a person interacts less directly with other people, becomes more asocial and loses the ability to maintain close social connections, empathy and the development of emotional intelligence. The search for a solution to this problem is essential for modern society.

Results: By analyzing previous historical periods, we can conclude that people lived and developed in a social environment where they were forced to join groups to solve common problems and spend time together. With information technology developing, such a need began to decline, which raised the question of the necessity to create new social institutions that can satisfy human needs in real communication.

Implications: Development of methods to reduce the negative impact of information technology on the individual and social institutions.

Research methods: The article deals with empirical research methods based on conducting surveys and analyzing statistical data.

Conclusion: The Internet as a significant agent of socialization in information society reduces the ability of people to have empathy and emotional intelligence, but does not obviate the human need for affiliation, which is achievable only through real communication. Social institutions in the form of youth spaces, forums and festivals, as well as voluntary organizations make it possible to recover losses associated with virtual communication.

 

Keywords: information society; Internet; socialization; social institutions; empathy; emotional intelligence; communication.

 

С конца XX века человечество входит в эпоху информационного общества, в котором важнейшим ресурсом является информация, занимающая ключевую роль в производстве, экономике, политике, социуме и культуре. Развитие такого общества значительно усовершенствовало методы коммуникации между людьми посредством создания новых технологических возможностей связи, таких как компьютер, смартфон, Интернет, социальные сети и мессенджеры. Потребность в быстрой коммуникации уходит из реального мира в виртуальный, что по сравнению с предыдущими историческими периодами ухудшает навык реального общения между людьми и разъединяет их ввиду отсутствия потребности нахождения рядом друг с другом. С раннего возраста большинство детей проводят свой досуг в виртуальной реальности, в связи с чем социализация человека происходит некорректно – он меньше взаимодействует с другими людьми вживую, становится более асоциальным и не стремится развиваться в реальном мире. Вследствие этого существует потребность в создании новых социальных институтов, которые смогут давать людям возможность на какое-то время менять современное онлайн (от англ., online – на линии) общение на принципиально иную, реальную коммуникацию, исторически более приемлемую для человека.

 

По А. А. Радугину, «социальные институты – это организованные объединения людей, выполняющих определенные социально-значимые функции, обеспечивающие совместное достижение целей на основе выполняемых членами своих социальных ролей, задаваемых социальными ценностями, нормами и образцами поведения» [1, с. 98]. Чтобы понять, насколько сильно изменились социальные институты, влияющие на общение между людьми и условия их социализации, необходимо разобраться в факторах, которые на это повлияли в исторической ретроспективе.

 

С начала XIX века во всех развитых и развивающихся странах происходило технологическое развитие общества, способствующее формированию нового уклада жизни людей. Начало этому процессу положила индустриализация, которая сократила занятость населения в сельском хозяйстве и стала причиной активного перемещения людей в большие города. Научно-технологическая революция в середине XX века продолжила общий процесс развития и создала постиндустриальное общество, для совершенствования которого был необходим человеческий капитал соответствующей квалификации. Побочным эффектом этого явилось улучшение условий труда и развитие гражданского общества, стали общедоступными образование и медицина, сформировались новые возможности в сфере культуры и достижений в области спорта [см.: 2]. Изменения условий хозяйственной жизни общества и проведения досуга давали предпосылки к объединению людей в коллективы ради достижения общих целей и совместного времяпровождения, а это в свою очередь заложило потребность в общении на ином уровне, чем это было ранее.

 

На протяжении всего XX века социализация человека происходила постепенно, начиная с детского сада или начальной школы. Ребенок учился общаться со своими сверстниками с раннего возраста, так как это было частью культуры. Противоречия между детьми были не такие заметные, ведь социальное окружение было едино. Родители почти всегда принадлежали к одному и тому же социальному классу, а школа и дополнительные досуговые кружки по интересам объединяли детей, которые вынуждены были общаться. Интересы детей и подростков не были ограничены просмотром телевизора в стенах дома, поскольку детские передачи транслировались по немногочисленным каналам в строго определенное время. Этот фактор, а также обеспечение государством сравнительно высокой безопасности нахождения детей на улицах городов и во дворах домов, позволяло школьникам проводить больше времени в кругу сверстников. Далее шел период профессионального обучения, который сопровождался так называемой «студенческой жизнью», в ходе которой человек улучшал свои коммуникативные и социальные навыки.

 

Сегодня развитие Интернета привело к появлению таких ресурсов, как Youtube, Instagram, TikTok и т. п., в которых молодой человек проводит большое количество времени, заменяя уже не только обычную коммуникацию с людьми, но и свои хобби, реальные увлечения, прогулки, саморазвитие и пр. Одна социальная сеть может удовлетворить многие человеческие потребности, такие как общение, приобретение знаний, проведение досуга и профессиональную деятельность.

 

Несмотря на все плюсы современных технологий, их высокие скорости и даже достаточное качество, человек нуждается в обычном живом общении. Ему важна вся его полнота, включая не только передачу самой информации, но и интеракцию (от англ. Interaction – «взаимодействие») и социальную перцепцию (от лат. Perceptio – «ощущаю»). У людей есть потребность в проявлении чувств и эмпатии, в считывании информации с мимики и жестов. Более того, для людей всегда важна потребность в аффилиации (от англ. affiliation – «соединение, связь»), то есть развитии крепких социальных связей, которые невозможно строить в Интернете в полной мере – любовь, привязанность, дружба и т. п. Полное погружение человека в виртуальное пространство снижает притягательность реальной жизни и делает последнюю менее значимой [см.: 3].

 

Тем не менее, по данным исследования WeAreSocial и Hootsuite, средний россиянин проводит в онлайн-режиме более 7 часов в день [см.: 4]. Такие значительные показатели вовлеченности человека в виртуальный мир могут иметь серьезные последствия, что наглядно показывает исследование, опубликованное в научном журнале World Psychiatry. Огромные объемы информации, которые вынужден обрабатывать человеческий мозг, снижают способность человека управлять своим временем и решать задачи, требующие длительной концентрации. Более того, частое использование сети Интернет в целом снижает работоспособность нашего мозга и ослабляет интеллект, рассеивает внимание, а также уменьшает способности к эмпатии. Особенно сильно такое влияние оказывается на человека в детском и подростковом возрасте, когда у него формируются и отрабатываются многие мозговые функции [см.: 5].

 

Примерно к таким же выводам приходит Карр [см.: 6], который считает, что сегодняшнее всепроникающее воздействие Интернета при его многочисленных позитивных последствиях действует скорее разрушительно: приводит к атрофии памяти и извращает сам процесс мышления, запоминания, ментального конструирования смыслов и логических схем. Мышление становится принципиально другим – более поверхностным, фрагментарным, клиповым и примитивным, а также делает человека более агрессивным по отношению к другим людям.

 

Такое положение дел требует создания современных социальных институтов для молодых людей, чтобы процесс социализации и улучшения навыков реального общения проходил более эффективно. На наш взгляд, в России развиваются три социальных института, где решаются подобные задачи: молодежные пространства для общения и работы; форумы и фестивали различного уровня; добровольческая (волонтерская) деятельность.

 

В качестве наглядного примера рассмотрим город Санкт-Петербург, где, по данным Петростата, проживает 1,4 млн. человек, попадающих под определение молодежи (социально-демографическая группа лиц в возрасте от 14 до 35 лет) [см.: 7; 8].

 

За последние несколько лет в Санкт-Петербурге открылось большое количество бесплатных молодежных пространств и коворкингов (от англ. coworking, рус. – «сотрудничество»), таких как «Просто», «Точка Кипения», «ОхтаЛаб», «Зеленая комната», «Ясная поляна», информационно-досуговый центр «М86» и другие. В каждом из них есть место для того, чтобы представители молодежи смогли самостоятельно организовать свое времяпровождения. Во многих из этих пространств есть возможность бесплатно взять ноутбук, поиграть в приставку или настольные игры, попить чай или кофе, а самое главное – сделать все это совместно с другими посетителями. Подобные пространства позиционируются как место для общения, обмена идеями и опытом. Надо признать, что создание таких пространств на данный момент является благотворительными проектами, для которых большую часть финансирования получают из государственного бюджета. Тем не менее, важность подобных площадок для развития подрастающего поколения трудно переоценить, ведь теперь у молодежи есть привлекательные места, оборудованные всем необходимым для совместной работы и проведения досуга, в которых можно собраться и пообщаться в реальности без Интернета.

 

Вторым преобладающим институтом развития коммуникативных навыков молодежи и социализации являются многочисленные форумы и фестивали, имеющие различную тематику и охватывающие почти все интересы молодежи. В Санкт-Петербурге регулярно проходят такие мероприятия, как Петербургский молодежный международный форум, Молодежный экологический форум, Международный форум добровольцев «Доброфорум», Санкт-Петербургский международный форум труда, Образовательный форум студенческих отрядов Санкт-Петербурга, Фестиваль студенческого творчества «Студенческая весна», Форум «Социальный Петербург» и др. На всероссийском уровне также существует большое количество форумов и фестивалей, объединяющих молодежь со всех регионов России. Самыми крупными из них являются Всероссийский молодежный образовательный форум «Таврида», проходящий в Республике Крым; международный молодежный форум «Байкал», проходящий в Иркутской области; всероссийский молодёжный образовательный летний форум «Территория смыслов», проходящий в Московской области и др. Каждое из подобных мероприятий регионального, всероссийского или международного уровня является местом сбора для активной молодежи, осознающей важность общения друг с другом и сопричастности к чему-то значительному. Основной упор на таких форумах и фестивалях делается на командообразующую работу, обязуя участников к общению и совместному проведению досуга, что дает молодежи незаменимый опыт практики социализации в новом коллективе.

 

Третьим и, на наш взгляд, основным социальным институтом в последнее время становится волонтерская деятельность. Именно она является стартом для многих молодых людей, где они находят новые смыслы и стремления, в том числе и для участия в вышеперечисленных форумах, фестивалях. После проведения Года добровольца (волонтера) в 2018 году и домашнего Чемпионата мира по футболу FIFA 2018 в России мы, несомненно, наблюдаем рост социальной активности молодежи и ее вовлечения в общественную жизнь страны. Согласно докладу «О проведении научных, социологических и статистических исследований, направленных на изучение форм и масштабов участия граждан и организаций в добровольческой (волонтерской) деятельности» за 2019 год в России среднегодовая численность добровольцев превышает три миллиона человек [см.: 9].

 

В настоящее время многие молодые люди, которые занимаются волонтерской деятельностью, делают это исходя из потребности реальной коммуникации с людьми, ради того, чтобы улучшить свои навыки общения, ради более эффективной социализации в обществе. Волонтерство, в частности событийное, подразумевает участие ребят в многочисленных мероприятиях разнообразной направленности. Это могут быть фестивали, концерты, форумы, спортивные мероприятия, официальные приемы и т. д. Каждое событие не похоже на предыдущее, а волонтерская команда каждый раз обновляется и в ней присутствуют в основном новые люди. Задачи волонтера часто сводятся к информационной и координационной помощи участникам мероприятия, что говорит о необходимости постоянного общения с новыми людьми во все время изменяющихся условиях. Это подразумевает практическое развитие гибких навыков (англ. softskills). Гибкие навыки, в отличие от профессиональных навыков в традиционном понимании, не зависят от специфики конкретной работы, они тесно связаны с личностными качествами и установками (ответственность, дисциплина, самоменеджмент), а также социальными навыками (коммуникация, в частности, умение слушать; работа в команде, эмоциональный интеллект) и менеджерскими способностями (управление временем, лидерство, решение проблем, критическое мышление). То есть волонтерская деятельность является практически значимым фактором развития личности, который складывается из многочисленных живых коммуникаций, что невозможно получить, общаясь посредством компьютера или смартфона.

 

Нами был проведен опрос среди 365 волонтеров из организации «Молодежь Петербурга», которая курирует многие добровольческие мероприятия в городе. Целью опроса было узнать причины вовлечения молодежи в волонтерство и степень его влияния на реальный навык общения людей. В рамках опроса волонтерам в возрасте от 14 до 25 лет было задано по 4 вопроса с двумя или более вариантами ответов.

 

Первый вопрос – «Что является основной причиной вашего занятия волонтерской деятельностью?». Варианты ответов:

1) ради бонусов по учебе;

2) ради возможности участия в интересных мероприятиях;

3) ради общения с новыми людьми.

 

На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

1 вариант – 21 %;

2 вариант – 33 %;

3 вариант – 46 %.

 

Исходя из полученных ответов можно сделать вывод, что подавляющее число респондентов участвуют в волонтерской деятельности не ради «галочки», которая поможет им при поступлении или даст бонусы в учебе, они это делают ради общения (46 %) или ради участия в интересных мероприятиях (33 %), которое в рамках волонтерской деятельности также подразумевает взаимодействие с людьми.

 

Второй вопрос – «Как часто вы занимаетесь волонтерской деятельностью?». Варианты ответов:

1) 1 или реже раз в месяц;

2) 2 или 3 раза в месяц;

3) 4 и более раз в месяц.

 

На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

1 вариант – 36 %;

2 вариант – 42 %;

3 вариант – 22 %.

 

Исходя из ответов можно сделать выводы, что ⅔ волонтеров при наличии свободного времени и интересных мероприятий занимаются социально активной деятельностью на регулярной основе, несколько раз в месяц.

 

Третий вопрос – «На сколько вы улучшили навыки своей коммуникабельности?» с 3-мя вариантами ответов:

1) не улучшил;

2) есть небольшие изменения;

3) сильно улучшил.

 

На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

1 вариант – 13 %;

2 вариант – 56 %;

3 вариант – 31 %.

 

Исходя из результатов, полученных по третьему вопросу, очевиден вывод, что подавляющее большинство волонтеров (87 %) считает, что подобная деятельность хоть немного, но улучшает их коммуникативные навыки.

 

Четвертый вопрос: «Является ли данный период для вас переходным, а именно, за последние 2 года случалось ли у вас что-то из перечисленного: вы переехали от родителей, вы сменили город, вы сменили место учебы, полностью сменили круг общения (если «да», то ответ на вопрос ставьте «да»)»? На основе ответов 365 опрошенных мы получили следующие результаты:

да – 83 %;

нет – 17 %.

 

Исходя из этих ответов можно сделать вывод, что подавляющее число волонтеров за последние два года имели коренные изменения в своей жизни, связанные со сменой обстановки и сменой окружения. Это позволяет предположить, что волонтерством они занялись отчасти ради того, чтобы облегчить себе социализацию среди новых людей, найти друзей и в целом освоиться.

 

Из всего вышеизложенного следует, что в информационную эпоху многие стороны жизнедеятельности людей зависят от научно-технического прогресса, от тех достижений, которыми пользуется большинство и которыми необходимо пользоваться каждому, чтобы не отставать от общества. Но обратной стороной усовершенствования способов коммуникации посредством новых технологий является отдаление людей друг от друга, снижение многих жизненно важных для человека навыков, таких как эмоциональный интеллект, эмпатия, способности к построению сильных социальных связей и т. п. Новые социальные институты, которые будут способны компенсировать людям потери, понесенные обществом в связи с новым укладом жизни, уже активно формируются в современной России.

 

Итак, молодежные пространства, где есть возможность работать и осуществлять свой досуг совместно с другими людьми; молодежные форумы и фестивали, где акцент делается на командообразование, что дает участникам опыт практики социализации в новом коллективе; волонтерская деятельность, позволяющая человеку получать новые социальные связи, приобретать друзей и тренировать свои коммуникативные навыки – вот важные на настоящий момент институты для молодого поколения, которое из-за отсутствия возможности иметь полноценный опыт социальной коммуникации не увидит без этих движений и организаций жизнь иначе, кроме как через призму Интернета.

 

Список литературы

1. Радугин А. А., Радугин К. А. Социология: курс лекций. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Центр, 1999. – 160 с.

2. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. – М.: Academia, 2004. – 221 с.

3. Бодалев А. А. Восприятие и понимание человека человеком. – М.: МГУ, 1982. – 200 с.

4. Digital 2020: 3.8 Billion People Use Social Media // We Are Social. – URL: https://wearesocial.com/blog/2020/01/digital-2020-3-8-billion-people-use-social-media (дата обращения 20.03.2020).

5. Firth J., Torous J., Stubbs B., Firth J. A., Steiner G., Smith L., Alvarez-Jimenez M., Gleeson J., Vancampfort D., Armitage C., Sarris J. The “Online Brain”: How the Internet May Be Changing Our Cognition // World Psychiatry. – 2019. – Vol. 18. – № 2. – Pp. 119–129. DOI: 10.1002/wps.20617.

6. Карр Н. На мелководье. Как Интернет воздействует на наше мышление, память и навыки чтения. – Atlantic Books, 2010. – 96 c.

7. Возрастно-половой состав населения Санкт-Петербурга на 1 января 2019 года. Статистический бюллетень // Управление Федеральной службы государственной статистики по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. – URL: https://petrostat.gks.ru/storage/mediabank/Возраст-пол%20нас%20СПб%202019.pdf (дата обращения 20.03.2020).

8. Основы государственной молодежной политики Российской Федерации на период до 2025 года (утв. распоряжением Правительства РФ от 29 ноября 2014 г. N 2403-р) // ГАРАНТ. – URL: https://base.garant.ru/70813498(дата обращения 20.03.2020).

9. Доклад «О проведении научных, социологических и статистических исследований, направленных на изучение форм и масштабов участия граждан и организаций в добровольческой (волонтерской) деятельности». Февраль 2019 // Аналитический центр при Правительстве Российской Федерации. – URL: https://ac.gov.ru/archive/files/publication/a/21338.pdf (дата обращения 20.03.2020).

 

References

1. Radugin A. A., Radugin K. A. Sociology: Lecture Course [Sotsiologiya: kurs lektsiy]. Moscow: Tsentr, 1999, 160 p.

2. Bell D. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture of Social Forecasting [Gryaduschee postindustrialnoe obschestvo. Opyt sotsialnogo prognozirovaniya]. Moscow: Academia, 2004, 221 p.

3. Bodalev A. A. Perception and Understanding of Man by Man [Vospriyatie i ponimanie cheloveka chelovekom]. Moscow: University Press, 1982, 200 p.

4. Digital 2020: 3.8 Billion People Use Social Media. Available at: https://wearesocial.com/blog/2020/01/digital-2020-3-8-billion-people-use-social-media (accessed 20 March 2020).

5. Firth J., Torous J., Stubbs B., Firth J. A., Steiner G., Smith L., Alvarez-Jimenez M., Gleeson J., Vancampfort D., Armitage C., Sarris J. The “Online Brain”: How the Internet May Be Changing Our Cognition. World Psychiatry, 2019, vol. 18, no. 2, pp. 119–129. DOI: 10.1002/wps.20617.

6. Carr N. The Shallows. How the Internet Is Changing the Way We Think, Read and Remember [Na melkovode. Kak Internet vozdeystvuet na nashe myshlenie, pamyat i navyki chteniya]. Atlantic Books, 2010, 96 p.

7. Age and Sex Composition of the Population of St. Petersburg on the 1 January, 2019. Statistical Bulletin [Vozrastno-polovoy sostav naseleniya Sankt-Peterburga na 1 yanvarya 2019 goda. Statisticheskiy byulleten]. Available at: https://petrostat.gks.ru/storage/mediabank/Age-pol%20as%20SPb%202019.pdf (accessed 20 March 2020).

8. The Basics of State Youth Policy of the Russian Federation for the Period up to 2025 (Approved by the Order of the Government of the Russian Federation on 29 November, 2014, N 2403-p [Osnovy gosudarstvennoy molodezhnoy politiki Rossiyskoy Federatsii na period do 2025 goda (utv. rasporyazheniem Pravitelstva RF ot 29 noyabrya 2014 g. N 2403-r)]. Available at: https://base.garant.ru/70813498/ (accessed 20 March 2020).

9. Report “About Conducting Scientific, Sociological and Statistical Studies Aimed at Studying the Forms and Scale of Participation of Citizens and Organizations in Voluntary (Volunteer) Activities”. February, 2019. [Doklad “O provedenii nauchnykh, sotsiologicheskikh i statisticheskikh issledovaniy, napravlennykh na izuchenie form i masshtabov uchastiya grazhdan i organizatsiy v dobrovolcheskoy (volonterskoy) deyatelnosti”. Fevral 2019]. Available at: https://ac.gov.ru/archive/files/publication/a/21338.pdf (accessed 20 March 2020).

 
Ссылка на статью:
Федорова А. А. Необходимость построения новых социальных институтов для снижения негативного влияния информационных технологий // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 2. – С. 102–111. URL: http://fikio.ru/?p=4018.

 
© А. А. Федорова, 2020.

УДК 172.1

 

Мальцев Константин Геннадьевич – Белгородский государственный технологический университет им. В. Г. Шухова, кафедра теории и методологии науки, профессор, доктор философских наук, профессор.

Email: maltsevaannav@mail.ru

Ломако Леонид Леонидович – Белгородский государственный технологический университет им. В. Г. Шухова, кафедра теории и методологии науки, аспирант.

Email: parmenid@bk.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Изучение нового мирового порядка, определяемого чаще всего как имперский порядок, ведется в трех основных направлениях. Во-первых, неомарксистская традиция, представленная прежде всего М. Хардтом и А. Негри, полагает имперскую суверенную власть естественным результатом процессов экономических, социальных, культурных, политических преобразований последних 30 лет. Во-вторых, либеральная концепция империи (например, Д. Лал) в этом не отличается от названной выше неомарксистской. В-третьих, теория больших пространств К. Шмитта считает необходимым не глобальный и универсальный имперский порядок, но несколько таких порядков, соседствующих и взаимодействующих друг с другом, и может служить теоретическим основанием концепции «многополярного мира», в противоположность всем разновидностям концепции «глобализации».

Результаты: Структура имперского порядка, способ легитимации, перманентная война (как антитеррористическая война) как постоянный и нормальный способ существования этого порядка – основные элементы концепции М. Хардта и А. Негри. Их позиция предполагает необходимость преодоления наличного состояния. М. Хардт и А. Негри наделяют множество, новую реальность, пришедшую на смену народу, способностью противостоять имперскому универсальному порядку и связывают с множеством возможность нового, демократического, но также универсального мирового порядка. Этот новый мировой порядок – основное отличие неомарксистской концепции от либеральной. Структура мира, организованного как ряд «больших политических пространств», представленная в теории К. Шмитта, рассматривается в статье как единственная существующая теоретическая альтернатива.

Область применения результатов: Идеологические и политические споры (и упорная политическая борьба, вплоть до «гибридных войн») есть реальность, нуждающаяся в теоретическом (научном) и философском осмыслении (философском в той степени, в какой речь идет именно о выборе и решении, находящихся вне компетенции «позитивной науки» и научных теорий).

Выводы: Перманентная война (в настоящее время – как антитеррористическая война) – естественное состояние имперского мирового порядка. Порядок «больших политических пространств» не исключает войну как способ решения противоречий между такими пространствами (империями), но сберегает «конвенциональную войну» (по правилам). Глобальная империя необходимо отказывается от такой ограниченной войны в пользу возрождаемого концепта «справедливой», то есть тотальной войны, со всеми ее (перечисленными и не перечисленными в статье) атрибутами: криминализация и моральная дисквалификация противника как преступника; полицейский порядок как единственно возможный и легитимный порядок империи.

 

Ключевые слова: Империя; «большое политическое пространство»; легитимность; суверенитет; тотальная война; справедливая война; антитеррористическая война.

 

Imperial Legitimacy and Anti-Terrorism Warfare

 

Maltsev Konstantin Gennadevich – Belgorod StateTechnological University named after V. G. Shukhov, Department of Theory and Methodology of Science, Professor, Doctor of Philosophy, Professor.

Email: maltsevaannav@mail.ru

Lomako Leonid Leonidovich – Belgorod StateTechnological University named after V. G. Shukhov, Department of Theory and Methodology of Science, postgraduate student.

Email: parmenid@bk.ru

Abstract

Background: The study of the new world order, most often defined as the imperial order, is carried out in three main directions. Firstly, the neo-Marxist tradition, represented primarily by M. Hardt and A. Negri, considers imperial sovereign power to be the natural result of the processes of economic, social, cultural, political transformations during the last 30 years. Secondly, the liberal concept of empire (for example, D. Lal) does not differ from the neo-Marxist one mentioned above up to a point. Thirdly, the theory of large spaces by C. Schmitt considers it necessary not a global and universal imperial order, but several orders, neighboring and interacting with one another, and can serve as a theoretical basis for the concept of a “multipolar world”, in contrast to all varieties of the concept of “globalization”.

Results: The structure of the imperial order, the method of legitimation, permanent war (as anti-terrorism war) as a permanent and normal way of this order existence are the main elements of the concept of M. Hardt and A. Negri. Their position implies the need to overcome the present state. M. Hardt and A. Negri endow the multitude, a new reality that has replaced the people, with the ability to resist the imperial universal order and associate with the multitude the possibility of a new, democratic, but also universal world order. This is the main difference between the neo-Marxist concept and the liberal one. The structure of the world, organized as a series of “large political spaces”, presented in the theory of C. Schmitt, is considered as the only theoretical alternative developed.

Implications: Ideological and political disputes (and a stubborn political struggle, up to “hybrid wars”) are reality that needs theoretical (scientific) and philosophical reflection – philosophical to the extent that it is about the choice and decision that are outside the competence of “positive science” and scientific theories.

Conclusion: Permanent war (now known as anti-terrorism war) is a natural state of the imperial world order. The order of “large political spaces” does not exclude war as a way to resolve the contradictions between such spaces (empires), but saves a “conventional war” (according to the rules). A global empire rejects such a limited war in favor of the resurgent concept of “fair”, that is a total war, with all its attributes: criminalization and moral disqualification of the enemy as a criminal; police order as the only possible and legitimate order of the empire.

 

Keywords: Empire; “Large political space”; legitimacy; sovereignty; total war; fair war; anti-terrorism war.

 

Кризис суверенитета национальных государств признается практически всеми исследователями; современное состояние, все чаще определяемое как война, не отменяет, но, напротив, усиливает потребность в легитимации нового, теперь глобального, порядка (иначе война будет длиться бесконечно); источники и способы легитимации могут полагаться наличествующими, или их только предстоит создать (крайние случаи; прагматичность склоняет нас предполагать, что в действительности следует ожидать смешения имеющихся и заново сконструированных источников легитимности); глобальный порядок не может не быть суверенным. Глобальный суверен не может иметь законного врага, значит, любое сопротивление будет квалифицироваться как бунт или терроризм и антитеррористическая война будет (и уже является, кстати) перманентным состоянием нового порядка – по крайней мере, до тех пор, пока будут сопротивляющиеся ему (политический реализм заставляет признать, что всегда), то есть такая война – не случай, но необходимость (случайной является ее интенсивность). Задача нашей статьи – представить некоторые влиятельные интерпретации ситуации, кратко описанной выше (мы прекрасно сознаем при этом, что само предложенное описание вполне зависимо от «интерпретаций», которые нам предстоит здесь рассмотреть).

 

Собственно говоря, все известные нам теории укладываются в две основные модели. Первая – либеральная/демократическая модель глобальной империи (не «либеральная» и не «демократическая» империя!). Здесь наиболее показательными вариантами (из последних) являются описания, предложенные, во-первых, М. Хардтом и А. Негри в книге «Империя» [см.: 1] (2000 год, демократическая и даже марксистская), и, во-вторых, «чисто либеральный» вариант Дипака Лала, предложенный в книге «Похвала империи» [см.: 2] (2004 год). Вторая, единственная связная концепция многополярного мира, и это следует признать, предложена К. Шмиттом [см.: 3] в его «порядке больших пространств», которые он именует «рейхами», то есть тоже империями, но своим «множеством» сохраняющими фундаментальное для «состояния мира» (в противоположность войне) различение «внутреннего» и «внешнего» (и со своим порядком легитимации на уже наличествующих основаниях), концепция, значение которой далеко выходит за пределы конкретно вызвавшей ее появление ситуации (можно, конечно, как это часто делается, не упоминать Шмитта, тем более не пользоваться его табуированной терминологией, но это не добавит ясности, хотя выиграет в благонадежности и политкорректности; Шмитт до настоящего времени является крупнейшим специалистом по теории политического пространства, с этим приходится все больше считаться даже его непримиримым идейным врагам, что подтверждается переизданием его работ и нарастающим потоком публикаций, претендующих на «объективный», а не только «разоблачающий», анализ его теорий). В-третьих, к обозначенным направлениям изучения «современного имперского порядка» следует добавить работы авторов, выдвигающих конструкции «общей теории империи» (Мюнклер [см.: 4], Каспэ [см.: 5], если называть только современных).

 

В данной статье мы предполагаем рассмотреть лишь один аспект «современного имперского порядка»: необходимо сопутствующую ему антитеррористическую войну и, косвенно, некоторые способы нейтрализовать эту необходимость в процессе легитимации империи. При этом следует иметь в виду, что шмиттовская теория «больших пространств» – единственная, исключающая по сути тотальную «антитеррористическую войну», сохраняя войну «оберегаемую правом» (и локальные революционные, гражданские войны; есть основания полагать, что сам Шмитт [см.: 6], оценивая ситуацию, сложившуюся после мировой войны, считал «порядок рейхов» упущенной возможностью, и тогда гражданская или революционная война, о которой говорил Шмитт, есть просто другое название современной антитеррористической войны, ее «ранний этап»; актуальной теорию Шмитта делает заявленное стремление некоторых сильных игроков к многополярному миру, в том случае, конечно, если не считать его возможность утопичной, а заявку на него – одним из моментов торга по распределению власти и доходов в рамках глобальной империи).

 

Как известно, М. Вебер [см.: 7] определил три идеальных типа легитимности: традиционную, харизматическую и легалистскую (иногда они называются иначе, мы приводим общеизвестные «школьные» названия); идеальный тип есть методическое упрощение, рационализация, абсолютизация односторонности, содержит существенный телеологический момент; в «действительности» мы всегда имеем «смешение», «в целом» определенное «преимущественно» одним из названных типов. К. Шмитт [см.: 8, с. 171] назвал четыре основных «чистых» типа государственной формы[1]: государство законодательства, государство юрисдикции, государство правления, государство администрации. Между идеально-типическими способами легитимации и чистыми формами государства также нет «идеального», однозначного соответствия.

 

Современная глобальная империя «более всего» соответствует государству администрации (если начать наше рассмотрение с концепции М. Хардта – А. Негри), которое Шмитт определяет так: «Можно представить и такое государство, в котором повеление и воля не исходят от личности, наделенной верховной властью, не являются простым претворением в жизнь ранее принятых высших норм, а представляют собой лишь сугубо конкретные предписания; таково государство администрации, в котором правят не люди, не законодательные нормы, воспринимаемые как нечто высшее, но, согласно знаменитой формуле, “вещи управляют сами собой”» [8, с. 174]. Шмитт, когда писал эту работу, считал такую картину утопичной, но полагал, что «государство администрации все-таки мыслимо, и его отличительной особенностью является конкретная мера, обусловленная только реальным положением дел, принятая в связи с конкретной ситуацией и обоснованная практической целесообразностью» [8, с. 174], – краткое и точное определение, подытоживающее (максимально полно для дефиниции) то существенное, что писали о форме современной империи М. Хардт и А. Негри (которые на Шмитта в этой связи не ссылаются). Специально вопрос о соответствующем данной государственной форме способе легитимности в литературе не рассматривался; однако в книге «Империя» много места уделено способам легитимации имперского мирового порядка.

 

Империя есть принципиально новая форма господства, она не принадлежит тому, что получило название Модерн [1, с. 143], – это временная локализация империи. У нее есть и другая локализация; М. Хардт и А. Негри пишут: «Сегодняшняя идея империи родилась благодаря глобальной экспансии собственного, исходно рассчитанного на внутренние условия конституционного проекта США. Фактически именно через расширение сферы действия внутренних конституционных процессов начинается процесс конституирования Империи» [1, с. 174]. Таким образом, мы имеем дело не с «империей вообще», но с уже вполне определенной империей, тем самым безусловно выигрывая в плане «научности», «позитивности». Несколько опережая изложение, приведем еще и третий, существенным образом еще более «конкретизирующий» образ Империи, ее характерный признак (здесь Хардт – Негри не согласятся). Авторы книги пишут: «С окончанием “холодной войны” Соединенные Штаты были призваны гарантировать сложный процесс формирования нового наднационального права и придать ему юридическую эффективность. Так же, как в первом веке христианской эры римские сенаторы просили Августа ради общественного блага принять имперские полномочия, также и сегодня международные организации (ООН, международные финансовые и даже гуманитарные организации) просят Соединенные Штаты взять на себя главную роль в Новом мировом порядке» [1, с. 173]. Авторы настоятельно подчеркивают, что «призывы являются реальными и весомыми» [1, с. 173], что «американские военные, даже против своей воли, должны были бы во имя мира и порядка ответить на вызов» [1, с. 173], что «наднациональные органы призывают США к активной деятельности, направленной на реализацию суммы четко сформулированных юридических и организационных инициатив» [1, с. 173]. Здесь дело не в том, что подобного рода призывы можно организовать (есть несколько разработанных для этого технологий, «оранжевые революции», например; или, из самого последнего времени – события в Венесуэле, когда легитимно избранного и контролирующего территорию президента можно «не признать» на основе призывов не важно кого именно), но прежде всего в том, что классическое понятие суверенитета устанавливает: суверен вне и над устанавливаемым им правом. Широчайшая практика «признания» или «непризнания» («не вхождения», «исключений», «неприменимости для граждан США» и т. п.) международного права и организаций, обязательных для всех остальных, применяемая США (не «случайно», но вполне «тотально») показывает, что имперский суверенитет едва ли сущностно отличается (на чем настаивают Хардт – Негри) от «классического». Наконец, для интерпретации теории Империи Хардта – Негри необходимо удерживать перспективу борьбы с Империей: «Сегодня быть республиканцем означает прежде всего бороться изнутри, возводя контримперские конструкции на гибридной, меняющейся территории Империи» [1, с. 206]; М. Хардт и А. Негри позиционируют себя не просто демократами, но даже марксистами, и, конструируя теорию Империи, они создают не «апологию», но «критическую теорию». Таким образом, мы получили необходимые «рамки» для анализа концепции современной универсальной глобальной империи.

 

Империя есть «мировой порядок», и «порядок этот выражен в виде правовой структуры» [1, с. 19]; он возник на основе глобального рынка в связи с неспособностью национальных государств обеспечить его функционирование, «даже наиболее сильные национальные государства не могут далее признаваться в качестве верховной и суверенной власти ни вне, ни даже в рамках собственных границ» [1, с. 11]; кризис «старого порядка» национальных суверенитетов был, если верить Хардту – Негри, перманентным со времени его установления после Вестфальского мирного договора 1648 года [1, с. 20]. Но это не означает «элиминирование» суверенитета. «Ослабление суверенитета национальных государств вовсе не означает, что суверенитет как таковой приходит в упадок» [1, с. 11]; основная гипотеза состоит в том, «что суверенитет принял новую форму, образованную рядом национальных и наднациональных органов, объединенных единой логикой управления. Эта новая глобальная форма суверенитета и является тем, что мы называем Империей» [1, с. 11–12]; «переход к Империи порождается упадком суверенитета современного типа. В противоположность империализму, Империя не создает территориальный центр власти и не опирается на жестко закрепленные границы или преграды. Это – децентрированный и детерриториализованный, то есть лишенный центра и привязки к определенной территории, аппарат управления, который постепенно включает все глобальное пространство в свои открытые и расширяющиеся границы. Империя управляет смешанными, гибридными идентичностями, гибкими иерархиями и множественными обменами посредством модулирования командных сетей» [1, с. 12]. Ни одно государство не способно стать центром империалистического проекта; но исторически США (авторы описывают эту историю, но об этом позже) являются фактически центром проекта имперского (в силу своего устройства и по факту победы в «холодной войне»; потому, что имеют средства для того, чтобы выполнять функции всемирного полицейского). Империя, для авторов цитируемой книги, не метафора, но понятие, которое предполагает «главным образом теоретический подход» [1, с. 14]. Идея империи определяется тремя основными характеристиками. Во-первых, империя не имеет границ в пространстве и времени, «ее владычество не знает пределов. Первое и самое главное в концепции Империи – это утверждение системы пространственной всеобщности, то есть по сути, власти над всем “цивилизованным” миром. Никакие территориальные границы не ставят пределов этой власти» [1, с. 14]; «Империя выхолащивает время, лишает историю ее временного измерения и помещает прошлое и будущее в рамки собственного этического порядка. Иными словами, Империя представляет свой порядок как постоянный, извечный и необходимый» [1, с. 26]; империя представляет свой порядок не как завоевание, но «скорее как порядок, который на деле исключает ход истории и таким образом навсегда закрепляет существующее положение вещей. С точки зрения Империи, нынешнее положение вещей будет существовать всегда и ему всегда было предназначено быть таким. Империя представляет свое владычество не как преходящий момент в движении истории, а как способ правления вне каких бы то ни было временных рамок и в этом смысле – вне истории либо как конец истории» [1, с. 14]. Во-вторых, Империя универсальна не только в пространстве и времени, но «владычество Империи распространяется на все уровни социального порядка, достигая самых глубин социального мира. Империя не только управляет территориями и населением, она создает тот мир, в котором живет. Она не только регулирует отношения между людьми, но также стремится к непосредственному овладению человеческой природой. Объектом ее контроля является общественная жизнь в ее целостности, и таким образом Империя представляет собой совершенную форму биовласти» [1, с. 14].

 

Мы считаем возможным опустить вопрос о «формах», подготовивших нынешнее торжество имперского порядка (ООН, международные неправительственные организации, МВФ, Всемирный банк, международные суды разного уровня и компетенции, торговые организации и т. п.), ставшее основой имперской инфраструктуры; достаточно сказать, что, по утверждению авторов, «в неоднозначном опыте ООН правовое понятие Империи начало обретать форму» [1, с. 22]; также цели нашей статьи не предполагают останавливаться на теоретических и идеологических «провозвестиях» имперского устройства (называются, например, теория международного права Кельзена, неокантианца по своей методологии, авторы об этом не упоминают; на разработку Гоббсом и Локком «монархической» и «либеральной» соответственно форм государственного устройства; на «теории универсальной демократии» Спинозы и т. д.), и перейти сразу к вопросу об устройстве имперского порядка, способе его легитимации и связанным с этим непосредственно вопросам сопротивления империи, только тем из них, против которых и была объявлена антитеррористическая война.

 

Современная Империя – новая парадигма, как выражаются авторы, и потому не может определяться «только негативно»: «Следует избегать определения перехода к Империи в одних лишь негативных терминах, то есть терминах того, чем она не является, что, к примеру, происходит, когда говорят: новая парадигма характеризуется окончательным упадком суверенных национальных государств, дерегулированием международных рынков, концом антагонистического противоборства между государствами и так далее» [1, с. 28]. В теории новая парадигма, утверждают авторы, может быть представлена как «соединение теории систем Н. Лумана [см.: 13] и теории справедливости Д. Ролза [см.: 14]» [1, с. 28].

 

Структурная логика имперского порядка (и здесь как раз проявляется опора авторов на теорию систем Лумана) на практике может быть определена как «правление без правительства» [1, с. 28] и описывается так: «В глобальном порядке доминирующую позицию занимает системная тотальность, решительно порывающая со всякой предшествующей диалектикой и устанавливающая интеграцию акторов, которая кажется линейной и спонтанной. Однако в то же самое время эффективность консенсуса под эгидой верховной власти в рамках устанавливающегося порядка оказывается более чем когда-либо очевидной. Все конфликты, все кризисы и разногласия успешно способствуют процессу интеграции, взывая ко все большей централизации власти. Мир, спокойствие и прекращение конфликтов являются как раз теми ценностями, на достижение которых все и направлено. Развитие глобальной системы (в первую очередь, имперского права) кажется развитием машины, устанавливающей процедуры непрерывной выработки и реализации договоренностей, ведущих к достижению системного равновесия – машины, создающей постоянный запрос на власть. Эта машина предопределяет условия осуществления власти и действия во всем социальном пространстве. Любое движение фиксировано и может найти предназначенное ему место только внутри самой системы, в соответствующих ей иерархических отношениях. Это предзаданное движение определяет реальность процесса становления имперского мирового порядка – новой парадигмы» [1, с. 28]. Таким образом, механизм имперского господства составляют «три различные движущие силы, три момента: один – включающий, другой – дифференцирующий и третий – момент управления» [1, с. 188]. Первый момент, «либеральный облик Империи», означает, что «все желанны в пределах ее границ безотносительно к расе, вероисповеданию, цвету кожи, полу, сексуальной ориентации и так далее. В своем включающем аспекте Империя слепа к различиям; она абсолютно нейтральна к ним» [1, с. 188]. Публичное пространство нейтралитета делает возможным «установление и легитимацию универсального понимания права, формирующего ядро Империи» [1, с. 188]. Однако авторы указывают и на «оборотную сторону», «пренебрежение различиями означает в действительности выхолащивание потенциала различных составляющих империю субъективностей» [1, с. 188], то есть нейтрализуют творческий потенциал множества (на которое, повторим, авторы возлагают освободительные надежды). Здесь же следует еще раз сказать и о том, что в этом «благожелательном универсализме», до настоящего времени, по крайней мере, есть исключение: американские граждане имеют иммунитет в отношении «универсального понимания права». «Миролюбивый порядок», по которому «без значительного сопротивления или конфликта скользят субъективности» [1, с. 189], помимо названного, имеет еще несколько «исключений», именно тех, против кого ведется война. Второй, дифференцирующий, момент «предполагает утверждение различий, принятых в имперской реальности» [1, с. 189]; «если с юридической точки зрения различия должны быть отброшены, то с точки зрения культуры они, напротив, приветствуются» [1, с. 189]. Такие различия не только «не разрушают важнейшие скрепляющие звенья общности или всеохватывающий консенсус» [1, с. 189], но, напротив, делают множество управляемым. Авторы утверждают, что «Империя не создает различий. Она берет то, что ей дают, и работает с этим» [1, с. 189]. Знают они и о старом имперском принципе «разделяй – и властвуй» [см.: 1, с. 191], но полагают, что к Империи это отношения не имеет, хотя и признают, что тактика, основанная на этом принципе, широко и успешно применялась на «других уровнях» еще до времени Империи (например, поддержание многонациональных составов рабочих промышленных предприятий, чтобы противоречия и простое непонимания между ними не позволили им вести согласованную борьбу с работодателем/собственником; применяется она и на южноамериканских плантациях до настоящего времени, и тоже успешно). Вообще, Империя – враг фиксированных идентичностей и всячески споспешествует их «размыванию», ее идеал – меньшинства. Третий момент, управление и «иерархическое структурирование этих различий в общую экономику господства» [1, с. 189] как раз и основывается на разрушении «чистых, обособленных идентичностей» [1, с. 189] и основывается «на потоках движения и смешения» [1, с. 189]. В общем, ссылаясь на исследования М. Фуко, авторы утверждают, что империя есть «порядок контроля», в противоположность предыдущему «дисциплинарному обществу» [1, с. 35]. Общество контроля «формируется на заре современности и развивается, двигаясь к периоду постсовременности, общество, где механизмы принуждения становятся еще более “демократическими”, еще более имманентными социальному полю, распространяясь на умы и тела граждан» [1, с. 36]; «практики социальной интеграции и исключения, свойственные системе управления, все более и более становятся внутренней сущностью самих субъектов. Теперь власть осуществляется посредством машин, которые напрямую целенаправленно воздействуют на умы (посредством коммуникационных систем, информационных сетей и так далее) и тела (через системы соцобеспечения, мониторинг деятельности и тому подобное), формируя состояние автономного отчуждения от смысла жизни и творческих устремлений» [1, с. 36]. Таким образом, общество контроля «характеризуется интенсификацией и генерализацией аппаратов дисциплинарной нормализации, которые служат внутренней движущей силой наших повседневных практик, но, в отличие от дисциплины, этот контроль распространяется далеко за пределы структурного пространства социальных институтов, действуя посредством гибких и подвижных сетей» [1, с. 36]. В Империи завершился процесс «смены парадигмы суверенитета» «парадигмой правления» (М. Фуко), где «под суверенитетом подразумевается наличие единого центра власти, возвышающегося над социальным полем, а под правлением – общая система дисциплины, пронизывающей все общество» [1, с. 92–93] и осуществляется переход к «обществу контроля», универсализирующему и интернизирующему, снимающему все «внешнее» во всех областях (здесь опять имеет объясняющее значение концепт «биополитики» М. Фуко).

 

Машина не имеет никакого отношения к «справедливости» (к морали, ценности и т. п.); Империя претендует на установление мира и на установление порядка, основанного на ценности и справедливости. Это – один из двух основных источников ее легитимации. Здесь авторы полагают нужным ориентироваться на теорию справедливости Д. Ролза, хотя нигде не поясняют, что именно из этой теории дает основание для понимания и интерпретации порядка империи. Вообще же имперский порядок имеет два источника легитимации: машину (сила и эффективность) и ценности, от имени которых он действует, то есть ведет войну. Поскольку легитимация через ценность находится в прямом и непосредственном отношении к справедливой войне (основному предмету нашего рассмотрения), то первоначально обратим внимание на «машинную легитимацию» (так ее иногда именуют сами авторы книги).

 

По утверждению Хардта – Негри, проблема «легитимации начала рассматриваться в терминах машины управления» [1, с. 102] достаточно давно, именно с того времени, когда в школе естественного права (с ХVП века, здесь в качестве авторов упоминаются Гроций, Томазий, Пуффендорф) «трансцедентальные образы суверенитета были спущены с небес на землю и укоренены в реальности институциональных и административных процессов» [1, с. 102]; имперская ситуация является в этом отношении завершением определенной традиции. Способность разрешать конфликты «машиной», о которой мы уже писали, ведет к «концептуальной неотделимости права на власть от ее осуществления» [1, с. 19] и «с самого начала утверждается как априори системы» [1, с. 19]: «машина сама себя легитимирует и воспроизводит, то есть является аутопойетической или системной» [1, с. 45]. Важнейшим способом легитимации имперской машины (и местом ее происхождения) является «индустрия коммуникаций» [1, с. 45]. «В этом совпадении производства посредством речи, лингвистического производства реальности и языка собственной легитимации и лежит главный ключ к пониманию действенности, юридической силы и легитимности имперского права» [1, с. 45–46]. В общем, это «форма легитимации, которая основывается только на себе самой и непрестанно воспроизводится, развивая собственный язык самоподтверждения» [1, с. 45]. На старом языке метафизики это называется «свободой», или «автономностью», или «суверенностью» воли; внешнее проявление воли называется силой, и вполне закономерно, что (не имея в виду этого «порядка аргументации», и не выводя свое следующее утверждение из приведенных нами выше) авторы отмечают: «Фактически легитимность новой власти отчасти опирается непосредственно на эффективность использования силы» [1, с. 46]; «власть в Империи осуществляется посредством силы, и все те инструменты, которые гарантируют ее эффективность, уже очень развиты технологически и прочно закреплены политически» [1, с. 46]. Эффективность применения силы имеет «обратный эффект» обоснования и легитимации ее применения (почти «победителей не судят»). Однако «империя создается не только на основе одной лишь силы, но и на способности представить эту силу залогом права и мира» [1, с. 29]; здесь мы должны перейти к «справедливости» имперского порядка, легитимируемого ценностями. Еще одно замечание, относящееся к сказанному: голая сила должна облечься в подобающую «юридическую форму». «Легитимация имперского порядка не может основываться на простой эффективности правовых санкций и способности применить их с помощью военной силы. Она должна развиваться посредством производства международных юридических норм, утверждающих власть актора-гегемона на прочном и правовом основании» [1, с. 172]; это право основывается не на «договоре», но есть «идея права, предполагающая существование верховной власти, легитимного наднационального двигателя юридического процесса» [1, с. 173]. Авторы не дают однозначного ответа на вопрос, кто это может быть и кто, если империя уже существует, таким «легитимным двигателем» уже является (международные организации во главе с ООН таковыми быть не могут, их значение в этом отношении снято появлением Империи). Но то, что Хардт и Негри пишут о конституции США, о роли США в становлении Империи, о «процессе расширения» американской конституции (мы уже приводили соответствующие их высказывания) показывают, в каком направлении следует вести поиск этого «легитимного двигателя».

 

Второй «порядок легитимации» Империи отсылает к «общечеловеческим» и «универсальным» ценностям, которые реализуются (противоречиво, никогда «до конца», лишь «относительно прежнего состояния») имперским порядком. Ссылка на историю (на Римскую империю) носит вспомогательный характер, но тем не менее открывает для современного имперского порядка перспективу (не «временную» или «пространственную» – империя универсальна и вечна, но «эсхатологическую»: несмотря на то, что она вся без остатка «по эту сторону», но в процессе повествования у авторов периодически появляются ссылки и на «Град Божий» Августина, и на традицию милленаризма, Иоахима Флорского), выполняющую не только роль аргумента «ad homenem»: «Понятие Империи соединило правовые категории с универсальными этическими ценностями, определив их существование в качестве органического целого. Этот союз постоянно присутствовал в понятии Империи, несмотря на все превратности истории» [1, с. 25]. Главное для авторов, конечно, то, что «всякая правовая система представляет собой своего рода кристаллизацию определенной совокупности ценностей, поскольку мораль является составной частью субстанции, лежащей в основе любой системы права, но особенность Империи состоит в том, что она доводит совпадение и универсальный характер этического и юридического принципа до предела: Империя – это мир и гарантии справедливости для всех народов. Идея Империи предстает в образе глобального оркестра под управлением одного дирижера как единая власть, которая сохраняет социальный мир и производит этические истины» [1, с. 25]. Для этого власть наделена силой, чтобы вести «справедливые войны»: «на границах – против варваров, и внутри – против бунтовщиков» [1, с. 25]. Итак, ценностная легитимация имперского порядка не просто предполагает, но обязывает взять на вооружение концепцию «справедливой войны»; авторы отмечают возрождение интереса к ней [1, с. 26–27] в наше время. В Новое время попытались отделаться от этого средневекового концепта не в последнюю очередь потому, что известная тогда форма справедливой войны – религиозная война – опустошавшая Европу в XVI и ХVII веках произвела на современников страшное впечатление и долго помнилась еще многим поколениями европейцев. Справедливая война отличается тем, что криминализирует противника (он не враг, а преступник, и даже святотатец), не различает собственно воюющих и население (враги все), является по своей сути тотальной войной. Однако современный имперский порядок предполагает утверждение всеобщего мира и справедливости, и тем самым берет на вооружение этот концепт, причем преобразуя его в сторону еще большей «универсальности». Две характеристики справедливой войны, «с одной стороны, война низводится до статуса простой полицейской акции, с другой стороны, происходит сакрализация новой власти, которая может посредством войны легитимно исполнять этически обоснованные функции» [1, с. 27], – развиваются еще дальше: «Сегодняшнее понятие справедливой войны отмечено несколькими поистине принципиальными новшествами» [1, с. 27]. Во-первых, она «перестает быть практикой защиты или сопротивления» [1, с. 27], хотя бы только на словах, но «становится деятельностью, которая оправдана сама по себе» [1, с. 27], во-вторых же, она становится постоянным, «нормальным» состоянием: чрезвычайное положение и связанные с ним процедуры есть нормальное состояние империи; Хардт – Негри даже пишут о наличии характерной для Империи «парадигмы легитимации, основанной на постоянном чрезвычайном положении и полицейских мерах» [1, с. 49]. Причин этому несколько.

 

1) Империи просто не с кем заключать мир. С преступниками в переговоры не вступают, тем более что «чаще всего врагов называют террористами, что являет собой грубую концептуальную и терминологическую редукцию, коренящуюся в полицейской ментальности» [1, с. 48], причем «сегодня враг, как и сама война, одновременно «банализируется (низводится до уровня обычных полицейских репрессивных мер) и абсолютизируется (как Враг, абсолютная угроза моральному порядку)» [1, с. 27]. Но ведь порядок империи и есть по определению полицейский порядок: Империя есть полицейское государство, в котором «чрезвычайное положение и полицейские методы составляют прочное ядро и центральный элемент нового имперского права» [1, с. 38]. Авторы считают верным, хотя и недостаточным, «определение формирующейся имперской власти как науки управления порядком, основанной на практике справедливой войны в целях разрешения непрестанно возникающих чрезвычайных ситуаций» [1, с. 32], «юридическое право на применение чрезвычайного положения и возможность использования полицейских сил являются двумя изначальными координатами, определяющими имперскую модель власти» [1, с. 31]. Право полиции, как пишут авторы, просто следует из чрезвычайного положения; если оно постоянно, то «соответственно, мы можем увидеть изначальный неявный источник имперского права в действиях полиции и в ее способности к установлению и поддержанию порядка. Легитимность имперского порядка служит обоснованием использования полицейской власти, и в то же самое время действия глобальных полицейских сил демонстрируют реальную эффективность имперского порядка» [1, с. 31]. То есть мы имеем фигуру «самообоснования» имперской власти через справедливую войну.

 

2) «Вопрос о справедливости и мире в действительности решен не будет: мощь нового имперского устройства никогда не найдет своего воплощения в консенсусе, который будет принят массами» [1, с. 34]; «Империя рождается и существует как кризис» [1, с. 34]. То есть заявленное содержание имперского порядка, справедливость, недостижима в принципе в этой «форме»; легитимность, основанная на имперском праве как «высшем синтезе» формального права и морали, таким образом, есть «эффект идеологии», который, впрочем, при «обществе контроля», как его, вслед за Фуко, описывали Хардт – Негри, не имеет границы во времени.

 

3) Если второе обстоятельство относилось скорее к «содержанию» имперского порядка, то третье – к его форме. Имперская форма всегда находится в состоянии перехода. Хардт и Негри пишут, что способом существования империи является разложение потому, что это, согласно авторам концепции, оказывается «бессубстанциальной формой»; империя определяется как «паразит»: «Массы являются реальной производительной силой нашего социального мира, тогда как Империя оказывается просто аппаратом захвата, существующим лишь за счет витальности масс. Империя – это, как сказал бы Маркс, паразитическая власть накопленного мертвого труда, озабоченная лишь тем, чтобы выжать побольше крови из труда живого» [1, с. 70]; «в то время как власть заявляет о себе как о наднациональной силе, она выглядит лишенной какой-либо реальной опоры, или, скорее, ей не хватает мотора, движущего ее вперед. Таким образом, господство биополитического контекста Империи нужно рассматривать в первую очередь как машину на холостом ходу, машину, рассчитанную на внешний эффект, машину – паразит» [1, с. 70].

 

Наконец, разложение, смешение есть просто способ существования Империи: «Мы считаем разложение скорее не случайностью, но необходимостью. Или, точнее, Империя требует, чтобы все отношения были случайными. Имперская власть основана на разрыве всякого ясно установленного онтологического отношения. Разложение есть просто знак отсутствия любой онтологии. В онтологическом вакууме разложение становится необходимым, объективным. Имперский суверенитет расцветает на преумножении противоречий, которые порождаются разложением; он стабилизируется своей нестабильностью, своими примесями и смешением; он успокаивается паникой и беспокойством, которые он постоянно порождает. Разложение является именем вечного процесса перемен и метаморфоз, антифундаментальным фундаментом, деонтологическим способом бытия» [1, с. 192].

 

Империя универсальна (не имеет границ в пространстве и времени, как было сказано); «в переходе от современности к постсовременности и от империализма к Империи различие между внутренним и внешним постепенно уменьшается» [1, с. 178]. Снятие границы между «публичным и приватным» [1, с. 179], определяющей для классического либерального понимания политики, и «суверенных границ» национальных государств вместе с претензией Империи на установление не просто политического, но морально-политического порядка лежит в основании «права на вмешательство» (которое уже нельзя определять понятием «интервенции»): «право на вмешательство» рассматривается как одно из «базовых» в новом имперском праве. Требование «справедливости», исходящее от наднациональных институтов разного уровня и профиля («эти организации стремятся выделить всеобщие потребности и защитить права человека. В их риторике и действиях враг сначала определяется как нужда, недостаток, лишения, и своей деятельностью они стремятся защитить людей от чрезмерных страданий, а затем признается, что враг – это грех» [1, с. 47]) универсализируется как «право» империи вмешиваться везде, где обнаружится угроза новому имперскому порядку, таким образом, что «моральное вмешательство становится передовым отрядом сил имперской интервенции» [1, с. 47]; «моральное вмешательство часто служит первым актом, готовящим сцену для военной интервенции» [1, с. 48]. Это есть один из «аспектов» ставшей перманентной «справедливой войны»: «Справедливая война находит эффективное подкрепление со стороны “моральной полиции” подобно тому, как действенность имперского права и его легитимное функционирование поддерживаются необходимым и постоянным применением полицейской власти» [1, с. 48]. А поскольку «любой мятеж, любое восстание, врывающееся в порядок имперской системы, вызывает потрясение всей системы в целом» [1, с. 69], что предполагается «сетевой» природой имперского порядка, то «в наши дни американским идеологам все сложнее назвать одного, главного врага; скорее, кажется, что многочисленные и неуловимые враги находятся повсюду» [1, с. 181], и, как мы сказали (вслед за Хардтом-Негри), их вместе квалифицируют как террористов. Антитеррористическая война есть современное название справедливой войны как постоянного состояния имперского порядка, одновременно способ его функционирования и легитимации.

 

По Хардту – Негри, «субстанциональным» противником Империи являются массы, которые одновременно, как мы видели, есть, по определению авторов, «субстрат» самой Империи (ее «подлинное содержание» – универсализация производства как воспроизводства, глобальный рынок, которые тоже фундируются новым характером «множества», массы, – эти вопросы не входят в горизонт нашего рассмотрения в данной статье). Однако они, массы, не «опознаются» как подлинные враги (может быть еще и потому, что лишены любой репрезентации, а враг должен быть «представлен). Враг, то есть преступник, – любой, угрожающий имперскому порядку, суверенитету; сегодня «представленными» оказываются два основных врага. Во-первых, то, что получило название «фундаментализма» в идеологии и, соответственно, социальные группы, которым он «приписывается»; особую «привилегию» здесь получил (в силу причин, которые не входят в предмет нашего анализа) «исламский фундаментализм» и «терроризм»: против него, собственно, и объявлена в 2001 году «антитеррористическая война». Во-вторых (авторы книги знают об этих врагах; как «природные» враги имперского порядка они являются и «врагами» тех сил, от имени которых выступают сами Хардт – Негри), это национальные суверенные государства, имеющие активную или пассивную возможность сопротивляться включению в имперский порядок. Первые – собственно квалифицируются как «террористические государства» (время от времени, пока имеют возможность нанести Империи «неприемлемый ущерб», и «окончательно», когда эту способность утрачивают: Иран, Северная Корея, во время ослабления – Россия; чаще используется термин «государства-изгои»); вторые – так называемые «несостоятельные государства»: речь идет о тех странах третьего мира (в основном, в Африке), которые после распада колониальной системы так и не смогли стабилизироваться, то есть эффективно осуществлять суверенитет в своих границах. Те и другие – «законный» объект интервенции.

 

К «государствам-изгоям» и «несостоятельным государствам» мы еще вернемся в конце нашего рассмотрения антитеррористической войны. Что же касается фундаментализма, одному из вариантов которого была, собственно, объявлена антитеррористическая война, то Хардт – Негри обращают на него особенное внимание (книга писалась и была опубликована до 2001 года): «С момента распада Советского Союза великие идеологи геополитики и теоретики конца истории постоянно видели в различных видах фундаментализма основную угрозу мировому порядку и стабильности» [1, с. 143]. Авторы полагают, что «фундаментализм, однако, является бессодержательной и уводящей от сути дела категорией, которая сваливает в одну кучу широкий спектр различных по существу феноменов» [1, с. 143]. Неправильным является представление о том, что фундаменталистские идеологии и движения «несут возрождение изначальных идентичностей и ценностей» [1, с. 143]; авторы полагают, напротив, что более точно и более плодотворно понимать различные виды фундаментализма не как воссоздание мира, каким он был до эпохи современности, но скорее как мощное отрицание происходящего ныне исторического перехода» [1, с. 143] и в этом смысле «различные виды фундаментализма являются симптомом перехода к Империи» [1, с. 143]. Фундаментализм определяется как антимодернизм и может быть лучше понят «не как домодернистский, но как постмодернистский проект» [1, с. 145]. Основной характеристикой исламского фундаментализма[2] является «отрицание современности как оружия евро-атлантической гегемонии» [1, с. 145]. Авторы подчеркивают, что «в этом отношении исламский фундаментализм является, конечно, парадигмальным явлением» [1, с. 145–146]. От постмодернистского дискурса фундаменталистский, утверждают Хардт – Негри, отличается тем, что «в значительной мере упрощая, можно утверждать, что постмодернистские дискурсы прежде всего обращены к победителям в процессе глобализации, а фундаменталистские – к проигравшим» [1, с. 146]. Следует, однако, иметь в виду, что «привилегированный преступник/террорист», каковым сейчас для Империи является исламский террорист[3], есть, скорее, функция/место в системе имперского порядка, определяемое решением суверена (как бы постсовременно его ни понимать). Таковым может оказаться кто угодно: нормальность тотальной войны для имперского порядка обусловливает «нормальность» исключения (о конститутивном значении исключения для порядка, ссылаясь на Агамбена, мы говорили).

 

Итак, можно подвести некоторый промежуточный пока итог. Во-первых, следует определить, к какому из названных выше (в смысле с М. Вебера) типов легитимации (смешению идеальных типов) относится легитимация имперского порядка. Хардт – Негри последовательно не ставят этого вопроса, поскольку парадигмальность нового имперского порядка предполагает утрату значения всех понятий, определявших «прошлое» состояние мира и политики. Для нас же, не связанных столь жесткими установками, вопрос представляется не лишенным интереса. Ближе всего легитимация имперского порядка к легальному типу М. Вебера: его легитимность сродни легитимности бюрократии у немецкого социолога. Хардт и Негри в другой своей работе [см.: 9] специально задаются вопросом, из каких источников может взяться легитимность международных организаций, транснациональных корпораций и т. п., и прямо утверждают, что их легитимность, производная от легитимности национальных правителей, призрачна в тем большей степени, чем дальше зашел кризис национального суверенного государства и кризис политической репрезентации. Но это для авторов не суть: «машинная легитимация», как мы видели выше, полагается вполне достаточной для эффективного управления, правовых и силовых гарантий имперского порядка. Во-вторых, еще раз укажем, что для Империи чрезвычайное положение, антитеррористическая война есть норма, это относится к природе «имперского порядка». Имманентность имперского порядка истребительна; если воспользоваться термином Ж. Бодрийяра [см.: 16] она имплозивна; не имеющая предела во времени и пространстве справедливая антитеррористическая война есть «дифференциальный признак» имперского порядка, а ее завершение (если оставаться в пределах имманентности) мыслимо как имплозия империи, в тот «момент», когда исчезнет пространство экспансии.

 

Вторую, либеральную, модель глобальной империи, можно охарактеризовать кратко, во-первых, тем, что в ней не предусмотрено «места» для антитеррористической войны (именно так: антитеррористическая война подразумевается как факт, но «выносится» за пределы теоретического анализа порядка империи; антитеррористическая война есть в этом случае такое в точном смысле конститутивное исключение, которое является «слепым пятном» теории); во-вторых, тем, что, в сравнении с моделью, предложенной Хардтом – Негри, либеральная модель «одномерна». Мы выбрали в качестве примера книгу Д. Лала [см.: 2] «Похвала империи» не просто потому, что она наиболее показательна, «репрезентативна», но и потому, что ее автор – не просто ученый-исследователь, но и функционер глобального имперского порядка. Мы имеем дело с идеологией в точном смысле: так представляет себя (самому себе и «всем») глобальный имперский порядок.

 

1) Империя – «естественное состояние»: «Правилом для международной системы были имперские системы» [2, с. 9].

 

2) Имперская система есть логическое завершение «глобализационных процессов», порядок, «необходимый для мира и процветания» [2, с. 8]. В основе империи – именно экономическая глобализация, которая есть факт, долженствующий быть признанным и облеченным в соответствующую политическую и юридическую форму.

 

3) Имперский порядок понимается строго как «всемирное господство» США: «Имперская роль была навязана США» [2, с. 8]; «империи возникали всякий раз, когда международное анархичное сообщество государств уступало место державе, располагающей экономическими и военными средствами для утверждения своей гегемонии» [2, с. 14].

 

Книга доказывает, что «со времен падения Римской империи никакая другая имперская держава не обладала потенциалом, сопоставимым с тем, которым располагают сегодня США» [2, с. 14]. Четвертое. Имперский порядок (как и у Хардта – Негри) представляет собой осуществленный синтез права и нравственности, характеризуется как «новый международный моральный порядок» [2, с. 14], устанавливаемый США. Существенным отличием от «демократической» модели Хардта – Негри является то, что по отношению к глобальному имперскому порядку не предполагается никакой «освободительной альтернативы»: он есть завершенный и совершенный нравственно-политический порядок. То есть, при несомненном сходстве описаний, различие можно полагать прежде всего в «модальности», и это существенно: враги такого порядка, если можно так сказать, «еще больше враги» (чем у Хардта – Негри), еще больше преступники. Антитеррористическая война, о которой не говорится, таким образом, становится «более справедливой» (более тотальной, абсолютной), что, конечно, не признается, так как, в отличие от Хардта – Негри, справедливость полагается осуществленной, а значит и война относится к области досадных фактов, а не есть принцип. О легитимации имперского порядка специального вопроса тоже не стоит; он легитимен как таковой, как справедливый порядок, как самолегитимация (впрочем, всегда наличествует ссылка на «процветание» и экономическую необходимость и эффективность: легитимация через «благосостояние», через отсылку к необходимости глобальной экономики). В политическом отношении такой способ легитимации ничтожен, но ничьего согласия и не требуется, оно предполагается как функция того же «благосостояния» и справедливости.

 

В 20–30-е годы ХХ века К. Шмитт создал теорию «больших политических пространств», единственное до сегодняшнего дня концептуальное обоснование «политической многополярности». Теория детально изложена Шмиттом в работе «Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил» [см.: 3]. Следует иметь в виду, что первая публикация работы относится к 1939 году, четвертое издание, последнее, в которое вносились правки – к 1941. Работа не могла быть свободной от условий своего времени, обстоятельства ее написания и симпатии автора, безусловно, создают предубеждение против него, некоторые высказывания считаются просто неприемлемыми, термины, как мы уже сказали, табуированы. Однако идея, изложенная в работе, сохраняет свое значение безотносительно к этим обстоятельствам, что, повторим еще раз, подтверждается широким обсуждением, все более активным в последнее время. Шмитт, безусловно, не «друг», если принять его оппозицию «друг-враг» как конститутивную для «области политического» как такового, но он в любом случае – «законный враг», то есть с ним можно спорить и к нему следует прислушиваться.

 

Международный порядок еще и до сих пор – это порядок суверенных государств. «Любой порядок оседлых народов, живущих вместе или рядом друг с другом, принимающих друг друга в расчет, определяется не только персонально, но является в то же время территориально конкретным порядком пространства. Необходимые элементы пространственного порядка до сих пор заключались главным образом в понятии государства, которое кроме персонально определенной сферы господства означает также, и даже в первую очередь, некоторое территориальное ограничение и территориально замкнутое единство» [3, с. 482]. Шмитт считает необходимым ввести понятие «большое пространство»: «Для нас в слове большое пространство выражается изменение представлений о пространстве Земли и самих размеров пространства Земли, которое овладело сегодняшним всемирно-политическим развитием. В то время как “пространство” наряду с различными специфическими значениями сохраняет всеобщий, нейтральный, математико-физический смысл, “большое пространство” является для нас конкретным современным историко-политическим понятием» [3, с. 483]. Это представление о «большом пространстве» возникло не вдруг. Шмитт прослеживает его историю (подробнее не в цитируемой работе, но в книге «Номос Земли» [см.: 17], изданной уже после мировой войны), начиная с великих географических открытий, полагая и доказывая, что для современности своеобразным смысловым «центром мира» является Европа (европоцентризм есть факт права, в том числе международного права). Во-первых, сюда относятся «линии», разделяющие права на колонизацию в Новом свете, закрепленные первоначально папскими буллами; «линии дружбы» более позднего времени, разделяющие пространство ничем не ограниченной, прежде всего морской, войны, от территорий «оберегаемой войны», от собственно Европы; понятие колонии также относится к этой группе. В целом это «граница», выделяющая Европу как особую, привилегированную область правового порядка. Во-вторых, внутри Европы тоже действует порядок больших пространств. Системы европейского равновесия; региональные пакты (Антанта) до и после первой мировой войны; особый статус нейтральных держав; договоры, определяющие совместную деятельность (например, в Арктике; действуют до сих пор), – все это относится к названному случаю. В-третьих, образование больших пространств на основе Доктрины Монро (на нее вдруг стали ссылаться американские политики в 2019 году в связи с ситуацией вокруг Венесуэлы), Доктрины Вильсона (особенно в части устройства Восточной Европы после первой мировой войны; право наций на самоопределение, отнесенное в первую очередь к ситуации распада Австро-Венгерской империи); сюда же относится не имеющий названия, но действовавший полтора века «принцип безопасности коммуникаций Британской мировой империи». Вне зависимости от конкретного содержания, все перечисленное было способом «ограничивания», формирующим «большие пространства». Наконец, следует помнить также и о геополитических теориях (и их предшественниках), вводящих в научный оборот – например, представление о «естественных границах», понимаемых не только «географически». Теория «замкнутого торгового государства» И. Г. Фихте [см.: 18], или концепция американского ученого У. У. Виллоуби, которого упоминает Шмитт, вводившего понятие «демографического права на землю» [3, с. 491]. Растущие народы, которым становится «мало места», например, Япония, как у названного автора, приобретает право на захват «пустой земли», причем «пустота» эта та же самая, что и пустота незаселенных западных земель в Америке (индейцы – природное явление, об этом вспоминают также и Хардт – Негри [1, с. 162–163]). Сюда же следует отнести теорию «жизненного пространства», ставшую печально известной именно в то время, когда опубликована работа Шмитта. Все это можно рассматривать как «предысторию» концепта «большого пространства» и соответствующей ему «действительности»: мы не будем подробно говорить о методологии соотнесенности одного с другим, в данном случае это не имеет принципиального значения.

 

Непосредственными «предпосылками» теории «большого пространства» Шмитт считает следующие. Во-первых, Шмитт уже в 30-е годы видит, что развитие экономики (еще в ее классическом, «современном», состоянии) предполагает формирование «больших пространств»: «Возникает технико-индустриально-хозяйственный порядок, в котором преодолены изолированность малого пространства и разобщение прежнего энергетического хозяйства» [3, с. 485]; процессы, аналогичные тем, что происходят в энергетике, свойственны «народному хозяйству» (здесь имеется в виду терминология Шмоллера) как таковому. Таким образом, «большое пространство – это возникающая из обширной современной тенденции развития область человеческого планирования, организации и активности» [3, с. 486]. Во-вторых, фактом является различие народов и государств (если народ еще не создал своего государства) в силе и способности к обеспечению собственного существования. Некоторые просто не могут быть самостоятельными и должны получить гарантии извне. Среди государств существует естественная иерархия, которая «принципиально игнорировалась наукой международного права» [3, с. 534]; в политико-исторической действительности само собой разумеется всегда были ведущие великие державы; был «концерт европейских держав» и в Версальской системе «союзные главные державы» [3, с. 534]. Порядок больших пространств – простая концептуализация «того, что есть». В-третьих, история и культура обусловливают близость, или, напротив, «чуждость» различных народов и их государств, что не может без последствий (в виде войн, восстаний и т. п.) игнорироваться при структурировании политического пространства.

 

Шмитт утверждает, что то, что он называет «порядками рейхов» (речь у Шмитта никогда не идет об одном, Немецком рейхе), решает названные (и еще не названные) задачи по структурированию пространства.

 

1) В рейхе соединяются понятия порядка и местоположения [3, с. 570], то есть рейх представляет собой не «пустое», но качественно определенное пространство: «Обозначение “Рейх”, которое здесь предлагается, лучше всего характеризует международно-правовое содержание связи большого пространства, народа и политической идеи, которая определяет собой наш исходный пункт. Обозначение “рейхи” ни в коем случае не упраздняет своеобразную особость каждого отдельного из этих рейхов» [3, с. 531].

 

2) В концепции зафиксирована способность качественно определенного организованного пространства к самостоятельности (к автономии, то есть к свободе): «К новому порядку Земли и вместе с тем к способности быть сегодня субъектом международного права первого ранга относится огромная мера не только “естественных”, в смысле от природы сразу данных свойств, к этому относится и сознательная дисциплина, усиленная организация и способность создать своими силами и уверенно удерживать в своих руках осиливаемый только с большим напряжением человеческой силы разума аппарат современного общественного строя» [3, с. 541].

 

3) Рейх, по Шмитту, является политической формой, соответствующей завершению процесса становления народа (в этом отношении национальное государство можно оценивать как форму, предшествующую и несовершенную прежде всего в силу незрелости самого «субстрата» – народа). Народ «в себе» и «для себя» (каковым он стал) предполагает в качестве своей собственной политической формы рейх: «Новое понятие порядка нового международного права – это наше понятие рейха, которое исходит из движимого народом, народного порядка большого пространства. В нем мы имеем сердцевину нового международно-правового образа мысли, который исходит из понятия народа и который вполне сохраняет содержащиеся в понятии государства элементы порядка, но который в то же время в состоянии справиться с сегодняшними представлениями о пространстве и с настоящими политическими жизненными силами, который может быть “планетарным”, то есть учитывать пространство Земли, не уничтожая народы и государства и не стремясь, как империалистическое международное право западных демократий, из неизбежного преодоления старого понятия государства в универсалистски-империалистическое мировое право» [3, с. 546].

 

Мы видим, что понятие мирового имперского порядка было вполне известно Шмитту, и связывал он его «реализацию» именно с теми самыми акторами, к которым этот порядок относят Хардт – Негри. То есть концепция рейхов уже тогда противопоставлялась Империи. Один из главных аргументов, имеющих именно ценностную природу (это важно в связи с порядком легитимации Империи через ценность, мораль, справедливость), является сохранение историко-культурного своеобычия (оно ценно само по себе, но и «универсально ценно» как почва): «Другие необходимые сегодня понятия пространства – это в первую очередь почва, которая в специфическом смысле была бы сопряжена с народом, и потом подчиненное рейху, выходящее за пределы народной почвы и государственной территории большое пространство культурного и экономически-индустриально-организационного излучения, распространения. Рейх – это не просто увеличенное государство, так же как большое пространство – это не увеличенное малое пространство. Рейх также не тождественен большому пространству, но каждый рейх имеет большое пространство и благодаря этому возвышается как над государством, пространственно характеризуемым исключительностью своей государственной территории, так и над народной почвой отдельного народа. Властное образование без этого большого пространства, которое увенчивает государственную территорию и народную почву, не было бы рейхом» [3, с. 552]. Вообще же, по Шмитту, imperium «имеет зачастую значение универсалистского, охватывающего мир и человечество, то есть наднационального образования (если и не должно быть, что друг с другом могут иметься многие и разнородные империи)» [3, с. 529]; что же касается рейха, то он «определяется существенно народно и является существенно неуниверсалистическим, правовым порядком на основе уважения каждой народности» [3, с. 529]. Таким образом, определение рейха, предложенное К. Шмиттом, следующее: «Порядок больших пространств входит в понятие рейха, которое здесь в качестве специфически международно-правовой величины нужно ввести в международно-правовое научное обсуждение. Рейхами в этом смысле являются ведущие и несущие силы, политическая идея коих распространяется в определенном большом пространстве и которые относительно этого большого пространства принципиально исключают интервенцию сил, принадлежащих чужому пространству» [3, с. 527]. В политико-правовом отношении порядок рейхов предполагает, по Шмитту, четыре основных области/уровня отношений между и внутри них (принципиальное различие внутреннего и внешнего при этом удерживается и постоянно актуализируется): «Явствуют четыре различных способа мыслимых правовых отношений: Во-первых, отношения между большими пространствами в целом, поскольку эти большие пространства, само собой разумеется, не должны быть герметично изолированными блоками, но и между ними происходит экономический и прочий обмен, и в этом смысле имеет место “мировая торговля”; во-вторых, межрейховые отношения между ведущими рейхами этих больших пространств; в-третьих, отношения между народами внутри большого пространства и, наконец, – с оговоркой невмешательства чуждых пространству сил – международные отношения между народами различных больших пространств» [3, с. 545].

 

Вопрос о легитимации рейха, интересный сам по себе, не имеет особого значения для проблематики нашей статьи, так как целиком находится в «горизонте современности» и вполне пригоден для анализа посредством разработанного М. Вебером в теории легитимности инструментария. Важно указать, что в этом порядке нет места ни для чего похожего на антитеррористическую войну. Более того, порядок традиционных суверенитетов гарантирует сохранение (в теории, конечно) «оберегаемой войны», «законного врага», хотя и допускает возможность гражданской войны, бунта и т. п., но именно как «вписанных» в иной, нежели глобальная империя, порядок. Вызовом порядку рейхов является так называемая революционная война, – но это уже предмет специального рассмотрения. Порядок между суверенами и сохранение мира укладывается в логику, замечательно описанную Р. Ароном [см.: 20] в работе «Война и мир между народами». Суверены находятся в естественном состоянии; это – состояние войны (по Гоббсу [см.: 21; 22]); но именно поэтому достигнутое равновесие обеспечивает пусть непрочный, но мир (логика двухполярного мира подробнейшим образом и многополярного мира лишь фрагментарно представлена в названной работе Арона). Напротив, Империя как единственный суверен, как порядок мира и справедливости – есть, как мы показали, порядок непрерывной и вечной войны, в том числе и с пребывающими в кризисе, но упорно цепляющимися за существование национальными суверенными государствами (описание с точки зрения Хардта – Негри; с точки зрения Шмитта то же самое следует описывать по-другому: область решения). Субъекты-государства, взявшие на себя заботу о своем суверенитете, должны быть достаточно сильными и иметь решимость противостоять Империи – но для чего? Этот вопрос мы оставляем открытым; следует лишь еще раз напомнить, что любая тень сомнения в лояльности Империи является законным основанием для гуманитарной, военной – любой, какой угодно, интервенции, остановить которую может только способность «нанести непоправимый ущерб» (все равно какой).

 

Мы не ставим вопроса о том, какой из двух порядков, Империи или «многополярного мира», действителен и актуален: это область решения, но обнаружить некоторые последствия такого решения нам ничто не мешает, – опытом исследования этого является данная статья.

 

Список литературы

1. Хардт М., Негри А. Империя. – М.: Праксис, 2004. – 440 с.

2. Лал Д. Похвала империи: Глобализация и порядок. – М.: Новое издательство, 2010. – 364 с.

3. Шмитт К. Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил // Номос Земли в праве народов publicum europaeum. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – С. 479–572.

4. Мюнклер Г. Империи: Логика господства над миром: от Древнего Рима до США. – М.: Кучково поле, 2015. – 400 с.

5. Каспэ С. Империя и модернизация: общая модель и российская специфика. – М.: РОССПЭН, 2001. – 256 с.

6. Шмитт К. Теория партизана. – М.: Праксис, 2007. – 301 с.

7. Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии. В 4 т. Т. 1. Социология. – М.: ВШЭ, 2016. – 445 с.

8. Шмитт К. Легальность и легитимность // Понятие политического. – СПб.: Наука, 2016. – С. 171–279.

9. Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. – М.: Культурная революция, 2006. – 559 с.

10. Бодрийяр Ж. Символический обмен и сметь. – М.: Добросвет, КДУ, 2006. – 389 с.

11. Фуко М. Безопасность, территория, население. Курс лекций, прочитанный в Коллеж де Франс в 1977–1978 учебном году. – СПб.: Наука, 2011. – 544 с.

12. Шмитт К. Политическая теология. // Политическая теология. – М.: Канон-Пресс-Ц, 2000. – С. 7–98.

13. Луман Н. Социальные системы: Очерк общей теории. – СПб.: Наука, 2007. – 643 с.

14. Ролз Д. Теория справедливости. – М.: ЛКИ, 2010. – 536 с.

15. Агамбен Д. Homo sacer. Чрезвычайное положение. – М.: Европа, 2011. – 148 с.

16. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или конец социального. – Екатеринбург: УрФУ, 2000. – 96 с.

17. Шмитт К. Номос Земли в праве народов jus publicum europaeum. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – 630 с.

18. Фихте И. Г. Замкнутое торговое государство // Сочинения в 2-х томах. Т. 2. – СПб.: Мифрил, 1993. – С. 225–357.

19. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: Издательство АСТ, 2003. – 576 с.

20. Арон Р. Мир и война между народами. – М.: Nota Bene, 2000. – 880 с.

21. Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского. // Сочинения в 2-х томах. Т. 2. – М.: Мысль, 1991. – 731 с.

22. Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. – СПб.: Владимир Даль, 2006. – 300 с.

 

References

1. Hardt M., Negri A. Empire [Imperiya]. Moscow: Praksis, 2004, 440 p.

2. Lal D. In Praise of Empires: Globalization and Order [Pokhvala imperii: Globalizatsiya i poryadok]. Moscow: Novoe izdatelstvo, 2010, 364 p.

3. Schmitt C. The Grossraum Order of International Law with a Ban on Intervention for Spatially Foreign Powers [Poryadok bolshikh prostranstv v prave narodov, s zapretom na interventsiyu dlya chuzhdykh prostranstvu sil]. Nomos Zemli v prave narodov publicum europaeum (The Nomos of the Earth in the International Law of the Jus Publicum Europaeum). St. Petersburg: Vladimir Dal, 2008, pp. 479–572.

4. Münkler H. Empires: The Logic of World Domination from Ancient Rome to the United States [Imperii: Logika gospodstva nad mirom: ot Drevnego Rima do SShA]. Moscow: Kuchkovo pole, 2015, 400 p.

5. Kaspe S. Empire and Modernisation: General Model and Russian Specificity [Imperiya i modernizatsiya: Obschaya model i rossiyskaya spetsifika]. Moscow: ROSSPEN, 2001, 256 p.

6. Schmitt C. The Theory of the Partisan [Teoriya partizana]. Moscow: Praksis, 2007, 301 p.

7. Weber M. Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology. In 4 vol. Vol. 1: Sociology [Khozyaystvo i obschestvo: ocherki ponimayuschey sotsiologii. V 4 t. T. 1: Sotsiologiya]. Moscow: VShE, 2016, 445 p.

8. Schmitt C. Legality and Legitimacy [Legalnost i legitimnost]. Ponyatie politicheskogo (The Concept of the Political). St. Petersburg: Nauka, 2016, pp. 171–279.

9. Hardt M., Negri A. Multitude: War and Democracy in the Age of Empire [Mnozhestvo: voyna i demokratiya v epokhu imperii]. Moscow: Kulturnaya revolyutsiya, 2006, 559 p.

10. Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death [Simvolicheskiy obmen i smert]. Moscow: Dobrosvet, KDU, 2006, 389 p.

11. Foucault M. Security, Territory, Population: Lectures at the College De France, 1977–1978 [Bezopasnost, territoriya, naselenie. Kurs lektsiy, prochitannyy v Kollezh de Frans v 1977–1978 uchebnom godu]. St. Petersburg: Nauka, 2011, 544 p.

12. Schmitt C. Political Theology [Politicheskaya teologiya]. Politicheskaya teologiya (Political Theology). Moscow: Kanon-Press-Ts, 2000, pp. 7–98.

13. Luhmann N. Social Systems [Sotsialnye sistemy: Ocherk obschey teorii]. St. Petersburg: Nauka, 2007, 643 p.

14. Rawls J. A Theory of Justice [Teoriya spravedlivosti]. Moscow: LKI, 2010, 536 p.

15. Agamben G. Homo Sacer: Sovereign Power and Bare Life [Homo sacer. Chrezvychaynoe polozhenie]. Moscow: Evropa, 2011, 148 p.

16. Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities, Or, the End of the Social [V teni molchalivogo bolshinstva, ili konets sotsialnogo]. Ekaterinburg: UrFU, 2000, 96 p.

17. Schmitt C. The Nomos of the Earth in the International Law of the Jus Publicum Europaeum [Nomos Zemli v prave narodov publicum europaeum]. St. Petersburg: Vladimir Dal, 2008, 630 p.

18. Fichte J. G. The ClosedCommercialState [Zamknutoe torgovoe gosudarstvo]. Sochineniya v 2 t. T. 2. (Works in 2 vol. Vol. 2). St. Petersburg: Mifril, 1993, pp. 225–357.

19. Huntington S. P. The Clash of Civilizations [Stolknovenie tsivilizatsiy]. Moscow: Izdatelstvo AST, 2003, 576 p.

20. Aron R. Peace and War between Nations [Mir i voyna mezhdu narodami]. Moscow: Nota Bene, 2000, 880 p.

21. Hobbes T. Leviathan or The Matter, Forme and Power of a Common-Wealth Ecclesiasticall and Civil [Leviafan, ili materiya, forma i vlast gosudarstva tserkovnogo i grazhdanskogo]. Sochineniya v 2 t. T. 2. (Works in 2 vol. Vol. 2). Moscow, Mysl, 1991, 731 p.

22. Schmitt C. The Leviathan in the State Theory of Thomas Hobbes: Meaning and Failure of a Political Symbol [Leviafan v uchenii o gosudarstve Tomasa Gobbsa].St. Petersburg: Vladimir Dal, 2006, 300 p.



[1] Для Европы; вопрос о том, выработаны ли рядоположенные названным формы государства вне Европы, как и вопрос, можем ли мы назвать не-европейские политические формы «государствами», является дискуссионным до сих пор; следует лишь учитывать экспансию европейских форм по всему миру: включение в «мировое сообщество» до сих пор обусловлено «признанием», в том числе, критерием является «реализация» европейской формы государства.

[2] «В наши дни в прессе термин “фундаментализм” зачастую редуцирует различие социальных образований, объединяемых этим именем, и используется исключительно в отношении исламского фундаментализма» [1, с. 144]; значение легитимации имперского порядка через СМИ нами было охарактеризовано как одно из определяющих, потому подобная «редукция», правомерна она или нет «по существу», является в некотором роде «отрицательной легитимацией»: речь идет о «законном преступнике», если позволительно такое видоизменение концепта «законного врага».

[3] В самом широком смысле, вместе с поддерживающей его инфраструктурой, к которой, если принимается такое решение, – принимать решения есть сущность суверена и его исключительная прерогатива, – причисляются идеологии, коммерческие и общественные организации, государства, поддерживающие террористов и тому подобное – без каких бы то ни было ограничений.

 
Ссылка на статью:
Мальцев К. Г., Ломако Л. Л. Имперская легитимность и антитеррористическая война // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 2. – С. 67–91. URL: http://fikio.ru/?p=4013.

 
© К. Г. Мальцев, Л. Л. Ломако, 2020.

УДК: 32.001

 

Работа подготовлена при поддержке гранта Президента РФ МК-3018.2019.6 «Когнитивный код “soft power” как фактор распространения протестных политических настроений российской городской молодежи».

 

Франц Валерия Андреевна – Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина, Школа государственного управления и предпринимательства, кафедра интегрированных маркетинговых коммуникаций и брендинга, кандидат политических наук, доцент, Екатеринбург, Россия.

Email: val-franc@yandex.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Вопросы политической культуры в целом, а также политического протеста к настоящему моменту изучены достаточно глубоко и разносторонне, однако культуре политического протеста уделяется гораздо меньше внимания академического сообщества. Особенно это касается российской политической науки. Через призму концепции soft power (а именно – как один из ее возможных источников) культура политического протеста ранее не рассматривалась. Теоретико-методологических разработок в области ее анализа и измерения на текущий момент также не существует.

Результаты: Теоретико-методологической основой эффективного анализа «мягкой силы» культуры политического протеста государства может являться концепция когнитивного кода, возникшая в рамках конструктивистского структурализма. Также немаловажным аспектом анализа является определение парадигмы восприятия власти, характерное для большинства граждан и представителей государства. Кроме того, значимыми являются такие аспекты конкретных политических практик, как пространство и формы реализации, а также каналы получения и распространения информации.

Область применения результатов: Раскрываемые в статье подходы к рассмотрению «мягкой силы» культуры политического протеста, а также разрабатываемый алгоритм анализа могут послужить теоретико-методологической базой для эмпирических социологических исследований в данной области.

Выводы: Алгоритм оценки «мягкой силы» культуры политического протеста конкретного государства в отношении иного государства-реципиента может включать ряд шагов. Это выявление базовых символических когнитивных кодов протестной культуры государства или его отдельных социальных групп; определение характера и степени влияния данных символических структур, или кодов, на общественность в государстве-реципиенте; выявление базовой парадигмы восприятия власти в воздействующем государстве, а также государстве-реципиенте; определение привлекательных для общественности государства-реципиента форм и пространств (включая виртуальные среды) реализации протестных настроений, а также характера и степени их заимствования; исследование основных каналов получения информации о культуре протеста и конкретных протестных практиках государства-источника «мягкой силы» общественностью государства-реципиента.

 

Ключевые слова: soft power; «мягкая сила»; геополитическое соперничество; политическая культура; политический протест; культура политического протеста; протестные настроения; молодежный протест; конструктивистский структурализм; когнитивно-оценочные коды; власть; политическое участие.

 

“Soft Power” of the Culture of Political Protest: Theoretical and Methodological Foundations of the Study

 

Franz Valeria Andreyevna – Ural Federal University named after the First President of Russia B. N. Yeltsin, School of Public Administration and Entrepreneurship, Department of Integrated Marketing Communications and Branding, PhD (Political Science), Associate Professor, Yekaterinburg, Russia.

Email: val-franc@yandex.ru

Abstract

Background: The issues of political culture in general and political protest in particular have been studied quite deeply and comprehensively. Much less attention, however, is paid to the culture of political protest in the academic community; especially in regard to Russian political science. Through the prism of the concept of soft power (namely, as one of its possible sources), the culture of political protest has not been previously considered. Currently theoretical and methodological developments in the field of its analysis and measurement do not exist.

Results: The theoretical and methodological basis for an effective analysis of the “soft power” of a state’s political protest culture may be the concept of a cognitive code that arose within the framework of constructivist structuralism. An important aspect of the analysis is the definition of the power perception paradigm, which is characteristic of most citizens and representatives of the state. In addition, such aspects of specific political practices as the space and forms of implementation, as well as the channels for obtaining and providing information, are significant.

Implication: The approaches to the notion of the “soft power” of the political protest culture, as well as the developed analysis algorithm, can be used as a theoretical and methodological basis for empirical sociological research in this field.

Conclusion: The algorithm for assessing the “soft power” of the political protest culture in a particular state against another recipient state may include a number of steps. These are the identification of basic symbolic cognitive codes of the protest culture of the state or its individual social groups; determination of the nature and degree of influence of these symbolic structures, or codes, on the public in the recipient state; identification of the basic paradigm of power perception in the impacting state, as well as the recipient state; definition of forms and spaces (including virtual environments) attractive to the public of the recipient state for the implementation of protest moods, the nature and extent of their borrowing; study of the main channels for obtaining information about the culture of protest and specific protest practices of the source state of the “soft power” by the public of the recipient state.

 

Keywords: soft power; geopolitical rivalry; political culture; political protest; culture of political protest; protest moods; youth protest; constructivist structuralism; cognitive assessment codes; power; political participation.

 

В настоящее время в России отмечается очевидный рост протестных настроений и протестной активности граждан. Важную роль в этом процессе играет изменение международной обстановки, а также ряд внутрисистемных факторов, традиционно вызывающих недовольство общественности. Однако изменяются и внутренние по отношению к жителям государства факторы, влияющие как на их гражданскую активность в целом, так и на протестную – в частности. Как показывают исследования и конкретные события, растет уровень политического сознания и участия людей, уровень политической культуры.

 

Рост политической культуры и активности в России до сих пор происходит в немалой степени под влиянием (намеренным и ненамеренным) примера государств Западной Европы, а также США. В этом смысле можно говорить о культуре политического протеста как ресурсе soft power, или «мягкой силы», этих государств. Причем через призму soft power вопросы политического протеста, в целом достаточно глубоко изученные, академической наукой рассматривались недостаточно.

 

Основной целью данной статьи является представление авторского теоретико-методологического подхода к анализу и оценке культуры политического протеста конкретного государства как источника soft power, а также характера и степени ее влияния на различные социальные группы в других государствах. Перспективой исследования является разработка алгоритма оценки «мягкой силы» культуры политического протеста государства, а также эмпирического социологического измерения ее влияния на общественность других государств.

 

Концепция soft power была создана и популяризирована Дж. Наем в начале 1990-х годов. Най рассматривает мягкую силу как «способность получить желаемое посредством притяжения, а не принуждения или платежей» [12, с. 20] Ученый утверждает, что основными источниками такого притяжения являются привлекательная культура страны, ее политические идеи, внешняя и внутренняя политика [см.: 13]. Несмотря на наличие ряда недостатков, данная трехэлементная система по сей день является наиболее популярной и распространенной. Говоря о привлекательных политических идеях и ценностях, мы хотели бы подчеркнуть особое место политического протеста и культуры его реализации, поскольку для широкой общественности именно он зачастую является наиболее прямым, доступным и эффективным способом выражения и защиты своих интересов.

 

Уже сам Дж. Най разделял soft power на активную и пассивную. Активная «мягкая сила» представляет собой целенаправленную стратегию, реализуемую органами государственной власти, а также в ряде случаев институтами гражданского общества и даже отдельными гражданами. Пассивная «мягкая сила» представляет естественную, никак и никем не регулируемую привлекательность. В нашем исследовании мы уделяем значительное внимание именно пассивной «мягкой привлекательности» культуры политического протеста, поскольку, несмотря на присутствие и активную деятельность государств в данном направлении, на наш взгляд, ее пассивная soft power зачастую действует даже сильнее. Кроме того, пассивная сторона данного аспекта soft power, в отличие от активной, на наш взгляд, недостаточно изучена.

 

Вслед за такими исследователями, как Е. Локк [см.: 10], У. Вьяс [см.: 15], А. Паталах [см.: 14] и др., мы придерживаемся реалистической парадигмы, подразумевающей, что многие государства осуществляют геополитическое соперничество, стремясь максимизировать свои сравнительные выгоды. Для политики «мягкой силы» это означает, что страны пытаются улучшить свой международный и внутренний имидж не в целом, а, скорее, относительно имиджа своих конкурентов. По этой причине подход к анализу и оценке воздействия soft power культуры политического протеста конкретного государства должен предполагать учет конкурентной среды, сложившейся вокруг государства-реципиента. В данном контексте в рамках исследования будет изучаться активная «мягкая сила» политического протеста государств.

 

В данной статье речь пойдет о молодежном протесте, который, очевидно, имеет свою специфику, определяющуюся как социальным положением молодежи, так и ее психологическими особенностями.

 

Необходимо учитывать, что культура политического протеста включает, помимо культуры, собственно, действия, также культуру формирования, распространения и выражения протестных настроений. Кроме того, важно рассмотреть такой аспект, как культура реагирования органов государственной власти на протест. Резонанс от политических протестов также зависит от уровня и особенностей политической культуры. В нашем исследовании мы делаем акцент, в первую очередь, на распространении протестных настроений и соответствующей политической культуре.

 

Необходимо также учитывать неоднородность политической культуры, в том числе культуры политического протеста, даже в молодежной среде, что существенно осложняет ее изучение, измерение и оценку.

 

Рассматривать «мягкое влияние» мы намерены через призму концепции «когнитивного кода». Данный термин употребляется нами в контексте теории «конструктивистского структурализма». Согласно данному подходу, «предметом социальных наук выступают социальные практики, упорядоченные в пространстве и времени, а не гипотетическая социальная тотальность или поведенческие акты. При этом под практикой понимаются любые изменения, производимые социальными агентами и порождающие многообразные “различения”, которые фиксируются как в материально-вещественной, так и в идеальной форме» [5, с. 21]. В связи со сказанным мы делаем акцент, в первую очередь, на практиках, реализующихся в контексте протестной активности молодежи, однако специфическим образом.

 

Так, согласно мнению сторонников «конструктивистского структурализма» (П. Бурдье [см.: 3], Э. Гидденс [см.: 4], Н. Луман [см.: 7] и др.), за объективированными социальными практиками скрываются исторически изменчивые символические структуры, имеющие в себе механизм трансформации символического содержания на язык повседневности и наоборот. Ядром таких символических структур являются схемы, действующие на практике корпоративные диспозиции, принципы деления и т. п.

 

Из вышесказанного вытекает, что в конструктивистском структурализме индивидуальная или групповая политическая позиция определяется, прежде всего, когнитивно-оценочными кодами (схемами классификаций), формирующими понимание смысла политических действий. Посредством таких схем акторы классифицируют сами себя и позволяют квалифицировать [см.: 2].

 

Также хотелось бы согласиться с К. Ф. Завершинским, что «символический (“генерализирующий”) код политической легитимации (взаимосвязанная целостность символических схем целедостижения) есть ядро политической культуры любого общества. Структурно его можно представить как целостность габитусных, нормативно-процедурных и ценностных когнитивных схем» [5, с. 28].

 

Описанные когнитивно-оценочные коды формируются в контексте властных отношений, которые мы склонны понимать в духе Х. Арендт как средство всеобщей взаимосвязи при достижении коллективной цели, обеспечивающее выполнение взаимных обязательств [см.: 1].

 

Именно из данного определения вытекает сформулированная российскими учеными М. В. Ильиным и А. Ю. Мельвилем [см.: 6] классификация аспектов публичной власти, включающая директивный, функциональный и коммуникативный аспекты. Директивный подход рассматривает власть, главным образом, в терминах насилия. При функциональном в фокусе внимания находятся более гибкие по сравнению с насилием формы принуждения, в частности, правовые. При коммуникативном же характер власти описывается в терминах культурного «сотрудничества» и «доверия». Возвращаясь к символическим кодам, можно утверждать, что они проявляются в поведении политических акторов как некий естественный автоматизм, что указывает на достигнутое коммуникативное «согласие» и «доверие».

 

Политический протест представляет собой, в сущности, акт властного характера и попытку увеличения собственных властных возможностей, что обуславливает применимость к его анализу вышеописанного теоретико-методологического подхода. Таким образом, при анализе «мягкого» влияния культуры политического протеста одного государства на другое нас будут интересовать те символические структуры, которые наиболее интенсивно усваиваются общественностью.

 

Кроме того, мы считаем принципиально важным, в какой из трех вышеуказанных парадигм (директивная, функциональная и коммуникативная трактовки власти) существует общественное мнение того или иного государства и, соответственно, по преимуществу реализуется политический протест. На наш взгляд, о высоком уровне политической культуры государства говорит отношение к власти представителей государственных органов, а также широкой общественности, преимущественно в контексте директивного и коммуникативного подходов. В таком случае протестные политические настроения и действия воспринимаются в качестве «нормы жизни», принимают, как правило, ненасильственные и легальные формы и приводят к конструктивному диалогу государства и общественности.

 

Переходя к обсуждению культуры политического протеста, хотелось бы рассмотреть несколько ключевых определений и подходов.

 

В политической науке существуют два генеральных направления в понимании политического протеста: первое основывается на революционаристских установках, предполагающих нелегальный или неконвенциональный характер протестных действий, другое понимание существует в рамках концепции «практик голоса», описывающей протест как конвенциональное обращение к общественному мнению с целью восстановления законности или справедливости. Однако примерно с 1960-х годов «политический протест» традиционно трактуется общественными науками как одна из форм политического участия.

 

В данном контексте политический протест можно определить как вид политического участия, выражающийся в открытой демонстрации отрицательного отношения к политической системе в целом или ее отдельным элементам, нормам, ценностям, принимаемым решениям. При этом политический протест может принимать и пассивные формы, крайней среди которых является политический абсентеизм. Причинами протестного поведения могут быть: кризис традиционных норм, ценностей политической культуры, делегитимация политического режима, депривация индивидуума или целых социальных групп и др.

 

Из возможных причин возникновения протеста вытекают основные подходы к его рассмотрению: концепции коллективного поведения, концепции депривации, конфликтологический подход, теории социального взаимодействия, концепции социальной активности и политического участия. В нашем исследовании мы рассматриваем культуру политического протеста преимущественно в двух перспективах – конфликтологической, а также теории социального взаимодействия.

 

Возникновение понятия культуры протеста датируется началом 60-х годов двадцатого века. Его рассматривали такие западные исследователи, как Т. Роззак, С. Тэрроу, Д. Белл и др., а среди российских исследователей – Г. Г. Дилигенский, Е. А. Здравомыслова, Ю. А. Левада и др. При этом необходимо отметить, что как относительно самостоятельный предмет научного исследования культура политического протеста рассматривалась в очень незначительной степени.

 

Культуру политического протеста можно определить как систему исторически сложившихся, относительно устойчивых установок, убеждений, представлений, моделей поведения, касающихся характера, способов и форм проявления неприятия действующей власти в целом, господствующего политического курса, конкретных решений и действий политических властей разного уровня и т. п. Как уже было сказано выше, объем понятия «культура политического протеста» включает также культуру отношения и реагирования на протест официальной властью и широкой общественностью.

 

Из данного определения, на наш взгляд, вытекает применимость в качестве теоретико-методологического базиса к анализу культуры политического протеста и ее «мягкой силы» структуралистской концепции «когнитивного кода».

 

Помимо формируемого когнитивного кода, при анализе «мягкого влияния» культуры политического протеста мы намерены рассматривать такие аспекты конкретных политических практик, как пространство реализации (классификации и подходы Г. Г. Почепцова [см.: 8], А. В. Скиперских [см.: 9]), а также формы реализации в соответствии с классификацией Л. Милбрайта [см.: 11] – конвенциональные или неконвенциональные, активные или пассивные, индивидуальные или коллективные, в соответствии со степенью активности и т. п.

 

Так, исследователь Г. Г. Почепцов выделяет три типа пространств, на которые может распространяться политический протест: физическое, информационное и когнитивное [см.: 8]. А. В. Скиперских также высказывает мнение, что протестное послание осуществляется в рамках «пространственного континуума». При этом пространственный континуум либо публичное пространство, где протестующие (активисты) оставляют протестные послания, Скиперских условно делит на три типа: город и его материальные объекты (здания, крыши, вывески, деревья, дороги, уличные знаки, остановки, памятники, городской транспорт), человек (перфомансы, одежда или ее отсутствие, символы на одежде, акты, совершаемые человеком), коммуникации (СМИ, социальные сети, блогосфера) [см.: 9].

 

У. Милбрайт классифицирует протестное поведение в соответствии с уровнем активности населения (низкая, средняя, высокая), а также степенью легальности (конвенциональная или неконвенциональная) [см.: 11].

 

Данную классификацию можно дополнить такими критериями, как число участников (массовые, групповые, индивидуальные), а также применение насилия (насильственные/ненасильственные).

 

На пересечении вышеуказанных критериев находятся виды протестного поведения, включающие немалое число подкатегорий. Например, ненасильственные конвенциональные формы политического протеста с низким уровнем политической активности могут включать:

а) массовые: протестный абсентеизм общества, участие в виртуальных группах в социальных сетях протестной направленности;

б) индивидуальные: молчание, регулярное потребление контента оппозиционных СМИ, комментарии в блогах, социальных сетях, выражающие недовольство властью.

 

Неконвенциональные формы политического протеста среднего уровня активности ненасильственного характера могут включать:

а) массовые: участие в несогласованных демонстрациях и митингах, забастовках, смартмобах, бойкотах;

б) индивидуальные: объявление голодовки, участие в одиночной акции;

в) анонимные: создание протестного контента в сети Интернет и т. п.

 

Особое внимание мы намерены уделить анализу практик в информационном пространстве, а также новым формам протеста, таким как протестный медиаактивизм, арт-активизм и т. п.

 

Подводя итог, можно сказать, что алгоритм оценки «мягкой силы» культуры политического протеста конкретного государства в отношении иного государства-реципиента может включать следующие шаги:

– выявление базовых символических когнитивных кодов протестной культуры государства или его отдельных социальных групп;

– определение характера и степени влияния данных символических структур, или кодов, на общественность в государстве-реципиенте;

– установление основных конкурирующих (представленных в других государствах) ценностно-символических структур и анализ тенденций их влияния в государстве-реципиенте;

– выявление базовой парадигмы восприятия власти в воздействующем государстве, а также государстве-реципиенте, и трансформаций данной парадигмы в государстве-реципиенте под внешним воздействием;

– определение привлекательных для общественности государства-реципиента форм и пространств (включая виртуальные среды) реализации протестных настроений, а также характера и степени их заимствования;

– выявление основных каналов получения информации о культуре протеста и конкретных протестных практиках государства-источника «мягкой силы» общественностью государства-реципиента.

 

Список литературы

1. Арендт Х. Vita activa, или о деятельной жизни. – СПб.: Алетейя, 2000. – 437 с.

2. Бурдьё П. Начала. Choses dites. – М.: Socio-Logos, 1994. – 288 с.

3. Бурдьё П. Социология политики. – M.: Socio-Logos, 1993. – 336 с.

4. Гидденс Э. Политика, управление и государство // Рубеж (альманах социальных исследований). – 1992. – № 3. – С. 78–107.

5. Завершинский К. Ф. Когнитивные основания политической культуры: опыт методологической рефлексии // Полис. Политические исследования. – 2002. – № 3. – С. 19–30.

6. Ильин М. В., Мельвиль А. Ю. Власть // Полис. Политические исследования. – 1997. – № 6. – С. 146–164.

7. Луман Н. Власть. – М.: Праксис, 2001. – 256 с.

8. Почепцов Г. Г. Революция.com. Основы протестной инженерии. – М.: Европа, 2005. – 513 c.

9. Скиперских А. В. Поверхности протеста: особенности политического письма в современной России // Политическая лингвистика. – 2014. – № 1 (47). – С. 108–113.

10. Lock E. Soft Power and Strategy: Developing a “Strategic” Conception of Power // Soft Power and US Foreign Policy: Theoretical, Historical, and Contemporary Perspectives. – Abingdon, Oxon: Routledge, 2010. – Pp. 32–50.

11. Milbrath L. Political Participation: How and Why Do People Involved in Politics. – Chicago: Rand McNally & Company, 1965. – 223 p.

12. Nye J. (Jr.) Soft Power // Foreign Policy. – 1990. – № 80. – Pp. 153–171.

13. Nye J. (Jr.) The Future of Power. – New York: Public Affairs, 2011. – 320 p.

14. Patalakh A. Assessment of Soft Power Strategies: Towards an Aggregative Analytical Model for Country-Focused Case Study Research // Croatian International Relations Review. – 2016. – № 22 (76). – Pp. 85–112.

15. Vyas U. Soft Power in Japan-China Relations: State, Sub-State, and Non-State Relations. – London: Routledge, 2010. – 204 p.

 

References

1. Arendt H. The Human Condition [Vita activa, ili o deyatelnoy zhizni]. Saint Petersburg: Aleteya, 2000, 437 p.

2. Bourdieu P. Choses Dites [Nachala. Choses dites]. Мoskow: Socio-Logos, 1994, 288 p.

3. Bourdieu P. Sociology of Politics [Sotsiologiya politiki]. Moskow: Socio-Logos, 1993, 336 p.

4. Giddens A. Politics, Government and State [Politika, upravlenie i gosudarstvo]. Almanakh sotsialnykh issledovaniy “Rubezh” (Almanac of Social Research “Rubezh”), 1992, no. 3, pp. 78–107.

5. Zavershinsky K. F. Cognitive Foundations of Political Culture: an Essay of Methodological Reflection [Kognitivniye osnovaniya politicheskoy kultury: opyt metodologicheskoy refleksii]. Polis. Politicheskie issledivaniya (Polis. Political Studies), 2002, no. 3, pp. 19–30.

6. Ilyin M. V., Melville A. Yu. The Power [Vlast]. Polis. Politicheskie issledivaniya (Polis. Political Studies), 1997, no. 6, pp. 146–164.

7. Luhmann N. The Power [Vlast]. Moskow: Praksis, 2001, 256 p.

8. Pocheptsov G. G. Revolution.com. Basics of the Protest Engineering [Revolyutsiya.com. Osnovy protestnoy inzhenerii]. Moscow: Evropa, 2005, 513 p.

9. Skiperskikh A. V. Surface of Protest: Political Letter in Modern Russia [Poverkhnosti protesta: osobennosti politicheskogo pisma v sovremennoy Rossii]. Politicheskaya lingvistika (Political Linguistics), 2014, no. 1 (47), pp.108–113.

10. Lock E. Soft Power and Strategy: Developing a “Strategic” Conception of Power. Soft Power and US Foreign Policy: Theoretical, Historical, and Contemporary Perspectives. Abingdon, Oxon: Routledge, 2010, 236 p.

11. Milbrath L. Political Participation: How and Why Do People Involved in Politics. Chicago: Rand McNally & Company, 1965, 223 p.

12. Nye J. (Jr.) Soft Power. Foreign Policy, 1990, no. 80, pp. 153–171.

13. Nye J. (Jr.) The Future of Power. New York: Public Affairs, 2011, 320 p.

14. Patalakh A. Assessment of Soft Power Strategies: Towards an Aggregative Analytical Model for Country-Focused Case Study Research. Croatian International Relations Review, 2016, no. 22 (76), pp. 85–112.

15. Vyas U. Soft Power in Japan-China Relations: State, Sub-State, and Non-State Relations. London: Routledge, 2010, 204 p.

 
Ссылка на статью:
Франц В. А. «Мягкая сила» культуры политического протеста: теоретико-методологические основания исследования // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 2. – С. 92–101. URL: http://fikio.ru/?p=4003.

 
© В. А. Франц, 2020.

УДК: 303.6

 

Китенко Андрей Максимович – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра эксплуатации и управления аэрокосмическими системами, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: kitenko.andrey@gmail.com

Авторское резюме

Состояние вопроса: Сегодня социология взаимодействует с большим количеством дисциплин. Но сильнее всего интегрированы с нею, как ни странно, такие сферы знания, как математика и информатика. С ростом цифрового мира появилась возможность собирать большое количество информации. Из полученной информации социология при помощи математических моделей получает статистические данные, которые впоследствии могут быть использованы для прогнозирования или для подтверждения гипотез.

Результаты: В повседневной жизни люди целенаправленно делятся разнообразной информацией. Но они также непрерывно транслируют и другую информацию, которую не хотели бы никому передавать – например, историю местоположения или историю браузера. Организации и методы, собирающие такую информацию для коммерческих, политических и других целей непрерывно развиваются и совершенствуются. Современный человек оказывается постоянно подвержен профилированию с целью предугадывания его действий в любой момент времени. Эта ситуация не только используется коммерческими фирмами, но и создает новые возможности для научного исследования общества.

Выводы: Одной из основных целей анализа данных является поиск статистических закономерностей. С применением сложного математического аппарата и методов работы с большим количеством информации появилась возможность более точно предсказывать поведение отдельного человека или целой социальной группы. В результате развития цифрового мира с каждым годом будет становиться больше данных для анализа и точность прогнозов повысится. Это дает основания предположить, что социология благодаря новым информационным технологиям сможет достигнуть точности современных естественных наук, на что и ориентировал ее Огюст Конт.

 

Ключевые слова: информация; анализ данных; математические модели; профилирование.

 

Could Sociology be an Exact Science?

 

Kitenko Andrey Maksimovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Operation and Control of Aerospace Systems, student, Saint Petersburg, Russia.

Email: kitenko.andrey@gmail.com

Abstract

Background: Today, sociology interacts with a large number of disciplines. Above all, such fields of knowledge as mathematics and computer science are integrated with it. With the increasing advancement of digital technologies, it has become possible to collect and process a large amount of information. Sociology, using mathematical models, obtains statistical data from the information collected that can be used to predict or confirm hypotheses later.

Results: In everyday life, people purposefully share a variety of information. Living, however, in the world of constant communication, they inevitably end up sharing certain information they would not plan to transmit to anyone – for example, geolocation or internet browser history. Organizations and methods that collect such information for commercial, political and other purposes are continuously developed and improved. Nowadays, people are constantly subject to profiling in order to predict their actions at any time. This situation is not only used by commercial firms, but also creates new opportunities for the scientific study of society.

Conclusion: One of the main goals of data analysis is the search for statistical patterns. With the use of a complex mathematical apparatus and methods of working with a large amount of information, it has become possible to predict more accurately the behavior of an individual or an entire social group. With digital world development, there will be more data for analysis and the accuracy of forecasts will increase every year. This suggests that, due to new information technologies, sociology will be able to achieve the accuracy of modern natural sciences, as Auguste Comte considered.

 

Keywords: information; data analysis; mathematical models; social profiling.

 

Один из основателей социологии, Огюст Конт, считал, что эта дисциплина должна стать такой же точной наукой, как и естествознание [см.: 1, с. 13]. Конт полагал, что социальная наука опирается на определённые законы и причинно-следственные связи, а не на субъективную интерпретацию. Но данную позицию, как и ранее, разделяют не все.

 

Социология сегодня проводит научное исследование общества и человеческого поведения [см.: 2, c. 10]. Она стремится объяснить социальные явления, собирает и обобщает информацию о них. Социология также позволяет прогнозировать социальные явления и управлять ими.

 

Наш мир сильно изменился за последние годы. Количество генерируемой информации растёт с каждым годом. Сегодня человек постоянно прямо или косвенно взаимодействует с различной цифровой техникой. В домах все чаще появляются «умные» бытовые приборы, управляемые с помощью Интернета – от умных колонок [см.: 3] до различных камер и датчиков, которые сопровождают человека не только внутри помещений, но и за пределами замкнутых пространств. Когда человек покидает дом, он не остается наедине с собой. Если в кармане лежит смартфон или на руке есть фитнес-трекер, информация продолжает бесперебойно генерироваться и передаваться.

 

Крупные технологические компании и государственные службы в массовом порядке собирают информацию о нас и используют её в своих интересах. С помощью полученной информации они могут отслеживать, прогнозировать и автоматизировать нашу личную и общественную жизнь [см.: 4]. К сожалению, это не пассивное наблюдение, это попытка активно контролировать человеческое поведение. Компании предугадывают наши действия и делают выводы о наших предпочтениях [см.: 4]. Очень часто с помощью полученной информации они понимают нас лучше, чем мы сами. Создаётся иллюзия выбора, хотя человек получает только ту информацию, которую фирмам выгодно нам предоставить.

 

В повседневной жизни люди делятся некоторыми вещами сознательно – например, фотографиями или своими мыслями. Но также мы постоянно передаём и другую информацию, которую не хотели бы передавать. К примеру: историю местоположения или историю браузера. Сегодня по истории браузера компании могут сделать вывод о половой принадлежности, уровне дохода, наличии детей, потребительских предпочтениях, увлечениях и характере социальной жизни [см.: 4].

 

Что же знают онлайн компании о пользователях? Ниже будет приведена выдержка из интернет-статьи «privacyinternational.org» [см.: 5]. Она была написана 7 ноября 2018 года. Работая над данной статьей, журналист хотел узнать, какой информацией о нем владеет компания «Quantcast». Эта компания собирает данные в режиме реального времени со 100 миллионов веб-сайтов. Также необходимо добавить, что «Quantcast» является лишь одной из многих компаний, которые входят в состав сложных серверных систем, используемых для направления рекламы частным лицам и конкретной целевой аудитории [см.: 5].

 

За одну неделю «Quantcast» накопил более 5300 строк и более 46 столбцов данных, включая URL-адреса, метки времени, IP-адреса, идентификаторы файлов «cookie», информацию браузера и многое другое [см.: 5]. По полученной информации компания смогла предсказать возраст, пол, присутствие детей в домашнем хозяйстве (по количеству детей и их возрасту), уровень образования, общий годовой доход семьи в долларах США и в британских фунтах.

 

Данная информация собирается и индексируется не просто так. Далее её обрабатывают различные современные математические алгоритмы. Всё это делается для более точного «нацеливания» на человека. Как точно можно нацелиться? Несколько лет назад рекламная компания из штата Массачусетс в США нацеливалась на «женщин, склонных к абортам» с помощью сообщений против абортов, когда они находились в больнице [см.: 5]. Сейчас есть техническая возможность нацеливаться на узкие группы людей в определённые моменты времени и в определённых местах.

 

Ещё один пример из Великобритании. Расследование, проведённое компанией «Big Brother Watch», показало, как полиция Дарема в Великобритании вводила маркетинговые данные «Experian Mosaic» в свой «Инструмент оценки риска вреда», чтобы предсказать, может ли подозреваемый подвергать общество риску (низкой, средней или высокой степени). Также алгоритм использовался при повторном правонарушении с целью принятия решения о том, следует ли обвинять подозреваемого или отправить его в программу по реабилитации [см.: 6].

 

Одна из самых распространённых ошибок в современном мире – полагать, что есть бесплатные услуги, которыми мы можем быстро и легко воспользоваться. Но на самом деле за каждую бесплатную услугу мы платим персональными данными.

 

В последнее время кампания по сбору данных «Cambridge Analytica» часто была в центре внимания различных споров об использовании профилирования и микро-таргетинга на политических выборах [см.: 7]. Ниже будут рассмотрены примеры, иллюстрирующие, как разные политические кампании из Соединенных Штатов Америки работают с персональными данными.

 

Очень часто политические кампании прибегают к использованию данных для принятия тех или иных решений – где проводить митинги, на каких штатах сосредоточиться и как общаться со сторонниками или неопределившимися избирателями. По сути, такие компании, как «Cambridge Analytica», делают две вещи: профилируют людей и используют эти профили для персонализации политических сообщений [см.: 7].

 

«Cambridge Analytica» считает себя уникальной компанией, потому что она не только профилирует людей, но и может составлять психометрические профили [см.: 8], то есть применять в исследовании психических явлений математические модели [см.: 9, c. 213].

 

На сегодня психометрические предсказания являются довольно распространённым методом. Можно определить тип личности по фотографиям в «Instagram» [см.: 10, с. 851], по профилю в «Twitter» [см.: 11] или с помощью метрических данных, полученных с мобильных устройств [см.: 12, с. 48]. Компания «IBM» предлагает целый инструмент, который может описать личность человека на основе неструктурированного текста, например: твиты, электронные письма, блоги, статьи и так далее [см.: 15]. Делается это с использованием методов когнитивных вычислений [см.: 13]. Это и есть в каком-то роде по-современному понимаемый «Искусственный интеллект» [см.: 14].

 

IBM предоставляет разработчикам API (Application Programming Interface), который позволяет программным продуктам получать информацию практически из любых цифровых коммуникаций. Служба использует лингвистический анализ для определения внутренних личностных характеристик людей. После завершения анализа можно получить текстовую информацию или возможность автоматически визуализировать результаты.

 

На рисунке 1 представлена для примера визуализация результатов такого анализа.

image001

Рисунок 1 – Визуализация результатов инструмента «Personality Insights»

 

Исходя из вышесказанного, можно с уверенностью утверждать, что в современном мире профилирование преследует человека постоянно, не давая людям шанса на закрытую личную жизнь. Компания «Cambridge Analytica» однозначно собирает данные и обрабатывает их, но, кроме того, «Cambridge Analytica» утверждает, что они могут эффективно изменять поведение людей в массовом масштабе [см.: 7]. Могла ли «Cambridge Analytica» серьёзно повлиять на результаты какой-либо политической кампании? На данный момент нет никаких точных данных, поэтому нельзя определенно утверждать, что «Cambridge Analytica» действительно в состоянии осуществлять такое воздействие.

 

Подобные примеры использования персональных данных в современном цифровом мире достаточно многочисленны.

 

В настоящее время цифровая среда развивается в экспоненциальной прогрессии. С каждым годом на рынке будет появляться всё больше новых «умных» устройств. В этих устройствах будет находиться бесчисленное количество датчиков, которые смогут собирать информацию об окружающей среде и в том числе о людях. Совсем скоро появится возможность вживлять медицинские приборы, которые будут постоянно работать в теле человека. Пока можно только предполагать, как эти датчики и приборы, которые могут создаваться для благих целей, в конечном итоге будут использованы для профилирования в интересах тех или иных государств, сообществ и корпораций.

 

За счёт чего достигается точность в социологии? Современный социолог очень часто имеет дело с большими массивами данных, которые впоследствии должны подвергаться анализу. Проводить анализ значительно проще с применением компьютерной техники: современные компьютеры позволяют быстро перебирать большое количество данных. Сегодня без применения математического аппарата трудно обойтись при решении практически любой социологической задачи. Одной из основных целей анализа данных является поиск статистических закономерностей. Особенностью современной науки и научного мышления является статистическое понимание предопределённости, когда происходит точное предсказание не события, а вероятности события. В этом смысле социология, основанная на современных математических методах, может, безусловно, считаться точной наукой. Несмотря на то, что современная наука развивается диалектически и в ней используются как эмпирические, так и рациональные подходы, сейчас для науки в большей степени характерно всё же превалирование математических методов. Это связано, в частности, с тем, что математика позволяет описывать не только отдельные абстрактные объекты, но и системы в целом. Также для современной науки характерен системный метод, когда все идеи и явления рассматриваются как совокупность данных различных областей и дисциплин, а точные результаты достигаются благодаря синтезу знаний. С применением сложного математического аппарата и большого количества информации появилась возможность более точно предсказывать поведение отдельного человека или целой социальной группы. В силу популяризации цифрового мира данных для анализа с каждым годом будет генерироваться все больше, вследствие чего и прогнозы будут становиться более точными. Следовательно, можно предположить, что социология будет ещё шире использовать математический аппарат и данные, чтобы улучшить точность своих исследований и предсказаний. Установка Огюста Конта на превращение социологии в точную науку получает в информационном обществе новые, все более мощные инструменты для своего осуществления.

 

Список литературы

1. Коломийцев С. Ю. История философии науки: от XIX до начала XXI века. – СПб.: ГУАП, 2016. – 196 с.

2. Волков Ю. Г. Социология – Издание 2-е. – М.: Гардарики, 2003. – 512 с.

3. Day M., Turner G., Drozdiak N. Amazon Workers Are Listening to What You Tell Alexa // Bloomberg. – URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2019-04-10/is-anyone-listening-to-you-on-alexa-a-global-team-reviews-audio (дата обращения 10.02.2020).

4. Pavel V. Our Data Future // Privacyinternational. – URL: https://www.privacyinternational.org/long-read/3088/our-data-future (дата обращения 10.02.2020).

5. Kaltheuner F. I Asked an Online Tracking Company for All of My Data and Here’s What I Found // Privacyinternational. – URL: https://privacyinternational.org/long-read/2433/i-asked-online-tracking-company-all-my-data-and-heres-what-i-found (дата обращения 10.02.2020).

6. Big Brother Watch Team. A Closer Look at Experian Big Data and Artificial Intelligence in Durham Police // Big Brother Watch. – URL: https://bigbrotherwatch.org.uk/2018/04/a-closer-look-at-experian-big-data-and-artificial-intelligence-in-durham-police/ (дата обращения 10.02.2020).

7. Privacyinternational Team. Cambridge Analytica Explained: Data and Elections // Privacyinternational. – URL: https://privacyinternational.org/feature/975/cambridge-analytica-explained-data-and-elections (дата обращения 10.02.2020).

8. Confessore N., Hakim D. Data Firm Says ‘Secret Sauce’ Aided Trump; Many Scoff // The New York Times. – URL: https://www.nytimes.com/2017/03/06/us/politics/cambridge-analytica.html?_r=0 (дата обращения 10.02.2020).

9. Никандров В. В. Психология: учебник. – М.: Волтерс Клувер. – 2009, 1008 с.

10. Ferwerda B., Schedl M., Tkalcic M. Using Instagram Picture Features to Predict Users’ Personality // MultiMedia Modeling: 22nd International Conference, MMM 2016, Miami, FL, USA, January 4–6, 2016, Proceedings, Part I. – 2016, pp. 850–861. DOI: 10.1007/978-3-319-27671-7_71.

11. Quercia D., Kosinski M., Stillwell D., Crowcroft J. Our Twitter Profiles, Our Selves: Predicting Personality with Twitter // 2011 IEEE Third International Conference on Privacy, Security, Risk and Trust and 2011 IEEE Third International Conference on Social Computing. – Boston. – 2011, pp. 180–185. DOI: 10.1109/PASSAT/SocialCom.2011.26.

12. Montjoye A., Quoidbach J., Robic F. Predicting Personality Using Novel Mobile Phone-Based Metrics // SBP’13: Proceedings of the 6th International Conference on Social Computing, Behavioral-Cultural Modeling and Prediction. – Washington, DC, USA. – April 2–5, 2013. – pp. 48–55. DOI: 10.1007/978-3-642-37210-0_6.

13. Raghavan V., Gudivada V., Govindaraju V. Cognitive Computing: Theory and Applications. – Amsterdam: Elsevier, 2016. – 404 p.

14. Artificial Intelligence – IBM Research // IBM. – URL: http://research.ibm.com/artificial-intelligence/#fbid=xKc5URYJmqh (дата обращения 10.02.2020).

15. Watson Personality Insights // IBM. – URL: https://www.ibm.com/watson/services/personality-insights/ (дата обращения 10.02.2020).

  

References

1. Kolomiytsev S. Yu. History of the Philosophy of Science: from the 19th to the Beginning of the 21st Century [Istoriya filosofii nauki: ot XIX do nachala XXI veka]. Saint Petersburg: GUAP, 2016, 196 p.

2. Volkov Yu. G. Sociology [Sociologiya]. Moscow: Gardariki, 2003, 512 p.

3. Day M., Turner G., Drozdiak N. Amazon Workers Are Listening to What You Tell Alexa. Avaliable at: https://www.bloomberg.com/news/articles/2019-04-10/is-anyone-listening-to-you-on-alexa-a-global-team-reviews-audio (accessed 10 February 2020).

4. Pavel V. Our Data Future. Available at: https://www.privacyinternational.org/long-read/3088/our-data-future (accessed 10 February 2020).

5. Kaltheuner F. I Asked an Online Tracking Company for All of My Data and Here’s What I Found. Available at: https://privacyinternational.org/long-read/2433/i-asked-online-tracking-company-all-my-data-and-heres-what-i-found (accessed 10 February 2020).

6. Big Brother Watch Team. A Closer Look at Experian Big Data and Artificial Intelligence in Durham Police. Available at: https://bigbrotherwatch.org.uk/2018/04/a-closer-look-at-experian-big-data-and-artificial-intelligence-in-durham-police/ (accessed 10 February 2020).

7. Privacyinternational Team. Cambridge Analytica Explained: Data and Elections. Available at: https://privacyinternational.org/feature/975/cambridge-analytica-explained-data-and-elections (accessed 10 February 2020).

8. Confessore N., Hakim D. Data Firm Says ‘Secret Sauce’ Aided Trump; Many Scoff. Available at: https://www.nytimes.com/2017/03/06/us/politics/cambridge-analytica.html?_r=0 (accessed 10 February 2020).

9. Nikandrov V. V. Psychology: a Textbook [Psikhologiya: uchebnik]. Moscow: Volters Kluver, 2009, 1008 p.

10. Ferwerda B., Schedl M., Tkalcic M. Using Instagram Picture Features to Predict Users’ Personality. MultiMedia Modeling: 22nd International Conference, MMM 2016, Miami, FL, USA, January 4–6, 2016, Proceedings, Part I, pp. 850–861. DOI: 10.1007/978-3-319-27671-7_71.

11. Quercia D., Kosinski M., Stillwell D., Crowcroft J. Our Twitter Profiles, Our Selves: Predicting Personality with Twitter. 2011 IEEE Third International Conference on Privacy, Security, Risk and Trust and 2011 IEEE Third International Conference on Social Computing, Boston, MA, 2011, pp. 180–185. DOI: 10.1109/PASSAT/SocialCom.2011.26.

12. Montjoye A., Quoidbach J., Robic F. Predicting Personality Using Novel Mobile Phone-Based Metrics. SBP’13: Proceedings of the 6th International Conference on Social Computing, Behavioral-Cultural Modeling and Prediction, Washington, DC, USA, April 2–5, 2013, pp. 48–55. DOI: 10.1007/978-3-642-37210-0_6.

13. Raghavan V., Gudivada V., Govindaraju V. Cognitive Computing: Theory and Applications. Amsterdam: Elsevier, 2016, 404 p.

14. Artificial Intelligence – IBM Research. Available at: http://research.ibm.com/artificial-intelligence/#fbid=xKc5URYJmqh (accessed 10 February 2020).

15. Watson Personality Insights. Available at: https://www.ibm.com/watson/services/personality-insights/ (accessed 10 February 2020).

 
Ссылка на статью:
Китенко А. М. Может ли социология быть точной наукой? // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 2. – С. 112–120. URL: http://fikio.ru/?p=3993.

 
© А. М. Китенко, 2020.

УДК 316.324.8

 

Исаев Борис Акимович – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра истории и философии, профессор, доктор социологических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: isaevboris@yandex.ru

190000 Россия, Санкт-Петербург, Большая Морская ул., д. 67,

тел.: 8(812)708-42-05.

Аннотация: Место постиндустриального, или информационного, общества в человеческой истории определили такие авторитетные исследователи, как З. Бжезинский, М. Дюверже, Д. Белл, Р. Инглхарт, Д. Нейсбит, А. Турен, Э. Тоффлер и др. К его основным чертам относятся переход от экономики товаров к экономике услуг; рост роли знаний, компетентности, которые становятся инструментами власти; деперсонификация экономической и персонификация политической власти; падение роли идеологии; возрастание интереса к непосредственному участию широких масс в политике и принятии решений, к проведению досуга в условиях рационализированной повседневной работы; повышение интереса людей к совершенствованию, овладению другими специальностями, к качеству жизни, а не только к обыкновенному материальному благополучию.

Результаты: В XXI в. постиндустриальное общество все больше приобретает черты информационного общества, к которым относятся: массовое производство все более совершенных персональных компьютеров, бурное развитие IT технологий, глобализация на этой основе экономики, культуры и человеческой деятельности, создание социальных сетей, электронных правительств, электронных партий и общественных движений, появление новых субкультур, интенсификация потоков переселенцев и туристов. Информационное общество по сравнению с индустриальным станет более информированным, гуманным, демократичным и комфортным, но несет в себе угрозы дезинформации и усиления контроля за населением.

Выводы: Современное информационное общество прошло в своем становлении ряд этапов и представляет собой сообщество наиболее развитых держав, к которому постепенно присоединяются развивающиеся страны.

 

Ключевые слова: постиндустриальное, информационное общество; место в истории постиндустриального общества; характеристики постиндустриального, информационного общества.

 

Post-Industrial, Information Society and Its Place in Human History

 

Isaev Boris Akimovich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Professor, Doctor of Sociology, Saint Petersburg, Russia.

Email: isaevboris@yandex.ru

Bolshaya Morskaya st., 67, Saint Petersburg, 190000 Russia,

tel.: 8 (812) 708-42-05.

Abstract

Background: Many well-known researchers such as Z. Brzezinski, M. Duverger, D. Bell, R. Inglehart, D. Naysbit, A. Turen, E. Toffler et al. have determined the place of post-industrial, or information society in human history. Its main characteristics include the transition from the economy of goods to the economy of services; the key role of knowledge, competence, which become tools of power; depersonification of economic and personification of political power; the decline of ideology; increased interest in the direct participation of the masses in politics and decision-making, in leisure activities; increasing people’s interest in improving, mastering other qualifications, in the quality of life, but not ordinary material well-being.

Results: In the XXI century post-industrial society is gradually transforming into information society. The main characteristics of the latter include: mass production of personal computers, the rapid development of IT technologies, globalization of the economy, culture and human activity on this basis, the creation of social networks, e-governments, e-parties and social movements, the emergence of new subcultures, the intensification of flows of immigrants and tourists. In contrast, information society is to become more informed, humane, democratic and affluent, but it carries the threat of misinformation and increased control over the population.

Conclusion: Modern information society has passed a number of stages and is a community of the most developed powers, to which developing countries are gradually joining.

 

Key words: post-industrial, information society; place in the history of post-industrial society; characteristics of post-industrial, information society.

 

Все страны мира, безусловно, испытывают влияние изменяющейся внешней среды. Кроме того, внутренние изменения, происходящие в каждой стране, накапливаясь в экономических, социальных, политических, культурных структурах, в конце концов вызывают значительные сдвиги во всех сферах, меняя качественное состояние всего общества. Отсюда следует, что на смену индустриальному обществу неизбежно должно было прийти какое-либо новое экономическое, культурное и политическое состояние социума.

 

Новое качественное состояние и новые характеристики общества социальные философы, социологи, другие обществоведы начали фиксировать уже в 1960-х гг. Одним из первых опубликовал свое исследование на эту тему Збигнев Бжезинский. В работе «Между двумя эрами: роль Америки в технотронную эру» (1970) [см.: 2] он утверждал, что человечество прошло в своем развитии две эры (аграрную и индустриальную) и входит в третью эру – технотронную (то есть технонаправленную – Б. И.). Технотронным он назвал «общество, формирующееся в своих культурных, психологических, социальных и экономических аспектах под воздействием технологии и электроники, особенно в области компьютерной техники и коммуникаций». [2, p. 8]. Технотронное общество, по мнению Бжезинского, приобретает следующие характеристики:

– промышленность товаров уступает место экономике услуг;

– растет роль знаний, компетентности, которые становятся инструментами власти;

– поэтому тому, кто хочет «быть на плаву» в таком обществе, необходима учеба и самообразование в течение всей жизни;

– жизнь широких слоев в таком обществе скучна (днем рационализированное производство, вечером – телевизор), отсюда – важная роль проведения досуга: развитие шоу-бизнеса, индустрии игр и развлечений, спорта, туризма и т. д.;

– существенно возрастает роль университетов, научных центров, которые непосредственно определяют изменения и направляют всю жизнь общества;

– падает роль идеологии при возрастании интереса к общечеловеческим ценностям;

– повышается роль телевидения, которое вовлекает в общественную и политическую жизнь широкие массы, ранее пассивные;

– становится актуальной участие широких слоев в принятии социально важных решений;

– экономическая власть деперсонифицируется; на ведущие позиции на производстве выходят менеджеры (менеджер – не владелец, а наемный управленец), а предприятия теперь принадлежат тем, кто владеет акциями;

– повышается интерес к качеству жизни, а не только к обыкновенному материальному благополучию.

 

Главным фактором социально-политических изменений, ведущих в постиндустриальное, информационное общество, Бжезинский считал научно-технический и экономический прогресс, который он называет технотронным прогрессом. В этом смысле он продолжил традицию движения технократов, зародившегося еще в 1920–1930 гг. в США. Лидеры этого движения – Говард Скотт и Гарольд Лэб полагали, что общественное производство может регулироваться на принципах научно-технической рациональности, носителями которых должны выступать организованные в национальном масштабе профессиональные сообщества ученых, экономистов, инженеров, педагогов, архитекторов, экологов, врачей. В 1940-х гг. идеи Лэба и Скотта развивал Джеймс Бёрнхем. В монографии «Революция менеджеров» (1941) [3] он утверждал технократию, то есть власть управляющих производством, как социально-политическую силу, способную не только обеспечить устойчивое индустриальное развитие, но и создать качественно новую политическую систему постиндустриального общества.

 

В этом же ключе технократического развития постиндустриального общества рассуждал французский правовед и политолог Морис Дюверже, который ввел понятие «технодемократия». Технократии, как правления только рационалистически мыслящей элиты, по Дюверже, не существует, однако после доминирования либеральной демократии (1870–1914) и ее кризиса (1918–1939) возникла новая форма политической организации общества и государства, которая включила в себя технократические элементы в сочетании с уцелевшими элементами либеральной демократии (политические свободы, плюралистическая идеология, гуманистические культурные традиции) и с новой олигархией в лице собственников производства, людей из техноструктуры корпораций и правительственных чиновников. При этом собственники производства (капиталисты) и люди техноструктуры (менеджеры-технократы) стремятся не только управлять своими корпорациями, но и через государственные структуры участвовать в управлении страной, определять перспективы ее развития. Вместе с государственными чиновниками они участвуют в долгосрочном планировании и принятии важных политико-экономических решений. Из этих трех групп управленцев (капиталисты-собственники, менеджеры-технократы и государственные менеджеры) и образуется управляющая (экономическая) техноструктура. Другая структура технодемократии – политическая техноструктура – образуется в процессе сотрудничества министров, лидеров партий, руководителей профсоюзов и групп давления, высших государственных чиновников, ведущих экспертов в процессе подготовки важных государственных решений. В результате деятельности экономической и политической техноструктур, их взаимодействия и, в какой-то мере, срастания образуется технодемократическая организация общества, которую Дюверже уподобил двуликому Янусу – божеству древних римлян. Работа Дюверже о технодемократии так и называется «Янус. Два лица Запада» (1972) [см.: 4].

 

И все же большинство исследователей того времени называют эру, следующую за индустриальной, постиндустриальной, а социум, соответствующий этой эре – постиндустриальным обществом.

 

Одним из пионеров концепции постиндустриального общества, получившей обоснование в книге «Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования» (1973) стал американский исследователь Даниел Белл. Он противопоставил понятие «постиндустриальное общество» понятиям «доиндустриальное» и «индустриальное» общество. Если доиндустриальное общество являлось в основном добывающим и базировалось на сельском хозяйстве, добыче полезных ископаемых, рыболовстве, заготовке леса и других ресурсов, вплоть до природного газа или нефти, а индустриальное общество носит, прежде всего, производящий характер, используя энергию и машинную технологию для производства товаров, то постиндустриальное общество является обрабатывающим, здесь обмен информацией и знаниями происходит в основном при помощи телекоммуникации и компьютеров [см.: 5, С. CL].

 

Белл полагал, что в 1970-х гг. современное индустриальное общество вследствие бурного развития науки и технологий (именно они выступают основными движущими силами) вступило в новую стадию – стадию постиндустриального общества. Это общество, по сравнению с индустриальным, приобрело новые признаки, а именно.

 

1. Центральная роль теоретического знания. Каждое общество всегда опиралось на знания, но только в наши дни систематизация результатов теоретических исследований и материаловедения становятся основой технологических инноваций. Это заметно, прежде всего, в новых, наукоемких отраслях промышленности – производстве компьютеров, электронной, оптической техники, полимеров – производстве, ознаменовавшем своим развитием последнюю треть XX столетия.

 

2. Создание новой интеллектуальной технологии. Новые математические и экономические методы, такие, как компьютерное нелинейное программирование, цепи Маркова, стохастические процессы и т. п. служат технологической основой моделирования, имитации и других инструментов системного анализа и теории решений, позволяющих находить более эффективные, «рациональные» подходы к экономическим, техническим и даже социальным проблемам.

 

3. Рост класса носителей знания. Наиболее быстро растущая группа общества – класс технических специалистов и профессионалов. В Соединенных Штатах эта группа вместе с менеджерами составляла в 1975 г. 25 % рабочей силы – 8 млн. человек. К 2000 г., утверждал Белл, класс технических специалистов и профессионалов будет самой многочисленной социальной группой. Так на самом деле и произошло.

 

4. Переход от производства товаров к производству услуг. В 1970-х гг. уже 65 % работавших в США было занято в сфере услуг и эта цифра продолжала расти. Сфера услуг существовала и в доиндустриальном, и в индустриальном обществах, но в постиндустриальном обществе появились новые виды услуг, прежде всего услуги в гуманитарной области (в здравоохранении, образовании и социальном обеспечении), а также услуги технических специалистов и профессионалов (например, при проведении исследований и оценок, работе с компьютерами, осуществлении системного анализа). В настоящее время соотношение сфер экономики США таково: сельскохозяйственный сфера – 1 %, промышленная – 21 %, сфера услуг – 78 % ВВП [см.: 6].

 

5. Изменения в характере труда. Если в доиндустриальном обществе жизнь представляла собой взаимодействие человека с природой, когда люди, объединяясь в малые группы, тяжким трудом добывали себе пропитание и полностью зависели от капризов внешней среды; если в индустриальном обществе труд представлял собой уже взаимодействие человека с преобразованной природой, когда в процессе производства товаров люди становятся придатками машин, то в постиндустриальном обществе труд является, прежде всего, взаимодействием между людьми (между чиновником и посетителем, врачом и пациентом, учителем и учащимися, между членами исследовательских групп, сотрудниками контор или работниками бригад обслуживания). Тем самым из процесса труда и повседневной практики исключаются природа, искусственно созданные предметы, а остаются лишь люди, которые учатся взаимодействовать друг с другом. В истории человеческого общества это совершенно новая, не имеющая аналогов ситуация.

 

6. Роль женщин. В индустриальном обществе трудились в основном мужчины. Постиндустриальное общество (например, услуги в гуманитарной сфере) предоставляет широкие возможности занятости для женщин. Женщины впервые получили надежную основу для достижения экономической независимость.

 

7. Наука достигает своего зрелого состояния. Возникшее в XVII в., то есть еще в доиндустриальном обществе, научное сообщество являлось уникальным социальным институтом. В отличие от других харизматических сообществ (религиозных групп, мессианских политических движений) оно не «рутинизирует» свои убеждения и не возводит их в ранг официальных догм. В постиндустриальном обществе значительно укрепилась связь науки и технологий; наука во многом определяет социальные потребности.

 

8. Ситусы как политические единицы. В предыдущем состоянии общества главную роль играли классы и страты, то есть горизонтальные единицы общества, вступающие друг с другом в отношения превосходства-подчинения. В постиндустриальном обществе, по Беллу, более важными узлами политических связей стали ситусы (от лат. situ – положение, позиция), или вертикально расположенные социальные единицы. Состояние постиндустриального общества и его политику определяет не классовая борьба, а соперничество между ситусами.

 

9. Меритократия (от лат. meritos – польза). В постиндустриальном обществе человек может занять свое положение не столько по праву наследования или собственности (как в доиндустриальном и индустриальном обществе), сколько вследствие образования и квалификации, на основе личных достижении и пользы, приносимой обществу.

 

10. Конец ограниченности благ. Большинство социалистических и утопических теорий приписывало все болезни общества дефициту товаров и конкуренции людей за недостающие блага. В постиндустриальном обществе, считает Белл, исчезнет дефицит благ, будет только дефицит информации и времени.

 

11. Экономическая теория информации. В индустриальном обществе при производстве индивидуальных товаров предпочтение должно отдаваться конкурентной системе, в противном случае предприятия теряют активность или становятся монополистами. В постиндустриальном обществе появилась возможность оптимально инвестировать в знание, производство которого носит коллективный характер – возможность, позволяющая более широко распространять и использовать его. Постиндустриальное общество – это общество знания [см.: 5].

 

Подчеркнем, что, согласно Беллу, изменения и усовершенствования в идеальных структурах (в знаниях, представлениях людей о новых технологиях) влекут за собой изменение социальной структуры общества. В схематичном виде Белл рисует такую социально-политическую структуру постиндустриального общества.

 

Социальная структура общества.

I. Статусные группы: ось стратификации основывается на знании (горизонтальные структуры):

А. Класс профессионалов – четыре сословия:

1. Научное;

2. Технологическое (прикладные типы знания: инженерные, экономические, медицинские);

3. Административное;

4. Культурологическое (художественная и религиозная деятельность);

Б. Техники и полупрофессионалы;

В. Служащие и торговые работники;

Г. Ремесленники и полуквалифицированные рабочие («синие воротнички»).

II. Ситусные группы: сферы приложения профессиональной деятельности (вертикальные структуры):

А. Экономические предприятия и коммерческие фирмы;

Б. Правительство (юридическая и административная бюрократия);

В. Университеты и научно-исследовательские институты;

Г. Социальная сфера (больницы, службы быта и т. д.);

Д. Военные.

III. Контролирующая система или политическая организация общества:

А. Высший эшелон власти:

1. Аппарат президента;

2. Лидеры законодательной власти;

3. Руководители бюрократии;

4. Высшее военное руководство;

Б. Политические группы – социальные объединения и группы давления:

1. Партии;

2. Элиты (научная, академическая, деловая, военная);

3. Мобилизованные группы:

а) функциональные группы (деловые, профессиональные, группы, выделяемые на основе специфики труда);

б) этнические группы;

в) узконаправленные группы:

– функциональные (мэры городов, бедняки и т.д.);

– группы носителей специфических интересов (молодежь, женщины, и т. д.) [5, с. 501].

 

Белл подчеркнул, что «новая социальная система, в отличие от того, что утверждает К. Маркс, не всегда зарождается в недрах старой, но в ряде случаев вне ее. Основу феодального общества составляли дворяне, землевладельцы, военные и священнослужители, чье богатство было связано с собственностью на землю. Буржуазное общество, зародившееся в XIII веке, сложилось из ремесленников, купцов и свободных профессионалов, чья собственность состоит в их квалификации или их готовности идти на риск… оно зародилось вне феодальной землевладельческой структуры, в свободных общинах или городах, которые к тому времени уже освободились от вассальной зависимости. И эти маленькие самоуправляющиеся общины стали основой европейского торгового и индустриального общества. Такой же процесс происходит в настоящее время. Корни постиндустриального общества лежат в беспрецедентном влиянии науки на производство… Исходя из этого можно сказать, что научное сословие – его форма и содержание – является монадой, содержащей в себе прообраз будущего общества» [5, с. 504–505].

 

Согласно Беллу, социальная структура постиндустриального общества по сравнению с индустриальным не упростится, а еще более усложнится. Если теоретики-утописты, мечтавшие о всеобщем социальном равенстве, видели прогресс в искусственном выравнивании социальных статусов разных социальных групп, то реалии постиндустриального общества не только усложнили, но и продолжают усложнять его социальную структуру. Эта тенденция вытекает из процесса бурного развития знания и образования, постоянного усложнения и всё возрастающего разнообразия человеческой деятельности, разделения труда, умножения специальностей и специализаций.

 

Борьба традиционных классов из экономической сферы переместилась в политическую. Именно здесь продолжается перераспределение произведенного продукта и группы специфических и этнических интересов (бедные и черные) стремятся путем получения помощи от правительства восполнить свой невысокий статус в экономической сфере.

 

Второе важное изменение в социальной структуре постиндустриального общества заключается в формировании кроме статусных, то есть горизонтальных, еще и ситусных, или вертикальных структур. Из-за этого разброса представителей каждой социальной группы по разным ситусным группам вероятность чистого корпоративного сознания, способного к яркому политическому выходу (например, лоббированию своих классовых интересов) имеет тенденцию к уменьшению.

 

Все это демократизирует общество. Положение человека в нем больше определяет не капитал, а его знания, умения и качество той пользы, которую он приносит людям. Изменится, по мнению Белла, само существо общества, которое следует называть не капиталистическим, в котором власть принадлежит владельцам средств производства, а меритократическим, в котором властью обладают люди, приносящие не личную, а общественную пользу, работающие не для получения собственной прибыли, а для умножения общественного богатства. В этом смысле, то есть в смысле распределения и перераспределения власти, понятие «меритократия» сближается у Белла с понятием «демократия».

 

Развитие общества, по мнению Белла, определяет взаимодействие трех его основных сфер: технико-экономической, политической и культурной. Основные изменения происходят, прежде всего, в технико-экономической сфере. Но эта сфера сама испытывает сильное влияние развивающейся науки, знания, а уже затем оказывает воздействие на политику и культуру [см.: 5, с. CXLIV].

 

Переход к постиндустриальному обществу, по мнению Белла, уже начался, и его черты достаточно отчетливо просматривались в Америке 1970-х годов. Другие развитые страны также движутся в направлении постиндустриализма. Кроме США в конце XX в. постиндустриальными должны стать Западная Европа, Япония и СССР.

 

Другие авторы при разработке концепции постиндустриального общества делают упор на аксиологическом аспекте. По их мнению, главный сдвиг происходит в изменении ценностей, на которые ориентируются люди постиндустриального общества. Кеннет Кенистон, например, утверждает, что значительная масса молодежи современных развитых стран стремится к «поиску мира, расположенного по ту сторону материализма, к отказу от карьеризма и стяжательства» [7, с. 128].

 

Вообще философы и политические культурологи, говоря об обществе, следующим за индустриальным, предпочитают рассуждать в категориях «модерн» – «постмодерн» или «материалистическое общество» и «постматериалистическое общество».

 

«Модернизация, – утверждает Рональд Инглхарт, – не финальный этап истории. Становление передового индустриального общества ведет еще к одному совершенно особому сдвигу в базовых ценностях – когда уменьшается значение характерной для индустриального общества инструментальной рациональности. Преобладающими становятся ценности постмодерна, неся с собой ряд разнообразных социетальных перемен, от равноправия женщин до демократических политических институтов (выделено мной – Б. И.) и упадка государственно-социалистических режимов» [8, с. 6–23].

 

Сдвиг обществ к ценностям постмодерна – не случайный поворот истории или излом политического развития. Этот сдвиг, с точки зрения Инглхарта, соизмерим с переходом человечества от аграрного общества к индустриальному, когда изменялось мироотношение, сформированное неподвижно-устойчивой аграрной экономикой, опиравшейся на религиозный характер жизни, традиции, наследуемый статус, обязательства перед общиной. Модернистское мироотношение несло с собой светский образ жизни, социальную мобильность, стимулирование инноваций, индивидуализм. В настоящее время, по Инглхарту, постиндустриальные общества изменяют свои социально-политические траектории в двух кардинальных отношениях.

 

1. В отношении системы ценностей. С принятием модернистских, материалистических, индустриальных ценностей экономический рост стал приравниваться к прогрессу, то есть к главному критерию преуспеяния общества. Но в настоящее время это все более ставится под сомнение, а место критерия преуспеяния занимает акцентирование качества жизни. Такие нормы индустриализма, как дисциплина, самоотвержение, достижения в обществе уступают место нормам постиндустриализма: широкой свободе, выбору жизненного стиля, круга общения, индивидуальному самовыражению.

 

2. В отношении институциональной структуры. Постиндустриальные, постмодернистские ценности изменяют социальные отношения внутри индустриальных, иерархических, бюрократизированных организаций, служивших опорой индустриализму. Меняются и государство, и политические партии, и сборочные линии массового конвейера, и структура промышленных корпораций и торговых фирм. Все они подошли как к пределам своей эффективности, так и к пределам их массового приятия.

 

Основным содержанием ценностно-структурного сдвига, утверждает Инглхарт, является переход от материалистических ценностей к ценностям постматериальным. С переориентацией на ценности постматериализма заметные изменения происходят в политической системе и политической культуре, а именно:

– падает уважение к власти и политическим авторитетам как выразителям отживающих ценностей, как символам уходящей эпохи;

– усиливается акцент на политическое участие и на переход от участия через политические партии к более автономным и индивидуальным его видам, как например, обмен мнениями через Интернет вместо дебатов в партийных клубах, организация протестных акций через Интернет вместо участия в акциях, организованных партиями и профсоюзами, индивидуальное голосование через Интернет вместо участия во всеобщем голосовании на избирательных участках;

– целью политического участия становится не достижение материального достатка и безопасного существования, а самовыражение, демонстрация собственного стиля жизни, отличного от стиля, навязываемого массовой культурой;

– усиливается тяга индивидов к самовыражению, которое проявляется во всем облике, манере поведения людей, постматериальных ценностях, характере общения, в отношении к людям, ориентированным преимущественно на материальные ценности;

– политические конфликты носят все менее классовый характер и фокусируются вокруг проблем культуры и качества жизни.

 

Эти изменения способствуют:

– в обществах с авторитарной политической культурой – демократизации, но в обстановке слишком быстрых перемен и неуверенности в завтрашнем дне – также и вспышкам ксенофобии;

– в демократических обществах – развитию демократической культуры по пути большей партиципаторности и ориентированности на конкретные проблемы.

 

Ядром теории постматериалистической культуры Инглхарта является концепция межгенерационной (межпоколенной) перемены ценностей, согласно которой человечество будет переходить от современных индустриальных и материалистических ценностей к ценностям постматериалистическим постепенно, от поколения к поколению.

 

Весьма интересным является и сравнительный анализ Инглхарта модернизации и постмодернизации. Он полагает, что в эпоху постиндустриализма процесс модернизации сменился процессом постмодернизации. Эти процессы различаются по четырем важным моментам.

 

1. Социальные преобразования в процессе постмодернизации теряют линейный и поступательный характер, то есть не следуют одному направлению и постоянному приращению вплоть до конца истории. Напротив, рано или поздно они достигают поворотной точки. В последние десятилетия они идут в совершенно новом направлении.

 

2. Предыдущие варианты теории модернизации носили детерминистский характер: марксизм делал упор на экономический детерминизм, а теория Вебера склонялась к детерминизму культурному. С точки зрения теории постмодернизации, взаимосвязи между экономикой, с одной стороны, и культурой и политикой – с другой, носят взаимодополняющий характер, как это происходит между различными системами биологического организма. Бессмысленна постановка вопроса о том, что определяет деятельность человеческого организма: мускульная система, система кровообращения, нервная система или система дыхательных путей; каждая из них играет свою, жизненно важную роль. Аналогичным образом политические системы, равно как и экономические, требуют поддержки со стороны культурной системы, в противном случае им пришлось бы опираться на откровенное принуждение. И напротив, культурная система, несовместимая с экономикой, вряд ли окажется жизнеспособной. Если все указанные системы не будут поддерживать друг друга на взаимной основе, им грозит отмирание.

 

3. Сторонники постмодернизации не согласны с теми, кто приравнивает модернизацию к вестернизации. В какой-то исторический момент модернизация действительно была чисто западным явлением, однако сегодня вполне очевидно, что этот процесс обрел глобальный характер и что в определенном смысле его возглавили страны Восточной Азии. Отсюда вытекает предложение сторонников постмодернизации модифицировать тезис Вебера о роли протестантской этики в экономическом развитии.[1] Вебер правильно понял роль протестантизма, принесшего, в отличие от других религий, сдерживавших экономическое развитие, рационализм и холодную расчетливость в ходе модернизации Европы. Однако рационализмом и холодной расчетливостью для развития экономики, как выяснилось, могут овладеть и представители других религий. А индустриализация, начавшаяся на Западе, сегодня представляется как один из вариантов модернизации.

 

4. Демократия отнюдь не является феноменом, имманентно присущим фазе модернизации, как считают сторонники этой теории. Возможны и альтернативные последствия, причем наиболее ярким их примером служит фашизм и коммунизм. Однако демократия действительно становится все более вероятным явлением по мере перехода от стадии модернизации к постмодернизации. На этой второй стадии осуществляется совершенно особый комплекс преобразований, которые до такой степени повышают вероятность утверждения демократии, что, в конечном счете, приходится «дорого платить за то, чтобы ее избежать».

 

Постмодернизация предусматривает отказ от акцента на экономическую эффективность, бюрократические структуры власти и научный рационализм, которые были характерны для модернизации, и знаменует переход к более гуманному обществу, где самодеятельности, многообразию и самовыражению личности предоставляется больший простор [10, с. 267–269].

 

Постмодернизация предоставляет каждому члену общества делать собственный нравственный, социальный и политический выбор и в то же время требует от государственных институтов и общественных структур создавать реальные возможности этого выбора. Таким образом, постмодернизация, как и индустриальная модернизация, создает новые массовые политические и социальные институты, но, в отличие от индустриальной модернизации, дает возможность не только массового участия в политическом процессе, но и индивидуального выбора стиля поведения, круга общения, новых постматериальных ценностей, новых партий и иных организаций, ставящих новые проблемы.

 

К концу XX в. все больше авторов, исследуя черты постиндустриализма, делают упор на такой его характеристике, как все возрастающая роль информации. Многие из них прямо называют следующее за индустриальным общество информационным.

 

Так, например, Джон Нейсбит обнаружил следующие главные изменения или мегатренды современного постидустриального и информационного общества:

– мы перешли от индустриального общества к обществу, в основе которого лежит производство и распределение информации;

– мы движемся в сторону дуализма «технический прогресс (high tech) – душевный комфорт (high touch)», когда каждая новая технология сопровождается компенсаторной гуманитарной реакцией;

– нам более не доступна роскошь работы в пределах изолированной, самодостаточной национальной экономической системы; необходимо признать, что мы являемся составной частью мировой экономики;

– мы из общества, управляемого сиюминутными соображениями и стимулами, превращаемся в общество, ориентированное на гораздо более долгосрочные перспективы;

– в городах и штатах, в небольших организациях и подразделениях мы снова открыли способность действовать новаторски и получать результаты – снизу-верх;

– во всех аспектах нашей жизни мы переходим от надежд на помощь учреждений и организаций к надеждам на собственные силы;

– мы обнаруживаем, что формы представительной демократии в эпоху мгновенно распространяющейся информации устарели и их необходимо дополнить формами демократии участия;

– мы перестаем зависеть от иерархических структур и делаем выбор в пользу неформальных сетей. Это особенно важно для предпринимательской среды;

– увеличивается число американцев, живущих на Юге и на Западе, покинувших для этого старые промышленные центры Севера;

– из общества, скованного жесткими рамками выбора «или – или», мы быстро превращаемся в свободное общество с многовариантным поведением [см.: 11, с. 8–9].

 

Демократия участия и расчет в большей мере на собственные силы, чем на помощь государственных организаций, многовариантность поведения, так же, как и опора на постматериальные ценности, создает возможности не только массового участия в политике, но и индивидуального выбора политических союзников и политических программ, политических лидеров и политических партий.

 

Французский исследователь Ален Турен назвал общество, следующее за индустриальным, коммуникационным или программированным обществом, ибо оно в результате бурного развития науки и технологий получает возможность использовать сложные системы информации и коммуникации, а также обладает значительно большей степенью мобилизованности, чем индустриальное общество. В индустриальном обществе индивиды были вовлечены в управляемые системы коллективной организации почти только в сфере занятости, хотя иногда и – в гораздо меньшей мере – в связи с жилищем. Для постиндустриального, программированного общества характерно то, что оно внедряет большие централизованные системы управления в самые различные области общественной жизни, в том числе в информационную, образовательную, научно-исследовательскую сферы, даже в области потребления и здравоохранения. Централизация решений и управления этими и другими сферами позволяют создавать долгосрочные программы, программировать развитие всех сфер общества. Новое общество будет обществом программируемых коммуникаций, однако оно не уменьшает, а, наоборот, существенно увеличивает возможности выбора, ибо программированное общество ничего общего не имеет с обществом унификации и концентрации принятия решений, с обществом политического и идеологического контроля. Программированные общества заставляют людей, товары и идеи циркулировать в гораздо большей мере, чем это делали предыдущие общества. В политической сфере постиндустриальное программированное общество, как выразился Турен, «позволяет и поощряет большую взаимозависимость между механизмами господства». Если в индустриальном обществе основой протеста и, следовательно, политического процесса была идея справедливости, то в индустриальном, программированном обществе такой основой станет идея счастья, то есть «всеохватывающее понятие социальной жизни, основанной на учете потребностей индивидов и групп в обществе». Следовательно, и политическая арена в программированном обществе связана уже не с рабочим движением, как в индустриальном обществе, а с актором, владеющим многими ролями, с «актером», с конкретным человеком. Это не снижает, а даже повышает конфликтогенность программированного общества, но одновременно повышает его устойчивость. Как выразился Турен, «пламя может вспыхнуть в любом месте, но обществу меньше, чем прежде угрожает огромный пожар» [12].

 

Мануэль Кастельс определяющую черту постиндустриального, информационного общества видит в наличии сетей. Сетевая структура общества представляет собой комплекс взаимосвязанных узлов, к которым относятся рынки ценных бумаг и обслуживающие их вспомогательные учреждения, когда речь идет о сети глобальных финансовых потоков, советы министров различных европейских государств, когда речь идет о политической сетевой структуре, поля коки и мака, подпольные лаборатории, тайные аэродромы, уличные торговцы наркотиками и финансовые учреждения, занимающиеся отмыванием денег, когда речь идет о производстве и распространении наркотиков, телеканалы, студии, журналистские бригады, технические телевизионные средства, когда речь идет о глобальной сети новых средств информации, составляющей основу для выражения культурных форм и общественного мнения в информационный век.

 

Сети, как полагает Кастельс, оказались институтами, способствующими развитию целого ряда областей, а именно:

– капиталистической экономики, основывающейся на инновациях, глобализации и децентрализованной концентрации;

– сферы труда с ее работниками и фирмами, основывающейся на гибкости и адаптируемости;

– сферы культуры, характеризующейся постоянным расчленением и воссоединением различных элементов;

– сферы политики, ориентированной на мгновенное усвоение новых ценностей и общественных умонастроений;

– социальной организации, поставившей своей задачей «завоевание пространства и уничтожение времени».

 

Одновременно становление сетевого общества выступает в качестве источника далеко идущей перестройки отношений власти. Подсоединенные к сетям «рубильники» (например, когда речь идет о переходе под контроль финансовых структур той или иной империи средств информации, влияющей на политические процессы) выступают в качестве орудий осуществления власти, доступных лишь избранным. Кто управляет таким рубильником, тот и обладает властью [см.: 13, с. 494–505].

 

В 1980 году Элвин Тоффлер издал свою очередную книгу «Третья волна». Он рассуждал, как Белл и Бжезинский, в духе «пришествия третьей эры» (первая волна – аграрная, вторая – индустриальная, третья волна – постиндустриальная).

 

Черты будущей постиндустриальной цивилизации, по его мнению, уже в наше время достаточно хорошо просматриваются и заключаются в:

– переходе общества к новой более широкой энергетической базе, использовании разнообразных источников энергии (энергии водорода, солнца, приливов и отливов, геотермальных вод, биомассы, молнии, новых форм ядерной энергии и др.);

– переходе к новой, более дифференцированной технологической базе, включающей менее громоздкие и экологически безопасные технологии, созданные с использованием результатов развития биологии, генетики, электроники, материаловедения, глубоководных исследований и открытий в космосе;

– переходе к новому информационному и компьютеризованному обществу;

– росте значения информации, которая приобретет большую ценность, чем когда-либо, и перестроит систему образования и научных исследований, реорганизует СМИ;

– исчезновении культурного доминирования нескольких СМИ; в постиндустриальной цивилизации будут преобладать интерактивные, демассифицированные средства, обеспечивающие максимальное разнообразие и даже персональные информационные запросы;

– будущее телевидение даст начало «индевидио» – вещанию в узком диапазоне, передающем образы, адресованные одному человеку; появятся и другие, новые средства передачи информации от индивида к индивиду;

– заводы и фабрики постиндустриальной цивилизации будут мало похожи на предприятия индустриального общества; их основной функцией будет практически безотходное высокотехнологичное производство целостного продукта на заказ, а не производство массовой продукции; управлять таким производством будут не рабочие и инженеры, а сами потребители, находящиеся на большом расстоянии;

– уменьшении монотонности труда, исчезновении конвейеров, снижении уровня шумности; работники будут приходить и уходить в удобное для них время, многие будут выполнять свою работу на дому; они станут более независимы и самостоятельны в своих решениях;

– уменьшении потока бумаг, пересылаемых из кабинета в кабинет; главным станет процесс совместного принятия решений;

– замене дешевыми средствами коммуникации дорогостоящего транспорта;

– центром цивилизации станет не офис, и даже не университет, а дом, семья, в которой любой ее член может получить любую профессиональную, образовательную или развлекательную информацию;

– основании новой системы распределения власти, в которой нация как таковая утратит свое значение, зато гораздо большее значение приобретут другие институты: от транснациональных корпораций до местных органов власти;

– появлении новых религиозных течений, новых научных теорий, новых видов искусства, обладающих большим разнообразием, чем в обществе индустриальной эпохи;

– достижении обществом более высокого уровня разнообразия;

– возникновении нового понимания человеком природы [см.: 14, с. 559–568].

 

В постиндустриальном обществе, по Тоффлеру, инновации в технике и вызванные ими изменения достигнут таких темпов, что за ними не будет поспевать биологическая природа человека. Люди не приспособившиеся, не успевающие за прогрессом, остаются на обочине этого процесса, как бы выпадают из общества, а поэтому противостоят, мстят ему, испытывают страх, шок от будущего. Отсюда такие социальные явления как вандализм, мистицизм, апатия, наркомания, насилие, агрессия. Выход из такого положения Тоффлер видит в изменении мышления, переходе к новым формам социальной жизни. Новые формы социальной жизни придут, по его мнению, после перехода к производству детей по заданным физическим и интеллектуальным характеристикам. Тогда изменятся такие социальные структуры, как семья, брак, такие понятия, как «материнство», «секс». Изменятся социальные роли мужчины и женщины. Появятся новые формы социальной жизни, такие как групповые браки и коммуны.

 

Несмотря на появившийся пессимизм в отношении выживания постиндустриального общества в ухудшающейся экологии, возможностей его развития и приспособления к нему человека, большинство исследователей постиндустриализма предпочитает придерживаться оптимистического тона. Так, бурно развивающиеся компьютерные и телекоммуникационные технологии навели Эдуарда Корниша на мысль о грядущем киберобществе. Кибернетическое общество Корниша имеет черты, весьма напоминающие постиндустриальное, информационное, технотронное общество, описанное его коллегами и лишенное алармистских настроений, а именно:

– в ближайшие десятилетия компьютерная сеть и сеть телекоммуникаций вообще существенно расширятся, что окажет важное влияние на жизнь человечества;

– компьютеры возьмут на себя большинство наших ментальных функций, подобно тому, как машины в прошлом взяли на себя большую часть тяжелой физической работы; новая техника поможет человечеству решить многие проблемы, которые раньше ставили его в тупик;

– информационные технологии, созданные в развитых странах, быстро распространяются по всему миру; компьютеры входят в миллионы домов каждый год; в тех странах, где развитие информационных технологий еще не достигло таких высот, как в развитых государствах, их рост в процентном отношении будет еще больше;

– информационные технологии будут принимать все более портативные и миниатюрные формы; недалеко то время, когда человек сможет носить в своем кармане эквивалент сотен современных суперкомпьютеров;

– новые информационные технологии будут приспособлены к специфическим потребностям людей, их индивидуальным вкусам; телефон, телевизор и компьютер могут быть объединены в одном приборе;

– старые изобретения в области информационных технологий не будут вытеснены своими более современными соперниками и даже преуспеют; кино, телевидение и компьютер – каждый в свое время – угрожали книге уничтожением, но книгоиздатели по сей день издают и продают книги, в том числе книги о кино, телевидении и компьютерах.

 

Эти новации в технике и технологиях вызовут колоссальные изменения в культурной, экономической, социальной и политической сферах, а именно:

– человеческая деятельность будет глобализирована за счет дешевых коммуникаций, фантастически сокращающих расстояния и устраняющих барьеры между людьми; люди, живущие за тысячи миль друг от друга, уже сегодня имеют возможность работать вместе, делать покупки на расстоянии, невзирая на государственные границы;

– глобализация экономики означает, что металлический болт, сделанный в Малайзии, должен точно соответствовать гайке, произведенной в Таиланде, чтобы соединить отдельные части, изготовленные в Южной Африке и Чили; глобализация экономики будет все более усиливаться в соответствии с требованиями глобального рынка;

– глобализация культуры приведет к уменьшению роли локальных культур; сегодня существует несколько тысяч языков, и в течение XXI в. исчезнут 90 % из них; глобальные компьютерные сети и телекоммуникации превратят английский в доминирующий международный язык; людям, если они захотят выйти в своей деятельности за национальные рамки, придется выражать свои мысли на английском, который, в конце концов, может стать родным для большинства населения Земли;

– вместе с тем появятся новые культуры и новые языки; речь идет о технических, научных, производственных, спортивных и т. д. сообществах, формирующих свой жаргон и свои обычаи;

– информационные технологии освободят людей от необходимости селиться поблизости от работы, что увеличит поток переселенцев в сельскую местность, ближе к природе и интересной культурной среде;

– большое количество времени, проводимое человеком у телевизора и компьютера, приводят к отвыканию от социального общения, распаду социальных и родственных связей, что ведет к его ожесточению, учащению случаев асоциального поведения;

– информационные технологии значительно расширяют возможности интерактивного обучения, обогащают методологию преподавания, дают возможность значительно расширить число образовательных программ;

– развитие информационных технологий будет ограничивать контроль над киберпространством политических систем и государств, ибо люди, не прибегая к их помощи, смогут напрямую общаться друг с другом;

– компьютерные сети предоставят исчерпывающую информацию о законодательстве, управлении, политике государства, кандидатах от политических партий и самих партиях, об организации выборов, итогах голосования и т. д.; уже сегодня решается проблема создания так называемого электронного правительства [см.: 15, с. 88–97];

– компьютеры окажут помощь в проведении самих выборов;

– информационные технологии сделают многие страны более открытыми: уже сегодня диссиденты и борцы за права человека используют Интернет и электронные средства связи для разоблачения нарушений конституций и законов;

– но информационные технологии уже сегодня используются для дезинформации граждан как правительствами, так и их политическими противниками, в том числе и террористами; в этом случае главная задача граждан будет заключаться в том, чтобы уметь отличить правду от лжи;

– уже сегодня телекоммуникационная аппаратура и компьютеры создают условия для усиления контроля за населением; важно, чтобы средства такого контроля использовались правительствами для общественно необходимых целей и не нарушали права человека [см.: 16, с. 191–206].

 

Не все черты постиндустриального, информационного общества носят однозначно позитивный характер. Как и сам постиндустриализм, представляющий весьма противоречивое, непоследовательное и неоднозначное явление, его социально-политическая система также противоречива и неоднозначна. Но само движение человеческого общества от индустриализма к постиндустриализму, к новому качественному состоянию экономики и культуры, политического процесса, информационной сферы, к новым ценностям, безусловно, является общим результатом развития цивилизации, носит объективный и необратимый характер.

 

Постиндустриальное, информационное общество занимает свое место в истории человеческого общества, следуя за индустриальным. Современное информационное общество прошло в своем развитии сельскохозяйственную и индустриальную эры и представляет собой сообщество наиболее развитых держав, к которому постепенно присоединяются развивающиеся страны.

 

Литература

1. Исаев Б. А. Политическая история. Демократия: учебник для академического бакалавриата. – М.: Юрайт, 2017. – 476 с.

2. Brzezinski Z. Between Two Ages: America’s Role in the Technetronic Era. – New York.: The Viking Press, 1970. – 355 p.

3. Burnham J. The Managerial Revolution. – New York: Day, 1941. – 285 p.

4. История политических и правовых учений / Под общ. ред. В. С. Нерсесянца. – М.: Норма, 1999. – 727 с.

5. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. – М.: Академия, 1999. – 783 с.

6. Сектора и отрасли экономики США в 2018–2019 гг. // Как уехать за границу в самостоятельное путешествие или на ПМЖ. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://visasam.ru/emigration/economy/razvitie-ekonomiki-ssha.html (дата обращения 31.05.2019).

7. Keniston K. Youth and Dissent: The Rise of a New Opposition. – New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1971. – 403 p.

8. Инглхарт Р. Постмодерн: меняющиеся ценности и изменяющиеся общества // Полис. – 1997. – № 4. – С. 6–23.

9. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. – М.: РОССПЭН, 2006. – 648 с.

10. Инглегарт Р. Модернизация и постмодернизация // Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология / Под редакцией В. Л. Иноземцева. – М.: Academia, 1999. – С. 261–291.

11. Нейсбит Д. Мегатренды. – М.: Издательство ACT; Ермак, 2003. – 380 с.

12. Турен А. От обмена к коммуникации: рождение программированного общества // Новая технократическая волна на Западе / сост. и вст. статья П. С. Гуревича. – М.: Прогресс, 1986. – С. 410–430.

13. Исаев Б. А. Понятие и типология политических режимов // Социально-гуманитарные знания. – 2009. – № 3. – С. 88–97.

14. Корниш Э. Кибербудущее // Впереди XXI век: Перспективы, прогнозы, футурологи. Антология современной классической прогностики. 1952–1999 / ред.-сост. и авт. предисл. акад. И. В. Бестужев-Лада. – М.: Academia, 2000. – С. 191–206.

15. Кастельс М. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология / Под редакцией В. Л. Иноземцева. – М.: Academia, 1999. – С. 494–505.

16. Тоффлер Э. Третья волна. – М.: Издательство АСТ, 1999. – 784 с.

 

References

1. Isaev B. A. Political History. Democracy [Politicheskaya istoriya. Demokratiya]. Moscow, Yurayt, 2017, 476 p.

2. Brzezinski Z. Between Two Ages: America’s Role in the Technetronic Era. New York, The Viking Press, 1970, 355 p.

3. Burnham J. The Managerial Revolution. New York, Day, 1941, 285 p.

4. Nersesyants V. S. (Ed.) History of Political and Legal Studies [Istoriya politicheskikh i pravovykh ucheniy]. Moscow, Norma, 1999, 727 p.

5. Bell D. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting [Gryaduschee postindustrialnoe obschestvo. Opyt sotsialnogo prognozirovaniya]. Moscow, Akademiya, 1999, 783 p.

6. Sectors and Branches of the US Economy in 2018–2019 years [Sektora i otrasli ekonomiki SShA v 2018–2019 gg.]. Available at: https://visasam.ru/emigration/economy/razvitie-ekonomiki-ssha.html (accessed 31 May 2019).

7. Keniston K. Youth and Dissent: The Rise of a New Opposition. New York, Harcourt Brace Jovanovich, 1971, 403 p.

8. Inglehart R. Postmodern: Changing Values and Changing Societies [Postmodern: menyayuschiesya tsennosti i izmenyayuschiesya obschestva]. Polis (Polis. Political Studies), 1997, № 4, pp. 6–23.

9. Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism [Protestantskaya etika i dukh kapitalizma]. Moscow, ROSSPEN, 2006, 648 p.

10. Inglehart R. Modernization and Postmodernization [Modernizatsiya i postmodernizatsiya]. Novaya postindustrialnaya volna na Zapade. Antologiya (New Post-Industrial Wave in the West. Anthology). Moscow, Academia, 1999, pp. 261–291.

11. Naisbitt J. Megatrends [Megatrendy]. Moscow, Izdatelstvo AST; Ermak, 2003, 380 p.

12. Touraine A. From Exchange to Communication: The Birth of Programming Society [Ot obmena k kommunikatsii: rozhdenie programmirovannogo obschestva]. Novaya tekhnokraticheskaya volna na Zapade (New Technocratic Wave in the West). Moscow, Progress, 1986, pp. 410–430.

13. Isaev B. A. The Concept and Typology of Political Regimes [Ponyatie i tipologiya politicheskikh rezhimov]. Sotsialno-gumanitarnye znaniya (Social and Humanitarian Knowledge), 2009, № 3, pp. 88–97.

14. Cornish E. The Cyber Future [Kiberbuduschee]. Vperedi XXI vek: Perspektivy, prognozy, futurologi. Antologiya sovremennoy klassicheskoy prognostiki. 1952–1999 (Ahead of XXI Century: Prospects, Forecasts Futurologists. Anthology of Contemporary Classical Prognostication). Moscow, Academia, 2000, pp. 191–206.

15. Castells M. The Formation of a Society of Network Structures [Stanovlenie obschestva setevykh struktur]. Novaya postindustrialnaya volna na Zapade. Antologiya (New Post-Industrial Wave in the West. Anthology). Moscow, Academia, 1999, pp. 494–505.

16. Toffler A. The Third Wave.Moscow, Izdatelstvo AST, 1999, 784 p.



[1] Речь идет о работе М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма».

 
Ссылка на статью:
Исаев Б. А. Место в истории и характерные черты постиндустриального, информационного общества // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 2. – С. 50–69. URL: http://fikio.ru/?p=3603.

 
© Б. А. Исаев, 2019.

Статья написана на основе главы 10.4 «Основные отличительные черты постиндустриального, информационного общества» // Исаев Б. А. Политическая история. Демократия: учебник для академического бакалавриата. – М.: Издательский дом Юрайт, 2017. – С. 422–441.

УДК 316:654:321.7

 

Плющ Александр Николаевич – Институт социальной и политической психологии Национальной Академии педагогических наук Украины, лаборатория методологии психосоциальных и политико-психологических исследований, ведущий научный сотрудник, доктор психологических наук, Киев, Украина.

Email: plyushch11@mail.ru

04070, Украина, г. Киев, ул. Андреевская 15,

тел.: +38 (044) 425-24-08.

Авторское резюме

Состояние вопроса: В современном мире многие страны заявляют о своей приверженности демократии и демократическим ценностям. При этом интерпретации природы демократии не только существенно разнятся, но и могут противоречить одна другой. Понимание демократии не является на сегодня очевидным, что вызывает кризис использования этого понятия в политологических исследованиях.

Задача исследования: Исходя из многообразия существующих взглядов, в статье проводится анализ содержания понятия «демократия» и возможных способов интерпретации этого понятия.

Методология: Использован синергетический подход, в рамках которого общество одновременно рассматривается как социальный организм, система взаимодействующих субъектов и текст коллективного автора, (ре)конструируемый на основе имеющегося у него социокультурного проекта. В рамках этого подхода понимание демократии включает в себя характеристики институционального дизайна общества; правила, принципы, ценности, на которых базируется функционирование политической системы; проект будущего общественного устройства, принятый всеми субъектами общества.

Результаты: Рассмотрение общества как текста, у которого есть коллективный автор с собственным проектом, приводит к расширенному пониманию демократии. Она представляет собой не только характеристику общества, но и способ организации его коллективного автора, а также инструмент совершенствования проекта общества. Из такого понимания демократии вытекает ряд важных следствий. Демократия не является моделью идеального устройства общества, востребованной во всех ситуациях. У этого понятия всегда существует конкретный автор, функционирующий в определенных исторических условиях и находящийся на определенной стадии развития. В условиях изменяющегося мира демократия рассматривается как незавершенный проект, как постоянно обновляемый текст. При этом следование демократии предполагает наличие в культуре субъектов метакультурной позиции, позволяющей интегрировать тексты всех субъектов в метатекст.

Выводы: От демократии как проекта индивидуальных субъектов общества можно перейти к демократии как к проекту коллективных субъектов, имеющих практический опыт построения демократии, придерживающихся соответствующих принципов при взаимодействии с другими коллективными субъектами и опирающихся на метакультурную позицию, присутствующую в их культуре. Переход к демократии – не самоцель, а путь формирования сообщества, создающего необходимые условия для жизнедеятельности людей, уровень зрелости которых позволяет им быть соавторами проектов коллективных субъектов, в свою очередь, конструирующих общество демократии.

 

Ключевые слова: демократия; синергетический подход; общество; текст; коллективный автор; социокультурный проект; метакультурная позиция.

 

Many-Sided Democracy

 

Plyusch Alexander Nikolaevich – Institute of Social and Political Psychology of the NationalAcademy of Pedagogical Sciences of Ukraine, Laboratory for the Methodology of Psychosocial and Political-Psychological Research, Leading Researcher, Doctor of Psychology, Kiev, Ukraine.

Email: plyushch11@mail.ru

15 Andreevskaya str., Kiev, 04070, Ukraine,

tel.: +38 (044) 425-24-08.

Abstract

Background: In the modern world, many countries demonstrate their commitment to democracy and democratic values. At the same time, the interpretations of the democracy nature are not only very different, but can also contradict one another. Understanding of democracy is not obvious today, which causes a crisis of using this concept in political science studies.

Research aim: Due to the diversity of existing views, the article analyzes the content of the “democracy” concept and possible ways to interpret it.

Methodology: A synergistic approach has been used, within which society is simultaneously viewed as a social organism, a system of interacting subjects, a (re)constructed text of a collective author based on their socio-cultural project. Within this approach, an understanding of democracy includes the characteristics of the society institutional design; rules, principles, values on which the functioning of the political system is based; a project of the future social order, accepted by all subjects of society.

Results: Considering society as a text, which has a collective author with their own project, leads to an expanded understanding of democracy. It is not only a characteristic of society, but also a way of organizing its collective author, and a tool for improving the society project. There are several implications of this understanding. Democracy is not a model of the ideal structure of society in all situations. The concept of “democracy” always has a concrete author who functions under certain historical conditions and is at a certain stage of development. In a changing world, democracy is viewed as an incomplete project, as a constantly updated text. At the same time, the commitment to democracy presupposes the existence in the subjects’ culture a metacultural position, which allows for integrating the texts of all subjects into the metatext.

Conclusion: From democracy as a project of individual subjects of society, you can pass to democracy as a project of collective subjects with practical experience in improving democracy, adhering to relevant principles when interacting with other collective subjects and relying on the metacultural position present in their culture. The transition towards democracy is not an end in itself, but a way of developing a community that creates the necessary conditions for the people’ activity, their maturity level allowing them to be co-authors of projects of collective subjects, in turn, constructing democratic society.

 

Keywords: democracy; synergistic approach; society; text; collective author; socio-cultural project; metacultural position.

 

Постановка проблемы

Жизнь, как всегда, вносит коррективы в теоретические конструкции. Вроде бы все было ясно с торжеством «демократии», обозначился «конец истории», и для всех обществ наметилась столбовая дорога, транзит к «демократическим» преобразованиям, который был вопросом времени. Вместе с тем на сегодня не существует эталонной демократии как состоявшегося общества, осуществившегося проекта. В постиндустриальном мире десятки новых демократий никак не могут окончательно укорениться, а многие устоявшиеся «демократические» общества переживают серьезные трансформации, и результаты этих трансформаций пока никто не берется предсказать [см.: 2; 9].

 

В современном мире термин «демократия», безусловно, имеет позитивную коннотацию. Чтобы считаться полноправным участником современного глобального сообщества, государство должно обладать демократическим статусом, поскольку демократия является единственной политически приемлемой глобальной идеологией [см.: 20]. Подавляющее большинство стран заявляют о своей приверженности демократии и демократическим ценностям, хотя при этом интерпретации природы демократии не только существенно разнятся, но и могут противоречить одна одной. Под лозунгом распространения демократии могут продвигаться практики, не имеющие ничего общего с традиционными представлениями о демократии как о власти, означающей «правление народа, посредством народа, в интересах народа» [24]. Демократии в разных странах носят ярко выраженный национальный характер и не могут рассматриваться в отрыве от традиционной культуры народа, который выбрал демократическую форму правления в своем государстве [см.: 4].

 

Понимание демократии не является на сегодня очевидным, что вызывает кризис использования этого понятия в политологических исследованиях. В связи с этим возникает вопрос: политологические понятия – это научные термины или идеологические конструкты [см.: 2], выступающие в качестве политического инструмента [см.: 11]? Анализ содержания понятия «демократия» и возможных способов интерпретации этого понятия является целью статьи.

 

Задание метода

Начнем наш анализ с обоснования теоретического инструмента исследования. Процессы демократии обусловлены устроением общества, в котором они протекают. В соответствии с типами научной рациональности (классический, неклассический, постнеклассический) [см.: 28] выделим следующие подходы, отличающиеся чувствительностью оптики рассмотрения общества как целостности.

 

В рамках подхода, условно называемого классическим, общество рассматривается как целостность, как единый социальный организм. В таком обществе выделяется центр, который в качестве институциональной структуры осуществляет управление жизнедеятельностью всей системы. Обычно этой структурой является государство (в простейших обществах эту функцию может выполнять единичный субъект – монарх, правитель и т. д.).

 

Социологический подход характеризуется тем, что общество анализируется как множество социальных групп, объединенных в единое целое (систему, или с нарастанием сложности – в «систему систем») [см.: 19; 30]. Взаимодействия субъектов общества воспроизводят его структуру, которая находится в состоянии динамического равновесия. Управление обществом включает в себя обеспечение функционирования отдельных групп и общества в целом, что предполагает системную организацию органов управления, подобную структуре социума.

 

В рамках нарративного (или, в более широком контексте, социокультурного) подхода общество рассматривается как (ре)конструируемый текст (текст, коллективный автор, замысел) [см.: 22; 31]. Общество как коллективный субъект (метасубъект) воспроизводит свое предназначение во времени путем непрерывного обновления модели самоорганизации (социокультурного проекта) общества, то есть теоретические представления предоставляют возможность субъектам конституировать формы организации общества, а не просто отображать их как объективную данность [см.: 31]. Текстовая модель общества предполагает первоначальное задание его автора, который конструирует общество.

 

В нашем исследовании мы будем использовать синергетический подход, в рамках которого интегрируются все вышеперечисленные подходы [см.: 23]. Для исследователя сложноорганизованное общество одновременно развертывается как целостность, система, текст, что позволяет анализировать его в трех измерениях как статичное образование; подвижную, находящуюся в состоянии динамического равновесия структуру взаимодействующих субъектов; процесс (ре)конструирования общества предполагаемым автором (самоорганизующимся коллективным субъектом).

 

Исследование проблемы

Содержание понятия «демократия». Воспользуемся традиционным определением демократии как одного из способов организации общества, позволяющего реализовать «власть народа». Понимание природы организации общества будет обусловливать содержание того, что вкладывают в понятие демократии. Существующие многочисленные воззрения на природу содержания демократии в соответствии с заданным методом исследования сгруппируем в три подхода, обозначение которых достаточно условно.

 

В рамках классического институционального подхода выделяются атрибутивные характеристики демократии как формы организации общества. Спецификой этого подхода является институционально-структурный детерминизм в понимании организации демократического общества, которое рассматривается как всецело зависящее от конфигурации и функционирования политических институтов и практик [см.: 10; 13]. Их наличие обеспечивает демократичность общества и происходящих в нем процессов. Такая интерпретация делает акцент на институциональном дизайне социальной системы, меняющейся в зависимости от этапов развития общества, конкретных исторических условий и социокультурных контекстов.

 

Неоинституциональный подход предполагает расширительное определение институтов как формальных и неформальных «правил игры», воздействующих на «базовые политические ценности» общества и задающих порядок взаимоотношений и взаимодействий его субъектов. Новый институционализм не является противопоставлением классическому институциональному подходу, он дополняет его новым взглядом на факторы воспроизводства демократических институтов, смещая акцент от формальных структур к функционированию демократической политической системы [см.: 4; 13]. В этом случае демократия задается совокупностью правил, норм и ценностей, регламентирующих социальные практики и взаимодействия субъектов общества («контекстуальный» детерминизм).

 

В рамках нарративного (социокультурного) подхода институты демократии рассматриваются как «невидимые» конструкции «взаимных представлений» и «разделяемых ожиданий» субъектов общества [см.: 9; 26; 33], которые и обусловливают конструирование конкретных форм его организации. Эти проекты устроения общества служат надинституциональными «когнитивными схемами» социального порядка, укорененными в сознании субъектов как экспликация их идей. На основе этих проектов выстраиваются модели общества, стратегии его жизнедеятельности, определяются легитимность существующего порядка и возможные способы его трансформации. В рамках этого подхода можно говорить о социокультурном детерминизме, когда под демократией понимается то, что общество считает демократией (замысел текста конструируемого общества). В отличие от институциональных подходов к демократии, изучающих ее формы как относительно стабильные характеристики, в нараттивном подходе демократия рассматривается как гибкий дискурсивный конструкт, постоянно трансформирующийся в ходе социальных взаимодействий (модель общества, развертывающаяся в «непредсказуемое будущее» [см.: 1]).

 

Можно сказать, что развертывание концепции «демократии» следует за одновременным пониманием природы организации общества, которому она присуща. Демократия как институциональная характеристика общества дополняется пониманием демократии как набора правил, принципов, ценностей организации политической системы, конструируемой на основе взаимодействия субъектов общества, и расширяется путем трактовки демократии как «достижимого проекта» общественного устройства, принятого всеми субъектами общества [см.: 4; 10; 15].

 

Формы осуществления демократии. На следующем этапе исследования реконструируем логику исторической интерпретации форм осуществления демократии как управленческой функции. Первоначально, с момента возникновения в античности, демократия рассматривалась как прямое правление всех граждан, позволяющее им участвовать в управлении и отстаивать собственные интересы. Небольшой нюанс: с момента своего возникновения это понятие означало форму правления не всех участников общественной жизни, демократия была предусмотрена только для граждан, представляющих избранных членов социума (женщины, рабы, составляющие значительную часть общества, были бесправны) [см.: 18; 27]. Прямые формы политического волеизъявления возможны только в строго ограниченных пределах – ограниченных масштабом управляемой системы, например, в древнегреческих городах-государствах, в общинах или на уровне местного самоуправления [см.: 6].

 

В сложноорганизованных обществах представительство интересов индивидуальных субъектов неразрывно связано с вытеснением граждан из политики и установлением контроля над властью со стороны социальных структур, опосредующих волеизъявление субъектов. Например, в эпоху модерна, когда в Европе главной политической формой стало национальное государство, осуществление власти делегируется политическим институтам. Представительская демократия основана на концепции компетентного и ответственного представительства народа в органах государственной власти. Отстаивание интересов народа и принятие политических решений доверяется высокопрофессиональному меньшинству – элите, которая в состоянии рационально использовать демократические механизмы, сохраняя при этом свободу и возможность принятия решений. Назначение демократии сводится к методу отбора (репрезентативная демократия) наиболее одаренной и компетентной властвующей элиты (элитарная демократия), способной взять на себя ответственность по управлению государством [см.: 7; 27]. Исторический опыт показывает, что в любой стране такие представители склонны отдаляться от народа и вести собственную политическую игру, отвечающую исключительно их групповым интересам. И таким образом представительская (опосредованная) демократия может вырождаться в олигархию, когда власть сосредоточена в руках небольшой группы людей, или полиархию, при которой политические группы конкурируют друг с другом [см.: 10]. В сложноорганизованных обществах народ по отношению к власти распадается на различные функциональные группы: непосредственно осуществляющие властные функции и делегирующие полномочия по их осуществлению.

 

В эпоху постмодерна, когда в политическую жизнь вовлекаются широкие слои населения, расширяется круг субъектов, стремящихся участвовать в процессах управления обществом. Наряду с прямыми выборами власти граждане имеют права и возможности активного участия в принятии политических решений, в политическом процессе, а также в контроле над реализацией принятых решений (партиципаторная демократия) [см.: 7; 10; 16]. Появление и нарастание роли электронных систем в структуре массовых коммуникаций вызвало к жизни идеи «кибердемократии», при которой наличие традиционных для демократии процедур неразрывно связывается с уровнем технической оснащенности власти и гражданских структур системами интерактивного взаимодействия (Интернет, социальные сети).

 

При этом предусматривается обеспечение представительства интересов меньшинства, не способного получить доступ к рычагам государственного управления (консоциальная демократия). Предполагается диалог власти и граждан, что подразумевает включенность в политическое управление общественного мнения и полную подотчетность ему властных структур (рефлексирующая демократия). Конструирование общественного мнения, придающего легитимность власти, происходит в результате многообразных коммуникаций граждан, когда интересы отдельных групп реализуются на основе взаимных компромиссов с учетом баланса общественных интересов (делиберативная, коммуникативная, плюралистическая демократия) [см.: 3; 10; 29]. Создается модель демократического правления, предполагающая сосуществование разнообразных субъектов с присущими им несхожими мировоззрениями и соответствующая ментальности общества, его представлениям о справедливом правлении.

 

Общество постмодерна, непрерывно изменяющееся во времени, предполагает множественность определений демократии и, соответственно, первоначальное согласование субъектами общества понимания демократии перед воплощением теоретических конструкций в социальную практику. Традиционные представления о демократии как о существующей нормативной форме организации общества трансформируются в представления о конструируемой демократии, формы организации которой определяются в процессах коллективных политических действий в ходе самоорганизации общества. Эти действия включают совместное конструирование модели демократии и ее воплощение на практике.

 

Способы самоорганизации коллективного автора совместной модели демократии опираются на различные парадигмы коммуникации субъектов общества (субъект-объектную, субъект-субъектную, метасубъекта), обусловливающие состав лиц, принимающих решения, и степень их участия [см.: 17]. В рамках субъект-объектной парадигмы коммуникации автором модели является один субъект (или социальная структура), который самостоятельно осуществляет ее конструирование, другие участники рассматриваются как пассивные объекты, принимающие эту модель. При использовании субъект-субъектной парадигмы коммуникации автором модели будет являться групповой субъект, при организации которого в имплицитной форме заложены существующие в группе социальные взаимоотношения, когда учитывается «социальный вес» каждого автора, определяющий то, в какой мере его проект входит в состав совместной модели. Опора на парадигму коллективного субъекта (метасубъекта) означает, что при конструировании совместной модели демократии каждый субъект идентифицирует себя с представителем метасубъекта, являясь (со)автором совместной модели. Участвовать в ее конструировании могут все субъекты общества, получившие признание других субъектов как соавторы коллективного проекта.

 

Совместное конструирование модели демократии в сколь-нибудь крупных сообществах приводит к тому, что использование парадигм коммуникации субъектов, при которых коллективным автором модели демократии является один субъект или все участники, является ограниченным. Модель только одного автора может вызывать неприятие многих, согласование моделей всех субъектов предполагает значительные ресурсные затраты. В связи с этим в большинстве случаев конструирование коллективного автора будет опираться на субъект-субъектную парадигму коммуникации. Это перекликается с законом Михельса, в котором утверждается, что любая форма социальной организации вне зависимости от её первоначальной автократичности либо демократичности, неизбежно вырождается во власть немногих избранных – олигархию [см.: 21].

 

Демократия как прямое правление всех граждан (в простейших социумах) сменяется опосредованным управлением (в сложноорганизованных обществах), когда граждане делегируют властные полномочия отдельным представителям народа. Общество, составленное из представителей различных культур, использующих различные модели демократии, предполагает согласование этих моделей демократии до начала политических действий. В этом случае инструментом конструирования коллективного автора, который интегрирует различные понимания демократии в целостный текст, выступает демократия. Происходит двухступенчатое управление процессом конструирования автора совместного понимания демократии, который определяет формы и виды осуществления демократии в обществе. К пониманию демократии как способа организации общества добавляется ее понимание как способа конструирования коллективного автора определения демократии.

 

Демократия как власть народа. На основе избранного метода исследования и в соответствии со стандартным определением демократии как власти народа проанализируем возможность осуществления им этой функции в обществах разного типа. Под народом будем понимать совокупность индивидуальных (равнозначных) субъектов, а под обществом – организацию субъектов, образующих метасубъекта.

 

Демократия предполагает возможность всех субъектов общества принимать участие в управлении. Вместе с тем, определяя демократию только по субъекту власти, можно прийти к парадоксальному выводу, что между разными видами демократии и диктатурой может не быть принципиальных различий: их программы действий не упоминаются, а отличия состоят в том, что субъектом власти являются разные по численности группы людей. Увеличение количества людей во власти не обязательно означает, что цели власти являются оптимальными для развития общества, демократия может быть по-своему деспотичной и жестокой в своих действиях [см.: 5].

 

Проследим роль народа в управлении обществом в зависимости от сложности организации этого общества. Если общество – простейший социальный организм, у которого нет функционального органа управления, то наблюдается тождество народа и общества, при этом народ непосредственно осуществляет властные функции. Уже в случае сложноорганизованного организма, в котором за отдельные функции отвечают различные органы, за принятие решений, относящихся к поведению целостного организма, отвечает отдельный орган. В этом случае говорить о всеобщем доступе к управлению не приходится, существует специализированный орган, который действует в интересах всего организма.

 

Когда организация общества представляет систему (иерархическую структуру), возникает аналогичная ситуация. В классической системе существует два контура управления: центр (группа избранных), принимающий решения относительно целого, и субъекты, делегирующие центру полномочия. В простейших социальных системах (малых группах) все субъекты одновременно могут быть представлены в обоих контурах управления, в многоуровневых сложноорганизованных системах происходит разделение субъектов по управленческим функциям. Делегирование полномочий подразумевает соучастие в управлении, и вместе с тем дальнейшую дифференциацию структуры общества, в связи с тем, что у центра (группы избранных) появляется доступ к дополнительным ресурсам по сравнению с возможностями индивидуальных субъектов. Злоупотребление этим ресурсом в собственных интересах может приводить к кризисным ситуациям, в которых происходит изменение состава группы избранных, но воспроизводится существующая (иерархическая) форма организации общества («дракон умер – да здравствует дракон»). В системной модели сложноорганизованного общества его структуры управления воспроизводят системную организацию, в рамках которой имплицитно подразумевается неоднородность субъектов общества по отношению к выполнению властных функций [см.: 32].

 

Только в простейших социальных системах возможна демократия как власть всех субъектов общества, когда народ тождествен обществу. Во всех других типах систем демократия принципиально невозможна, поскольку существует дифференциация субъектов общества по объему властных функций, когда народ как совокупность равнозначных субъектов представляет часть существующего сложноорганизованного общества. Вместе с тем создается парадоксальная ситуация, когда на верхнем уровне системы управления в рамках группы избранных демократия потенциально возможна. Это служит оправданием системной организации общества как достижимой «демократии», а также для индивидуальных субъектов создается стимул для продвижения по ступенькам иерархической структуры, которая предоставляет возможность попадания в круг избранных. В интересах правящей верхушки устремления масс можно направить на конкуренцию за право попадания в этот круг, а не на совершенствование форм организации общества, потому что для индивидуального субъекта достижение «демократии» (не для всех) делается возможным и в рамках существующей модели социальной организации.

 

Если общество представляет собой текст, то в связи с тем, что первоначально задается автор текста, демократия предполагает, что (коллективным) автором текста является народ, который конструирует общество на основе имеющихся у него представлений о демократии. Подразумевается, что в культуре и практиках субъектов, входящих в состав коллективного автора этого общества, наличествует демократия. В теоретическом плане именно текстовая модель общества потенциально содержит возможность для всех его субъектов участвовать в написании совместного текста, когда коллективный автор в совместном тексте может интегрировать тексты всех субъектов.

 

Учитывая, что автором совокупного текста поколений (реконструируемого текста общества) является не только живущее поколение [см.: 5], оно, исходя из понимания демократии, не может претендовать на исключительность своих взглядов. В связи с этим, представления о демократии должны быть заложены в социокультурной матрице общества, проявляясь в различных социальных практиках его субъектов. Изменяющиеся условия жизнедеятельности приводят к непрерывному обновлению представлений о демократии как о возможной модели общества. Идет речь о «демократизации демократии», под которой понимается непрерывный процесс социальной самоорганизации граждан, подразумевающий наполнение теоретической модели конкретными формами организации самоуправления, соответствующими природным условиям, этапу развития общества, исторической эпохе [см.: 8]. В истории любого общества нет неизменяемой демократии и нет ее непрерывной версии – это один из возможных этапов в непрерывном процессе модернизации общества, то есть не может произойти никакого успешного завершения демократической реформации общества по какому-либо образцу. В кризисных ситуациях общество обращается к базовым установкам культуры, выстраивая на их основе скорректированный формат управления. Представления о демократии как части культуры общества являются одним из инструментов его самоорганизации, который предоставляет возможность решать стоящие перед обществом задачи в конкретных исторических условиях и на определенных этапах своей истории.

 

В связи с тем, что целевые установки предполагают определенные действия по их достижению, они являются одной из форм власти [см.: 11]. Демонстрация приверженности демократии является возможностью стать частью коллективного автора этого общества, то есть быть допущенным к власти и ее ресурсам. В связи с этим, заявления о приверженности демократии могут объясняться стремлением к власти. Попадание в систему власти субъектов, не придерживающихся демократии, а только декларирующих приверженность к ней (подобная смена взглядов может произойти и в период пребывания во власти), может вести к вырождению демократии. В случае несовпадения ожиданий общества от результатов демократического правления происходит дискредитация этого способа управления и отказ от демократии как модели предполагаемого общества.

 

Усложнение понимания организации общества приводит к развертыванию понимания демократии как власти народа. В рамках предложенного подхода народ в качестве субъекта власти может представлять собой общество в целом, быть частью существующего общества или одним из его поколений. Демократия как власть всех субъектов общества возможна только в простейших социальных образованиях, не имеющих функциональных органов власти. В сложноорганизованных обществах «демократия для всех» принципиально невозможна, поскольку существует дифференциация субъектов общества по контурам управления. «Народ», осуществляющий управление обществом, составляет только его часть, для остальных представителей общества существует «потенциальная возможность» стать частью «народа», в связи с этим их устремления могут быть направлены на вхождение в состав группы «власть имущих», и только войдя в эту группу они будут приобщены к «демократии». Если общество понимается как (ре)конструируемый текст, в котором народ составляет одно из поколений общества, то демократия изначально рассматривается как проект поколения, в соответствии с которым организована его жизнедеятельность. Этот проект имеет смысл только в конкретных исторических рамках данного поколения, изменяясь вместе со сменой обстоятельств. Можно сказать, что у каждого поколения свой проект «демократии». В этом случае власть народа (как одного из поколений) создает исторический прецедент, представляющий из себя имплементацию проекта демократии, конструируемого этим поколением. Если же под народом будем иметь в виду историческую общность людей, то под демократией будет пониматься инструмент развития социокультурного проекта общества, позволяющий интегрировать тексты всех поколений в целостный метатекст.

 

Обсуждение результатов

На основе предложенного синергетического подхода мы проанализировали содержание понятия демократии, возможные формы ее осуществления, трактовку демократии как власти народа. Содержание понятия «демократия» обусловлено имплицитным пониманием природы общества, когда в различных проекциях оно рассматривается как целостность (социальный организм); система (организация субъектов); текст, конструируемый на основе представлений предполагаемого коллективного автора. Понятие «демократия» включает в себя задание базовых институтов общества, принципов взаимодействия субъектов общества (функционирования его политической системы), представлений коллективного автора о проекте общественного устройства. В зависимости от сложности организации общества (простое, сложноорганизованное, конструируемое) демократия проявляется в следующих формах: прямая, опосредованная, конструируемая в процессе общественной деятельности. Непосредственная власть народа осуществима только в простейших обществах, не имеющих функциональных органов власти. В сложноорганизованных обществах, в которых власть имеет системную природу, управляет часть общества, опираясь на делегированные народом полномочия. Эта часть общества, перенимая полномочия народа и подменяя его функции, создает общество иллюзорной демократии, когда все остальные индивидуальные субъекты общества стремятся попасть в разряд власть имущих «демократов». Народ в модели общества, рассматриваемого как текст поколений, составляет одно из многочисленных поколений общества. Демократия как возможный проект общества распадается на множество проектов демократий, принадлежащих разным поколениям, и не всегда применимых в других исторических условиях.

 

Рассмотрение общества как текста (текст, коллективный автор, проект) приводит к расширенному пониманию демократии. Она представляет собой не только характеристику общества, но и способ организации его коллективного автора, и инструмент совершенствования проекта общества. Демократия предоставляет возможность конструировать усложняющийся социокультурный проект путем вовлечения в его состав всех субъектов общества и становясь при этом инструментом саморазвития данного общества. Рассмотрим несколько следствий такого понимания.

 

Демократия не является моделью идеального устройства общества, востребованной во всех ситуациях. Мысль вообще-то не новая еще со времен Платона, но её приходится напоминать из-за абсолютизации «позитивной» коннотации демократии в идеологическом мейнстриме сегодняшнего дня. На основе исторического опыта общество конструирует собственную модель демократии («правление народа, посредством народа, в интересах народа»), которая открыта для изменений и не является завершенной. Способ организации общества должен соответствовать этапу его развития, стоящим перед обществом задачам и определяться по полученным результатам. Одна и та же форма организации власти может быть как демократией, так и нет – в зависимости от того, какую часть общества устраивают полученные результаты. Единоначалие не всегда означает тоталитаризм и диктатуру. Если субъекты власти руководствуются интересами народа (всего общества) и результаты, оцениваемые народом, соответствуют заявленным целям, то это вполне демократическое общество, безотносительно к форме государственного правления страной. Если результаты правления не устраивают субъектов общества, делегирующих свои властные полномочия, то, несмотря на демократическое обозначение и декларации власть имущих, оно не соответствует своему статусу. Прямолинейная установка, что при любых условиях «демократия» лучше, чем ее отсутствие, дает явные сбои [см.: 12].

 

У понятия «демократия» всегда существует конкретный автор, функционирующий в определенных исторических условиях и находящийся на определенной стадии развития. В связи с таким пониманием это понятие не может выступать в роли универсального конструкта. Применение этого понятия из-за существования многочисленных версий его толкования предполагает предварительное согласование его понимания всеми авторами. Демократия как возможность участия всех субъектов общества в управлении возникает только в очень простых структурах, не имеющих специальных органов управления. Во всех остальных случаях, когда приходится создавать структуру (структуры) управления, демократия превращается в различные варианты представительской демократии, то есть власти немногих (избранных). Достаточно часто «групповой эгоизм» управленческой структуры, объединяющей субъектов, попавших в круг избранных, превалирует над интересами всего общества. При представительской демократии усилия масс направляются не на изменение парадигмы управления, когда управляют немногие, а на пробуждение желания – попасть в круг этих немногих. Большинство активных индивидуальных субъектов нацеливаются на продвижение по ступенькам социальной структуры, а не на совершенствование существующего устройства общества. Если общество рассматривается как текст народа (коллективного автора), то при демократии этот текст составлен из текстов разнообразных коллективных субъектов, составляющих народ, и опирающихся на собственную культуру и практики. В таком обществе «демократия» представляет собой разнообразие проявлений «демократии».

 

В условиях изменяющегося мира демократия рассматривается как незавершенный проект, как постоянно обновляемый текст. Это касается и процесса построения общества, и создания коллективного автора понятия демократия, и развития представлений о возможной модели общества, позволяющей осуществить «власть народа». Демократия – это конструирование демократии, которое предполагает участие коллективных субъектов, в культуре и в практиках которых демократия присутствует, в управлении обществом, определении демократии, коррекции социетального проекта демократии. Нарастание сложности организации общества предполагает появление новых коллективных субъектов и обновление моделей демократии. Демократия выступает в качестве инструмента саморазвития общества, позволяющего привлечь к обновлению модели общества потенциал всех его успешных коллективных субъектов, учитывая уникальность каждого из них. Причём этот инструмент, предусматривающий участие всех субъектов общества в конструировании социетального проекта, в общем, не гарантирует принятия безошибочных решений. Этот инструмент также может использоваться в собственных целях субъектами, попавшими в число авторов социетального проекта. Поэтому предполагается постоянная коррекция социетального проекта демократии, «демократизация демократии» путем привлечения к обновлению проекта все новых коллективных субъектов.

 

Демократия, предполагающая равноправие индивидуальных субъектов как совместное участие в управление обществом, возможна только в примитивных обществах. В более сложноорганизованных обществах она трансформируется в «демократию» для избранных, в круг которых устремляются субъекты, намеревающиеся участвовать в процессах социального управления. Демократия как идея равноправия коллективных субъектов может вести к «групповому эгоизму» этих субъектов, если отсутствует метакультурная позиция коллективного метасубъекта [см.: 25], позволяющая интегрировать культуры отдельных коллективных субъектов. От демократии как проекта индивидуальных субъектов общества переходим к демократии как к проекту коллективных субъектов, имеющих практический опыт построения демократии, придерживающихся этих принципов при взаимодействии с другими коллективными субъектами и опирающихся на метакультурную позицию, присутствующую в их культуре.

 

Заключение

В рамках текстовой модели общества предлагается двухэтапное его построение, когда вначале задается автор, который создает текст общества. Подобная логика приводит к двухконтурному пониманию природы власти, когда осуществляется управление и субъектами, и обществом в целом. Появление нового контура управления предполагает возможность построения более сложной системы управления, соответствующей сложности организации общества. Эта многоуровневая система управления делает неосуществимым равноправное участие всех индивидуальных субъектов общества во власти.

 

Вместе с тем, как текст конструируется на основе замысла автора, так и демократия как организация модели управления социумом обусловлена представлениями его коллективного автора о модели устройства будущего общества. Но будущее – это не только цель, к которой мы стремимся, это и то, что мы строим на пути к ней, каким способом создаем коллективного автора. Модель общества может быть «универсальной», когда в обществе нет инакомыслящих авторов, «эгоистичной», для группы избранных авторов («золотого миллиарда») [см.: 14] или может быть попыткой приближения к модели справедливого сообщества равноправных коллективных субъектов, согласовывающих имеющийся у них опыт построения собственных обществ. Сложноорганизованное демократическое общество представляет собой не совокупность индивидуальных субъектов, а сообщество коллективных субъектов, участники которых имеют частный опыт построения собственных социокультурных проектов демократии, а теперь пытаются построить ее более сложную модель в рамках совместного текста.

 

Идеальная модель конструируемой демократии как повседневного и непосредственного участия в управлении всех граждан неосуществима. Демократия на практике – это ситуация, когда в процессы управления вовлечен максимально широкий круг участников, и общество не пытается ограничить их количество, а создает условия для конструирования его субъектами сложноорганизованного сообщества коллективных субъектов. Фантом, иллюзия, мечта – можно выбрать любое из этих обозначений «демократии», которые отражают различные грани понимания одного из возможных способов управления социумом в сложноорганизованном обществе. Субъекты, управляющие процессом моделирования социокультурного проекта устройства будущего сообщества, могут использовать эту многозначность в своих целях, редуцируя целостное понимание до отдельных его проекций.

 

Для социального состояния постмодерна характерна ситуация, когда управление базируется на доступе к коммуникативным ресурсам производства смыслов, благодаря чему можно управлять конструированием целей общественного развития. Контроль над интерпретацией раскрученного бренда «демократия» принадлежит его владельцам, успешным странам Запада [см.: 24], что позволяет им оценивать другие страны на соответствие критериям демократии. У понятия «демократия» нет универсального, вечного значения, нет ни одной законченной версии демократии, все они находятся в процессе конструирования. Поэтому абсолютизировать любую из ее форм, пригодных только для конкретных обществ в определенных исторических условиях, по крайней мере, «недемократично».

 

Демократия позволяет сосуществовать инакомыслящим коллективным субъектам с разными картинами мира, с разными мировоззрениями. Она становится инструментом конструирования сложноорганизованного сообщества, применение которого позволяет управлять разнообразием целей развития. Построение демократии как проекта сложноорганизованного общества предполагает необходимый уровень сложности ментальной организации субъектов, который предоставляет им возможность выходить в метакультурную позицию, позволяющую интегрировать позиции всех участников проекта. Причем этот уровень ментальной сложности должен присутствовать у всех субъектов общества: индивидуальных, коллективных, общества в целом. Сам по себе уровень сложности ментальной организации не определяет следование демократии, если ее понимание не заложено в представлениях субъектов общества. Сформированные представления о демократии служат основанием для организации собственной жизнедеятельности субъектов и их коммуникаций с другими субъектами, являясь для них «путеводной звездой». Переход к демократии – не самоцель, а путь формирования сообщества, создающего необходимые условия для жизнедеятельности людей, уровень зрелости которых позволяет им быть соавторами проектов коллективных субъектов, в свою очередь, конструирующих общество демократии.

 

Список литературы

1. Автономова Н. С. Философский язык Жака Деррида. – М.: РОССПЭН, 2011. – 510 с.

2. Ачкасов В. А. Транзитология – научная теория или идеологический конструкт? // Полис. Политические исследования. – 2015. – № 1. – С. 30–37. DOI: https://doi.org/10.17976/jpps/2015.01.03.

3. Баранов Н. А. Современная демократия: эволюционный подход. – СПб.: БГТУ, 2007. – 208 с.

4. Бегунов Ю. К., Лукашев А. В., Пониделко А. В. 13 теорий демократии. – СПб, Бизнес-Пресса, 2002. – 240 с.

5. Бердяев Н. А. Демократия, социализм и теократия // Смысл творчества: опыт оправдания человека. – Харьков: Фолио; М: АСТ, 2002. – 688 с.

6. Бло И. Прямая демократия. Единственный шанс для человечества. – М.: Книжный мир, 2015. – 304 с.

7. Грачев М. Н., Мадатов А. С. Демократия: методология исследования, анализ перспектив. – М.: АЛКИГАММА, 2004. – 128 с.

8. Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь. – М.: Весь мир, 2004. – 116 с.

9. Даль Р. Введение в теорию демократии. – М.: Наука, 1992. – 158 с.

10. Даль Р. Демократия и ее критики. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2003. – 576 с.

11. Дейк Ван Т. А. Дискурс и власть: репрезентация доминирования в языке и коммуникациях. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. – 344 с.

12. Журавлев А. Л., Юревич А. В. Социально-психологические факторы вступления молодежи в ИГИЛ // Вопросы психологии. – 2016. – № 3. – С. 16–29.

13. Зазнаев О. И. Вторая молодость «долгожителя»: концепт «политический институт» в современной науке // Проблемы политической науки. – Казань: Центр инновационных технологий, 2005. – С. 3–29.

14. Кара-Мурза С. Г. Концепция «золотого миллиарда» и Новый мировой порядок. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kara-murza.ru/books/articles/oro1.html (дата обращения 14.03.2019).

15. Лебедева Т. П. Либеральная демократия как ориентир для посттоталитарных преобразований // Полис. Политические исследования. – 2004. – № 2. – С. 76–84. DOI: 10.17976/jpps/2004.02.08.

16. Лейпхарт А. Демократия в многосоставных обществах. Сравнительное исследование. – М.: Аспект Пресс, 1997. – 142 с.

17. Лепский В. Е. Эволюция представлений об управлении (методологический и философский анализ). – М.: Когито-Центр, 2015. – 107 с.

18. Лукин А. В. Возможна ли другая демократия? // Полис. Политические исследования. – 2014. – № 1. – С. 10–27. DOI: 10.17976/jpps/2014.01.01.

19. Луман Н. Общество как социальная система. – М.: Логос, 2004. – 232 с.

20. Лэйн Д. Мираж демократии // Полис. Политические исследования. – 2014. – № 6. – С. 127–148. DOI: 10.17976/jpps/2014.06.10.

21. Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии // Политология: хрестоматия. – М.: Гардарики, 2000. – С. 540–551.

22. Плющ А. Н. Синергетическая модель организации общества // Социологические исследования. – 2014. – № 10. – С. 14–22.

23. Плющ А. Н. Социально-психологические механизмы информационного влияния. – Нежин: Аспект-Поліграф, 2017. – 244 с.

24. Ржешевский Г. А. Демократия: миф, реальность или раскрученный бренд? // Полис. Политические исследования. – 2008. – № 5. – С. 90–99.

25. Соколов В. Н., Ячин С. Е. Состояние «Мета…». Метакультурное сообщество // Альманах «Восток». – 2007. – № 2 (43). – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.situation.ru/app/j_art_1197 (дата обращения 22.10.2018).

26. Соловьев А. И. Государство как производитель политики // Полис. Политические исследования. – 2016. – № 2. – С. 90–108. DOI: 10.17976/jpps/2016.02.08.

27. Сергеев В. М. Народовластие на службе элит. – М.: МГИМО Университет, 2013. – 265 с.

28. Степин В. С. Теоретическое знание. – М.: Прогресс-Традиция, 2000. – 744 с.

29. Хабермас Ю. Вовлечение другого. Очерки политической теории. – СПб.: Наука, 2001. – 419 с.

30. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. – М.: Весь Мир, 2003. – 416 с.

31. Giddens A. The Constitution of Society. Outline of the Theory of Structuration. – Cambridge: Polity Press, 1984. – 402 p.

32. Hobson J. M. The Eurocentric Conception of World Politics: Western International Theory, 1760–2010. – Cambridge: CambridgeUniversity Press, 2012. – 406 p.

33. Ostrom E. Governing the Commons. The Evolution of Institutions for Collective Action. – Cambridge: CambridgeUniversity Press, 1990. – 298 p.

 

References

1. Avtonomova N. S. Philosophical Language of Jacques Derrida [Filosofskiy yazyk Zhaka Derrida]. Moscow, ROSSPEN, 2011, 510 p.

2. Achkasov V. A. Transitology – Scientific Theory or Ideological Construct? [Tranzitologiya – nauchnaya teoriya ili ideologicheskiy konstrukt?]. Polis. Politicheskie issledovaniya (Polis. Political Studies), 2015, № 1, pp. 30–37. DOI: 10.17976/jpps/2015.01.03.

3. Baranov N. A. Modern Democracy: An Evolutionary Approach [Sovremennaya demokratiya: evolyutsionnyi podkhod]. St. Petersburg, BGTU, 2007, 208 p.

4. Begunov Y. K., Lukashev A. V., Ponidelko A. V. 13 Theories of Democracy [13 teoriy demokratii]. St. Petersburg, Biznes-Pressa, 2002, 240 p.

5. Berdyaev N. A. Democracy, Socialism and Theocracy [Demokratiya, sotsializm i teokratiya]. Smysl tvorchestva: opyt opravdaniya cheloveka [The Meaning of Creativity: The Experience of Human Justification]. Kharkov, Folio; Moscow, AST, 2002, 688 p.

6. Blot Y. Direct Democracy. The Only Chance for Humanity [Pryamaya demokratiya. Edinstvennyy shans dlya chelovechestva]. Moscow: Knizhnyy mir, 2015, 304 p.

7. Grachev M. N., Madatov A. S. Democracy: Research Methodology, Analysis of Prospects [Demokratiya: metodologiya issledovaniya, analiz perspektiv]. Moscow, ALKIGAMMA, 2004, 128 p.

8. Giddens E. Runaway World: How Globalization is Reshaping Our Lives. [Uskolzayuschiy mir: kak globalizatsiya menyaet nashu zhizn]. Moscow, Ves mir, 2004, 116 p.

9. Dahl R. A Preface to Democratic Theory [Vvedenie v teoriyu demokratii]. Moscow, Nauka, 1992, 158 p.

10. Dahl R. Democracy and Its Critics [Demokratiya i ee kritiki]. Moscow, “Rossiiskaya politicheskaya entsiklopediya” (ROSSPEN), 2003, 576 p.

11. Dijk van T. A. Discourse and Power. Contributions to Critical Discourse Studies [Diskurs i vlast: reprezentatsiya dominirovaniya v yazyke i kommunikatsiyakh]. Moscow, Knizhnyi dom “LIBROKOM”, 2013, 344 p.

12. Zhuravlev A. L., Yurevich A. V. Social and Psychological Factors Motivating Young People to Join ISIS [Sotsialno-psikhologicheskie faktory vstupleniya molodezhi v IGIL]. Voprosy psikhologii (Questions of Psychology), 2016, № 3, pp. 16–29.

13. Zaznaev O. I. The Second Youth of the “Long-Lived”: The Concept of “Political Institution” in Modern Science [Vtoraya molodost “dolgozhitelya”: kontsept “politicheskii institute” v sovremennoy nauke]. Problemy politicheskoi nauki (Problems of Political Science). Kazan, Tsentr innovatsionnykh tekhnologiy, 2005, pp. 3–29.

14. Kara-Murza S. G. The Concept of the “Golden Billion” and the New World Order [Kontseptsiya “zolotogo milliarda” i Novyy mirovoi poryadok]. Available at: http://www.kara-murza.ru/books/articles/oro1.html (accessed 14.03.2019).

15. Lebedeva T. P. Liberal Democracy as Orienting Objective for Post-Totalitarian Transformations [Liberalnaya demokratiya kak orientir dlya posttotalitarnykh preobrazovaniy]. Polis. Politicheskie issledovaniya (Polis. Political Studies), 2004,№ 2, pp. 76–84. DOI: 10.17976/jpps/2004.02.08.

16. Lijphart A. А. Democracy in Plural Societies: A Comparative Exploration [Demokratiya v mnogosostavnykh obschestvakh. Sravnitelnoe issledovanie]. Moscow, Aspekt Press, 1997, 142 p.

17. Lepskiy V. E. Evolution of Ideas about Management (Methodological and Philosophical Analysis) [Evolyutsiya predstavlenii ob upravlenii (metodologicheskii i filosofskii analiz)]. Moscow, Kogito-Tsentr, 2015, 107 p.

18. Lukin A. V. Is Other Democracy Possible? [Vozmozhna li drugaya demokratiya?]. Polis. Politicheskie issledovaniya (Polis. Political Studies), 2014, № 1, pp. 10–27. DOI: 10.17976/jpps/2014.01.01.

19. Luhmann N. Society as a Social System [Obschestvo kak sotsialnaya sistema]. Moscow, Logos, 2004, 232 p.

20. Leyn D. Mirage of Democracy [Mirazh demokratii]. Polis. Politicheskie issledovaniya (Polis. Political Studies), 2014, № 6, pp. 127–148. DOI: 10.17976/jpps/2014.06.10.

21. Mikhels R. Sociology of a Political Party in a Democracy [Sotsiologiya politicheskoi partii v usloviyakh demokratii]. Politologiya: khrestomatiya (Political Science: Reader). Moscow, Gardariki, 2000, pp. 540–551.

22. Plyusch A. N. Synergetic Model of the Organization of Society [Sinergeticheskaya model organizatsii obschestva]. Sotsiologicheskie issledovaniya (Sociological Studies), 2014, № 10, pp. 14–22.

23. Plyusch A. N. Socio-Psychological Mechanisms of Information Influence [Sotsialno-psikhologicheskie mekhanizmy informatsionnogo vliyaniya]. Nezhin, 2017, Aspekt-Polіgraf, 244 p.

24. Rzheshevskiy G. A. Democracy: Myth, Reality, or Boosted Brand? [Demokratiya: mif, realnost ili raskruchennyy brend?]. Polis. Politicheskie issledovaniya (Polis. Political Studies), 2008, № 5, pp. 90–99.

25. Sokolov V. N., Yachin S. E. Status “Meta…”. Metacultural Community [Sostoyanie “Meta…”. Metakulturnoe soobschestvo] // Almanakh “Vostok” (Almanac «East»), 2007, № 2 (43). Available at: http://www.situation.ru/app/j_art_1197 (accessed 22.10.20189).

26. Solovev A. I. The State as Manufacturer of Policy [Gosudarstvo kak proizvoditel politiki]. Polis. Politicheskie issledovaniya (Polis. Political Studies), 2016, № 2, pp. 90–108. DOI: 10.17976/jpps/2016.02.08.

27. Sergeev V. M. Democracy in the Service of the Elites [Narodovlastie na sluzhbe elit]. Moscow, MGIMO Universitet, 2013, 265 p.

28. Stepin V. S. Theoretical Knowledge [Teoreticheskoe znanie]. Moscow, Progress-Traditsiya, 2000, 744 p.

29. Habermas J. The Inclusion of the Other. Essays on Political Theory [Vovlechenie drugogo. Ocherki politicheskoi teorii]. St. Petersburg, Nauka, 2001, 419 p.

30. Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity [Filosofskii diskurs o modern]. Moscow, Ves Mir, 2003, 416 p.

31. Giddens A. The Constitution of Society. Outline of the Theory of Structuration. Cambridge, Polity Press, 1984, 402 p.

32. Hobson J. M. The Eurocentric Conception of World Politics: Western International Theory, 1760–2010. Cambridge, CambridgeUniversity Press, 2012, 406 p.

33. Ostrom E. Governing the Commons. The Evolution of Institutions for Collective Action. Cambridge, Cambridge University Press, 1990, 298 p.

 
Ссылка на статью:
Плющ А. Н. Многоликая демократия // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 2. – С. 70–88. URL: http://fikio.ru/?p=3560.

 
© А. Н. Плющ, 2019

УДК 31.48.26

 

Тимощук Алексей Станиславович – федеральное казенное образовательное учреждение высшего образования Владимирский юридический институт Федеральной службы исполнения наказаний Российской Федерации, кафедра гуманитарных и социально-экономических дисциплин, профессор, доктор философских наук, доцент, Владимир, Россия.

Email: human@vui.vladinfo.ru

600020, г. Владимир, ул. Б. Нижегородская, д. 67-е,

тел.: +7-4922-45-44-75.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Мы живем в мире нарастающей сложности. В результате применения новейших информационных технологий социокультурная динамика и способы разрешения конфликтов в постиндустриальном обществе значительно изменяются.

Результаты: Параметры нового общества определяются множеством факторов, среди которых можно выделить наиболее явные: 1) научная, информационная, экономическая, юридическая и криминальная глобализация, 2) растущая роль информации и деонтологизация товарно-денежных отношений, 3) увеличение уровня сложности и рискогенности общества, 4) становление техносферы как новой области отношений. Поколение Y (миллениалы) ждёт комфорта от жизни, им трудно адаптироваться к старым институтам труда. При этом и поколение Y, и всех миллиардеров – создателей IT технологий объединяет цифровой либерализм и уверенность в необходимости расширения Интернета без границ и анонимных коммуникаций, что очень на руку террористическим группам, торговцам наркотиками и иным преступникам.

Выводы: Терроризм и экстремизм представляют собой новый уровень глобальной и национальной угрозы. В этой связи третье поколение прав и свобод, включающее тайну переписки (коммуникации), вполне может быть пересмотрено в пользу безопасности.

 

Ключевые слова: информационные технологии; информационное общество; модернизация; геополитика; противодействие терроризму.

 

Politics and Geopolitics in Information Society

 

Timoschuk Alexey Stanislavovich – Vladimir Law Institute of the Federal Penitentiary Service of the Russian Federation, Department of Humanitarian and Socio-Economic Disciplines, Professor, Doctor of Philosophy, Vladimir, Russia.

Email: human@vui.vladinfo.ru

67th, B. Nizhegorodskaya st., Vladimir, 600020, Russia,

tel.: + 7-4922-45-44-75.

Abstract

Background: We live in a world of increasing complexity. Due to the use of the latest information technologies, sociocultural dynamics and ways of resolving conflicts in post-industrial society have changed significantly.

Results: The parameters of this new society are determined by many factors. The most obvious ones are as follows: 1) scientific, informational, economic, legal and criminal globalization, 2) the growing role of information and deontologization of commodity-money relations, 3) an increase in the level of complexity and riskiness of society, 4) the formation of the techno-sphere as a new area of relations. Generation Y (millennials) wants to live in comfort, it is difficult for them to adapt to the old labor institutions. At the same time, generation Y and all billionaires of IT technologies are united by the idea of digital liberalism and confidence in the need to expand the Internet without borders and anonymous communications, which is very good for terrorist groups, drug dealers and other criminals.

Conclusion: Terrorism and extremism represent a new level of global and national threat. In this regard, the third generation of rights and freedoms, including the secret of correspondence (communication), may be revised in favor of security.

 

Keywords: information technologies; information society; modernization; geopolitics; actions against terrorism.

 

Начало XXI века было ознаменовано дерзкими террористическими актами против государства. После ответа правоохранительных органов террористы переключились на более доступные цели – школы, места отдыха, транспорт. Известно, что экстремизм и терроризм часто связаны с иной преступной деятельностью – преступлениями против государства, мошенничеством, торговлей оружием и др. В Северной Америке наркокартели финансируют террористов, поскольку обе стороны заинтересованы в нарушении иммиграционного законодательства. Из этого следует, что общее усиление контроля любой преступности благоприятно сказывается на снижении опасности терроризма и экстремизма. Поэтому стратегия противодействия терроризму включает в себя несколько направлений деятельности:

– просвещение,

– борьба с безработицей и справедливое распределении доходов,

– усиление правоохранительных органов.

 

Тюремное заключение часто предоставляет для экстремистов расширенные возможности по радикализации других осуждённых, поэтому особое внимание должно быть уделено контролю осуждённых за терроризм в тюрьме.

 

Террористы и экстремисты несут долгосрочную угрозу обществу. Они характеризуются как не контактные среди уголовной среды тюрем, образуют свои неформальные сообщества по национальному и религиозному признаку. «Как показывают опросы, полностью отрицают свою вину более 30 % и не сожалеют о содеянном около 70 % преступников-террористов. Отчасти это объясняется тем, что в отличие от “обычных” убийц, террористы совершают насилие в отношении не “своих”, а “чужих” или чуждых, которых они ненавидят как представителей иной культуры (нации, религии)» [1, с. 12].

 

Без единого понимания терроризма в одном государстве, регионе, во всём мире борьба с ним будет испытывать затруднения. У стран, которые затрагивает проблема терроризма, много расхождений по определению сущности экстремизма и терроризма, в этом заключается антиномия глобализации и тенденция к образованию национальных государств. Например, в Великобритании и США радикальные высказывания и призывы не осуждаются как экстремизм, а в России – да. Риторика терроризма используется в политическом конфликте на Украине. Россия не согласна с репрезентацией действий по урегулированию территориально-политических разногласий Украины с Луганской и Донецкой областями как антитеррористической операции.

 

Для эффективного глобального противодействия экстремизму и терроризму необходимо согласование различных юридических платформ. Казахстан, лидер по антитеррористическим инновациям в 2016 г., например, поступил следующим образом: за основу были взяты шанхайские соглашения о коллективной безопасности, затем принят Закон по противодействию экстремизму и терроризму, который включает обязательную регистрацию мигрантов, усиленный контроль за оборотом оружия, административную ответственность охранных структур и владельцев объектов, уязвимых в террористическом отношении. После этого был принят новый Уголовный кодекс и Гражданский кодекс. Все эти виды нормативно-правовых актов исходят из одного модельного закона с одним пониманием терроризма и экстремизма. Модельное законодательство является частью концепции комфортного законодательства или согласованного на всех уровнях, подготовленного заранее и принятого сразу вместо законодательства ad hoc. Несомненно, такая идея когерентного права, лишённого внутренних противоречий, прекрасна, но она разбивается о краеугольный камень антиномий, из которых соткана жизнь. Поэтому подобные планы «комфортного законодательства», «закона о правилах принятия всех законов» не реалистичны. Трезвое понимание неуправляемой динамики общественной жизни мы находим в англосаксонской системе права, вообще отказавшейся от кодификации норм и вменившей формулировку судебных решений в компетенцию эксперта.

 

В условиях кризиса больших нарративов закон берёт на себя функции метанаррации, создания единых ценностных требований. В традиционном обществе роль метанарративов выполняли священные писания, в царской России – нарратив «православие, самодержавие, народность», в советском обществе – учение о коммунизме. Сегодня от них остались лишь винтажные и ретро наррации «великой династии Романовых», «великого советского прошлого». В условиях эксфолиации этноконфессиональных и иных нарративов возрастает потребность в государственной политике создания единого ценностно-смыслового пространства через образование, право, медиасферу.

 

Интернет представляет сегодня быстрый способ распространения идей и ресурсов терроризма и экстремизма. Соответственно, наша деятельность по противодействию насилию против граждан ради достижения политических целей должна учитывать все новые медиа.

 

Интернет как информационный ресурс и коммуникационная сеть может быть использован для осуществления преступной деятельности несколькими путями:

– распространение своего учения,

– радикализация последователей,

– выкладывание роликов с актами насилия – т. е. фото и видео отчётов о деятельности,

– сбор средств,

– вербовка новых членов.

 

Следует признать, что вся эта деятельность связана вместе и может называться стратегией диссеминации плевел терроризма и экстремизма. Формы могут варьировать: от производства видеоигр «убей неверного» до создания музыкальных клипов соответствующей тематики. Не всегда глобальная сеть используется для пропаганды напрямую, сегодня её активно используют скрыто, для корпоративных целей закрытой организации: как способ коммуникации (Skype, Viber, WhatsApp, Telegram), как инструмент передачи материалов (системы обмена файлов), электронная почта, закрытые сайты и группы в социальных сетях, как способ передачи сообщений, способ поиска информации в отношении жертв терроризма и экстремизма, процесс анонимной оплаты преступных услуг через криптовалюты. В этом смысле консервативный подход специалиста по кибербезопасности Е. В. Касперского, выступающего с инициативой паспортизации доступа в Интернет и ограничения информационных прав, выглядит совсем не ретроградным. Обеспечение состояния защищенности личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз позволяет говорить о необходимости регулирования права на Интернет.

 

И если медиа директор Герман Клименко после запрета Telegram в России предсказывает ему судьбу падающей звезды и рекомендует перейти на ICQ (проект Mail.ru Group), считая его полноценным мессенджером для обычного пользователя, то в его словах больше здравого смысла, нежели в хайповом позёрстве: «Советник президента по Интернету Герман Клименко посоветовал пользователям Telegram переходить на узелковое письмо». Не нужно бороться с государственной системой, с ней нужно сотрудничать.

 

Для выявления такого содержания необходимо взаимодействие телекоммуникационных провайдеров и правоохранительных органов. Последовательна в этом смысле инициатива Роскомтехнадзора обязать мессенджеры работать в России по договору с операторами связи и идентифицировать своих пользователей. Очевидно, что в условиях угрозы экстремизма и терроризма необходимо выводить из черных и серых зон любой телекоммуникационный обмен. В условиях, когда терроризм – это, в принципе, глубоко законспирированная деятельность, когда некоторые главари даже не притрагиваются к современным средствам связи, положить конец анонимности в Интернете, сделать весь контент проверяемым – это то немногое, что государство может и обязано сделать.

 

OTT-сервисы (over the top – онлайн-сервисы, без лицензий работающие на сетях операторов связи), действительно, можно считать паразитами, уходящими от ответственности как за содержание сообщений, так и за отсутствие идентификации пользователей.

 

Особую сложность составляет выявление экстремистских дискурсов в социальных сетях, через которые идеи могут продвигаться в скрытой форме. В связи с этим требуется разработка новых областей знаний о социальных сетях: сетевое взаимодействие и глобальный порядок, сетевое общество и роль сети в революционной деятельности, управление сетевыми сообществами, методики и практики информационно-коммуникационных и сетевых технологий в области социального активизма и волонтёрства, агитация и пропаганда в социальной сети, Интернет и экстремистская деятельность, теоретические и практические аспекты информационного права; актуальные вопросы виртуальной криминалистики.

 

Экстремистские дискурсы попадают на благодатную почву радикально настроенной молодёжи. Именно они выступили движущей силой общественных трансформаций в Египте, Марокко, Украине.

 

Социальный портрет протестующей молодёжи в провинции получен мной на основе наблюдения за студентами: обычно это обучающийся в платной группе из неблагополучной семьи, где чаще всего мать выбивается из сил, чтобы дать какое-то образование ребёнку. Поскольку она всегда на работе, у неё не было времени заниматься ребёнком в школе, делать с ним каждый день уроки, готовить к ЕГЭ. Чтобы не сдавать ЕГЭ, школьник идёт в колледж, как правило, платно, потому что не может набрать баллов и поступить на бюджетное место. Ребёнок впитывает беспросветное состояние постоянной нужды, слышит жалобы окружения на «чудо-страну Россию». Их злит Олимпиада, космическая программа, поддержка Крыма. Они носят подделки брендов и гордятся этим. Мечтают поехать в гламурный Лас-Вегас. Возмущаются, что в нефтежильной России не дают наличными доллары гражданам, как в нефтесосной Саудовской Аравии. И есть ответ, почему! «Всё украли медвепуты! А Навальный, он всё вернёт! Он хороший человек. Он накажет всех врагов – банкиров, чиновников, продавцов». Конечно, это очень дёшево и непрофессионально.

 

Это молодёжь, которая выросла на мифе о том, что в жизни всё так, как в Интернете, они впитали дух потребительской свободы, но так и не состоялись в жизни. Их праздник жизни укомплектован продуктами эконом класса из супермаркета.

 

Возможно, сходный типаж выходил на акции в Марокко и Египте, Ливии и Украине. Молодёжный фактор для геронтократии – довольно грозная вещь, если учитывать, что в обществе потребления вещей много, они нужны молодым людям сразу, а возможностей нет, и не предвидится.

 

Для сравнения, в соседней бюджетной группе не услышишь таких заявлений – «я не люблю эту страну», «для меня ничего не сделала эта страна», «я ничего не должен этой стране». Т. е. если родители занимались детьми, вложили в их образование, дети имеют перспективы развития, ценят то, что получают от государства и не идут на митинги несогласных.

 

Говорят, миллениалы политически пробудились, начался youthquake. Протест молодёжи – это не политическая проблема. Навальный не сможет помочь этому поколению неоварваров с гаджетами, как те на это рассчитывают, выходя на протестные акции. Скорее он есть кандидат от этого поколения Y (next, эхо-бумеры, миллениалы). Это люди скорости, быстрых изменений вкусов и доступности благ жизни. Они исполнены технологического оптимизма, им чужд упорный труд и аскеза. Поэтому их иногда называют поколение Питера Пэна: в условиях геронтократии им удобно в родительском доме, без брака и серьёзных обязательств.

 

Одна из особенностей современного социума – позднее взросление молодого поколения. Медицинский журнал Lancet предложил увеличить отроческий возраст в постиндустриальных странах до 24 лет и здесь важны, прежде всего, социальные причины. Самостоятельная жизнь, финансовая независимость, средний возраст вступления в брак – всё это происходит значительно позднее, нежели в 1973 г, как следует из показателей [см.: 4].

 

С этой точки зрения, доступность высшего образования – это необходимость постиндустриального общества, т. к. общество не может предложить приемлемые для молодых и амбициозных виды занятости.

 

Молодёжи нужна перспективная занятость. Когда-то аграрная цивилизация давала землю в качестве поприща или крестовые походы в качестве ристалища. Затем индустриальная цивилизация собирала народ на заводы. Постиндустриальная экономика генерировала услуги. Сегодня переизбыток и товаров, и услуг. И, одновременно, дефицит рабочих мест для молодёжи. Куда податься? В виртуальную матрицу или наёмником на войну? Дать доступные места в вузах, чтобы сохранить хотя бы какую-то часть молодёжи от безделья и социально опасных практик – это одна из обязанностей государства.

 

Людская масса слишком велика, чтобы каждому подогнать социальный лифт. Если в феодальном обществе они были бы вписаны в свою страту и не питали бы несбыточных надежд, в либеральной демократии безответственно внушается ложная идея: «ты можешь».

 

Поколение Y ждёт комфорта от жизни, им трудно адаптироваться к старым институтам труда. Если их родители были верны телевидению и радио, миллениалы – главные потребители и двигатели Ютуба, социальных сетей и чатов. Они также являются мотором движения сетевого самовыражения через игры, мемы, Интернет, флешмобы.

 

Однако телекоммуникационные технологии – это лишь одна из частей сложного эмерджентного мира, результат длительной эволюции аграрного, индустриального и сейчас постиндустриального мира. Интернет – это надстройка, интерфейсная суперсистема над таким базисом, как сельскохозяйственное и промышленное производство. Без надстройки общество выживет, а без базиса – нет. Более того, чтобы в сети было всё надёжно, моментально и уютно, над этим трудились и продолжают упорно работать миллионы людей.

 

С. Джобс, Б. Гейтс, М. Цукерберг, С. Брин, П. Дуров – это не только инноваторы, верующие в божество IT, они ещё большие социальные активисты-технократы. Их объединяет убеждённость в том, что социальный прогресс – это прогресс техники и технологий, широкоформатное восприятие медиа как мессии, который может улучшить мир.

 

Б. Гейтс, например, не только создал благотворительный фонд с 24 миллиардным долларовым капиталом, он лично заведует им, вместе с женой распределяет гранты, выбирает проекты, лично входит во все тонкости глобальных проблем перенаселения, распространения болезней, бедности. При этом он подходит к каждой мировой проблеме как социальный инженер, цифровые данные для него важнее идеологии.

 

М. Цукерберг анонсирует, что Интернет спасает жизнь! Он даёт образование, работу, медицинскую помощь, оказывает финансовые услуги. Марк верит, что широкополосный небесный доступ к Интернету в бедных странах Азии и Африки может помочь неграмотным крестьянам заключать сделки напрямую через его социальную сеть и вытаскивать их из нищеты. Свой вклад в улучшение мира он видит в том, чтобы помочь людям объединиться, развивать свой творческий потенциал через веб-технологии персонализированного обучения (рекомендательные алгоритмы, адаптация ресурсов под пользователя).

 

Филантропия мультимиллиардера Сергея Брина простирается на широкий спектр общественных вопросов: энергетика, продовольственная безопасность, окружающая среда, устойчивое развитие, старение. Он инвестирует в выращивание синтетического мяса, чтобы не убивать коров и не загрязнять атмосферу метаном от навоза, ведь сейчас порядка 30 % полезных земель используются как пастбища и лишь 4 % – для зерновых культур.

 

Создатель сети «Вконтакте» и мессенджера «Telegram» Павел Дуров формулирует свою философию инновационизма следующим образом: простые законы, выборные судьи, экономическая автономия регионов, дестандартизация образования, дерегуляция общественных отношений, отмена НДС и снижение налогов. Эти небрежные, вольные рекомендации для политиков Интернет-магнат выкладывает попутно, наслаждаясь налоговым раем оффшоров.

 

При этом всех миллиардеров IT технологий объединяет цифровой либерализм и уверенность в необходимости расширения Интернета без границ и анонимных коммуникаций, что очень на руку террористическим группам, торговцам наркотиков и иным преступникам.

 

Интернет – это не только спасение для постиндустриального человечества, но и паутина великих иллюзий. Для того, чтобы успешно пользоваться этим инструментом, человек должен быть социально успешен и свободен. У молодёжи, которая узнаёт о жизни по коротким оппозиционным роликам, рождается когнитивный диссонанс, почему в России не так, как в Швейцарии. Правительства во многих странах осознают необходимость остановить сетевую анархию, безответственность и анонимность. Наряду со свободой подключения должна быть и свобода отключения. Через сетевые медиа поддерживается слишком большое количество беззаконий: терроризм, экстремизм, педофилия, сбыт наркотиков, нацизм [см.: 2].

 

Интернет способствует не только прогрессу, но и дегуманизации общества. По уровню развитости чипов и процессоров наши смартфоны могут рассчитывать траекторию ракет в космосе, но по качеству обрабатываемой информации они порой зависают на весьма обыденном уровне развлечений и покупок.

 

Нести чушь с серьёзным лицом – это выдающееся искусство и техника. Интернет удовлетворяет потребности и в этом. Там можно найти глубокомысленные размышления о том, как пускать газы при любимом человеке и как это делать, если человек оказался не любимым.

 

Билл Тансер, исследователь Интернет-трафика, изложил глобальные тренды в Сети в своей книге «Что делают миллионы пользователей в Интернете и почему это имеет значение» [см.: 5]. Одно из его наблюдений: социальные сети и виртуальные технологии воплощают подсознательные патологии в вуайеризме и экгибиционизме; социальное порно вытесняет физиологическое. Действительно, популярность сцен суицида в Перископе, некрофилии онлайн в ВК, групп колумбайнов и пр. позволяет говорить о компенсаторной функции Интернета для перверсий Homo sapiens. Тёмная сторона Сети – это порнография, насилие над детьми, брутальные сцены, криминальные группы.

 

Нельзя становится варварами с гаджетами – варварами, которые познакомились с историей России и современным политико-государственным устройством по роликам харизматичных сетевых риторов. Харизма – характерологическая вещь, как и юмор. Яценюк, Навальный, Кличко – весьма своеобразные харизматики для весьма специфической публики. Они находят друг друга – ведущий и ведомый, для достижения своих целей. При этом ведомые практически всегда остаются в проигрыше. Ролики блоггеров – это псевдообразовательные суррогаты. Моё послание для молодёжи стабильно такое: не доверяйте никому, ищите истину сами.

 

Терроризм и экстремизм представляют собой новый уровень глобальной и национальной угрозы. В этой связи третье поколение прав и свобод, включающее тайну переписки (коммуникации), вполне может быть пересмотрено в пользу безопасности.

 

Дамоклов меч терроризма и экстремизма позволяет переосмыслить в целом подход к правам и свободам. Первое поколение – гражданские и политические возможности человека, были сформулированы в ходе буржуазно-демократических революций и борьбы за независимость США. Если в то время стоял вопрос о том, чтобы оградить гражданина от произвола монарха, сегодня перед государством стоят задачи расширения функций социального благосостояния и безопасности. Чтобы сегодня обеспечить гражданское (личное) право на жизнь человека, необходимо, в числе прочего, ограничить тайну коммуникации для контроля террористов и экстремистов.

 

Рискогенный характер технологической цивилизации подталкивает государство ограничивать ради целей безопасности от терроризма и экстремизма некоторые политические права (свободу мысли и слова, свободу информации, право на создание общественных объединений, право на проведение публичных мероприятий). В противном случае имеет место эксплуатация этих политических прав и свобод радикальными группами, эквилибрирующими на линии дозволенного и запрещённого, как это происходит в Европе.

 

Второе поколение прав, сформированные в результате II и III НТР, относятся к категории социальных и экономических (свобода передвижения, право на жилище, право на труд, право на приемлемый уровень жизни, право на предпринимательство, право на частную собственность, право на образование, медицинское обслуживание и многие другие социальные гарантии: пособия по случаю полной, частичной или временной утраты трудоспособности, право на пенсию, пособие по безработице и т. д.). Эти общественные блага имеют двойственное значение в борьбе с терроризмом. С одной стороны, законопослушные граждане естественно достойны пользоваться этими социально-экономическими достижениями. Вызывает негодование, что пособники терроризма, выступающие зачастую с лозунгами уничтожения ненавистных государств, при этом успешно пользуются государственными пособиями, бесплатной медицинской помощью и образованием.

 

Следует изучать опыт противодействия терроризму и экстремизму с использованием ограничений экономических прав:

– изъятие экономической инфраструктуры террористов и экстремистов (домов, складов, техники),

– санкции в отношении банков, финансовых организаций, предприятий, оказывающих пособничество в нелегальных и полулегальных операциях террористов и экстремистов,

– ограничение на свободу выезда за границу лицам, в отношении которых ведётся профилактический учёт по терроризму и экстремизму.

 

Третье поколение прав связано с международными процессами XX века, требованиями коллективной безопасности. Это солидарные права всех жителей земли – право на мир, право на сохранение природы, право на безопасность. Коллективное право на безопасность требует ограничения ряда индивидуальных прав прошлых поколений в связи с резким ухудшением защищённости городов и жизненно важных технологических объектов. Общая эволюция государства и права, общественных отношений демонстрирует последовательную негоциацию института прав и свобод, историческую связь становления социального государства с его функциями безопасности и благосостояния и институтом гражданского общества. Сегодня фактически мы должны сформулировать четвёртое поколение прав и свобод или, можно сказать даже более корректно, четвёртую сборку прав и свобод, которые включают все гуманитарные достижения предыдущих поколений, рассматриваемых в свете глобальных угроз терроризма и экстремизма. Разработка современного понимания прав и свобод проходит в контексте приоритетной темы международного контроля организованной преступности, терроризма, экстремизма, эксплуатации детей. Правовой ответ угрозам XXI века даётся с учётом дальнейшего выживания человечества как биологического вида.

 

Сложность в идентификации и преследовании экстремистов, террористов и их пособников представляют не только техническая оснащённость, использование всех достижений НТР для преступных целей, но и эксплуатация первого поколения прав и свобод человека, которые создавались в других условиях для европейских стран. В условиях глобализации тема прав и свобод граждан используется в смешанной риторике, завуалировано, для прикрытия преступных целей.

 

Так, правоохранительные органы Великобритании долгое время не могли найти средства посадить за решётку проповедника А. Чоудари (Anjem Choudary), который последние 20 лет стоял с мегафоном в людных местах Лондона и выступал с идеями радикальной исламизации. Хотя его не пускали в мечети, в своей уличной проповеди, роликах в Ютубе, выступлениях на форумах он делал скандальные заявления: «Исламский флаг будет развеваться над Лондонстаном», «Мусульмане в Англии должны проповедовать идеи их веры, всё остальное – враждебно им». Только в июле 2016 г. его смогли осудить за открытый призыв поддерживать ИГИЛ. Вместе с Мухаммедом Рахманом он был осуждён на пять лет и шесть месяцев. Возможно, Чоудари сознательно много лет балансировал на грани законной деятельности, а сейчас перешёл эту линию для того, чтобы стать тюремным мучеником и обрести ещё большую силу. Специалисты, взаимодействующие с активистами джихада, указывают, что это люди с определённым виктимным психотипом. По некоторым оценкам, его экстремистская риторика убедила более чем сто человек встать на путь радикализма. Среди них были смертники Омар Шариф, Бруст Зиамани, Майкл Адеболаджо. При этом антитеррористический отдел Скотланд-ярда провёл колоссальную работу, проанализировав материал за 20 лет объёмом более 12 террабайт [см.: 3].

 

Чоудари родился в Англии, получил юридическое образование, его жена и четверо детей пользуются социальными благами общества развитого капитализма, в то время как глава семейства, обращённый в радикальный ислам Омар Бакри Мухаммедом, полевым командиром из Ливана, открыто выступает в поддержку терактов 11 сентября 2001 г. в Нью Йорке и 1 июля 2005 г. в Лондоне. Чоудари провёл несколько школ по исламу в Великобритании, где, возможно, проводилась подготовка к боевым действиям. Организовав в 2008 г. радикальную группу «Islam4UK» (Ислам для Великобритании), Чоудари поставил цель убедить граждан страны в превосходстве шариата. Средства, которые были выбраны для этого, вызвали отвращение английского правительства, в частности, планы по проведению исламского шествия с пустыми гробами рядом с ветеранами боевых действий в горячих точках.

 

Исламский центр аль-Мухаджирун, созданный Чоудари, преследовал мусульман, продающих алкоголь в своих заведениях, угрожал им расправой по законам шариата, отрицая британскую юрисдикцию для мусульман.

 

Подобные методы используют германские салафиты Свен Лау (Абу Адам) и Пьер Фогель, которые обращают европейцев в ислам, вербуют в Сирию, действуя на грани немецких законов. Им удаётся привлечь к себе внимание, потому что в капиталистическом рыночном обществе от человека всегда требуют лучших результатов и лучшее достаётся немногим, а желание обладать социальными благами есть у всех. Салафитские организации дают молодёжи чувство принадлежности группе, альтернативу бюргерскому быту; они стабилизируют их жизненные установки, дают ценности. Ранее так же действовали нацисты и левые радикалы. Садовники и фермеры редко становятся героями, разве что во Вселенной Толкина. Салафитское подполье хорошо адаптируется к европейскому рынку, оно чувствует спрос на чёткие и простые идеи для организации молодёжи. Плюс они дают сверхценности – жить в Халифате, получить рай. Буквальное толкование Корана востребовано простыми людьми, которые не хотят углубляться в теологию. Раньше простые пропозиции высказывали нацисты, сегодня – салафиты, которые предлагают лёгкий способ преодолеть клаустрофобию капитализма.

 

Фанатики-салафиты сеют раздор в обществе, рекрутируют террористов. Их последователи убеждены, что, взрывая мирных граждан в метро, они призывают божественное правление, ибо выступают против правительства, ведущего войну в Ираке и Сирии, оказывающего поддержку США и Израилю. Мюриды принимают клятву верности радикально понимаемому исламу, не считая себя гражданами той страны, от которой получают социальную защиту и блага.

 

Следует признать эффективной политику уничтожения фанатиков-боевиков. В этом случае закон должен разрешать преднамеренное убийства в том случае, если субъект является «непосредственной угрозой». В. В. Путин сформулировал этот способ: «мочить в сортире». Конечно, могут иметь место несчастные случаи, но они единичны. Так, радикальный проповедник Anwar al-Awlaki и его 16-летний сын были убиты в Южном Йемена с помощью БПЛА. При этом сын был убит по ошибке. Анвар аль-Авлаки, один из идеологов террористической сети «Аль-Каида», проходил обучение в лагере моджахедов в Афганистане, был наставником двум угонщикам самолётов в США, автор «44 способа поддерживать джихад». Он получил западное образование, долгое время пользовался гостеприимством США, был имамом мечетей в Денвере и Сан-Диего. В своём блоге на английском языке он проповедовал ненависть к немусульманам (кафарам) и сострадание к убитым террористам, считая их мучениками. Он рекрутировал несколько террористов – Umar Farouk Abdulmutallab, Nidal Malik Hasan, Faisal Shahzad, которые слушали сначала его лекции в мечети, а затем смотрели видеовыступления в Интернете.

 

Не умаляя общественной опасности терроризма, следует указать на два аспекта проблемы. Во-первых, следует признать, что мы во многом выступаем заложниками медиа политики. Если брать насильственные преступления, то, по статистике, почти половина убийств вершатся, главным образом, нашими близкими в наших семьях. Подавляющее большинство насильственных преступлений совершается в сферах быта и досуга, мы входим в мировые лидеры и по количеству самоубийств, много нас погибает на дорогах, и миллионы не рождаются из-за абортов. На этом фоне в абсолютных цифрах терроризм не является проблемой № 1 для общества, однако из-за специфики современной информационной среды, ее «медийности», преступления террористической направленности вызывают шок у социума и государство реагирует на них больше всего.

 

Медиатизация зла имеет двоякий эффект. Она не только предупреждает общество об опасности, она ещё учит способам совершения преступлений, собирает поклонниц маньяков и насильников.

 

Если провести количественный рифрейминг, терроризм – это, прежде всего, пиар-проблема. О самых масштабных ликвидациях людей мы не говорим в силу их массовости и анонимности: эпидемия испанки в начале XX века погубила 20–40 млн. человек, ДТП за историю автомобильного транспорта унесли жизни более миллиарда. Число погибших от алкоголя, наркотиков и подобных самоуничтожающих привычек даже трудно оценить.

 

Второй аспект терроризма связан с использованием его в политической борьбе. Деньги – это материальная основа войны. Террористические организации привлекают колоссальные деньги. От нас скрыты их источники финансирования, мы не знаем истинного лица их кукловодов. Пока политики не договорятся, что такое терроризм и кого считать экстремистом, религиоведы могут только разводить руками.

 

В заключение в качестве памятки приведём признаки представителя радикального ислама. Внешние признаки сегодня не обязательно являются маркером, поскольку длинную бороду можно сбрить, количество намазов увеличить, ноги не расставлять широко и не поднимать вверх указательный палец правой руки, чтобы не привлекать внимания оперативных служб. Знакомство с вероучением последователя ислама остаётся наиболее проверенным способом идентификации экстремистских составляющих. Следует выделить следующие аспекты радикализации мусульманского вероучения.

 

Во-первых, это вера в предопределенность. Вступление в радикальную группу, участие в вооруженной борьбе или нажатие на кнопку пояса смертника – это поступки, предопределенные Аллахом, которых просто нельзя избежать. С верующего человека фактически снимаются все моральные ограничения, поскольку он становится уверенным, что это не его личный выбор, за который придется отвечать в Судный день, а воля самого Аллаха.

 

Второе – представление воли определённых идеологов как воли Аллаха (такдир).

 

Третье – вера в прощение всех грехов в случае совершения акта джихада (теракта, участие в войне с неверными и т. п.). Для этого используется следующий хадис: «Один человек спросил: “О, посланник Аллаха! Взыщется ли с нас за то, что мы совершали во времена невежества?” (Пророк) сказал: “С того, кто в Исламе совершал благое, не спросят за то, что он делал во времена невежества, а с того, кто в Исламе совершал скверное, спросят и за первое, и за последнее”».

 

Четвёртое – яростная критика «джахилии», или неисламского образа жизни. Сюда же можно отнести тенденцию упростить исходный ислам; представить в проповеди сложную исламскую прагматику (фард – предписанные действия; ваджиб – важные; мустахаб – дополнительные; сунна – желательные; мубах – нейтральные; макрух – нежелательные; муфсид – нарушающие; харам – запрещённые) в виде бинарной оппозиции «харам и халяль».

 

И, наконец, пятое – убеждённость в социальной взаимопомощи братьев-мусульман (ихванульмуслимун).

 

Таким образом, в силу особой общественной угрозы терроризм и экстремизм должны рассматриваться по особому порядку рассмотрения дел, как нуждающиеся в быстром реагировании спецслужб. Системный ответ на проблемы общественной безопасности в электронных сетях должен включать в себя следующий минимальный набор мер:

– развитие новой отрасли – Интернет права, где накапливались бы специальные юридические знания по идентификации, квалификации, методам расследования преступлений с применением электронных сетей;

– оперативный обмен информацией специалистов о способах злоупотребления глобальными электронными ресурсами;

– разработка стратегии противодействия кибертерроризму и экстремизму, учитывающей технические, юридические и пиар аспекты.

 

Список литературы

1. Галахов С. С. Некоторые проблемы противодействия преступлениям террористического характера и общие сведения о состоянии, динамике и структуре лиц, отбывающих наказание за их совершение // Пенитенциарная система и общество: опыт взаимодействия: сборник материалов IV Международной научно-практической конференции, 4–6 апреля 2017 г. / сост. Тарасов В. А. – Пермь: ФКОУ ВО Пермский институт ФСИН России, 2017. – С. 7–13.

2. Морозов Е. М. Интернет как иллюзия. Обратная сторона сети. – М.: АСТ, Corpus, 2014. – 526 с.

3. Anjem Choudary Jailed for Five and a Half Years for Urging Support of Isis // The Guardian. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.theguardian.com/uk-news/2016/sep/06/anjem-choudary-jailed-for-five-years-and-six-months-for-urging-support-of-isis (дата обращения 10.12.2018).

4. Silver K. Adolescence Now Lasts from 10 to 24 // BBC News. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.bbc.com/news/health-42732442 (дата обращения 10.12.2018).

5. Tancer B. Click: What Millions of People Are Doing Online and Why It Matters. – New York: Hyperion Books, 2008. – 221 p.

  

References

1. Galakhov S. S. Some Problems of Countering Crimes of a Terrorist Nature and General Information about the State, Dynamics and Structure of Persons Serving Sentences for Their Commission [Nekotorye problemy protivodeystviya prestupleniyam terroristicheskogo kharaktera i obschie svedeniya o sostoyanii, dinamike i strukture lits, otbyvayuschikh nakazanie za ikh sovershenie]. Penitentsiarnaya sistema i obschestvo: opyt vzaimodeystviya: sbornik materialov IV Mezhdunarodnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii, 4–6 aprelya 2017 g. (Penitentiary System and Society: Experience of Interaction: Collected Materials of the IV International Scientific and Practical Conference, April 4–6, 2017). Perm, FKOU VO Permskiy institut FSIN Rossii, 2017, pp. 7–13.

2. Morozov E. M. Internet as Illusion. The Reverse Side of the Net [Internet kak illyuziya. Obratnaya storona seti]. Moscow, AST, Corpus, 2014, 526 p.

3. Anjem Choudary Jailed for Five and a Half Years for Urging Support of Isis. Available at: https://www.theguardian.com/uk-news/2016/sep/06/anjem-choudary-jailed-for-five-years-and-six-months-for-urging-support-of-isis (accessed 10 December 2018).

4. Silver K. Adolescence Now Lasts from 10 to 24. Available at: http://www.bbc.com/news/health-42732442 (accessed 10 December 2018).

5. Tancer B. Click: What Millions of People Are Doing Online and Why It Matters. New York, Hyperion Books, 2008, 221 p.

 
Ссылка на статью:
Тимощук А. С. Политика и геополитика в информационном обществе // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 1. – С. 54–67. URL: http://fikio.ru/?p=3486.

 
© А. С. Тимощук, 2019

УДК 327.7

 

Лукин Владимир Николаевич – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский университет Государственной противопожарной службы МЧС России», кафедра философии и социальных наук, профессор, доктор политических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: lvn55555@mail.ru

196105, Россия, Санкт-Петербург, Московский проспект, д.149,

тел.: +7 (812) 706-43-75.

Мусиенко Тамара Викторовна – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра истории и философии, профессор, доктор политических наук, доцент; федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский университет Государственной противопожарной службы МЧС России», заместитель начальника университета по научной работе, кафедра философии и социальных наук, профессор, доктор политических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: lvn55555@mail.ru

196135, Россия, Санкт-Петербург, ул. Гастелло, д. 15,

тел.: +7 (921) 976-25-20.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Информационное общество глобализируется с развитием информационно-коммуникационных технологий. Информационная безопасность вызывает все возрастающую озабоченность мирового сообщества на глобальном, региональном и национальном уровнях. Степень информационной безопасности непосредственно влияет на состояние национальной безопасности и возможности реализации национальных интересов в современном геополитическом пространстве.

Результаты: Угрозы и риски, обозначенные в Окинавской «Хартии глобального информационного общества», не только не минимизированы, но принимают все более угрожающие размеры. Принципы, способствующие обеспечению информационной безопасности и сформулированные в Женевско-Тунисской «Декларации принципов», на практике не реализованы.

К настоящему времени не реализованы предложения группы международных экспертов о принятии общих правил взаимодействия и международного сотрудничества не только на глобальном, но и региональном уровнях. В сложившихся условиях обеспечить информационную безопасность на национальном уровне представляется затруднительным.

В Российской Федерации довольно детально разработана правовая база национальной политики в сфере информационной безопасности в соответствии с нормами международного права. Ее основу составляют «Стратегия развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы», утвержденная Президентом страны в мае 2017 года, «Доктрина информационной безопасности России» (2016 г.), Федеральные законы «О связи», «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации».

Область применения результатов: Политический анализ геополитического аспекта информационной безопасности позволяет выявить наличие проблем в ее обеспечении на глобальном уровне; может способствовать коррекции государственной политики в области обеспечения информационной безопасности на национальном уровне.

Выводы: Отсутствие единых критериев определения угроз и рисков информационной безопасности создаёт предпосылки для их умножения, снижает возможности противостояния киберпреступности, дает основание государствам для бездоказательных обвинений в несанкционированных проникновениях в национальные киберпространства и использование последних в ущерб национальным интересам. Это отрицательно влияет на информационно-психологическое состояние людей во всем мире и способствует разжиганию межгосударственной, межнациональной, межрелигиозной розни, вызывает возрастание рисков глобальной катастрофы.

 

Ключевые слова: информационное общество; информационная безопасность; критерии информационной безопасности; защита информации; киберпространство; киберпреступность; информационно-психологическое воздействие; цифровизация; информационная угроза; критическая информационная инфраструктура; российский опыт.

 

Information Security: Geopolitical Aspect

 

Lukin Vladimir Nikolaevich – Saint Petersburg University of the State Fire Service EMERCOM of Russia, Department of Philosophy and Social Sciences, Professor, Doctor of Political Sciences, Saint Petersburg, Russia.

Email: lvn55555@mail.ru

149 Moskovsky Prospect, Saint Petersburg, 196105, Russia,

tel.: +7 (812) 706-43-75.

Musienko Tamara Viktorovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Professor, Doctor of Political Sciences; Saint Petersburg University of State Fire Service EMERCOM of Russia, Deputy Head of the University for Research, Department of Philosophy and Social Sciences, Professor, Doctor of Political Sciences, Saint Petersburg, Russia.

Email: lvn55555@mail.ru

15 Gastello st., Saint Petersburg, 196135, Russia,

tel.: +7 (921) 976-25-20.

Abstract

Background: Information society is globalizing with the development of information and communication technologies (ICT). Information security is a growing concern for the global community at the global, regional and national levels. The degree of information security directly affects the state of national security and the possibility of realizing national interests in the modern geopolitical space.

Results: The Okinawa Charter of the Global Information Society has not minimized the treats and risks identified; they are becoming increasingly rampant. The principles promoting information security, as set out in the Geneva-Tunis Declaration of Principles, have not been implemented in practice.

The proposals of a group of international experts to adopt common rules for interaction and international cooperation not only at the global but also at the regional level have not been implemented to date. Under current circumstances, it is difficult to ensure information security at the national level.

The Russian Federation has developed in detail a legal framework for national information security policy in accordance with international law. The Strategy for the Development of Information Society in the Russian Federation for 2017–2030, approved by the President of the country in May 2017, the Doctrine of Information Security of Russia (2016), the Federal Laws «On Telecommunications», «On Information, Information technologies and information security», «On security of the critical information infrastructure of the Russian Federation» are its basis.

Research Implications: A political analysis of the geopolitical aspect of information security reveals a number of problems in its provision at the global level; it can contribute to the correction of state policy in the field of information security at the national level.

Conclusion: The lack of uniform criteria for determining the threats and risks to information security creates preconditions for their increase, reduces the possibilities of confronting cybercrime and gives countries the reason for groundless accusations of unauthorized intrusions into national cyberspace and the use of the latter to the detriment of national interests. This negatively affects the psychological state of people all over the world, causes interstate, interethnic, interfaith strife and increases the risks of a global catastrophe.

 

Keywords: information society; information security; information security criteria; cyberspace; cybercrime; information and psychological impact; digitalization; information threat; critical information infrastructure; Russian experience.

 

Проблема информационной безопасности актуализирована вступлением глобального информационного пространства в сложную фазу своего развития, вызванного практически неограниченными возможностями средств массовой информации оказывать информационно-психологическое воздействие на население планеты в любом её регионе.

 

Информационная безопасность вызывает все возрастающую озабоченность мирового сообщества, в котором отсутствуют единые критерии определения угроз и рисков. Глобальные акторы озабочены решением проблем по ее обеспечению. Так, например, Российская Федерация считает, что комплекс вопросов, связанных с обеспечением безопасности информационной инфраструктуры России, устойчивая работа информационных систем, средств коммуникации и связи, их защищённость имеют для государства стратегическое значение. «Это важный фактор обеспечения суверенитета, обороноспособности, безопасности государства, эффективного развития экономики, социальной сферы, государственного управления на базе передовых, в том числе цифровых, технологий» [1].

 

Обвинения в адрес России в несанкционированном проникновении в национальное киберпространство североамериканских и европейских государств уже становится общим местом. Так, президент США Д. Трамп в выступлении на Генеральной Ассамблее ООН в сентябре 2018 года заявил о вмешательстве уже не только России, но и Китая в избирательный процесс по выборам в Конгресс. Ему вторит и председатель Европейского совета Европейского Союза Д. Туск: «Внешние игроки используют анонимность в киберпространстве для незаконного вмешательства в политические процессы» [2]. Средства массовой информации большинства стран мира, включая Россию, практически сразу же распространили высказывания министра внутренней безопасности США о «кибербезопасности». По мнению министра, некие преступники пытаются найти уязвимые места, чтобы причинить США вред и разрушить «однополярный мир и образ жизни Америки». Под ними подразумеваются, прежде всего, Китай, Иран, Северная Корея и Россия, готовые использовать все элементы своей национальной мощи, включая кибернетические, шпионские, информационные операции [см.: 3]. Вместе с тем два журналиста «Нью-Йорк таймс», публиковавшие серию материалов о российском вмешательстве в выборы президента США, которые разошлись в киберпространстве, на организованной ими же пресс-конференции признали отсутствие каких-либо доказательств чего-то подобного [см.: 4].

 

Подобные «фейковые» материалы в киберпространстве создают реальные угрозы информационной безопасности. Это не может не вызывать озабоченность мирового сообщества. Реализуя национальную концепцию безопасности, Россия тоже принимает необходимые меры для обеспечения национальной и международной информационной безопасности.

 

На рубеже XX–XXI веков в полной мере осознаются угрозы и риски информационной безопасности на глобальном уровне. В 2000 году принимается Окинавская «Хартия глобального информационного общества» (далее – Хартия), в которой отмечалось: «Усилия международного сообщества, направленные на развитие глобального информационного общества, должны сопровождаться согласованными действиями по созданию безопасного и свободного от преступности киберпространства. Мы должны обеспечить осуществление эффективных мер… в борьбе с преступностью в компьютерной сфере». Этот вид преступности отнесен к сфере транснациональной организованной преступности. Информационно-коммуникационные технологии (далее – ИКТ) названы в Хартии «одним из наиболее важных факторов, влияющих на формирование общества XXI века. Их революционное воздействие касается образа жизни людей, их образования и работы, а также взаимодействия правительства и гражданского общества. ИТ быстро становятся жизненно важным стимулом развития мировой экономики» [5]. Это при том, что в 2000 году лишь пять процентов населения имели доступ к Интернету [см.: 6, с. 40].

 

Затем была принята Декларация принципов (далее – Декларация) «Построение информационного общества – глобальная задача в новом тысячелетии» (Женева, 2003 год) и План действий (далее – План) Тунисского обязательства (Тунис, 2005 год).

 

В Декларации была представлена общая концепция информационного общества в виде одиннадцати разделов, включающих шестьдесят четыре позиции. План действий включал цели, задачи, контрольные показатели, направления действий с обоснованием цифровой солидарности. В разделе «Укрепление доверия и безопасности при использовании ИКТ» упрочение доверия названо «предпосылкой становления информационного общества», наряду с информационной безопасностью и безопасностью сетей, аутентификацией, защитой неприкосновенности частной жизни и прав потребителей; обоснована необходимость формирования, развития и внедрения глобальной культуры кибербезопасности и важность международного сотрудничества (п. 35), которое, в свою очередь, должно быть направлено на предотвращение использования информационных ресурсов и технологий в преступных и террористических целях при соблюдении прав человека (п. 36). В числе главных угроз информационной безопасности был обозначен, например, все возрастающий масштаб спама (п. 37) [см.: 7, 8]. Реализация Плана была сопряжена со многими трудностями, и большинство решений так и осталось на бумаге.

 

По данным ООН за 2014 год, в мире мобильные телефоны были в среднем у шести из семи человек. Три миллиарда человек пользовались Интернетом, и это число продолжает быстро расти. В Африке охват широкополосной связью, составлявший в 2010 году 2 %, возрос в 2014 году до 20 %.

 

Что касается масштабов киберпреступности, по данным ООН, в 2013 году жертвами таких преступлений стали около 600 млн. человек. По оценкам экспертов, ущерб глобальной экономике от киберпреступников будет ежегодно составлять примерно 400 млрд. долларов США [см.: 9].

 

По разным данным, за 2015–2017 годы количество мобильных телефонов превысило семь миллиардов и составляет 96 штук на каждые сто человек (в России – 155,5), а людей, пользующимися ими в 2017 году – 5 млрд., 80 % из которых используют смартфоны; количество пользователей социальных сетей растет. Так, в 2017 году пользователей Facebook в мире насчитывалось 1 млрд. 938 млн. человек. В Китайской Народной Республике национальная социальная интернет-сеть WeChat насчитывает 870 млн. пользователей [см.: 10, 11].

 

Если в 2016 году российский сегмент сети Интернет насчитывал более 80 млн. человек, то в 2018 году численность пользователей достигла 91,4 млн. человек [см.: 12].

 

Вместе с тем, в «Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы», утвержденной Президентом страны в мае 2017 года (далее – Стратегия-17), отмечено, что в восприятии окружающего мира, особенно в сети Интернет, наблюдается явное «смещение акцентов с научного, образовательного и культурного на развлекательно-справочный», что «сформировало новую модель восприятия – так называемое клиповое мышление, характерной особенностью которого является массовое поверхностное восприятие информации». Вред такой формы освоения информации очевиден: упрощается задача влияния на взгляды и предпочтения людей, формируются навязываемые извне модели поведения. В этом случае преимущество в достижении экономических и политических целей имеют те государства и организации, которым принадлежат основные технологии распространения информации [см.: 13]. Доказательством тому могут служить вполне очевидная потеря национальной идентичности в ряде европейских государств, болезненные процессы ее ломки в бывших советских республиках.

 

Все это предоставляет практически неограниченные возможности для распространения разнообразной информации и использования киберпространства в преступных целях.

 

В целях выработки конкретных предложений по противодействию киберпреступности в ООН была создана Группа правительственных экспертов ООН из представителей двадцати стран, включая Россию (далее – Группа). После нескольких лет работы, в августе 2015 года, Группе впервые удалось договориться о необходимости принятия правил поведения государств в информационном пространстве, о применимости международного права в информационной сфере.

 

Такие правила должны включать:

– недопустимость огульных обвинений друг друга в кибератаках;

– недопустимость односторонних заявлений о причастности того или иного государства к противоправным действиям в информационном пространстве;

– запрет на бездоказательное приписывание вредоносной активности какому-либо государству;

– запрет бездоказательных обвинений государств в осуществлении кибернападений;

– запрет на нападение на критически важную инфраструктуру других стран;

– запрет на вредоносные закладки в IT-продукцию;

– суверенное право государств распоряжаться информационно-коммуникационной инфраструктурой на своей территории и определять свою политику в сфере международной информационной безопасности [см.: 14].

 

Но и в настоящее время решений на уровне ООН по этому вопросу не принято, и усилия государств направлены больше на управление Интернетом, чем на обеспечение информационной безопасности.

 

В условиях такого глобального соперничества за управление сетью Интернет реализуются предложения, изложенные, например, к книге Лоры Денардис (Laura Denardis) «Глобальная война за управление Интернетом» (The Global War for Internet Governance) [см.: 15]. Некоторыми исследователями даже предлагается термин «кибергеополитика» [см., напр.: 16].

 

На национальном уровне позиция России в отношении ИКТ обозначена Президентом России В. В. Путиным: «Новейшее оборудование, средства связи и цифровые технологии, интегрированные базы… – всё это должно создавать максимально удобные и комфортные условия для граждан» [17]; в то же время «системы сетевого доступа, цифровизация общественной и личной жизни требуют надежной защиты интересов и гражданина, и государства в целом» [18].

 

Для реализации этих целей в Российской Федерации в 2006 году был принят Федеральный закон № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», в который с учетом меняющейся геополитической ситуации внесен ряд существенных изменений и дополнений (далее – Федеральный закон).

 

Федеральный закон определяет восемь принципов правового регулирования отношений в сфере информации, информационных технологий и защиты информации, среди которых и «обеспечение безопасности Российской Федерации при создании информационных систем, их эксплуатации и защите содержащейся в них информации»; закон также определяет основное содержание защиты – принятие правовых, организационных и технических мер, направленных на обеспечение защиты информации от неправомерного доступа, уничтожения, модифицирования, блокирования, копирования, предоставления, распространения, от иных неправомерных действий; соблюдение конфиденциальности информации ограниченного доступа (статья 16 № 149-ФЗ).

 

Федеральный закон «О связи», принятый в 2003 году, предусматривает меры по защите сети связи специального назначения (статья 16), а проблема государственного регулирования деятельности в области связи выделена отдельной, пятой, главой; в области международного сотрудничества – двенадцатой главой [см.: 19].

 

Стратегия-17 определила цели, задачи и меры по реализации внутренней и внешней политики Российской Федерации в сфере применения информационных и коммуникационных технологий, направленные на развитие информационного общества, формирование национальной цифровой экономики, обеспечение национальных интересов и реализацию стратегических национальных приоритетов.

 

В Стратегии-17 акцент сделан на создании цифровой экономики и укреплении интеллектуального суверенитета страны. Следует заметить, что сформировать международные правовые механизмы обеспечения информационного суверенитета, позволяющие отстаивать права государства на регулирование собственного информационного пространства, несмотря на все усилия России и международного сообщества, к настоящему времени не удалось. Основная причина в том, что «усилия многих государств направлены на приоритетное развитие национальной информационной инфраструктуры в ущерб формированию и распространению знаний».

 

В Стратегии-17 была дана характеристика современного состояния российского информационного общества. В среднем на одного россиянина к 2017 году приходилось два абонентских номера мобильной связи; аудитория российского сегмента Интернета составляла более 80 млн. человек; к системе оказания государственных и муниципальных услуг в электронном виде подключились более 34 млн. россиян; с 2014 года осуществляется подключение российских населенных пунктов численностью от 250 до 500 человек к Интернету, и 5 млн. россиян, проживающих почти в 14 тыс. малонаселённых пунктах, постепенно получат доступ к сети Интернет; реализация услуг и товаров россиянам в сети Интернет в 2015 году достигла эквивалента в 2,3 % от валового внутреннего продукта; объем платежей российских граждан через сеть Интернет в 2015 году составил 475 млрд. рублей, что почти на треть больше, чем в 2014 году.

 

Важными условиями формирования информационного пространства знаний, отмечено в Стратегии-17, являются формирование безопасной информационной среды на основе популяризации информационных ресурсов, способствующих распространению традиционных российских духовно-нравственных ценностей; создание и развитие систем нормативно-правовой, информационно-консультативной, технологической и технической помощи в обнаружении, предупреждении, предотвращении и отражении угроз информационной безопасности граждан и ликвидации последствий их проявления во всех сферах жизнедеятельности.

 

Решение задач защиты граждан и обеспечения информационной независимости государства усложняется, так как технологии основаны на зарубежных разработках. Отсюда и формулируемые в Стратегии-17 задачи: российские компании должны создавать прорывные отечественные технологии, а государство – обеспечивать и защищать их интересы.

 

Хранение информации обо всех операциях, обработка данных должны осуществляться исключительно на серверах, расположенных на территории Российской Федерации. Расчеты с зарубежными компаниями должны осуществляться только через российскую платежную систему.

 

Направление на замещение импортного оборудования, программного обеспечения и электронной компонентной базы на отечественное обозначается как стратегическое.

 

В целях обеспечения информационной безопасности предполагается также использование российских криптоалгоритмов и средств шифрования при взаимодействии органов власти между собой, а также с гражданами и организациями. Особое внимание должно быть уделено использованию систем обнаружения и ликвидации последствий хакерских атак на информационные ресурсы и критически важные объекты [см.: 13].

 

В «Доктрине информационной безопасности России», утвержденной Указом Президента Российской Федерации в 2016 году (далее – Доктрина), раскрываются такие категории, как угроза информационной безопасности; обеспечение информационной безопасности; средства обеспечения информационной безопасности; система обеспечения информационной безопасности; информационная инфраструктура Российской Федерации.

 

Информационные технологии приобрели глобальный трансграничный характер и стали неотъемлемой частью всех сфер деятельности личности, общества и государства.

 

В Доктрине сформулированы одиннадцать основных видов информационных угроз.

 

1. Использование возможностей трансграничного оборота информации для достижения геополитических, противоречащих международному праву военно-политических, а также террористических, экстремистских, криминальных и иных противоправных целей в ущерб международной безопасности и стратегической стабильности.

 

2. Наращивание рядом зарубежных стран возможностей информационно-технического воздействия, включая техническую разведку, на информационную инфраструктуру России в военных целях.

 

3. Использование специальными службами отдельных государств средств оказания информационно-психологического воздействия, направленного на дестабилизацию внутриполитической и социальной ситуации в различных регионах мира, и приводящего к подрыву суверенитета и нарушению территориальной целостности других государств.

 

4. Использование различными террористическими и экстремистскими организациями механизмов информационного воздействия на индивидуальное, групповое и общественное сознание в целях нагнетания межнациональной и социальной напряженности, разжигания этнической и религиозной ненависти либо вражды, пропаганды экстремистской идеологии, а также привлечения к террористической деятельности новых сторонников.

 

5. Рост масштабов компьютерной преступности, прежде всего в кредитно-финансовой сфере; увеличивается число преступлений, связанных с нарушением конституционных прав и свобод человека и гражданина, в том числе в части, касающейся неприкосновенности частной жизни, личной и семейной тайны.

 

6. Применение отдельными государствами и организациями информационных технологий в военно-политических целях, в том числе для осуществления действий, противоречащих международному праву, направленных на подрыв суверенитета, политической и социальной стабильности, территориальной целостности Российской Федерации и ее союзников, и представляющих угрозу международному миру, глобальной и региональной безопасности.

 

7. Постоянное повышение сложности, увеличение масштабов и рост скоординированности компьютерных атак на объекты критической информационной инфраструктуры, усиление разведывательной деятельности иностранных государств в отношении Российской Федерации.

 

8. Недостаточный уровень развития конкурентоспособных информационных технологий и их использования для производства продукции и оказания услуг. Остается высоким уровень зависимости отечественной промышленности от зарубежных информационных технологий в части, касающейся электронной компонентной базы, программного обеспечения, вычислительной техники и средств связи, что обусловливает зависимость социально-экономического развития Российской Федерации от геополитических интересов зарубежных стран.

 

9. Недостаточная эффективность научных исследований, направленных на создание перспективных информационных технологий, низкий уровень внедрения отечественных разработок и недостаточное кадровое обеспечение в области информационной безопасности, а также низкая осведомленность граждан в вопросах обеспечения личной информационной безопасности. При этом мероприятия по обеспечению безопасности информационной инфраструктуры, включая ее целостность, доступность и устойчивое функционирование с использованием отечественных информационных технологий и отечественной продукции, зачастую не имеют комплексной основы.

 

10. Стремление отдельных государств использовать технологическое превосходство для доминирования в информационном пространстве.

 

11. Отсутствие международно-правовых норм, регулирующих межгосударственные отношения в информационном пространстве, а также механизмов и процедур их применения, учитывающих специфику информационных технологий, что затрудняет формирование системы международной информационной безопасности, направленной на достижение стратегической стабильности и равноправного стратегического партнерства.

 

Стратегические цели и основные направления обеспечения информационной безопасности определены исходя из наличия перечисленных угроз.

 

В области обороны стратегической целью является защита жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, связанных с применением информационных технологий в военно-политических целях по таким направлениям, как:

– стратегическое сдерживание и предотвращение военных конфликтов, которые могут возникнуть в результате применения информационных технологий;

– совершенствование системы обеспечения информационной безопасности Вооруженных Сил Российской Федерации, других войск, воинских формирований и органов, включающей в себя силы и средства информационного противоборства;

– прогнозирование, обнаружение и оценка информационных угроз, включая угрозы Вооруженным Силам Российской Федерации в информационной сфере;

– содействие обеспечению защиты интересов союзников Российской Федерации в информационной сфере;

– нейтрализация информационно-психологического воздействия, в том числе направленного на подрыв исторических основ и патриотических традиций, связанных с защитой Отечества.

 

В области обеспечения государственной и общественной информационной безопасности стратегическими целями являются защита суверенитета, поддержание политической и социальной стабильности, территориальной целостности Российской Федерации, обеспечение основных прав и свобод человека и гражданина, а также защита критической информационной инфраструктуры; основные направления – следующие:

– противодействие использованию информационных технологий для пропаганды экстремистской идеологии, распространения ксенофобии, идей национальной исключительности;

– пресечение деятельности, наносящей ущерб национальной безопасности Российской Федерации, осуществляемой с использованием технических средств и информационных технологий специальными службами и организациями иностранных государств, а также отдельными лицами;

– повышение защищенности критической информационной инфраструктуры и устойчивости ее функционирования, развитие механизмов обнаружения и предупреждения информационных угроз и ликвидации последствий их проявления, повышение защищенности граждан и территорий от последствий чрезвычайных ситуаций, вызванных информационно-техническим воздействием на объекты критической информационной инфраструктуры;

– повышение безопасности функционирования объектов информационной инфраструктуры, в том числе в целях обеспечения устойчивого взаимодействия государственных органов, недопущения иностранного контроля за функционированием таких объектов, обеспечение целостности, устойчивости функционирования и безопасности единой сети электросвязи Российской Федерации, а также обеспечение безопасности информации, передаваемой по ней и обрабатываемой в информационных системах на территории Российской Федерации;

– повышение безопасности функционирования образцов вооружения, военной и специальной техники и автоматизированных систем управления;

– повышение эффективности профилактики правонарушений, совершаемых с использованием информационных технологий, и противодействия таким правонарушениям;

– обеспечение защиты информации, содержащей сведения, составляющие государственную тайну, иной информации ограниченного доступа и распространения, в том числе за счет повышения защищенности соответствующих информационных технологий;

– совершенствование методов и способов производства и безопасного применения продукции, оказания услуг на основе информационных технологий с использованием отечественных разработок, удовлетворяющих требованиям информационной безопасности;

– повышение эффективности информационного обеспечения реализации государственной политики Российской Федерации;

– нейтрализация информационного воздействия, направленного на размывание традиционных российских духовно-нравственных ценностей.

 

В Доктрине определены стратегические цели в сфере экономики, науки, технологий и образования.

 

Стратегической целью обеспечения информационной безопасности в области стратегической стабильности и равноправного стратегического партнерства является формирование устойчивой системы неконфликтных межгосударственных отношений в информационном пространстве, а основными направлениями являются:

– защита суверенитета Российской Федерации в информационном пространстве посредством осуществления самостоятельной и независимой политики, направленной на реализацию национальных интересов в информационной сфере;

– участие в формировании системы международной информационной безопасности;

– создание международно-правовых механизмов, учитывающих специфику информационных технологий, в целях предотвращения и урегулирования межгосударственных конфликтов в информационном пространстве;

– продвижение в рамках деятельности международных организаций позиции Российской Федерации, предусматривающей обеспечение равноправного и взаимовыгодного сотрудничества всех заинтересованных сторон в информационной сфере;

– развитие национальной системы управления российским сегментом сети «Интернет» [см.: 21].

 

Федеральным законом от 29 июля 2017 года № 276-ФЗ были внесены изменения в Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», которые создали правовую основу для формирования механизма взаимодействия с государственными институтами владельцев информационно-телекоммуникационных сетей и информационных ресурсов (сайтов, страниц сайтов в сети «Интернет», информационных систем и программ для электронных вычислительных машин), операторов поисковых систем (кроме государственных).

 

Этим Федеральным законом устанавливается запрет на использование таких сетей и ресурсов, доступ к которым на территории Российской Федерации ограничен на основании судебных актов или решений уполномоченных органов. Владельцы информационно-телекоммуникационных сетей и информационных ресурсов получили доступ к специализированной федеральной государственной информационной системе Роскомнадзора, в которую включаются сведения об ограничениях. Кроме того, изменился порядок распространения блогерами общедоступной информации в сети «Интернет». Для нарушителей положений Федерального закона № 276-ФЗ предусматривается возможность ограничения доступа к соответствующим информационно-телекоммуникационным сетям и информационным ресурсам [см.: 22].

 

По данным Федеральной службы по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций России на первое сентября 2018 года более пяти миллионов компаний со всего мира предоставляют услуги российским гражданам, требуя при этом предоставление своих персональных данных. Сто тысяч из них получают достаточно большие объёмы персональных данных. С помощью созданной российской автоматизированной системы мониторинга Интернета за последние три года было выявлено более 1200 компаний, которые бесконтрольно распространяли такие базы; 690 сайтов эту информацию удалили, 550 – были заблокированы.

 

В деле защиты прав на интеллектуальную собственность также есть положительные результаты: шесть тысяч пиратских ресурсов заблокировано, одиннадцать тысяч – удалили такую информацию [см.: 23].

 

В настоящее время Федеральный закон № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» действует в редакции от 19 июля 2018 года.

 

Кроме Федеральной службы по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций России, основными инструментами противодействия киберпреступности в стране является Федеральная служба по техническому и экспортному контролю, а также Федеральная служба безопасности, которая обеспечивает государственную систему обнаружения, предупреждения и ликвидации последствий компьютерных атак на информационные ресурсы.

 

В феврале 2018 года в Государственной Думе прошли слушания об итогах первого года работы Совета по цифровой экономике при Председателе Государственной Думы. Обсуждались программа «Цифровая экономика Российской Федерации», обеспечение электронного взаимодействия бизнеса и государства, повышение доступности финансовых услуг на основе цифровых технологий, вопросы кибербезопасности и антимонопольного регулирования в цифровой экономике.

 

Использование достижений ведущих отечественных интернет-компаний может повысить шансы в процессе модернизации российской экономики. Для развития цифровой экономики необходима соответствующая нормативно-правовая база, и Государственная Дума должна ее разработать [см.: 24].

 

Особую актуальность приобретает проблема информационной безопасности на этапе формирования цифрового здравоохранения. Так, на мартовском совещании с участием Президента страны по этой теме была достигнута договорённость о подготовке руководством Федеральной службы исполнения наказания России (далее – ФСИН) совместно с Общественной наблюдательной комиссией Москвы и Общероссийской общественной организацией «Деловая Россия» предложений по дальнейшему масштабированию опыта внедрения телемедицинской системы в исправительных учреждениях Управления ФСИН города Москвы на территорию России [см.: 25].

 

В целях регулирования отношений в области обеспечения безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации, ее устойчивого функционирования, обеспечения правовой основы деятельности государственных институтов по предотвращению компьютерных атак и минимизации рисков с первого января 2018 года вступил в силу Федеральный закон от 26.07.2017 № 187–ФЗ «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации».

 

Федеральный закон № 187–ФЗ определяет безопасность критической информационной инфраструктуры как «состояние защищенности критической информационной инфраструктуры, обеспечивающее ее устойчивое функционирование при проведении в отношении ее компьютерных атак» (статья 2, п. 2).

 

К критической информационной инфраструктуре отнесены такие объекты, как информационные системы, информационно-телекоммуникационные сети, автоматизированные системы управления ее субъектов государственных органов, государственных учреждений, российских юридических лиц и (или) индивидуальных предпринимателей (статья 2, п. 6–8).

 

Во исполнение этого Федерального закона формируется государственная система обнаружения, предупреждения и ликвидации последствий компьютерных атак на информационные ресурсы Российской Федерации с Национальным координационным центром по компьютерным инцидентам.

 

Все объекты критической информационной инфраструктуры подлежат категорированию по критериям, установленным Правительством России, в следующем порядке: социальная, политическая, экономическая, экологическая значимость и обеспечение обороны страны, безопасности государства и правопорядка (статья 7, п. 2).

 

Десятой статьей определены обязанности системы информационной безопасности по выполнению основных задач: предотвращение неправомерного доступа к информации, недопущение воздействия на технические средства обработки информации, восстановление функционирования и непрерывное взаимодействие с государственной системой обнаружения, предупреждения и ликвидации последствий компьютерных атак на информационные ресурсы Российской Федерации.

 

Объекты и субъекты критической информационной инфраструктуры должны соответствовать требованиям, установленным в одиннадцатой статье, с обязательной оценкой состояния системы безопасности [см.: 26].

 

Подобный подход к обеспечению информационной безопасности на национальном уровне мог бы стать примером для организации такой деятельности на региональном и глобальном уровнях, поскольку усилий на национальном уровне явно недостаточно для обеспечения информационной безопасности государства.

 

В результате углубляющегося геополитического противостояния глобальных геополитических акторов угрозы и риски информационной безопасности в киберпространстве множатся. Киберпространство превращено в инструмент агрессии, взаимного вмешательства во внутренние дела суверенных государств. Отсутствие взаимопонимания и международного сотрудничества на соответствующем уровне используется террористами для превращения киберпространства в одно из эффективных средств, способствующих как совершению отдельных или серийных террористических актов, так и созданию террористических государств.

 

Обеспечение информационной безопасности на глобальном, региональном и национальном уровнях возможно только на основе консенсуса. Его отсутствие приводит к кибератакам, в результате которых, например, в 2017 году от вредоносного вируса пострадали не только российские информационные ресурсы, но и ресурсы еще ста пятидесяти стран мира. Тем не менее, геополитические акторы вместо совместного противостояния киберпреступности активно используют информационное пространство в качестве фактора «мягкой силы» для ослабления геополитических противников, продвижения национальных, а также геоэкономических и геополитических интересов.

 

Информационные технологии уже поставлены на военную службу. В ряде стран формируются кибервойска с соответствующим статусом. Так, в США в 2017 году Кибернетическое командование США (US Cybercom создано в 2010 году), по решению президента было выведено из состава Стратегического командования и переподчинено Комитету начальников штабов. Но еще в 2015 году принята новая наступательная киберстратегия, предполагающая возможность превентивных действий против основных геополитических противников в киберпространстве – Китая, России, Северной Кореи и Ирана. В 2018 году приступил к работе новейший интегрированный киберцентр в укрепленном военном кампусе Форт-Мид (Fort George Gordon Meade, Штат Мэриленд), а Киберкомандование, по свидетельству газеты «The New York Times», было наделено правом проводить хакерские атаки с целью предотвращения готовящихся кибернападений [см.: 27].

 

В Российской Федерации в 2018 году создано Министерство цифрового развития, связи и массовых коммуникаций. В первом интервью министр этого ведомства обозначил ряд приоритетов действий, начиная с покрытия Интернетом подавляющей части государственных, муниципальных учреждений и заканчивая обеспечением кибербезопасности. На реализацию национального проекта «Цифровая экономика», который в майском Указе Президента Российской Федерации 2018 года определен в качестве стратегической задачи [см.: 28], до 2024 года запланировано федеральное бюджетное финансирование в объеме одного триллиона восьмидесяти миллиардов рублей, не считая ежегодные расходы примерно по сто миллиардов рублей на информатизацию федеральных ведомств. В целях обеспечения информационной безопасности предпринимаются отдельные попытки провести импортозамещение: остается задача перевода органов власти на отечественное программное обеспечение [см.: 29].

 

Проблемы информационного пространства нередко проявляются в чудовищных формах в реальном социальном пространстве. Например, создание в социальных сетях сообществ с разными антигуманными целями подвигает молодых людей с неустойчивой психикой к созданию для себя лжегероев и толкает их на «героические поступки» (ряд трагических событий с применением оружия в школах США, «керченская бойня» и т. п.). В своем выступлении на заседании дискуссионного клуба «Валдай» в октябре 2018 года Президент Российской Федерации отмечал: «Это значит, что все мы, вместе взятые, не только в России, в мире в целом, плохо реагируем на изменяющиеся условия в мире. Это значит, что мы не создаем нужного, интересного и полезного контента для молодых людей, и они хватают этот суррогат героизма. Это приводит к трагедиям подобного рода. А настоящий героизм… – это защита цивилизации от язв сегодняшнего дня… По большому счету, мы пока не объединили своих усилий должным образом, а это можно сделать на основе известных норм международного права и соответствующих решений Организации Объединенных Наций… К сожалению, в полном смысле этого слова, нам пока эта совместная работа не удается. Есть отдельные элементы сотрудничества, но их недостаточно» [30].

 

Список литературы

1. Заседание Совета Безопасности // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/events/president/news/55924 (дата обращения 10.10.2018).

2. At UN Security Council, World Leaders Debate Iran, North Korea Sanctions and Non-Proliferation // UN News. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://news.un.org/en/story/2018/09/1020711 (дата обращения 10.10.2018).

3. Селиверстова Н. Министр внутренней безопасности США: однополярный мир Америки под угрозой // РИА Новости. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://ria.ru/world/20180906/1527914247.html (дата обращения: 10.10.2018).

4. Mazzetti M., Shane S. Our Investigative Reporters Explain the Trump-Russia Story // The New York Times. – September 26. – 2018.

5. Окинавская Хартия глобального информационного общества // Дипломатический вестник. – 2000. – № 8. – С. 51–56.

6. Report of the Secretary-General on the Work of the Organization // United Nations Secretary-General. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://daccess-ods.un.org/access.nsf/Get?Open&DS=A/55/1(SUPP)&Lang=E (дата обращения 10.10.2018).

7. Декларация принципов «Построение информационного общества – глобальная задача в новом тысячелетии» // UN News. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.un.org/ru/events/pastevents/pdf/dec_wsis.pdf (дата обращения 10.10.2018).

8. Артамонов В. С., Артамонова Г. К., Лукин В. Н., Малый И. А., Мусиенко Т. В. Безопасность в геополитике: теоретические и методологические аспекты. Монография / Под ред. В. С. Артамонова. – Иваново: Ивановская пожарно-спасательная академия ГПС МЧС России. –2017. – 268 с.

9. Генсек ООН назвал угрозы, сопровождающие революцию в сфере IT // Росбалт. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.rosbalt.ru/main/2015/05/20/1400256.html (дата обращения 10.10.2018).

10. Количество мобильных телефонов по странам мира // Рейтинги стран и компаний. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://total-rating.ru/1970-kolichestvo-mobilnyh-telefonov-po-stranam-mira.html (дата обращения: 10.10.2018).

11. Сколько людей в мире используют мобильный телефон? // MyMeizuClub. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://mymeizuclub.ru/news/skolko-ljudej-v-mire-ispolzujut-mobilnyj-telefon (дата обращения 10.10.2018).

12. Интернет в России 2018: главные цифры // Безопасный Интернет – проект городского методического центра. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://security.mosmetod.ru/internet-zavisimosti/97-internet-v-rossii-2018 (дата обращения 10.10.2018).

13. Указ Президента Российской Федерации от 09.05.2017 г. № 203 «О Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы» // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/acts/bank/41919 (дата обращения 10.10.2018).

14. МИД РФ: доклад ООН по киберпространству может стать шагом к конвенции // РИА Новости. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://ria.ru/world/20150817/1189704214.html (дата обращения 10.10.2018).

15. Denardis L. The Global War for Internet Governance. – New Haven: YaleUniversity Press, 2014. – 288 p.

16. Савин Л. Геополитика и киберпространство: новая парадигма безопасности // Геополитика.ru. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.geopolitica.ru/article/geopolitika-i-kiberprostranstvo-novaya-paradigma-bezopasnosti (дата обращения 10.10.2018).

17. Заседание Совета Безопасности // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://kremlin.ru/events/security-council/57213 (дата обращения 10.10.2018).

18. Путин: цифровизация жизни требует надежной защиты граждан и государства // Новости в России и мире – ТАСС. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://tass.ru/ekonomika/3773481 (дата обращения 10.10.2018).

19. Федеральный закон от 27.07.2006 г. № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/acts/bank/24157 (дата обращения 10.10.2018).

20. Федеральный закон Российской Федерации от 07.07.2003 года № 126-ФЗ «О связи» // Гарант.ру. Информационно-правовой портал. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://base.garant.ru/186117/ (дата обращения 10.10.2018).

21. Указ Президента Российской Федерации от 05.12.2016 года № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» // Гарант.ру. Информационно-правовой портал. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://base.garant.ru/71556224/ (дата обращения 10.10.2018).

22. Федеральный закон от 29 июля 2017 года № 276-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/acts/bank/42170 (дата обращения 10.10.2018).

23. Рабочая встреча с главой Роскомнадзора Александром Жаровым // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/events/president/news/58613 (дата обращения 10.10.2018).

24. Герман Клименко выступил на парламентских слушаниях «Формирование правовых условий финансирования и развития цифровой экономики» // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/catalog/keywords/66/events/57073 (дата обращения 10.10.2018).

25. Совещание по вопросу развития цифрового здравоохранения в России // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/catalog/keywords/66/events/57074 (дата обращения 10.10.2018).

26. Федеральный закон «О безопасности критической информационной инфраструктуры Российской Федерации» от 26.07.2017 № 187-ФЗ // КонсультантПлюс – Надёжная правовая поддержка. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_220885/ (дата обращения 10.10.2018).

27. Пентагон разрешил кибервойскам нападать первыми // Tadviser – Портал выбора технологий и поставщиков. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.tadviser.ru/index.php/Компания:Киберкомандование_США_ (US_Cybercom) (дата обращения 10.10.2018).

28. Президент подписал Указ «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года» // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/acts/news/57425# (дата обращения: 10.10.2018).

29. Первое интервью министра Константина Носкова – о приоритетах, команде и бюджете цифрового развития России // Tadviser – Портал выбора технологий и поставщиков. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Первое_интервью_министра_Константина_Носкова_-_о_приоритетах,_команде_и_бюджете_цифрового_развития_ России (дата обращения 10.10.2018).

30. Заседание дискуссионного клуба «Валдай» // Президент России. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.kremlin.ru/events/president/news/58848 (дата обращения: 18.10.2018).

 

References

1. Meeting of the Security Council [Zasedanie Soveta Bezopasnosti]. Available at: http://www.kremlin.ru/events/president/news/55924 (accessed 10 October 2018).

2. At UN Security Council, World Leaders Debate Iran, North Korea Sanctions and Non-Proliferation. Available at: https://news.un.org/en/story/2018/09/1020711 (accessed 10 October 2018).

3. Seliverstova N. The Minister of Internal Security of the United States: The Unipolar World of America under Threat [Ministr vnutrenney bezopasnosti SShA: odnopolyarnyy mir Ameriki pod ugrozoy]. Available at: https://ria.ru/world/20180906/1527914247.html (accessed 10 October 2018).

4. Mazzetti M., Shane S. Our Investigative Reporters Explain the Trump-Russia Story. The New York Times, September 26, 2018.

5. Okinawa Charter on Global Information Society [Okinavskaya Khartiya globalnogo informatsionnogo obschestva]. Diplomaticheskiy vestnik (Diplomatic Bulletin), 2000, № 8, pp. 51–56.

6. Report of the Secretary-General on the Work of the Organization. Available at: http://daccess-ods.un.org/access.nsf/Get?Open&DS=A/55/1(SUPP)&Lang=E (accessed 10 October 2018).

7. Declaration of Principles “Building the Information Society: a Global Challenge in the New Millennium”. Available at: http://www.un.org/ru/events/pastevents/pdf/dec_wsis.pdf (accessed 10 October 2018).

8. Artamonov V. S., Artamonova G. K., Lukin V. N., Malyy I. A., Musienko T. V. Security in Geopolitics: Theoretical and Methodological Aspects [Bezopasnost v geopolitike: teoreticheskie i metodologicheskie aspekty]. Ivanovo, Ivanovskaya pozharno-spasatelnaya akademiya GPS MChS Rossii, 2017, 268 p.

9. The UN Secretary-General Called the Threats Accompanying the Revolution in the Field of IT [Gensek OON nazval ugrozy, soprovozhdayuschie revolyutsiyu v sfere IT]. Available at: http://www.rosbalt.ru/main/2015/05/20/1400256.html (accessed 10 October 2018).

10. The Number of Mobile Phones in the World [Kolichestvo mobilnykh telefonov po stranam mira]. Available at: http://total-rating.ru/1970-kolichestvo-mobilnyh-telefonov-po-stranam-mira.html (accessed 10 October 2018).

11. How Many People in the World Use a Mobile Phone? [Skolko lyudey v mire ispolzuyut mobilnyy telefon?]. Available at: http://mymeizuclub.ru/news/skolko-ljudej-v-mire-ispolzujut-mobilnyj-telefon (accessed 10 October 2018).

12. Internet in Russia 2018: The Main Figures [Internet v Rossii 2018: glavnye tsifry]. http://security.mosmetod.ru/internet-zavisimosti/97-internet-v-rossii-2018 (accessed 10 October 2018).

13. Decree of the President of the Russian Federation of 09.05.2017 № 203 “On the Strategy of Development of the Information Society in the Russian Federation for 2017–2030” [Ukaz Prezidenta Rossiyskoy Federatsii ot 09.05.2017 g. № 203 “O Strategii razvitiya informatsionnogo obschestva v Rossiyskoy Federatsii na 2017–2030 gody”]. Available at: http://www.kremlin.ru/acts/bank/41919 (accessed 10 October 2018).

14. Russian Foreign Ministry: UN Report on Cyberspace Can Be a Step Towards the Convention [MID RF: doklad OON po kiberprostranstvu mozhet stat shagom k konventsii]. Available at: https://ria.ru/world/20150817/1189704214.html (accessed 10 October 2018).

15. Denardis L. The Global War for Internet Governance. New Haven, YaleUniversity Press, 2014, 288 p.

16. Savin L. Geopolitics and Cyberspace: A New Security Paradigm [Geopolitika i kiberprostranstvo: novaya paradigma bezopasnosti]. Available at: https://www.geopolitica.ru/article/geopolitika-i-kiberprostranstvo-novaya-paradigma-bezopasnosti (accessed 10 October 2018).

17. Meeting of the Security Council [Zasedanie Soveta Bezopasnosti]. Available at: http://kremlin.ru/events/security-council/57213 (accessed 10 October 2018).

18. Putin: Digitalization of Life Requires Reliable Protection of Citizens and the State [Putin: tsifrovizatsiya zhizni trebuet nadezhnoy zaschity grazhdan i gosudarstva]. Available at: http://tass.ru/ekonomika/3773481 (accessed 10 October 2018).

19. Federal Law No. 149-FZ of 27.07.2006 “On Information, Information Technologies and Information Protection” [Federalnyy zakon ot 27.07.2006 g. № 149-FZ “Ob informatsii, informatsionnykh tekhnologiyakh i o zaschite informatsii”]. Available at: http://www.kremlin.ru/acts/bank/24157 (accessed 10 October 2018).

20. Federal Law of the Russian Federation of 07.07.2003 № 126-FZ “On communication” [Federalnyy zakon Rossiyskoy Federatsii ot 07.07.2003 goda № 126-FZ “O svyazi”]. Available at: http://base.garant.ru/186117/ (accessed 10 October 2018).

21. The Decree of the President of the Russian Federation Dated 05.12.2016 № 646 “On the Doctrine of Information Security of the Russian Federation” [Ukaz Prezidenta Rossiyskoy Federatsii ot 05.12.2016 goda № 646 “Ob utverzhdenii Doktriny informatsionnoy bezopasnosti Rossiyskoy Federatsii”]. Available at: http://base.garant.ru/71556224/ (accessed 10 October 2018).

22. Federal Law No. 276-FZ of 29 July 2017 on Amendments to the Federal Law on Information, Information Technologies and Information Protection [Federalnyy zakon ot 29 iyulya 2017 goda № 276-FZ “O vnesenii izmeneniy v Federalnyy zakon “Ob informatsii, informatsionnykh tekhnologiyakh i o zaschite informatsii”]. Available at: http://www.kremlin.ru/acts/bank/42170 (accessed 10 October 2018).

23. Working Meeting with the Head of Roskomnadzor Alexander Zharov [Rabochaya vstrecha s glavoy Roskomnadzora Aleksandrom Zharovym]. Available at: http://www.kremlin.ru/events/president/news/58613 (accessed 10 October 2018).

24. German Klimenko Spoke at the Parliamentary Hearings “Formation of Legal Conditions for Financing and Development of the Digital Economy” [German Klimenko vystupil na parlamentskikh slushaniyakh “Formirovanie pravovykh usloviy finansirovaniya i razvitiya tsifrovoy ekonomiki”]. Available at: http://www.kremlin.ru/catalog/keywords/66/events/57073 (accessed 10 October 2018).

25. Meeting on the Development of Digital Health in Russia [Soveschanie po voprosu razvitiya tsifrovogo zdravookhraneniya v Rossii]. Available at: http://www.kremlin.ru/catalog/keywords/66/events/57074 (accessed 10 October 2018).

26. Federal law “On Security of Critical Information Infrastructure of the Russian Federation” Dated 26.07.2017 № 187-FZ [Federalnyy zakon “O bezopasnosti kriticheskoy informatsionnoy infrastruktury Rossiyskoy Federatsii” ot 26.07.2017 № 187-FZ]. Available at: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_220885/ (accessed 10 October 2018).

27. The Pentagon Allowed the Cyber Troops to Attack First [Pentagon razreshil kibervoyskam napadat pervymi]. Available at: http://www.tadviser.ru/index.php/Компания:Киберкомандование_США_(US_Cybercom) (accessed 10 October 2018).

28. Decree of the President of the Russian Federation “On National Goals and Strategic Objectives of the Russian Federation for the Period up to 2024” [Prezident podpisal Ukaz “O natsionalnykh tselyakh i strategicheskikh zadachakh razvitiya Rossiyskoy Federatsii na period do 2024 goda”]. Available at: http://www.kremlin.ru/acts/news/57425# (accessed 10 October 2018).

29. The First Interview of the Minister Konstantin Noskov – About the Priorities, the Team and the Budget for the Digital Development of Russia [Pervoe intervyu ministra Konstantina Noskova – o prioritetakh, komande i byudzhete tsifrovogo razvitiya Rossii]. Available at: http://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Первое_интервью_министра_Константина_Носкова_-_о_приоритетах,_команде_и_бюджете_цифрового_развития_ России (accessed 10 October 2018).

30. Meeting of the Discussion Club “Valdai” [Zasedanie diskussionnogo kluba “Valday”]. Available at: http://www.kremlin.ru/events/president/news/58848 (accessed 10 October 2018).

 
Ссылка на статью:
Лукин В. Н., Мусиенко Т. В. Информационная безопасность: геополитический аспект // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 1. – С. 68–88. URL: http://fikio.ru/?p=3475.

 
© В. Н. Лукин, Т. В. Мусиенко, 2019

УДК 008 (103)

 

Лойко Александр Иванович – государственное образовательное учреждение высшего образования «Белорусский национальный технический университет», кафедра философских учений, профессор, доктор философских наук, Минск, Беларусь.

E-mail: alexander.loiko@tut.by

220100, Беларусь, г. Минск, пр. Независимости 50, ауд. 360,

тел.: 8-175-292-12-93.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Одними из первых проект Большой Евразии на основе единых морских коммуникаций реализовали греки, скифы, финикийцы, этруски, римляне. Основной акваторией торговых путей стало Средиземное, Эгейское, Черное, Азовское моря. Скифы контролировали огромные территории Северной Евразии от Байкала до черноморского побережья. На этом побережье осуществлялся их диалог с греческими городами, в рамках которого имела место активная торговая логистика. В эпоху информационного общества проблема создания Большой Евразии как межгосударственной системы взаимодействий остается одним из наиболее важных и сложных экономических и политических вопросов.

Результаты: В новейшую эпоху Большая Евразия как единое пространство трансконтинентальной экономики начало формироваться на уровне локальных региональных структур, сначала не формулировавших цели создания этого пространства. Поэтому у региональных объединений были разные концептуальные посылки. Одним из первых таких региональных объединений стал Советский Союз. Еще один центр локальной интеграции в пределах Большой Евразии возник в той части Европы, которая после Второй мировой войны сохранила рыночные основы хозяйственной деятельности и восстановила демократические политические режимы власти. Наиболее крупными проблемами в этом регионе стали вопрос о присоединении к Европейскому союзу Турции, экономические трудности Греции, выход Великобритании из Европейского союза. США проводят политику привлечения максимального числа государств в НАТО и Европейский союз с тем, чтобы создать в рамках Евразии критическую массу лояльных себе государств.

Выводы: Эпоха постиндустриального (информационного) общества в динамике внутренних процессов в пределах Большой Евразии ничего не изменила. Воспроизводится конфликтная геополитическая модель диалога с Россией посредством НАТО. Информационные технологии интегрированы в эту модель механизмами сетевых и торговых войн. Настойчиво формируется имидж России как инициатора конфликта с Западом.

 

Ключевые слова: модернизация; социальная динамика; идентичность; ценности; социальные сети.

 

Eurasian Post-Industrial Society

 

Loyko Alexander Ivanovich – Belarusian National Technical University, Department of Philosophical Studies, Professor, Doctor of Philosophy, Minsk, Belarus.

E-mail: alexander.loiko@tut.by

50, Independence Ave., ap. 360, Minsk, 220100, Belarus,

tel.: 8-175-292-12-93.

Abstract

Background: The Greeks, Scythians, Phoenicians, Etruscans and Romans were among the first to implement the project of Greater Eurasia based on unified sea communications. The main waters of the trade routes were the Mediterranean, Aegean, Black, and AzovSeas. Scythians controlled the vast territories of Northern Eurasia from LakeBaikal to the Black Sea coast. On that coast, they had a dialogue with Greek cities, within the framework of which active trade logistics took place. In the era of information society, the problem of creating Greater Eurasia as an interstate system of interaction remains one of the most important and complex economic and political issues.

Results: In the modern era, Greater Eurasia as a common space of the transcontinental economy began to form in local regional structures, which at first did not formulate the goals of creating that space. Therefore, regional associations had different conceptual grounds. The former Soviet Union was one of the first examples of such regional associations. Another center of local integration within Greater Eurasia appeared in that part of Europe, which retained the market-oriented economy and restored democratic political regimes after the Second World War. The biggest challenges in that region were Turkey joining the European Union, the economic difficulties of Greece, and British Brexit. The USA pursues a policy of attracting the maximum number of states to join NATO and the European Union in order to create a critical mass of loyal states within Eurasia.

Conclusion: The era of post-industrial (information) society in the dynamics of internal processes within Greater Eurasia has not changed anything. A conflict geopolitical model of dialogue with Russia by means of NATO is being reproduced. Information technologies are integrated into this model by mechanisms of network and trade wars. They create the image of Russia as the initiator of the conflict with the West.

 

Keywords: modernization; social dynamics; identity; values; social networks.

 

В статье рассматриваются особенности интеграционных процессов в современном постиндустриальном обществе, анализируется феномен Евразии. Исследование детерминировано сформировавшимся в интеллектуальном экспертном пространстве подходом к конструированию Большой Евразии. Эта стратегия мотивирована геополитической стратегией США в отношении Евразии. Она заключается в присоединении к НАТО и Европейскому Союзу максимально большего числа возникших после распада Югославии и СССР государств, а также Турции, с тем, чтобы создать в рамках Евразии критическую массу лояльных США государств. Это положение явно затруднило бы возможности Российской Федерации и КНР в реализации евразийских проектов партнерства без участия США.

 

Позицию США в отношении Евразии в рамках метафоры «шахматная доска» рассмотрел З. Бжезинский [см.: 1]. Тем самым он инициировал в девяностые годы ХХ столетия тематику Большой Евразии как единого трансконтинентального пространства. Российская Федерация и КНР в 1997 году в формате декларации «О новом миропорядке и многополярности» дали ответ на стратегию США в Евразии. Они показали, что будут совместно обеспечивать безопасность региона не в ущерб другим государствам Евразии. Эти два государства стали инициаторами формирования институциональной системы организаций в форме СНГ, Союзного государства, ЕАЭС, ШОС. Несмотря на позицию США, в евразийском регионе сохранялась идея единого экономического пространства от Лиссабона до Владивостока. В реализации этой идеи важная роль отводилась взаимодействию с Европейским Союзом. Эта идея актуальна как для Российской Федерации, интегрированной с ЕС единой энергетической инфраструктурой, так и для КНР, экономика которой интегрирована в емкий внутренний рынок ЕС.

 

Именно экономический контекст позволил М. Эмерсону в 2013 году сформулировать тезис: «На пути к Большой Евразии: кто, почему, что и как?» [2]. В его анализе акцент сделан на внутренние факторы евразийской интеграции, начиная с анализа политики России и Турции в регионе, индо-европейской модели Евразии и заканчивая новой Евразией. В самой Евразии стали формироваться центры аналитической работы. Одним из первых стал клуб в Астане. Сказалась роль Н. Назарбаева в реализации методологии евразийской интеграции и его эволюция в направлении проекта Большой Евразии. В 2015 году был представлен доклад клуба Астаны «Геоэкономика Евразии». В 2016 году по содержанию доклада клуба Астаны «Евразия на перепутье» чувствовалась потребность в инициативе. И она была озвучена В. Путиным в докладе на Петербургском экономическом форуме в 2017 году под названием «Один пояс – один путь». Стало очевидным, что Россия и КНР практически согласовали стратегию Большого Евразийского партнерства. Детали были представлены в докладе ассоциации «Аналитика» «Большая Евразия – 2030».

 

Большая Евразия в категориях интересов Российской Федерации и КНР акцентирована на континентальной инфраструктуре Европы и Азии. Основная часть этой инфраструктуры приходится на территории РФ, КНР, прибалтийских государств, Беларуси. Важная роль отводится Северному морскому пути и развитию инфраструктуры портов РФ. При этом существует Большая Евразия морских и океанических перевозок по акваториям Индийского и Тихого океанов. Она располагает развитой инфраструктурой и логистикой перевозок, финансовыми центрами. Эту Большую Евразию представляют экономики Юго-Восточной Азии, Индии, Персидского залива. Она ориентирована на пропускные возможности Суэцкого канала, южную оконечность африканского континента, тихоокеанскую логистику. Политика США в тихоокеанском регионе в форме протекционизма создает мотивацию для конвергенции двух Больших Евразий с выходом на емкий внутренний рынок Европейского Союза. При этом интегрированные в экспортное пространство США национальные экономики Евразии будут искать способы сохранения этой возможности для себя. В данном контексте кроме проблем национальной и цивилизационной идентичности активно обсуждаются концепты экономической и региональной идентичности. В условиях информационного общества термин наполнился множеством значений [см.: 3].

 

Экономическая идентичность сфокусирована на аспектах национальной безопасности в условиях формирования глобальной экономической системы на основе трансграничного информационного пространства. Цифровая экономика формулирует вопросы, на которые требуется оперативный ответ. Региональная идентичность формирует пространство исторически близких партикулярных структур [см.: 4]. Эти процессы уже имеют долгую историю. Пример дает Евразия.

 

Большая Евразия как единое пространств