Культурология

УДК 796.035

 

Сидоренко Александр Сергеевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра физической культуры и спорта, доцент, кандидат педагогических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: thesis@internet.ru

SPIN: 2897-3075

ORCID: 0000-0002-1563-5047

ScopusID: 57190945341

Авторское резюме

Состояние вопроса: Среди жителей юго-западных окраин Ленинграда / Санкт-Петербурга во второй половине ХХ – начале XXI века был популярен лыжный маршрут в районе аэропорта Пулково. Лыжня, протянувшаяся от ж/д станции «Дачное» до ж/д станции «Скачки» длиной около 18,5 км в один конец около полувека была излюбленным местом любителей зимнего активного отдыха Кировского и Красносельского районов города.

Результаты: Трасса пересекала местность с разнообразным рельефом, предоставляя возможность оказаться на лоне природы в непосредственной близости от большого города, вдыхать чистый морозный воздух, любоваться красивыми зимними пейзажами, встречать на своем пути различных представителей животного мира. Более 5 км лыжня проходила в непосредственной близости от взлетно-посадочной полосы аэропорта Пулково, и любители авиации могли воочию наблюдать все стадии взлета и посадки воздушных судов и особенности работы основных служб аэропорта. Для любителей истории лыжная трасса имела свое особое значение, так как ее бо́льшая часть проходила по территории переднего края обороны Ленинграда в годы Великой Отечественной войны, являясь продолжением Зеленого пояса славы. Одна из основных конечных точек маршрута – «Дот Типанова» – мемориальный комплекс, посвящённый подвигу Александра Типанова, рядового Красной армии, геройски погибшего в этих местах, закрыв своим телом амбразуру вражеского дота.

Выводы: Лыжная прогулка по популярному маршруту приобретала не только оздоровительное, но и культурно-просветительское и патриотическое значение. К сожалению, расширение промзоны Горелово в конце 10-х годов XXI века сделало сквозное перемещение по данному маршруту невозможным.

 

Ключевые слова: физическая рекреация; активный отдых; лыжный спорт; история Великой Отечественной войны; дот Типанова; Дачное; Ульянка; Скачки.

 

Forgotten Ski Track

 
Sidorenko Alexander Sergeevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Physical Culture and Sports, Associate Professor, PhD (Pedagogy), Saint Petersburg, Russia.

Email: thesis@internet.ru

Abstract

Background: In the second half of the 20th – early 21st centuries among residents of the southwestern outskirts of Leningrad / St. Petersburg, the ski trail near Pulkovo Airport site was popular. For about half a century, the ski track, stretching from Dachnoe to Skachki railway stations, about 18.5 km long, was a favorite place for winter sports lovers in the Kirov and Krasnoselsky districts.

Results: The route crossed an area with varied terrain, providing the opportunity to be in the lap of nature in close proximity to a big city, breathe in clean frosty air, admire beautiful winter landscapes, and meet various representatives of the animal world along the way. For more than 5 km, the ski track ran in close proximity to Pulkovo Airport runways and aviation enthusiasts could personally observe all stages of aircraft takeoff and landing and the operating features of the main airport services. For history buffs, the ski track had its own special significance, since most of it passed through the territory of the defense front line of Leningrad during the Second World War, being a continuation of the Green Belt of Glory. One of the main endpoints of the “Tipanov Pillbox” route is a memorial complex dedicated to the feat of Alexander Tipanov, a private in the Red Army, who died heroically, covering the embrasure of an enemy pillbox with his body.

Conclusion: The ski trip along a popular route acquired not only health-improving, but also cultural, educational and patriotic significance. Unfortunately, the expansion of the Gorelovo industrial zone in the 2010s made running along this route impossible.

 

Keywords: physical recreation; leisure; skiing; history of the Great Patriotic War; Tipanov pillbox; Dachnoe; Ulyanka; Skuchki.

 

60-е годы ХХ века отметились в Ленинграде высокими темпами строительства жилья. Как грибы после дождя на окраинах города стали появляться типовые спальные районы, решая тем самым проблему расселения коммуналок. Согласно аэрофотосъемке Ленинграда 1966 года с американского спутника, на месте микрорайонов Дачное и Ульянка находились только колхозные поля и отдельные садоводческие кооперативы, а уже к 1970 году здесь сформировалась городская застройка с преимущественным преобладанием панельных 5-этажек [см.: 4].

 

Новоселы по сравнению с жителями центральных районов города получали совершено иную среду проживания, максимально приближенную к природе со всеми возможностями для активного отдыха – как летнего, так и зимнего. И наиболее активная часть населения этим пользовалась в полной мере. Так, например, микрорайон Ульянка окружали сразу три лесопарка, а за полотном железной дороги располагались сельскохозяйственные поля, плавно переходящие в лесополосу. Особенность этих новых районов заключалась в их близости к линии обороны Ленинграда во время Великой Отечественной войны, поэтому отдых на природе постоянно напоминал жителям о событиях военных лет как мемориальными сооружениями и памятниками павшим героям, так и оставшимися после войны окопами и блиндажами, дотами и противотанковыми рвами.

 

Именно с южной стороны железной дороги благодаря энтузиастам с конца 60-х годов ХХ века появилась лыжная трасса, соединяющая ж/д станцию «Дачное» с ж/д станцией «Скачки». Длина трассы в одну сторону составляла около 18,5 км, туда и обратно – соответственно около 37 км, то есть получалась почти марафонская дистанция. Лыжня начиналась сразу за железнодорожной станцией Дачное, проходила вдоль нескольких садоводческих товариществ, огибала торцы обеих взлетно-посадочных полос аэропорта Пулково, петляла вдоль речки Большая Койровка, под мостом пересекла Волхонское шоссе, почти 40 % своего пути проходила по лесному массиву, далее пролегала в непосредственной близости от «Дота Типанова» и, переходя через небольшой луг, заканчивалась у ж/д станции «Скачки» с дальнейшей возможностью добраться до Красного села (фото 1).

 

image001

Фото 1 – Карта лыжного маршрута Дачное / Ульянка – Скачки / дот Типанова

 
Таким образом, кататься на лыжах в непосредственной близости от дома могли жители как Юго-Западных микрорайонов Ленинграда, так и Красного села и Горелово, куда отходили ответвления от основной трассы. При этом было совсем не обязательно преодолевать всю дистанцию целиком. В зависимости от уровня подготовленности каждый желающий мог выбрать маршрут по своим силам. От Дачного до Нагорного канала ~6 км в одну сторону, от ж/д Ульянка до Волхонского шоссе ~8,6 км, от ж/д «Дачное» или от Авиагородка до Дота Типанова ~16,8 км, от ж/д Скачки до Волхонского шоссе ~12,5 км и т. д.

 

В выходные и праздничные дни, по оценкам автора, при комфортных погодных условиях дистанцию целиком туда и обратно преодолевали более 50 человек в день. Другие лыжники доезжали на электропоезде до станции Скачки и оттуда возвращались в город на лыжах, кто-то, наоборот, заканчивал маршрут в Скачках и возвращался на электричке домой.

 

Следует отметить, что лыжная трасса привлекала любителей активного отдыха не только возможностью покататься на лыжах недалеко от дома, но и разнообразием ландшафта, сменой природных декораций, непосредственной близостью инфраструктуры большого аэропорта, наличием объектов, имеющих военно-историческое значение. Преодолевая трассу в погожий зимний день, любители природы могли получить эстетическое наслаждение от непередаваемых зимних пейзажей.

 

На пути следования лыжников можно было встретить белку, зайца или лисицу, проехать мимо хатки бобров, сделавших затор на речке Большая Койровка, увидеть косулю или даже пробегающего вдалеке лося, а также большое разнообразие пернатых: свиристелей, дятлов, дроздов, поползней. А с наступлением сумерек лыжников начинало сопровождать уханье сов.

 

Почти всегда, приближаясь к торцу взлетно-посадочной полосы, лыжник слышал громкие птичьи голоса, которые вовсе не означали, что где-то рядом находится стая пернатых. Это служащие аэропорта включали специальные биоакустические устройства, имитирующие тревожные крики птиц. Псевдо-птичий сигнал тревоги отпугивал стаи настоящих птиц в целях обеспечения безопасности полетов [см.: 1].

 

Вдоль границы аэропорта лыжная трасса проходила в общей сложности около 5 км, огибая обе взлетно-посадочные полосы. На отдельных участках перед лыжниками открывалась панорама всего аэропортового комплекса, включая само здание терминала Пулково I, вышку диспетчеров, рулежные дорожки, место стоянки самолётов. Проходя параллельно взлетно-посадочной полосе, лыжня немного поднималась на возвышенность, где часто можно было видеть молодых людей с биноклями или фотоаппаратами, наблюдающими за работой служб аэропорта.

 

По трассе смена пейзажей происходила достаточно часто. Ровная берёзовая аллея вдоль Лиговского канала за территорией аэропорта сменялась лугами, переходящими в редколесье около садоводств Койрово, затем лыжня поднималась на берег речки Большая Койровка с крутыми подъемами и спусками. Ныряя под мост Волхонского шоссе, трасса выходила в лесной массив и большую часть пути следовала по замёрзшему руслу ручья Черного или рядом с ним. Лиственный лес, большей частью осиновый, плавно перетекал в смешанный, а к пересечению лыжни с речкой Черная становился в основном хвойным с преобладанием сосны. Далее снова лиственный лес, редколесье, передвижение опушкой леса по краю поля и развилка. Одна лыжня вела к ж/д станции «Скачки», другая – к «Доту Типанова».

 

Однако основное, что выделяло эту лыжную трассу из числа многих других мест активного отдыха горожан, – военная история этих мест, которой пронизан почти каждый километр дистанции. В годы Великой Отечественной войны именно здесь проходил передний край обороны Ленинграда. Большая часть лыжного маршрута как раз проходила по границам оборонительных сооружений Красной армии, и в некоторых местах ещё можно было рассмотреть бывшие окопы, остатки противотанковых рвов и надолбов.

 

В 1941 году основные ожесточенные бои на данной территории проходили в период с 13 по 23 сентября, когда немецкие войска пытались захватить Пулковские высоты. Деревни Кискино, Финское и Верхнее Койрово несколько раз переходили из рук в руки. После безуспешной попытки немцев продвинуться вперед линия фронта стабилизировалась. Несколько советских попыток контрнаступления также оказались безуспешными.

 

После стабилизации фронта за несколько лет противник создал в районе Финское Койрово сильный узел обороны и оборудовал артиллеристские позиции для обстрела Ленинграда, что вызвало необходимость контрбатарейной борьбы со стороны артиллерии Ленинградского фронта и кораблей Балтийского флота.

 

Второй раз эти места стали зоной активных боевых действий в январе 1944 года, когда в результате операции «Январский гром» по наступлению советских войск 2-й ударной и 42-й армий на Красное село 17 января части 109-го стрелкового корпуса 42-й армии заняли оборонительные сооружения немцев в районе Финского Койрово и расчистили себе путь вперед [см.: 7].

 

В районе урочища Верхнее Койрово одно из ответвлений лыжни примерно на 240 м уходило влево и подходило к небольшому памятнику воинам 42-ой армии, братской могиле, в которой захоронены 8 неизвестных воинов, защитников Ленинграда (фото 2) [см.: 3].

 

image003

Фото 2 – Памятник войнам 42 армии 1941–1944 рядом с деревней Большое Койрово (личное фото автора)

 
Эту часть лыжного маршрута можно считать продолжением Зелёного пояса славы, протянувшегося от Петергофского шоссе до начала улицы Стойкости.

 

В печати, а позже и в Интернете было опубликовано множество рассказов участников и очевидцев событий 1941–1944 годов, разворачивавшихся вдоль линии фронта на участке Горелово – Пулковские высоты. А многие ветераны, которые в 60-е годы получили квартиры в Ульянке и Дачном, имели возможность добраться пешком до бывшей линии обороны, вспомнить события тех времен и своих боевых товарищей. У каждого ветерана своя особая история, которая позволяет совсем по-иному оценить происходившие здесь действия. Так, автор узнал много интересных подробностей разворачивающихся именно в этих местах событий от своей бабушки Ульяны Ивановны Манжелиной, разведчицы, ветерана войны, пережившей в городе всю блокаду и с 1943 года до ее прорыва находившейся на передовой (фото 3).

 

image005

Фото 3 – Манжелина У. И., участница боев в районе д. Старо-Паново

(фото из личного архива автора)

 

Ещё запомнился рассказ в Интернете одного красноармейца, который делился воспоминаниями о том, как во время боя он потерял всех своих боевых товарищей и полчаса прятался от вражеского огня немецкого штурмовика за большим валуном – единственным местом, где можно было укрыться на открытой местности. Действительно, по ходу движения лыжников можно было увидеть большой камень со следами от пуль, возможно это и был тот самый валун, который стал спасительным для нашего солдата.

 

Все эти объекты военного времени служили невольным напоминанием безмятежно катающимся лыжникам о том, какой ценой удалось отстоять город и в каком неоплаченном долгу все его жители перед бойцами, павшими на южных подступах к Ленинграду.

 

Но главным памятником военного времени этой лыжной трассы, а для многих – финальной её точкой, безусловно, являлся «Дот Типанова». На рассвете 18 января 1944 года во время наступления советских войск на Красное Село пулемётчик 191-го гвардейского стрелкового полка 64-й гвардейской стрелковой дивизии 42-й армии Ленинградского фронта Александр Типанов в бою у Лысой Горы закрыл своим телом амбразуру вражеского дота, обеспечив боевым товарищам продвижение вперёд [см.: 5]. Этот дот сохранился в разрушенном состоянии и в 60-е годы был увековечен памятной доской и небольшим обелиском (фото 4) [см.: 6].

 

image007

Фото 4 – Лыжники у Дота Типанова, конец 60-х годов ХХ века (фото с сайта Pastvu.com)

 
Мемориальный комплекс в память о подвиге Александра Типанова по проекту архитекторов А. Д. Левенкова и М. В. Гаазе был открыт 6 мая 1975 года (фото 5) [см.: 2].

 

image009

Фото 5 – Разрушенный дот Александра Типанова в 80-ю годовщину полного снятия блокады Ленинграда 27.01.2024 (личное фото автора)

 

В советское время из Ульянки и Дачного к доту регулярно совершались организованные лыжные походы школьников и курсантов, совмещавшие физическую активность с элементами исторического и патриотического воспитания, знакомством с местами боевой славы. Особенно часто такие походы совершались 18 января в годовщину подвига Типанова и 27 января в день полного снятия блокады Ленинграда. Для многих неорганизованных лыжников «Дот Типанова» также являлся конечной точкой маршрута.

 

К сожалению, в 90-е годы на лыжне стало появляться все меньше молодых людей. Изменившийся уклад жизни способствовал появлению у молодежи новых возможностей и обязанностей, иных интересов и приоритетов.

 

С начала 70-х годов ХХ века до начала 10-х годов XXI века лыжная трасса существовала практически в неизменном виде. Серьезные проблемы у описываемого лыжного маршрута начались в 2011 году, когда произошло расширение зоны безопасности вдоль взлетно-посадочных полос аэропорта Пулково. В итоге 1,2 км одного из самых живописных участков трассы между ограждением аэропорта и Нагорным каналом, проходившим между рядами молодых сосен, превратились в непроходимый завал из поваленных деревьев.

 

С началом нового зимнего сезона активные лыжники-энтузиасты были вынуждены приезжать на это место с пилами и топорами и исправлять ситуацию. В итоге сквозной проезд был восстановлен, но данный участок остался проблемным. Его приходилось преодолевать на небольшой скорости, петляя между поваленными деревьями и несколько раз снимать лыжи, чтобы перебраться через канавы. Плюс к этому был утрачен эстетический вид данного места.

 

Тем не менее, лыжный маршрут просуществовал еще 4 года до 2015 года, когда на берег реки Большая Койровка пришли военно-исторические реконструкторы, которые вырыли окопы, построили системы блиндажей и другие фортификационные сооружения для имитации боевых действий. Во второй раз лыжня оказалась перерезана в самом узком месте. На этот раз одной очистки трассы от поваленных деревьев оказалось недостаточно. Сквозной проезд оказался затруднительным, и решаться преодолевать препятствия на своем пути соглашались не более 6-7 наиболее активных любителей лыжного спорта, в том числе и автор. А в 2017 году при расширении промзоны лесополосу между речкой Большая Койровка и Волхонским шоссе уничтожили, и сквозной проезд по этой лыжной трассе стал даже теоретически невозможен.

 

Цельный маршрут разделился на две части: Восточную – от ж/д станций Дачное / Ульянка до Нагорного канала – и Западную – от ж/д станции Скачки до Волхонского шоссе. Восточная часть существует до сих пор и является действующей. Что касается лесистой Западной части, то после прекращения сквозного движения потерялась необходимость прокладывать лыжню через весь лесной массив до моста через Волхонское шоссе. Любители лыж стали предпочитать круговые дистанции между несколькими садоводствами, полотном железной дороги, вдоль оврага и речки Черная. Бывший накатанный маршрут вдоль Черного ручья и речки Малая Койровка стал постепенно зарастать кустарником и к началу 20-х годов ХХI века полностью исчез.

 

Таким образом, зимний маршрут, аккумулировавший в себе спортивную, историческую и природную направленность, который почти полвека радовал не одно поколение любителей лыжного спорта, остался только в их памяти и на личных архивных фото.

 

Библиографический список

1. Бобрович А. Ястребы и соколы больше не защищают Пулково от диких птиц // Metro – Новости Петербурга, страны и мира. – URL: https://www.metronews.ru/novosti/peterbourg/reviews/yastreby-i-sokoly-bolshe-ne-zaschischayut-pulkovo-ot-dikih-ptic-1575348/ (дата обращения: 10.12.2023).

2. Мемориальный комплекс, посвящённый подвигу Александра Типанова // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мемориальный_комплекс,_посвящённый_подвигу_Александра_Типанова (дата обращения: 10.12.2023).

3. Памятник войнам 42 армии 1941–1944 // Яндекс Карты. – URL: https://yandex.ru/maps/org/pamyatnik_voinam_42_armii_1941_1944/20273762791/?ll=30.249443%2C59.782110&z=15 (дата обращения: 10.12.2023).

4. Спутниковая карта Санкт-Петербурга (Ленинграда) 1966 года // Старые карты городов России онлайн. – URL: http://www.etomesto.ru/map-peterburg_sputnik-1966/ (дата обращения: 10.12.2023).

5. Типанов Александр Фёдорович // Герои страны. – URL: https://warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=8621 (дата обращения: 10.12.2023).

6. У дота Типанова // Фотографии прошлого. – URL: https://pastvu.com/p/957655 (дата обращения: 10.12.2023).

7. Январский гром // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Январский_гром (дата обращения: 10.12.2023).

 

References

1. Bobrovich A. Hawks and Falcons no Longer Protect Pulkovo from Wild Birds [Yastreby i sokoly bolshe ne zaschischayut Pulkovo ot dikikh ptits]. Available at: https://www.metronews.ru/novosti/peterbourg/reviews/yastreby-i-sokoly-bolshe-ne-zaschischayut-pulkovo-ot-dikih-ptic-1575348/ (accessed 10 December 2023).

2. Memorial Complex Dedicated to the Feat of Alexander Tipanov [Memorialnyy kompleks, posvyaschennyy podvigu Aleksandra Tipanova]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Мемориальный_комплекс,_посвящённый_подвигу_Александра_Типанова (accessed 10 December 2023).

3. Monument to Soldiers of the 42nd Army 1941–1944 [Pamyatnik voynam 42 armii 1941–1944]. Available at: https://yandex.ru/maps/org/pamyatnik_voinam_42_armii_1941_1944/20273762791/?ll=30.249443%2C59.782110&z=15 (accessed 10 December 2023).

4. Satellite Map of St. Petersburg (Leningrad) 1966 [Sputnikovaya karta Sankt-Peterburga (Leningrada) 1966 goda]. Available at: http://www.etomesto.ru/map-peterburg_sputnik-1966 (accessed 10 December 2023).

5. Tipanov Alexander Fedorovich [Tipanov Aleksandr Fedorovich]. Available at: https://warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=8621 (accessed 10 December 2023).

6. At the Pillbox of Tipanov Memorial [U dota Tipanova]. Available at: https://pastvu.com/p/957655 (accessed 10 December 2023).

7. Operation January Thunder [Yanvarskiy grom]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Январский_гром (accessed 10 December 2023).

 

Ссылка на статью:
Сидоренко А. С. Забытая лыжня // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2023. – № 3. – С. 91–99. URL: http://fikio.ru/?p=5375.

 

© Сидоренко А. С., 2023

УДК 796.075.2

 

Сидоренко Александр Сергеевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра физической культуры и спорта, доцент, кандидат педагогических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: thesis@internet.ru

SPIN: 2897-3075

ORCID: 0000-0002-1563-5047

Scopus ID: 57190945341

Авторское резюме

Состояние вопроса: Существуют четыре древних вида спорта, элементы которых были включены организаторами в качестве спортивной составляющей прошедшего в стенах ГУАП «Фестиваля национальных культур» – куобах, өгiз тарту, рунгу, чатуранга. Данные виды, зародившиеся много веков назад в разных частях земного шара, имеют богатую историю и могут многое рассказать о традициях и быте культивировавших их народов, тем самым позволяя теоретически расширить кругозор студентов и практически давая им возможность попробовать свои силы и продемонстрировать умения и навыки. Виды спорта для фестиваля подбирались таким образом, чтобы вызвать интерес у студентов, проверить уровень развития их основных физических качеств, провести данный вид на ограниченной территории без предварительной подготовки.

Результаты: В течение трех часов в спортивных состязаниях фестиваля приняли участие около 90 студентов разных факультетов ГУАП, которые проявили большой интерес к данному мероприятию и с удовольствием соревновались во всех четырех предложенных видах программы.

Область применения результатов: Учитывая приобретенный опыт, элементы национальных спортивных и подвижных игр следует активнее включать в учебные и факультативные занятия по физической культуре со студентами вузов, в различные спортивные и культурные мероприятия.

Выводы: Опираясь на количество участников спортивных состязаний и их отзывы, можно сделать однозначный вывод о том, что решение организаторов «Фестиваля национальных культур» о включении в него элементов национальных видов спорта было правильным и разумным – с точки зрения как непосредственно спортивной, так и культурно-просветительской составляющей.

 

Ключевые слова: фестиваль национальных культур; древние виды спорта; куобах; өгiз тарту; рунгу; чатуранга.

 

Sports Component of National Cultures Festival

 

Sidorenko Alexander Sergeevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Physical Culture and Sports, Associate Professor, PhD (Pedagogy), Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: thesis@internet.ru

Abstract

Background: There are four ancient sports some elements of which were included as a sports component of “The Festival of National Cultures” held in Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation (SUAI), namely kuobah, ogiz tartu, rungu, chaturanga. These kinds of sport, which originated many centuries ago in different parts of the globe, have a rich history and tell much of the traditions and lifestyles of the peoples who followed them. This allows students to broaden their horizons and gives them the opportunity to try their hand at a new event and demonstrate their skills. Sports for the festival were selected in order to arouse interest among students, test the level of their basic physical qualities development, and organize these sporting events in a limited area without prior preparation.

Results: Within three hours, about 90 students from different faculties of SUAI took part in the contests of the festival. They showed great interest in this event and competed with pleasure in all four proposed types of programs.

Implications: Taking into account the experience gained, some elements of national sports and outdoor games should be more often included in educational and extracurricular classes in students’ physical education, in various sports and cultural events.

Conclusion: Based on the number of participants in sports competitions and their opinions, we can make an unambiguous conclusion that the decision of the organizers of “The Festival of National Cultures” to include some elements of national sports in it was correct and reasonable from the point of view of both sports and cultural educational component.

 

Keywords: festival of national cultures; ancient sports; kuobah; ogiz tartu; rungu; chaturanga.

 

7 декабря 2023 года силами преподавателей гуманитарного факультета ГУАП в университете был проведён «Фестиваль национальных культур», целью которого являлось знакомство студентов с культурными традициями родного края, с бытом, ремеслами, историей и обычаями разных народов мира. Наша страна всегда славилась многообразием культур и народов, проживающих на её территории, и у студентов появилась возможность ближе познакомиться с их особенностями.

 

Задача данного мероприятия – духовно обогатить молодых людей, в неформальной обстановке дать им новые знания сразу из нескольких гуманитарных дисциплин, способствовать лучшему пониманию друг друга студентами, приезжающими из разных регионов нашей страны и из-за рубежа, что в итоге должно повысить толерантность в молодёжной среде и привить подрастающему поколению так необходимые в настоящее время качества патриотизма и любви к Родине. Фестиваль проходил на площадке вуза непосредственно во время учебного дня, и студенты имели возможность окунуться в его атмосферу прямо в промежутках между учебными парами [см.: 10].

 

Одной из важных составляющих фестиваля стала спортивная, которая предполагала знакомство студентов с самобытными национальным видами спорта и играми не только нашей страны, но и народов мира.

 

В эпоху повсеместной информатизации и компьютеризации общества, когда молодые люди проводят все больше времени за монитором ПК или перед экраном смартфона, объем двигательной активности подрастающего поколения снижается. Преподаватели физической культуры вуза в этой связи должны делать все возможное, чтобы заинтересовать молодых людей и привлечь их к более активным самостоятельным занятиям физкультурой и спортом. Чем более широким для молодого человека будет выбор средств двигательной активности, тем выше будет вероятность того, что он сделает выбор в пользу одной из них, наиболее оптимальной для себя.

 

Поэтому в рабочие программы дисциплины «Физическая культура» для студентов 1–3 курсов профессорско-преподавательский состав кафедры старается постоянно вносить какие-либо дополнения и включать элементы новых и интересных для молодых людей видов спорта и игр [см.: 7]. Фестиваль явился идеальным местом для ознакомления студентов ГУАП с практически неизвестными в Европейской части России видами спорта, культивируемыми в Азии и Африке.

 

Виды спорта для фестиваля подбирались таким образом, чтобы, с одной стороны, проверить текущий уровень развития основных физических качеств участников, с другой стороны, имелась возможность провести данный вид на ограниченной территории без предварительной подготовки. И, соответственно, чтобы эти виды спорта были доступны и интересны для вовлеченных в них участников. На фестивале были представлены 4 вида спорта, предполагающие как оценку развития основных физических качеств молодых людей, так и креативность их мышления и уровень умственных способностей. В качестве практических видов спорта студентам были предложены: якутский прыжок куобах, определяющий степень развития скоростно-силовых способностей; казахская борьба өгiз тарту, являющаяся маркером не только силовых способностей, но и координации и быстроты двигательной реакции; метание Рунги, оценивающее и точность, и пространственно-временные характеристики движения. Логическое мышление, внимание студентов, их умение выстраивать концептуальный ряд действий, быстроту принятия решений оценивала древнеиндийская настольная игра чатуранга, прообраз современных шахмат.

 

Прыжок куобах является одной из разновидностей якутских национальных прыжков, известных в Якутии, а также у многих тюркских народов с древних времён. «Куобах» (прыжок зайца) проводится путем выполнения одиннадцати безостановочных прыжков одновременно, отталкиваясь двумя ногами с места или с разбега с приземлением на обе ноги. Кроме куобах, в якутские прыжки также входят «Кылыы» (танец журавля) – одиннадцать безостановочных прыжков с разбега на одной ноге с приземлением на обе ноги – и «Ыстанга» (скачущий олень) – одиннадцать попеременных прыжков с разбега с ноги на ногу с приземлением на обе ноги [см.: 4].

 

Жизнь якута невозможно было представить без охоты, и насколько она будет удачной, будет ли сытой и довольной его семья, зависело от силы, выносливости, быстроты реакции, смелости охотника. Прыжки помогали охотникам быстро перемещаться по местности со сложным рельефом с многочисленными оврагами, кочками, ямами, пригорками. Для развития умения хорошо прыгать еще в древности и появились специальные упражнения – якутские национальные прыжки. Состязание прыгунов обычно проводились во время народного праздника Ысыах, в начале лета в честь богов Айыы, возрождения природы и начала нового жизненного цикла. На соревнованиях разыгрывались большие призы, вплоть до выдачи замуж дочери. О быстроногих одаренных от природы прыгунах сложены легенды, о них поется в старинном эпосе народов Севера Олонхо [см.: 6].

 

В европейской части России об якутских прыжках впервые узнали из путевых заметок естествоиспытателя и путешественника Герхарда Миллера в 1744 году после его «Второй Камчатской экспедиции» [см.: 2].

 

В 2003 году Государственный комитет Российской Федерации по физической культуре и спорту признал Якутские прыжки официальным видом спорта и включил их в Единую всероссийскую спортивную классификацию с присвоением и подтверждением спортивных разрядов и званий [см.: 1].

 

Все три вида якутских прыжков способствуют укреплению силы мышц нижних конечностей занимающихся, повышению скоростно-силового потенциала, улучшению координации движений. Помимо своего самостоятельного значения, часто применяются в качестве средства тренировки в большинстве других видов спорта. В зависимости от поставленных целей тренировки занимающиеся могут совершать от 3 до 11 прыжков с различными двигательными установками на дальность, силу отталкивания, длину и частоту прыжков.

 

Өгiз тарту (тяну быка) представляет собой древнюю казахскую забаву. Участники становятся в круг в противоположенном направлении, одевая на себя аркан так, чтобы он проходил через пояс. Задача состязания заключается в том, чтобы, двигаясь вперед, вытянуть соперника из круга [см.: 8]. Данный вид соперничества оценивает величину абсолютной силы соревнующихся, их умение проявить взрывное усилие, упорство, выносливость, умение терпеть.

 

Национальные игры выполняли важную роль в жизни казахского народа и были тесно связаны с его культурой и географическим особенностями, где в условиях пустынных земель основными формами народного хозяйства являлись скотоводство полукочевого типа и земледелие. Поэтому многие из национальных видов спорта Казахстана в той или иной степени связаны с единоборствами и лошадьми. Поднимая настроение, игры развивали силу, выдержу, ловкость, умение преодолевать трудности. Следует отметить, что похожий на өгiз тарту вид борьбы был также широко распространен и на других территориях Средней Азии и на Кавказе.

 

Метание рунгу – один из видов спортивного соревнования у народов Восточной и Центральной Африки. Изначально рунгу – метательное оружие аборигенов. Рунгу представляет собой деревянную палку с круглым набалдашником на конце, который и является основным поражающим элементом. Для того, чтобы усугубить наносимый жертве ущерб, на набалдашнике имеется небольшой выступ в виде шипа. Вес рунгу обычно чуть больше килограмма, длина около полуметра. Вытачивают данный вид оружия из очень твердых сортов древесины. В основном рунгу ассоциируется с воинами мужчинами племени масаи [см.: 5].

 

При помощи этого приспособления в древности добывали зайцев и охотились на более крупного зверя, даже львов, а также использовали рунгу в военных целях. Прямой удар этим предметом по голове проламывал противнику череп. Однако в условиях охоты, прежде всего, ценились точные броски рунгу в цель с определенного расстояния, поэтому неудивительно, что в качестве тренировки стали проводиться соревнования по метанию рунгу. От участника требуется хорошая пространственная ориентация, сильный верхний плечевой пояс, точность и меткость броска.

 

Чатуранга – древнеиндийская настольная игра, первый известный прообраз шахмат. Очевидно, что именно занятия шахматами в наибольшей степени способствуют повышению уровня интеллектуального развития, умению концентрировать внимание на решении задач в условиях ограниченного времени, логически мыслить, анализировать возникающие ситуации и делать прогнозы, развивая память и внимание, воспитывая целеустремлённость. Редкий студент никогда не пробовал свои силы за шахматной доской. Поэтому молодым людям было крайне интересно поучаствовать в обычной с виду игре по необычным правилам, когда за доской могут разместиться сразу 4 участника.

 

Первым упоминанием об игре чатуранга считается отрывок из написанного на санскрите романа «Харчашарита», созданного поэтом Баной при дворе короля Харши в середине VII века [см.: 9]. Персидский историк Бируни в своём труде об Индии около 1030 года оставил описание чатуранги для четырёх игроков, когда на доске размещались четыре комплекта фигур, состоявших из короля, слона, коня, ладьи и четырёх пешек (см. рисунок) [см.: 3]. В разных источниках и интерпретациях звучат разные особенности древних правил, однако в целом ходы каждой из фигур были аналогичны современным.

 

image001

Рисунок 1 – Доска для игры в чатурангу

 

От индусов позже игру переняли персы и назвали ее Чатранг, далее игра распространилась среди арабов, трансформировалась и получила название Шатрандж. Шатрандж представлял собой уже непосредственный предшественник шахмат, когда за доской осталось только два участника, и они играли по современным правилам, за исключением ферзя, который мог перемещаться только на одно поле в любом направлении и пешек, которые могли сделать первый ход только на одну клетку и не могли брать на проходе. В таком виде Шатранж пришел в Европу в Х веке, а с конца XV века предстал уже современными шахматами [см.: 9].

 

Таким образом, при проведении фестиваля каждый молодой человек или девушка могли выбрать для себя тот представленный вид спорта, который оказывался им больше по душе и соответствовал их уровню физической подготовленности. Так, более спортивные студенты, в том числе и девушки, проверяли свои силы в прыжке куобах на дальность; юноши одногруппники чаще соревновались в борьбе өгiз тарту, для большинства девушек было более оптимально и интересно посоревноваться в метаниях, ну и наибольший интерес у всех присутствующих вызвали древние шахматы. За все время проведения игр вокруг столика с чатурангой было не протолкнуться. Игры проходили в нескольких вариантах вчетвером, пара на пару и даже группа на группу. Всего за три часа проведения спортивной части фестиваля было охвачено около 90 студентов. Со слов участников, они получили много положительных эмоций и пополнили свой багаж знаний в области спорта. Практически все студенты отметили, что до этого они никогда не слышали и соответственно ничего не знали о представленных видах спорта.

 

В проведении данных мероприятий и состоит ценностная составляющая физической культуры, которая призвана популяризировать массовое увлечение подрастающего поколения физическими упражнениями, воспитывать физически здоровую и гармонически развитую личность, сочетающую в себе единство духа и тела; сформировать национальную спортивную культуру и повысить национальное самосознание общества; средствами спорта сделать молодых людей более толерантными и лучше понимающими представителей других народностей и рас. Главное – это суметь грамотно и ненавязчиво увлечь молодого человека занятиями спортом, в том числе через историю и культуру. В этом и состояла основная цель спортивной составляющей фестиваля, которая сумела успешно выполнить все поставленные перед ней задачи.

 

Список литературы

1. «О признании новых видов спорта мас-рестлинг, хапсагай, якутские национальные прыжки, северное многоборье». Государственный комитет РФ по физической культуре и спорту. 16 июля 2003 г. Приказ № 546.

2. Беринг В. Камчатские экспедиции. – М.: Эксмо, 2012. – 480 с.

3. Биpуни A. P. Индия. – M.: Лaдомиp, 1995. – 727 с.

4. Кочнев В. П. Якутские прыжки: учебное пособие. – Якутск: Издательство ЯГУ, 1997. – 130 с.

5. Львова Э. С. Этнография Африки: учебное пособие. – М.: Издательство Московского университета, 1984. – 248 с.

6. Ойунский П. А. Олонхо «Ньургун Боотур Стремительный». – М.: Дизайн. Информация. Картография, 2007. – 400 с.

7. Сидоренко А. С., Пригода Г. С. Интеграция игрового контента в рамках занятий по физической культуре студентов вуза. – СПб.: ГУАП, 2023. – 46 с.

8. Сидоренко А. С., Карсакбаева К. Э. Национальные виды спорта Казахстана: возрождение и развитие // Сборник материалов Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. «Физическая культура и спорт в системе образования России: инновации и перспективы развития». – СПб.: СПбГУ, 2022. – С. 379–389.

9. Murray H. J. R. A History of Chess. – Oxford: Clarendon Press, 1913. – 946 p.

10. В ГУАП прошел фестиваль национальных культур. – URL: https://hf-guap.ru/2023/12/07/v-guap-proshel-festival-natsionalnyh-kultur/ (дата обращения 23.12.2023).

 

References

1. “On the Recognition of New Sports: Mas-Wrestling, Hapsagai, Yakut National Jumping, Northern All-Around”. State Committee of the Russian Federation for Physical Culture and Sports [O priznanii novykh vidov sporta mas-restling, khapsagay, yakutskiye natsionalnyye pryzhki, severnoye mnogoborye”. Gosudarstvennyy komitet RF po fizicheskoy kulture i sportu]. July 16, 2003 Order no. 546.

2. Bering V. Kamchatka Expeditions [Kamchatskiye ekspeditsii]. Moscow: Eksmo, 2012, 480 p.

3. Biruni A. P. India [India]. Moscow: Ladomir, 1995, 727 p.

4. Kochnev V. P. Yakut Jumps [Yakutskiye pryzhki: Uchebnoe posobiye]. Yakutsk: Izdatelstvo YaGU, 1997, 130 p.

5. Lvova E. S. Ethnography of Africa [Etnografiya Afriki: Uchebnoe posobiye]. Moscow: Izdatelstvo Moskovskogo universiteta, 1984, 248 p.

6. Oyunsky P. A. Olonkho “Nurgun Bootur the Swift” [Olonkho “Nurgun Bootur Stremitelnyy”]. Moscow: Dizayn. Informatsiya. Kartografiya, 2007, 400 p.

7. Sidorenko A. S. Prigoda G. S. Integration of Game Content within the Framework of Physical Education Classes for University Students [Integratsiya igrovogo kontenta v ramkakh zanyatiy po fizicheskoy kulture studentov vuza]. St. Petersburg: GUAP, 2023, 46 p.

8. Sidorenko A. S., Karsakbaeva K. E. National Sports of Kazakhstan: Revival and Development [Natsionalnyye vidy sporta Kazakhstana: vozrozhdeniye i razvitiye]. Sbornik materialov Vserossiyskoy nauchno-prakticheskoy konferentsii s mezhdunarodnym uchastiem. “Fizicheskaya kultura i sport v sisteme obrazovaniya Rossii: innovatsii i perspektivy razvitiya” (Collected Materials of All-Russian Scientific and Practical Conference with International Participation “Physical Culture and Sports in the Russian Education System: Innovations and Development Prospects”). St. Petersburg: SPbGU, 2022, pp. 379–389.

9. Murray H. J. R. A History of Chess. Oxford: Clarendon Press, 1913, 946 p.

10. A Festival of National Cultures Was Held at SUAI. Available at: https://hf-guap.ru/2023/12/07/v-guap-proshel-festival-natsionalnyh-kultur/ (accessed: 23 December 2023).

 

Ссылка на статью:
Сидоренко А. С. Спортивная составляющая фестиваля национальных культур // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2023. – № 3. – С. 83–90. URL: http://fikio.ru/?p=5379.

 

© Сидоренко А. С., 2023

УДК 130.2

 

Выжлецов Павел Геннадиевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, доцент, кандидат философских наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: vyzhletsov@mail.ru

SPIN: 9342-8082

Выжлецова Наталья Викторовна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра рекламы и современных коммуникаций, доцент, кандидат культурологии, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: maus72@mail.ru

SPIN: 9318-8158

Авторское резюме

Состояние вопроса: Методология и основные понятия культурологии Б. Малиновского до сих пор вызывают интерес. Различные исследователи по-разному определяют их содержание и дают им неодинаковые оценки.

Методы исследования: Путем применения методов как компаративного, так и герменевтического анализа была осуществлена реконструкция используемого понятийного аппарата Б. Малиновского и дана выборочная характеристика рецепций его научного наследия.

Результаты: Осуществлена реконструкция основных идей и понятий функционалистской концепции культуры Б. Малиновского, а также постепенно изменяющегося осмысления и оценки его вклада в развитие представлений о культуре в целом, что и представляет наибольшую сложность. Последняя связана с тем, что при продумывании современных реалий мы встречаемся с ограниченным терминологическим аппаратом. Для преодоления указанной сложности были выявлены такие специфические черты понятия «рецепция», как историчность, отношение современности к традиции (современность – классика), диалог. В результате применения данного понятия к наследию Б. Малиновского сделан вывод, что рецепция его достижений представителями научного сообщества в социокультурной антропологии и культурологии претерпевает постепенные изменения.

Область применения результатов: культурология; социокультурная антропология; философия культуры; этнология.

Выводы: В ракурсе современной рецепции научного наследия Б. Малиновского он сам, как и А. Р. Рэдклифф-Браун, рассматривается в качестве основателя «парадигмы» в социокультурной антропологии, заложившего предпосылки для преодоления позитивистского подхода в этой области исследований и изменившего представления о сути культуры. В культурологической рецепции основоположник культурологии Л. Уайт, подчеркивая достижения и выявляя недостатки функционалистской концепции Б. Малиновского, включил исследование структуры и функций культурных систем в предметное поле культурологии, а функциональный тип интерпретации культуры ввел в состав задач культуролога и своего системного метода исследования культуры.

 

Ключевые слова: рецепция; функционализм; Б. Малиновский; социокультурная антропология; культурология; культура.

 

Receptions of B. Malinowski’s Functionalist Conception of Culture in Sociocultural Anthropology and Cultural Studies

 

Vyzhletsov Pavel Gennadyevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Associate Professor, PhD, Saint Petersburg, Russia.

Email: vyzhletsov@mail.ru

Vyzhletsova Natalya Viktorovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Associate Professor, PhD, Saint Petersburg, Russia.

Email: maus72@mail.ru

Abstract

Background: The methodology and basic concepts of B. Malinowski’s cultural studies are still of interest. Researchers define their content in different ways and give them different assessments.

Research methods: By applying the methods of both comparative and hermeneutic analyzes, the used conceptual apparatus of B. Malinowski was reconstructed and a selective characteristic of the receptions of his scientific heritage was given.

Results: The reconstruction of the main ideas of B. Malinowski’s functionalist conception of culture, as well as the gradually changing evaluation of his contribution to the development of ideas about culture in general, which is the most difficult, has been carried out. The latter is due to the fact that when thinking through modern realities, we encounter a limited terminological apparatus. To overcome this complexity, such specific features of the concept of “reception” as historicity, the relationship between modernity and tradition (modernity – classics), dialogue were identified. Applying this concept to B. Malinowski’s heritage, we concluded that the reception of his achievements by representatives of the scientific community in sociocultural anthropology and cultural studies undergoes gradual changes.

Research implications: cultural studies; culturology; sociocultural anthropology; philosophy of culture; ethnology.

Conclusion: From the perspective of the modern reception of B. Malinowski’s scientific heritage, he himself, like A. R. Radcliffe-Brown, is considered as the founder of the “paradigm” in sociocultural anthropology. B. Malinowski laid the prerequisites for overcoming the positivist approach in this field of research and changed the idea of culture essence. In culturological reception, L. White, the founder of culturology, emphasizing the achievements and identifying faults of B. Malinowski’s functionalist conception, included the study of the structure and functions of cultural systems in the subject field of culturology. He introduced the functional type of interpretation of culture into the tasks of a culturologist and his systemic method of studying culture.

 

Keywords: reception; functionalism; B. Malinowski; sociocultural anthropology; cultural studies; culture.

 

Введение. Понятие рецепции

Прежде, чем рассматривать взгляды Б. Малиновского, необходимо обратиться к понятию «рецепция» в современном гуманитарном знании. Согласно В. Л. Махлину, возникновение современного термина «рецепция» в гуманитарном, философском и частично естественно-научном знании является следствием определенного «социально-исторического события» [9, с. 211]. Данное «событие» он связывает с переориентацией указанных областей исследований в контексте нового осмысления истории. Последнее предполагает переосмысление истории в плане приложения опыта «революционной эпохи 1920-х годов» к глобальным проблемам, сложившимся в общественной жизни и получившим отражение в гуманитарных исследованиях в 1960-х годах [см.: 9, с. 211]. Обозначенное положение вещей нашло свое воплощение в процедурах эмансипации от догматических установок, содержащихся как в специфике позитивистского мышления, так и в формально-историческом и идеалистическом подходах [9, с. 211].

 

Современное представление о рецепции складывается в первую очередь в немецком направлении герменевтической мысли [см.: 9, с. 211]. В поле гуманитарного, социально-исторического знания понятие «рецепция» ввел Г. Блюменберг в статье «Порог эпох и рецепция» (1958), связывая переход от античности к христианству, т. е. «порог эпох» с малозаметными изменениями и процессами. Тем самым он «предвосхитил теорию “смены парадигм” Т. Куна (1962)» [9, с. 215–216]. Махлин уточняет, что в центре внимания Т. Куна находились не сами научные революции, а их «рецепция» в контексте истории естествознания, «т. е. влияние, воздействие естественно-научных открытий на научные сообщества» [9, с. 217]. Согласно же Г. Р. Яуссу, «термин “рецепция” знаменует, в сущности, “cмену парадигмы”» в гуманитарном знании [9, с. 212].

 

На основе исследования В. Л. Махлина, дистанцируясь от специфических философско-герменевтических деталей спора между Х.-Г. Гадамером и Г. Р. Яуссом, представляется возможным выделить такие важные черты рецепции, как историчность; отношение современности к традиции (современность – классика), которое претерпевает постепенные изменения; сопоставимость со «сменой парадигм»; диалог. На этих основаниях понятие «рецепция» по сути представляет собой напряженный и насыщенный диалог (критика, оценка и признание достижений автора, а также развитие его идей в последующих концепциях в перспективе формирования новой парадигмы) современности с традицией, как правило, предполагающий временную дистанцию.

 

Функционалистская концепция культуры Б. Малиновского

Функционализм как направление, а также и школа в социокультурной антропологии возник в результате изменения объекта исследования и был отчасти связан с системой колониализма. Для того, чтобы наиболее эффективно управлять незападными народами, ведущими традиционный образ жизни, согласно Б. Малиновскому, необходимо познать их склад ума, мировоззренческие установки, которые находятся в зависимости от культурных и общественных форм. Иначе говоря, познать культуру и общественный строй этих народов. В результате принципиальной задачей выступило изучение функционирования таких элементов (институтов) культурной и общественной жизни, которые гарантируют существование и выживание сообщества (племени, народа). Поэтому для Б. Малиновского культура есть такая целостная система, которая действует, то есть функционирует с целью удовлетворения человеческих потребностей.

 

Согласно Б. Малиновскому и А. Р. Рэдклифф-Брауну, основоположникам функционализма при изучении культурных и общественных явлений необходимо руководствоваться данными наблюдения, в первую очередь исходя из форм и функций феноменов. На этом основании функционалистский подход представляет собой методологию полевых этнографических исследований, предполагающую сравнительный анализ различных культур [см.: 12, с. 19]. В целом же в функционализме акцент делался на изучении элементов культуры либо как частей культурной или общественной системы (структуры), либо как их функций [см.: 3, с. 37].

 

У истоков функционализма как направления в антропологии находится разработка как функционалистской терминологии (включая понятия «структура», «функция», в частности, у Г. Спенсера), так и некоторых теоретических принципов в контексте становления социологии как науки в XIX – начале ХХ в. В данном контексте необходимо отметить, что идеи Спенсера оказали влияние на концепцию человека и культуры Б. Малиновского, исходившего из первенства биологических потребностей [см.: 2, с. 268].

 

Также необходимо подчеркнуть, что Э. Дюркгейм стремился дистанцироваться от проведения аналогии между обществом и организмом, утверждая, что лишь на основе изучения функций возможно постижение «корней» явлений. Исследователи отмечают, что «под “функцией” он понимал “отношение соответствия”, существующее между социальным фактом и некоторой “социальной потребностью”» [11, с. 177]. При этом Э. Дюркгейму было присуще антипсихологическое понимание функции: «Функция социального факта может быть только социальной, т. е. она заключается в создании социально полезных результатов» [11, с. 178]. А. Р. Рэдклифф-Браун разделял указанное положение, а Б. Малиновский его отрицал, и, как следствие, между ними сложились принципиальные разногласия [11, с. 177]. В результате в поздний период научной деятельности Рэдклифф-Браун отрицал самостоятельное существование культуры, считая ее целиком производной от общественной жизни.

 

Бронислав Каспар Малиновский (1884–1942), наряду с А. Рэдклифф-Брауном, – один из основателей современной британской социальной антропологии и родоначальник функционализма как направления в этой области знания. К основным работам Малиновского относятся следующие: «Семья у аборигенов Австралии. Социологическое исследование» (1913), «Аргонавты Западной части Тихого океана» (1922), «Функциональная теория» (1939), «Научная теория культуры» (1944).

 

В современной социокультурной антропологии опыт полевых исследований признается в качестве необходимого для становления антрополога как ученого. Принципиальный вклад в формирование данного представления внес Б. Малиновский.

 

В 1915 г. он отправился в экспедицию на Тробрианские острова, где более двух лет занимался полевыми, экспериментальными исследованиями. В связи с этим в британской научной традиции сложилось представление, что социальная антропология берет свое начало в 1915 г. [см.: 10, с. 1219]. На основе полученного опыта Б. Малиновский создал работу «Аргонавты Западной части Тихого океана» (1922), которая стала основой ряда монографий [см.: 10, с. 1219]. Полевые исследования на Тробрианских островах привели его к выводам как теоретического, так и методологического характера.

 

Теоретическим путем Малиновский пришел к убеждению о необходимости целостного изучения культуры, иначе говоря, любой ее элемент можно понять, лишь соотнося его с культурой в целом. Так, считая задачей полевой этнографии (антропологии) открытие законов жизни сообщества (племени) [см.: 6, с. 30], он утверждал, что «…этнограф должен исследовать все пространство племенной культуры во всех ее аспектах» [6, с. 29]. При изучении каждого элемента культуры необходимо достичь такой логичности, закономерности и упорядоченности, которые должны иметь место и при их объединении в одно целое [см.: 6, с. 29].

 

Малиновский разработал методологический прием такого включенного наблюдения, которое, с его точки зрения, позволяет увидеть мир глазами местных жителей. С этой целью он жил в палатке среди хижин меланезийцев, принимал участие в их повседневной жизни, уделял принципиальное внимание изучению местного языка. В результате Малиновский выработал основные положения метода полевого исследования. Согласно этим положениям, ученый обязан как ставить «научные цели», так и «знать те ценности и критерии», которым следует «современная этнография»; обеспечивать себе особые условия для работы, иначе говоря, жить среди местных жителей; использовать несколько специальных методов для сбора материалов и их изучения [см.: 6, с. 25]. При этом Малиновский уточнил задачу, состоявшую в установлении таких типичных способов «мышления и чувствования», которые соответствуют «институтам и культуре данного общества» [6, с. 41].

 

В труде «Аргонавты…» Малиновский создал программу этнографического (социально-антропологического) исследования, включавшую в себя формулировку теоретических, методологических аспектов и цели научной работы. В результате он писал о трех путях, которые ведут «к цели этнографических исследований»: 1) посредством метода «статистического документирования» обязаны быть отчетливо показаны как «организация племени», так и «анатомия его культуры»; 2) с помощью скрупулезных наблюдений в виде дневниковых этнографических записей необходимо заполнить указанные формы таким содержанием, которое касается «действительной жизни и типов поведения» племени и состоит из «случайных», неучтенных «факторов»; 3) необходимо представить «документ туземной ментальности» посредством собирания типических высказываний, «фольклорных элементов и магических формул» [6, с. 42]. Малиновский подводил итог: «…целью является осмысление мировоззрения туземца, отношение аборигена к жизни, понимание его взглядов на его мир» [6, с. 42]. Такая научная установка Малиновского была воспринята как программа принципиальных преобразований в сфере социальной антропологии. Под его влиянием принципиальным условием научной деятельности антрополога стало проведение полевых исследований, которые требовалось совмещать с теоретическим осмыслением полученных данных.

 

Функционалистская теория и методология была, в первую очередь, разработана в сочинениях: «Функциональная теория» (1939), «Научная теория культуры» (1944).

 

В работе «Функциональная теория» Малиновский утверждал, что «функционализм» не находится в оппозиции ни к эволюционизму, ни к историзму, ни к диффузионизму, а лишь считает необходимым определение функций и формы культурных явлений. Он полагал, что «функционализм» есть метод, предваряющий анализ культуры и дающий исследователю «критерии» для сравнения культурных явлений [см.: 7, с. 144].

 

Малиновский определял термин «функция» как результат действия какого-либо явления в социокультурной жизни народа. Функциями наделялись как результаты деятельности, так и общественные группы и институты, а сама функция обозначала «удовлетворение некоторой потребности» [11, с. 181]. Другая специфическая черта функции заключалась в ее неотделимости от культуры. В отличие от А. Р. Рэдклифф-Брауна, предметом социально-антропологического изучения для Малиновского выступала культура. Теоретические основы функционалистского подхода были представлены им в работе «Научная теория культуры» [10, с. 1219]. Согласно Малиновскому, функциональная теория выступает как теория культуры и ее основой являются биологические факторы. Он определял человеческую природу через «биологический вид», которому необходимо выживать, продолжать свой род и т. д., а для этого необходимо исполнять простейшие «требования» [см.: 7, с. 41]. Более того, он подчеркивал, что «…физиология трансформируется в знания, верования и социальные узы» [7, с. 89]. Отсюда следовало, что представление о потребностях выступило в качестве определяющего для концепции культуры Малиновского. При этом он различал «органические, или базовые» (т. е. «потребности тела»), и «производные» («культурные»). Биологические потребности удовлетворяются посредством формирования «вторичной искусственной среды», которая «есть культура». В результате возникновения культуры формируется «культурное качество жизни», которое порождает «производные» («культурные») потребности. В собственно культурных потребностях выделил «инструментальные императивы» и «интегративные императивы». Источником инструментальных императивов выступали такие виды деятельности, как экономическая, нормативная, образовательная, политическая, а, в отличие от них, к интегративным Малиновский относил магию, религию и науку [см.: 7, с. 42]. Современные исследователи приходят к выводу, что культура здесь понималась как в инструментальном плане, то есть в качестве средства для удовлетворения потребностей, так и функциональном ракурсе, то есть как «целостная единица» [11, с. 182]. Разрабатывая свою концепцию, Малиновский связал функциональное изучение культуры с институциональным [см.: 11, с. 182]. Понятием «институт» он обозначал «единицу организации» человеческого сообщества, предполагающую «соглашение по поводу… ряда традиционных ценностей, которые объединяют группу людей» [7, с. 43]. Согласно Малиновскому, институты осуществляют интегральное удовлетворение потребностей. Отсюда следовало, что как «функциональный», так и «институциональный» анализ способствуют строгому определению культуры: «Культура – это единое целое, состоящее частью из автономных, частью из согласованных между собой институтов» [7, с. 44]. Главная задача культуры заключается в удовлетворении всей совокупности потребностей человека. Таким образом, функционалистская концепция культуры основывалась на широком истолковании термина «функция», а процесс исследования был направлен на дефиницию функции какого-либо явления.

 

Малиновский сформулировал несколько «аксиом функционализма», и в их контексте определил культуру как такой «инструментальный аппарат», посредством которого человек разрешает проблемы, возникающие в процессе «его взаимодействия со средой с целью удовлетворения своих потребностей» [7, с. 127].

 

Ниже Малиновский конкретизировал свое понимание существа культуры. Культура представляет собой систему «участников, видов деятельности и отношений», и каждая из ее частей выступает в качестве средства для реализации конкретной «цели». При этом она целостна, а ее элементы зависят друг от друга. В качестве трехчастной системы культура направлена на решение «жизненно важных задач», все же ее части «организованы в институты» (в частности, семья, группа). Предназначение указанных институтов заключается в сотрудничестве в сферах хозяйства, политики, юриспруденции, образования. На основании специфики «типов деятельности» Малиновский обозначил динамику культуры, подразделяя ее на такие составляющие, как образовательная, экономическая, социально-контролирующая, познавательная, религиозная, моральная и художественная [см.: 7, с. 127–128]. Далее он определил понятие «культурный процесс». Последний предполагал наличие людей и отношений между ними, которые характеризовались наличием организации, использованием артефактов, общением (речь, символические средства). На этом основании Малиновский обнаружил взаимосвязанные «измерения культурного процесса» – «артефакты, организованные группы и символика» [7, с. 128].

 

Необходимо отметить, что биологизированное осмысление культуры, присущее поздним работам, не дает представления о его взглядах в целом. Так, понимание культуры, раскрытое Малиновским в трудах этнографического характера, демонстрирует, в частности, что родственные отношения выступают скорее в качестве основы «всех видов деятельности тробрианцев» [10, с. 1220], чем в виде биологических характеристик. Например, с точки зрения Малиновского, именно земледелие определяет в меланезийском обществе социально-экономические отношения, которые носят как родственный, так и общинный характер (деревенская община). При этом Малиновский разработал особую методику исследования родственных отношений.

 

Рецепции концепции культуры Б. Малиновского в социокультурной антропологии и культурологии

Учитывая, что социокультурная антропология развивалась в процессах взаимных этнологических и гуманитарно-теоретических влияний, в первую очередь, в Англии и США, а также в Германии и Франции, а также то, что понятие и предмет культурологии были обозначены Л. Уайтом, приведем пример понимания изменения парадигм, представленный Д. Маркусом в 2000-е годы на примере американской традиции. Согласно Маркусу, развитие социокультурной антропологии в США осуществлялось в рамках двух основных «парадигм», то есть специфических способов определения объекта, и, возможно, предмета исследования, постановки и решения научных проблем.

 

Во-первых, это «парадигма “народов и регионов”», заложенная Б. Малиновским в Британии и Ф. Боасом в США в первой половине XX века, которая характеризуется как «традиционная» [см.: 8, с. 44]. Причем Маркус уточняет, что в этот период «традиционная модель этнографического исследования, условно говоря – “модель Малиновского”», выступала в качестве центральной для антропологической области знания [8, с. 44]. Задача, поставленная перед антропологией, заключалась в обогащении «некоего глобального этнографического архива» посредством новых сравнительных полевых исследований [8, с. 43–44]. Объектом изучения выступали традиционные общества и культуры. Социальная и культурная антропология должна была внести свой вклад в разработку «общей науки о человеке» [8, с. 44].

 

Во-вторых, в 1990-е годы в социокультурной антропологии США место парадигмы «народов и регионов» заняла парадигма «процессов формирования и трансформирования культурной и социальной идентичности» [8, с. 49] человека, предполагающая изучение и современных западных культур. Указанные процессы, обусловленные состоянием глобализации мира, воплотились также и в усиливающемся характере междисциплинарности знаний. Эти процессы вызывают к жизни новые вопросы, в частности, относительно единства и целостности социокультурной антропологии, ее интегративных основ, что относится также и к задачам философско-антропологического исследования.

 

В отечественных исследованиях 2010-х годов делается вывод, что функционализм утвердился в качестве «господствующей парадигмы» [11, с. 179] в социальной антропологии в Великобритании в 1920-х годах.

 

Возвращаясь к диалогу и проблематике постепенного изменения парадигм внутри антропологической традиции, отметим, что основатель структурализма К. Леви-Стросс (1942) утверждал, что Б. Малиновский внес важнейший вклад в развитие гуманитарных наук. Так, Малиновский был первым, кто в области антропологии соединил вместе «этнологию и психоанализ» как наиболее «революционные области» научного исследования, и, поставив индивидуальное психическое развитие в зависимость от типических моделей культуры, сообщил психоанализу новое дыхание [см.: 5, с. 16]. Вместе с тем Леви-Стросс подвергал критике его теоретические построения, отмечая при этом почти совершенное пренебрежение как исторической перспективой, так и артефактами «материальной культуры» [5, с. 16].

 

Ученик Б. Малиновского Э. Эванс-Причард в работе, посвященной истории антропологических учений (1981), подчеркивал, что идея и практика проведения полевых исследований, включая изучение языка местных жителей и, соответственно, их культуры, принадлежит Малиновскому [см.: 16, с. 240]. Одновременно Эванс-Причард критиковал Малиновского как теоретика, неспособного к «абстрактному анализу» социальных явлений, и именно по этой причине у последнего не сложилось представление о «структуре» [см.: 16, с. 241–242]. В то же время анализ текстов Б. Малиновского свидетельствует о движении его мысли от выявления функций культуры к ее пониманию как целостного и системного образования. Также Эванс-Причард, подчеркивая значимость исторического знания, критиковал Малиновского и за то, что тот следовал образцу естествознания. Однако исследования 2000-х годов по меньшей мере поставили под вопрос однозначность последнего утверждения Эванс-Причарда. Так, согласно Д. Маркусу, публикация дневниковых записей Малиновского в 1967 году продемонстрировала противоречие между спецификой полевых этнографических исследований и той позитивисткой терминологией, которая использовалась в академической антропологической традиции, приводившей в том числе и к ограниченному пониманию сути культуры [8, с. 47]. Таким образом, предпосылки для перехода от позитивистского подхода к историческому и гуманитарному складывались постепенно.

 

В современной отечественной традиции А. К. Байбурин (2005) признает непреходящий научный вклад Б. Малиновского в развитие гуманитарного знания вообще в том, что последний изменил «взгляд на природу культуры» [1, с. 6]. Культура здесь предстает в качестве такой структуры, которая находится в соответствии с основополагающими человеческими потребностями [1, с. 6].

 

Обращаясь к современной культурологической рецепции, необходимо отметить следующее. Идея Малиновского о том, что «факт становится фактом культуры тогда, когда индивидуальный интерес перерастает в систему организованных действий», которая принята в определенном сообществе [15, с. 38], вызвала резкую критику Л. Уайта. С его точки зрения, основанием культуры выступает способность человека к созданию и пониманию символов, то есть к символизации, а не системный и организованный характер действий, определяемый интересом.

 

Создатель культурного эволюционизма как направления и школы в американской культурной антропологии и в ее рамках культурологии как науки Л. Э. Уайт называл Б. Малиновского, наряду с А. Р. Рэдклифф-Брауном, главой и выдающимся представителем функциональной этнологической школы, которая в 30-х гг. стала ведущей в Великобритании и США. Уайт определял данную школу как неэволюционную, а иногда антиэволюционную [см.: 14, с. 47]. По Уайту, исходный недостаток функционализма в целом и концепции Малиновского в частности (присущий также Ф. Боасу, М. Мид, А. Рэдклифф-Брауну и др.) заключается в отказе от изучения происхождения культуры. По этому поводу Уайт заметил, что Б. Малиновский с пренебрежением относится к поиску «истоков культуры» [14, с. 121]. Таким образом, принципиальный вопрос для родоначальника культурного эволюционизма Л. Уайта Малиновский считал бесполезным.

 

Уайт обращал внимание на противоречивость некоторых антропологических суждений Малиновского, который утверждал, что обычай кула (обмен ручных браслетов на ожерелья из бусин у меланезийцев Тробрианских островов) является экономическим институтом, то есть обменом полезными вещами и материальными ценностями. При этом сам же Малиновский пояснял, что обмен кула не носит прямого бартерного характера, «с оценкой эквивалентности и торгом» [14, с. 306]. Пытаясь объяснить этот обычай, Малиновский сопоставлял его с традицией переходящих спортивных кубков в американских колледжах. Однако даже в этом случае, как отмечал Л. Уайт, передача кубка победителю не имеет экономического характера, так как речь идет не об изготовлении и продаже, а об использовании кубков «в качестве призов» [14, с. 307]. Для Л. Уайта было очевидно, что обычай кула носит характер социально-психологической игры, происходящей по правилам и согласно ритуалу, участие в которой считается привилегией. Уайт отмечал, что в данном обычае, как и в случае потлача, мы встречаемся с игрой, предназначение которой заключается в том, чтобы «оказать почесть и выделить человека» [14, с. 306]. Он утверждал: «Раковины и ожерелья – лишь инструменты, с помощью которых ведется игра… Вещи обретают ценность благодаря участию в игре» [14, с. 306]. Отсюда особая важность вещей определяется именно игрой [14, с. 306].

 

Л. Уайт также подчеркивал, что в конце 1920-х – начале 1930-х гг. влияние в антропологии функциональных школ Малиновского и Рэдклифф-Брауна было принципиальным, что привело к изменению интеллектуальной позиции Ф. Боаса и его последователей. Согласно Уайту, на первых порах «группа Боаса» в американской этнологической школе подвергала функционализм суровой критике и насмешкам. Однако по мере того, как увеличивалось число сторонников функционализма, и последний достиг успехов в противодействии философским идеям «американской исторической школы», Ф. Боас начал распространять учение, обозначенное им как «культурная динамика», то есть он «разъяснял, что необходимо понимать, как работают культуры, что мы должны воспринимать культуры как интегральное целое и т. д. … “Культурная динамика” была представлена как особый вклад Боаса. Тем не менее по сути это был функционализм…» [14, с. 553–554].

 

С точки зрения изучения проблемы рецепции научного наследия Б. Малиновского в культурологии следует отметить, что, несмотря на острую критику некоторых положений учения Б. Малиновского и его функциональной школы, Л. Уайт ввел в состав предмета культурологии изучение структуры и функций культурных систем наряду с исследованием эволюционных процессов в культуре, а также диффузии (или «миграций культуры») и ее последствий [см.: 14, с. 79; 4, с. 82].

 

Наконец, Л. Уайт включил формально-функциональный тип интерпретации культуры в состав своего системного подхода к изучению культуры наряду с эволюционистским и временным (или историческим). Он утверждал, что выбор пути исследования находится в зависимости «от объекта или от склонности исследователя», но при этом «все три способа изучения и интерпретации равноценны» [14, с. 81].

 

Сама идея статьи Уайта «Теория эволюции в культурной антропологии. Историзм, эволюционизм и функционализм как три типа интерпретации культуры» появилась в ходе дискуссии на семинаре для студентов старших курсов Чикагского университета. Согласно Уайту, студенты были убеждены, что если ученый придерживается определенного подхода, в частности, эволюционизма, то он отрицает основные положения двух других и выступает против них: «Такое представление, возможно, покажется невероятным в 1975 г., но в 30-е годы оно было зачастую преобладающим; корпоративность, которая объединяла корифеев и их последователей, составлявших научные “школы”, была сильна» [14, с. 474]. Вышеуказанную статью Уайт целиком посвятил утверждению того, что функционализм является равноценным видом интерпретации культуры наряду с историческим и эволюционистским.

 

В связи с этим Уайт и определил функционализм как равноценный тип интерпретации культуры и ввел его в число трех оперативных задач культуролога: «…1) вычленить, определить и классифицировать типы социальных структур; 2) понять, каким образом каждая часть соотносится с остальными и как они все интегрированы в единое целое; 3) наметить путь социальной эволюции в обоих ее аспектах: структурном и функциональном» [14, с. 197].

 

Л. Уайт подчеркивал, что до 1890-х гг., когда «реакционное, антиэволюционистское направление», возглавляемое Ф. Боасом, стало доминировать в культурно-антропологических исследованиях, и «эволюционистские интерпретации были отвергнуты» [14, с. 477–478], два выдающихся представителя антропологии XIX в., Л. Морган и Э. Тайлор «различали упомянутые три вида процессов и строили свою работу с учетом их» [14, с. 478].

 

По мнению Л. Уайта, культурология (и культурная антропология) нуждаются во всех трех методах интерпретации культуры: историческом/временном (история обычаев, институтов, идей, форм искусства и т. д.); эволюционистском/формально-временном (эволюция отдельных черт культуры институтов, философских систем, эволюция культуры в целом); функционалистском/формально-функциональном (изучение социальной структуры и функции, «анатомии» и «физиологии» культур и обществ). Согласно Уайту, все указанные методы определяются целями и задачами исследователя, и при этом «один тип интерпретации столь же правомерен и необходим, как и другие. И все три – существенны, если мы хотим видеть науку сбалансированной и полной» [14, с. 495].

 

Итак, подчеркивая достижения (принципиальное влияние на развитие антропологии в Великобритании и США) и выявляя недостатки функционалистской концепции Б. Малиновского (отказ от изучения происхождения культуры, недостатки в интерпретации антропологических данных), Л. Уайт включил исследование структуры и функций культурных систем в предметное поле культурологии, а функциональный тип интерпретации культуры (исследование «морфологии» культуры) считал равноценным историческому и эволюционному, ввел его в состав оперативных задач культуролога и своего системного метода исследования культуры.

 

Выводы

Таким образом, «рецепция» научных достижений Б. Малиновского представителями научного сообщества, объединенного в наше время термином «социокультурная антропология», претерпевает постепенные изменения. Не претендуя на исчерпывающую полноту, выделим как некоторые оценки достижений Малиновского, так и его критику.

 

В 1940-х годах К. Леви-Стросс высоко оценивал объединение этнологических и психоаналитических знаний в области антропологии, осуществленных Малиновским, одновременно критикуя последнего за невнимание как к историческим исследованиям, так и к изучению данных материальной культуры.

 

В частности, в работе «Эволюция культуры…» (1959) Л. Уайт критиковал Малиновского за неверное, с его точки зрения, понимание основ культуры; за отказ от изучения исторического возникновения культуры; за некорректную интерпретацию некоторых этнографических фактов, в частности, обычая кула. Вместе с тем Уайт признавал Б. Малиновского, наряду с А. Р. Рэдклифф-Брауном, родоначальником функционалистской школы в антропологии и высоко оценивал его вклад в формирование нового подхода к анализу культуры как целостного образования, предполагающего вопросы о способах ее функционирования.

 

В очерках, посвященных истории антропологических учений (нач. 1950 – нач. 1970-х гг.) Э. Эванс-Причард подверг критике теоретические разработки Малиновского, в частности, за отсутствие четкого представления о том, что есть структура, а также за следование образцу естествознания. В то же время Эванс-Причард признавал, что методология и практика проведения полевых исследований, предполагающая изучение традиционных культур, принадлежит Малиновскому.

 

В 2000-е годы Д. Маркус подчеркивает, что этнографические дневники Малиновского являются свидетельством постепенно складывающихся предпосылок для преодоления позитивизма в антропологии. Также Маркус считает Малиновского основателем «парадигмы» в социокультурной антропологии в США. В этот же период А. К. Байбурин признает непреходящий научный вклад Б. Малиновского в том, что последний изменил «взгляд на природу культуры» [1, с. 6] вообще.

 

На этом основании современная рецепция научного наследия Б. Малиновского предполагает следующее: он сам (или совместно с А. Р. Рэдклифф-Брауном) выступил основателем «парадигмы» в социокультурной антропологии; заложил предпосылки для преодоления позитивистского подхода в этой области исследований; изменил наши представления о сути культуры.

 

Говоря о культурологической рецепции, основы который заложил Л. Уайт, нужно подчеркнуть, что последний включил исследование структуры и функций культурных систем в предметное поле культурологии, а функциональный тип интерпретации культуры ввел как в состав задач культуролога, так и своего системного метода исследования культуры, который многими признается ведущим и в современной отечественной культурологической традиции.

 

Список литературы

1. Байбурин А. К. Бронислав Малиновский и его «Научная теория культуры» // Малиновский Б. / Научная теория культуры. 2-е изд., испр. – М.: ОГИ, 2005. – С. 6-9.

2. Выжлецов П. Г. О концепции «сверхорганической» эволюции Г. Спенсера // Десятая международная научно-практическая конференция: Философия и культура информационного общества: тезисы докл. 17–19 ноября 2022 года. – СПб.: ГУАП, 2022. – С. 266–268.

3. Выжлецов П. Г., Выжлецова Н. В. Функциональная теория культуры Б. Малиновского // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2017. – № 2. – С. 35–50.

4. Выжлецова Н. В., Выжлецов П. Г. Социокультурная антропология и культурология. Поля предметных исследований // Человек. Культура. Образование. – 2020. – № 2 (36). – С. 74–90. DOI: 10.34130/2233-1277-2020-2-74-90

5. Леви-Стросс К. Бронислав Малиновский // Б. Малиновский / Магия, наука и религия. – М.: Рефл-бук, 1998. – С. 16–17.

6. Малиновский Б. Избранное: Аргонавты западной части Тихого океана. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2004. – 552 с.

7. Малиновский Б. Научная теория культуры. 2-е изд., испр. – М.: ОГИ, 2005. – 184 с.

8. Маркус Д. О социокультурной антропологии США, ее проблемах и перспективах // Этнографическое обозрение. – 2005. – № 2. – С. 43–55.

9. Махлин В. Л. Что такое «рецепция» (К истории понятия) // Вестник культурологии. – 2016. – № 1. – С. 208–232.

10. Никишенков А. А. Малиновский Бронислав Каспар // Культурология: Энциклопедия: в 2 т. Т. 1 / Гл. ред. и авт. проекта С. Я. Левит. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2007. – С. 1218–1222.

11. Николаев В. Г. Функционализм // Социокультурная антропология: История, теория и методология: Энциклопедический словарь / Под ред. Ю. М. Резника. – М.: Академический Проект, Культура; Киров: Константа, 2012. – С. 176–191.

12. Орлова Э. А. Культурная (социальная) антропология: Состояние и динамика развития // Социокультурная антропология: История, теория и методология: Энциклопедический словарь / Под ред. Ю. М. Резника. – М.: Академический Проект, Культура; Киров: Константа, 2012. – С. 11–28.

13. Спенсер Г. Развитие политических учреждений. – СПб.: Издательство журнала «Мысль», 1882. – 330 с.

14. Уайт Л. Избранное: Эволюция культуры / Сост.: Л. А. Мостова; Отв. ред.: А. Н. Кожановский, О. Р. Газизова; Пер. с англ.: О. Р. Газизова и др. – М.: РОССПЭН, 2004. – 1064 с.

15. Уайт Л. А. Понятие культуры // Антология исследований культуры. Интерпретации культуры. – СПб.: СПбГУ, 2006. – С. 17–48.

16. Эванс-Причард Э. История антропологической мысли. – М.: Восточная литература, 2003. – 358 с.

17. Sterly J. Das Kulturkonzept Bronislaw Malinowskis. Eine kritische Prüfung // Anthropos. – 1967. – Bd. 62. – H. 5/6. – S. 815–822.

 

References

1. Bayburin A. К. Bronislaw Malinowski and His “Scientific Theory of Culture” [Bronislav Malinovskiy i ego “Nauchnaya teoriya kultury”]. B. Malinovskiy. Nauchnaya teoriya kultury (B. Malinowski. A Scientific Theory of Culture and Other Essays). Moscow: OGI, 2005, pp. 6-9.

2. Vyzhletsov P. G. On H. Spencer’s Concept of “Super-Organic” Evolution [O kontseptsii “sverkhorganicheskoy” evolyutsii G. Spensera]. Desyataya mezhdunarodnaya nauchno-prakticheskaya konferentsiya: Filosofiya i kultura informatsionnogo obschestva: tezisy dokladov (X International Scientific and Practical Conference “Philosophy and Culture in Information Society”). Saint Petersburg: GUAP, 2022, pp. 266–268.

3. Vyzhletsov P. G., Vyzhletsova N. V. Functional Theory of the Culture of B. Malinowski [Funktsionalnaya teoriya kultury B. Malinovskogo]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2017, no. 2 (16), pp. 35–50.

4. Vyzhletsova N. V., Vyzhletsov P. G. Sotsiokulturnaya antropologiya i kulturologiya. Polya predmetnykh issledovaniy [Socio-Cultural Anthropology and Culturology. Fields of Subject Studies]. Chelovek. Kultura. Obrazovanie (Human. Culture. Education), 2020, no. 2 (36), pp. 74–90. DOI: 10.34130/2233-1277-2020-2-74-90

5. Levi-Strauss C. Bronislaw Malinowski [Bronislav Malinovskiy]. B. Malinovskiy. Magiya, nauka i religiya (B. Malinowski. Magic, Science, and Religion). Moscow: Refl-buk, 1998, pp. 16-17.

6. Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific [Izbrannoe: Argonavty zapadnoy chasti Tikhogo okeana]. Moscow: Rossiyskaya politicheskaya entsiklopediya, 2004, 552 p.

7. Malinowski B. The Scientific Theory of Culture [Nauchnaya teoriya kultury]. Moscow: OGI, 2005, 184 p.

8. Markus D. On the Sociocultural Anthropology of the United States, Its Problems and Prospects [O sotsiokulturnoy antropologii SShA, ee problemakh i perspektivakh]. Etnograficheskoe obozrenie (Ethnographic Review), 2005, no. 2, pp. 43–55.

9. Makhlin V. L. Chto takoe “retseptsiya” (K istorii ponyatiya) [What Is “reception” (Towards a History of the Concept)]. Vestnik kulturologii (Herald of Culturology), 2016, no. 1, pp. 208–232.

10. Nikishenkov A. A., Levit S. Y. (Ed.) Malinowski Bronislaw Kasper [Malinovskiy Bronislav Kaspar]. Kulturologiya: entsiklopediya: v 2 t. T. 1 (Culturology: Encyclopedia: in 2 vol. Vol. 1). Moscow: Rossiyskaya politicheskaya entsiklopediya, 2007, pp. 1218–1222.

11. Nikolaev V. G., Reznik Y. M. (Ed.) Functionalism [Funktsionalism]. Sotsiokulturnaya antropologiya: istoriya, teoriya i metodologiya: Entsiklopedicheskiy slovar (Sociocultural Anthropology: History, Theory and Methodology: Encyclopedic Dictionary). Moscow: Akademicheskiy Proekt, Kultura; Kirov: Konstanta, 2012, pp. 176–191.

12. Orlova E. A., Reznik Y. M. (Ed.) Cultural (Social) Anthropology: State and Dynamics of Development [Kulturnaya (sotsialnaya) antropologiya: Sostoyanie i dinamika razvitiya]. Sotsiokulturnaya antropologiya: istoriya, teoriya I metodologiya: entsiklopedicheskiy slovar (Sociocultural Anthropology: History, Theory and Methodology: Encyclopedic Dictionary). Moscow: Akademicheskiy Proekt, Kultura; Kirov: Konstanta, 2012, pp. 11–28.

13. Spencer H. The Development of Political Institutions [Razvitie politicheskikh uchrezhdeniy]. Saint Petersburg: izdatelstvo zhurnala “Mysl”, 1882, 330 p.

14. White L. Selected: The Evolution of Culture [Izbrannoe: Evolyutsiya kultury]. Moscow: ROSSPEN, 2004, 1064 p.

15. White L. A. The Concept of Culture [Ponyatie kultury]. Antologiya issledovaniy kultury. Interpretatsii kultury (Anthology of Culture Research. Interpretations of Culture). Saint Petersburg: SPbGU, 2006, pp. 17–48.

16. Evans-Pritchard E. A History of Anthropological Thought [Istoriya antropologicheskoy mysly]. Moscow: Vostochnaya literatura, 2003, 358 p.

17. Sterly J. Das Kulturkonzept Bronislaw Malinowskis. Eine kritische Prüfung. Anthropos, 1967, Bd. 62, H. 5/6, pp. 815–822.

 

Ссылка на статью:

Выжлецов П. Г., Выжлецова Н. В. Рецепции функционалистской концепции культуры Б. Малиновского в социокультурной антропологии и культурологии // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2023. – № 2. – С. 67–82. URL: http://fikio.ru/?p=5349.

 

© Выжлецов П. Г., Выжлецова Н. В., 2023

УДК 94 (470. 23–25) + 821.174

 

Смирнова Тамара Михайловна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, профессор, доктор исторических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: mokva@inbox.ru

SPIN: 7691-2890

Авторское резюме

Состояние вопроса: Деятельность национальных секций ленинградской писательской организации 1920-х – 1930-х гг. изучена очень слабо, однако представляет несомненный научный интерес как важная страница культурной жизни национальных меньшинств советского периода. В статье впервые рассматривается история латышской секции подразделения Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) – Ленинградской ассоциации пролетарских писателей (ЛАПП) – и ее трансформация в начале 1930-х гг. в связи с созданием Союза советских писателей (ССП).

Результаты: На основании опубликованных и архивных источников изучен количественный и личностный состав латышских писателей Ленинграда и основные результаты творческой и издательской деятельности секции. Латышская секция была организована в 1925 г. в составе 20 человек и стала первой национальной секцией ЛАПП. В состав секции входили ленинградские латыши разных профессий, с разным уровнем образования и писательским опытом, объединенные коммунистической идеологией, революционным прошлым и активным участием в социалистическом строительстве. В соответствии с рапповскими установками, секция пополнялась рабочими корреспондентами и производственниками – членами литературных кружков. Секция вела большую издательскую работу на латышском и русском языках, публикуя произведения латышских писателей – дореволюционных и советских, причем не только ленинградских, но и московских, а также революционных писателей, проживающих в Латвии. Оригинальная (на родном языке) литература позволяла сохранять национальное своеобразие и напрямую обращаться к латышскому населению СССР, а также к читателям в Латвии. Переводы на русский язык способствовали знакомству с латышской литературой массового русскоязычного читателя, вводили ее в общее русло многонациональной советской литературы. Секция работала в тесном контакте со всей писательской организацией Ленинграда, произведения латышских писателей публиковались в общих журналах и сборниках ЛАПП. Создание Союза советских писателей как организации профессиональных писателей привело к значительному отсеву из ленинградской латышской секции, и в 1936 г. только Я. Эйдук и П. Кикутс входили в общесоюзную латышскую секцию ССП. В 1937–1938 гг. большинство латышских советских писателей были репрессированы.

Выводы: Латышская секция Ленинградской организации писателей (1925–1937 гг.) была органичной частью советской культуры данной эпохи. Произведения членов секции отражали господствующую идеологию, освещали преимущественно историю революционной борьбы и гражданской войны и были адресованы как латышскому населению СССР, так пролетариату Латвии – в надежде на мировую революцию. В то же время издание художественной литературы на родном языке способствовало включению латышского населения СССР в широкий созидательный процесс развития многонациональной страны. Перевод лучших произведений латышских писателей на русский язык делал их достоянием массового русскоязычного читателя. Латышская советская литература 1920-х – 1930-х гг. имеет историческое значение и сохраняет свою художественную ценность.

 

Ключевые слова: Ленинград; Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП); Ленинградская ассоциация пролетарских писателей (ЛАПП); латышская секция; Союз советских писателей (ССП); Я. Ю. Эйдук; П. Р. Кикутс; Э. Я. Сильман.

 

Latvian Section of the Leningrad Writers’ Organization (1925–1937)

 

Smirnova Tamara Mikhailovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Professor, Doctor of Letters, Saint Petersburg, Russia.

Email: mokva@inbox.ru

Abstract

Background: Activities of the national sections of the Leningrad Writers’ Organization in the 1920s – 1930s is studied very poorly. This subject, however, represents an undoubted scientific interest, being an important page in the cultural life of national minorities during the Soviet period. The article deals with the history of the Latvian section of the subdivision of the Russian Association of Proletarian Writers (RAPP) – the Leningrad Association of Proletarian Writers (LAPP) – and its transformation in the early 1930s in connection with the foundation of the Union of Soviet Writers (SSP).

Results: Based on published and archival sources, the association membership and the main results of their creative and publishing activities were studied. The Latvian section was founded in 1925 and included 20 members. It became the first national section of the LAPP. The section consisted of Leningrad Latvians of various professions, having different levels of education and writing experience, united by communist ideology, a revolutionary past and active participation in the construction of socialism. In accordance with Rapp’s guidelines, the section was reinforced by people’s correspondents and production workers – members of literary societies. The section carried out extensive publishing work in the Latvian and Russian languages, issuing works of Latvian writers – pre-revolutionary and Soviet, living in Leningrad, Moscow and Latvia. The original literature made it possible to preserve the national identity and directly appeal to the Latvian population of the USSR, as well as to readers in Latvia. Translations into Russian acquainted mass Russian-speaking readers with Latvian literature, introducing it into the mainstream of multinational Soviet literature. The section worked in close contact with the entire writers’ organization of Leningrad; the works of Latvian writers were published in journals and collections of LAPP. The establishment of the Union of Soviet Writers as an organization of professional writers led to a significant dropout rate from the Leningrad Latvian section. In 1936 only J. Eiduk and P. Kikuts remained members of the all-Union Latvian section of the SSP. In 1937–1938 most of the Latvian Soviet writers were repressed.

Conclusion: The Latvian section of the Leningrad Writers’ Organization (1925–1937) was an organic part of the Soviet culture of that era. The works of the members of the section reflected the dominant ideology, mainly described the events of the revolutionary struggle and the civil war, and were addressed both to the Latvian population of the USSR and the Latvian proletariat in the hope of a world revolution. At the same time, the publication of fiction in their native language contributed to the inclusion of the Latvian population of the USSR in the broad creative process of the development of a multinational country. The translation of the best works of Latvian writers into Russian made them the property of mass Russian-speaking readers. Latvian Soviet Literature of the 1920s –1930s has historical significance and retains its artistic value.

 

Keywords: Leningrad; Russian Association of Proletarian Writers (RAPP); Leningrad Association of Proletarian Writers (LAPP); Latvian section; Union of Soviet Writers (SSP); Ya. Yu. Eiduk; P. R. Kikuts; E. Ya. Silman.

 

В январе 1925 года на 1-й Всесоюзной конференции пролетарских писателей в Москве оформилась Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), наиболее массовая из советских литературных организаций 1920-х гг., одним из отрядов которой была Ленинградская ассоциация пролетарских писателей (ЛАПП). РАПП и его региональные отделения культивировали упрощенные, прямолинейно-классовые взгляды на литературу, убежденные в том, что искусство – это классовая идеология, а культурная революция представляет собой эпоху борьбы пролетариата за культурную гегемонию, в результате которой он должен стать господствующей духовной силой. Профессиональные писатели и поэты непролетарского происхождения, по рапповской логике, относились всего лишь к «попутчикам», и им следовало многому научиться у подлинных пролетариев. В идеале, профессия писателя должна была исчезнуть – заниматься литературным трудом должны были сами пролетарии в свободное от производства время (при этом руководители РАПП были непролетарского происхождения). Отдельными направлениями признавались крестьянская и красноармейская литературы. РАПП представляла собой своеобразную школу воспитания и подготовки кадров пролетарских писателей, в 1931 г. объявила «призыв ударников в литературу». Для подготовки к массовому литературному творчеству трудящихся повсеместно создавались литературные кружки, всемерно поощрялось рабкоровское движение. Пролетарская литература должна была выработать свой, диалектико-материалистический творческий метод. В то же время, в отличие от идеологов Пролеткульта, рапповцы призывали «учиться у классиков», однако это означало только овладение стилем, тогда как «метод» должен был остаться «пролетарским» [см.: 1, стбл. 519–526]. При ЛАПП с 1930 г. работал Рабочий литературный университет (РЛУ) [см.: 2, с. 83].

 

Произведения рабоче-крестьянских авторов публиковались в рапповских журналах – «РАПП», «На посту» («На литературном посту»), «Резец». Внутри РАПП происходила идейная борьба между разными группировками, среди которых были крайне «левые» – «неистовые ревнители пролетарской чистоты» [3, с. 44].

 

В то же время рапповцы ориентировались на реалистическую традицию, стремились отражать наиболее важные с идеологической и политической точек зрения события в стране, описывали жизнь и быт рабочих, способствовали культурному развитию масс, приобщали их к литературному творчеству. В РАПП состояли и известные советские писатели А. А. Фадеев, Ф. И. Панфёров, В. М. Киршон, В. М. Саянов, Д. А. Фурманов, Ю. Н. Либединский и др.

 

При Ленинградской ассоциации пролетарских писателей работали национальные секции, члены которых писали на родных языках. Первой – в мае 1925 г. – возникла латышская секция (латсекция ЛАПП, или Ленинградская Латышская группа писателей). В Правление латсекции входили Ян Эйдук (оргсекретарь), Я. Лоя (Туркс)[1], В. Мелналкнис [см.: 4, с. 192]. Ян Эйдук в 1925 г. был избран представителем секции в Правление ЛАПП, что обеспечивало тесные связи со всей организацией ленинградских пролетарских писателей [ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 11. Д. 11325. Л. 10]. Вслед за латышской секцией в 1925–1926 гг. организовались эстонская (руководитель Николай Каротамм [см.: 5, с. 220] и финская (руководитель Вяйне Аалто) секции [см.: 6, с. 10]. В течение 1929–1930 гг. оформились еще 5 национальных секций – белорусская, польская, татарская (татаро-башкирская, или тюрко-татарская), украинская и еврейская [см.: 7, с. 242; 8, с. 9]. Есть сведения о существовании в начале 1930-х гг. также чувашской секции ЛАПП [см.: 9, с. 666].

 

Национальные секции были полноправными отделениями ЛАПП, их представители принимали участие в руководстве организации. В существовавшем до конца 1927 г. Северо-Западном бюро ассоциации пролетарских писателей, в котором главную роль играла ЛАПП, одним из ответственных секретарей был член латышской секции Р. И. Лаурент[2] [см.: 9, с. 664]. На 3-й Областной конференции ЛАПП в апреле 1930 г. в состав Правления ассоциации были избраны представители национальных секций Эйдук и Кадытис[3] (латышская), Кевамес (эстонская), Саволайнен (финская), Шафран (польская), Петровский (белорусская), а также Виртанен и Ивачев от Карельской ассоциации пролетарских писателей. Представители тюрко-татарской секции ЛАПП Амантаев и латышской Калнынь (от журнала «Резец») стали членами ревизионной комиссии [см.: 10, с. 8]. На заседании Президиума ЛАПП 24 мая 1930 г. в составе ассоциации был организован специальный национальный сектор [см.: 11, с. 251].

 

Член правления ЛАПП В. М. Саянов в докладе «О творческом лице Ленинградской ассоциации пролетарских писателей» на Второй областной конференции ЛАПП (22 апреля 1929 г.) отмечал: «У нас представлен в Ленотгизе [Ленинградское отделение государственного издательства] довольно многочисленный отряд национальной литературы – это наши национальные секции: латышская, эстонская, финская, башкиро-татарская и ряд других, возникающих сейчас усиленно быстрым темпом. Следует считать большим достоинством основание этих секций, потому что они служат для укрепления интернациональных связей нашей литературы внутри Советского Союза» [12, c. 91].

 

Но в целом положение писателей, представлявших национальные меньшинства, в Ленинграде являлось довольно сложным – налицо были малочисленность читателей, отсутствие материальных средств, слабость полиграфической базы. В журнале «Резец» в 1930 г. отмечалось: «У нацсекций ЛАППа своеобразная трагедия – их не знают массы, они для себя не создали аудитории. Им главным образом нужна аудитория потому, что с изданием их продукции дело обстоит плохо – нет средств, нет издательств; выступлениями в рабочих клубах нужно завоевывать авторитет. Кроме этого численный рост в нацсекциях не увеличивается. Какими они были несколько лет назад, такими же продолжают влачить жалкое существование и теперь <…> А ведь в Ленинграде на заводах масса эстонцев, поляков, белорусов и т. д., только нужно среди них повести работу, нужно выявить среди них литературный молодняк, нужно влить его в нацсекции. Лозунг «РАПП – на предприятия» должен явиться стимулом сдвига в застывшей работе нацсекции» [8, с. 9].

 

Увы, надежды на то, что ударник производства вполне может стать «писателем-ударником», явно не оправдывались, хотя отдельные примеры литературного роста «рабочих от станка» имели место. Национальные секции ЛАПП вели большую работу в этом направлении. Так, латсекция активно сотрудничала с Латышским домом просвещения: представитель секции входил в состав правления домпросвета, проводились литературные вечера с выступлением членов секции, читавших свои произведения, а в ноябре 1926 г. в домпросвете под руководством члена секции Д. Циммермана начал работу литературный кружок, объединивший рабкоров, стенкоров и юнкоров, то есть всех самодеятельных корреспондентов периодической печати [ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 11. Д. 11325. Л. 11–12].

 

Латышская секция ЛАПП объединила идейных единомышленников, сплоченных революционной борьбой, часть из которых уже занималась литературным трудом, и сразу активно заработала. 26 ноября 1925 г., то есть всего через полгода после создания секции, были подведены первые итоги ее деятельности. Отчет был адресован в Правление ЛАПП и в латышскую секцию Ленинградского губернского комитета ВКП(б). В это время в латсекции ЛАПП состояло 20 человек, из них по социальному происхождению 19 человек – рабочие и крестьяне, один – «прочий», а по профессии и занятиям – трое литераторов, трое партработников, трое военных курсантов, один военнослужащий, а также десять служащих. Для рапповцев первостепенной была коммунистическая/большевистская партийность, и члены латсекции были охарактеризованы также «по мировоззрению»: членов РКП(б) 14 человек, беспартийных 6 (комсомольцев не было, скорее всего, по возрасту). Руководители секции – коммунисты с дореволюционным (дооктябрьским) стажем: председатель Ян Юрьевич Эйдук (Янис Эйдукс) – с 1916 г., заместитель председателя Я. Лоя-Туркс – с 1915 г., секретарь В. Мелналкснис – с 1917 г., и только казначей П. Грауздин[4] – член РКП(б) с 1919 г. [ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 11. Д. 11325. Л. 10].

 

Основная работа латсекции была связана с подготовкой к изданию и публикацией (на родном и в переводе на русский язык) произведений латышских писателей – дореволюционных и советских, причем не только ленинградских, но и московских, а также революционных писателей, проживающих в Латвии. Советские латышские писатели в 1920-е–1930-е гг. публиковали свои произведения на родном языке в Москве в издательствах «Латиздат» (1924–1928) и «Прометей» (1923–1937), в литературном журнале «Целтнэ» – «Стройка» (1929–1937). Переводились на латышский язык и произведения пролетарских писателей, пишущих по-русски. Активная издательская деятельность латышской секции продолжалась весь период ее существования и была рассчитана на все латышское население СССР, которое в середине 1920-х гг. составляло почти 151,5 тыс. человек, причем больше половины были сельскими жителями – крестьянами национальных колоний-поселений. Самая крупная латышская диаспора проживала в укрупненной Ленинградской области (включавшей также нынешние Псковскую, Новгородскую, Мурманскую и Вологодскую области) – 37,6 тыс. человек, в том числе в Ленинграде 12 тыс. человек (в Москве – около 10,2 тыс. человек) [см.: 13; 14; 15, с. 16–17, 32–33]. Но латышская секция ЛАПП в начальный период своей деятельности не была ориентирована на крестьян, она была чисто пролетарской [см.: 16, с. 11]. Это, с одной стороны, считалось позитивным в идеологическом плане, но с другой – сужало и без того ограниченный контингент читателей.

 

Национальным секциям требовалось не допустить национальной замкнутости, представлявшей реальную опасность при малочисленности своей национальной аудитории в русскоязычном окружении. Для выхода в «большой мир» – к русским и русскоязычным читателям всей страны – необходимо было публиковать литературные произведения в переводе на русский язык. Это подчеркивалось и в резолюции первой Всесоюзной конференции латышских писателей (Москва, 18–20 мая 1927 г.): «В целях сближения пролетлитератур: латышской, русской и других народов, конференция считает необходимым усилить работу по переводам произведений латышских пролетписателей на языки других народов и их изданий» [17, с. 119]. Произведения авторов национальных секций на русском языке выходили в рапповских журналах, в ленинградском издательстве «Прибой» (с 1927 г. – Ленгиз, с 1930 – Ленинградское отделение ОГИЗа – Объединения государственных книжно-журнальных издательств). В 1929–1932 гг. члены латышской секции входили в состав редколлегий журналов пролетарской литературы, издаваемых ЛАПП: Я. Калнынь, Я. Эйдук – журнала «Резец» (выходил в 1924–1939 гг.), А. Кадытис-Грозный – «Ленинград» (выходил в 1930–1932 гг.) [см.: 18, с. 141, 220].

 

Основным переводчиком с латышского на русский был литературовед Эдуард Янович Сильман (1893 – после 1954?). Рижанин крестьянского происхождения, он в 1914 г. окончил филологическое отделение философского факультета Гейдельбергского университета. Во время Первой мировой войны служил в царской армии в составе формирований латышских стрелков, а с 1918 по 1925 гг. – в Красной Армии, участвовал в боях с Колчаком и белополяками. В 1927–1930 гг. работал заведующим отделом переводной литературы в ленинградском журнале «Резец». Состоял членом латышской секции ЛАПП, в 1930–1931 – член Литературного объединения Красной Армии и Флота (ЛОКАФ), член секции переводчиков Всероссийского союза писателей (ВСП). Среди многочисленных работ Э. Сильмана – перевод «Избранных произведений» Л. Лайцена в 4-х томах (1929–1930) и «Собрания сочинений» того же автора в 5-ти томах (1931–1934) (см. Приложение) [19].

 

В 1931 г. в период «чистки» писательских рядов решением Федерации объединений советских писателей (ФОСП) исключен из ленинградского отделения ВСП с мотивировкой «антиобщественный человек». Но в середине 1930-х гг., при вступлении в новый Союз советских писателей (ССП), был охарактеризован коллегами как «один из лучших переводчиков Ленинграда и Москвы», который «может претендовать на звание не ремесленника, а художника слова» [20, с. 660–661].

 

(Э. Я. Сильмана миновало страшное лихолетье «Большого террора», но во время Великой Отечественной войны он был арестован. 31 июля 1944 г. Военным трибуналом войск НКВД обвинен по ст. 58 п. 10 (антисоветская пропаганда и агитация) и 58-12 (недонесение о достоверно известном, готовящемся или совершённом контрреволюционном преступлении) УК РСФСР и приговорен к 8-ми годам исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах на 3 года с конфискацией имущества. Ему удалось выжить, и после отбытия срока он проживал в г. Кирове. Э. Я. Сильман реабилитирован посмертно 15 марта 1989 г.) [см.: 21].

 

В первый состав редакционно-издательской комиссии латсекции входили Я. Туркс, Я. Эйдук и Э. Сильман. На родном языке в 1925 г. латсекция ЛАПП сдала в набор рукописи стихотворений Я. Эйдука «Митинговые речи» и рассказ Кадикаса-Грозного «Вихрь». Готовились к печати сборники для массовой работы: хоровые песни для клуба и школы, пьесы для сельской сцены и сборник стихотворений «Чтец-декламатор», а также брошюры для политического просвещения. В переводе на русский язык были подготовлены к печати роман У. Упита «Под сенью грома», книги рассказов Р. Эйдемана[5] «Осажденные», два рассказа Судрабу Эджуса[6] – «Шальной Даука» и «Изгонятель бесов», повесть (название не указано) Р. Блаумана.[7] В 1925–1926 гг. на русском языке в издательстве «Прибой» вышли 5 книг латышских писателей: книга рассказов московского писателя Э. Эфферта (Клусайса)[8] «Бунтующий народ» (перевод Э. Сильмана) с предисловием Я. Эйдука «Латышская пролетарская литература и Клусайс»; книги рассказов «Оправданные» Л. Лайцена[9] и «Смерть Менуса» А. Арайс-Берце[10], роман А. Упита[11] «Северный ветер». Книга Э. Клусайса «Бунтующий народ» привлекла внимание литературной критики – в ленинградском журнале «Звезда» была помещена рецензия на нее [см.: 22].

 

Близость идейных и творческих устремлений советских латышских писателей проявилась в издании коллективного альманаха «Молодая латышская литература». В альманах вошли произведения А. Цеплиса[12], Р. Эйдемана, Клусайса (Э. Эфферта), Судрабу Эджуса, Эд. Салениека. Вступительную статью «Латышская литература после войны и революции» написал В. Кнорин[13] – заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) [ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 11. Д. 11325. Л. 10–11].

 

На выход альманаха латышских писателей в том же 1926 г. появились отзывы в периодической печати. Известны статьи А. Запровской в журнале «Книгоноша» (№ 6. С. 31), С. Лациса («Печать и революция». № 3. С. 228), Г. Вяткина («Сибирские огни». № 6. С. 161) [см.: 23, с. 175].

 

В 1928 г. издательство ленинградской «Красной газеты» выпустило сборник «Голая жизнь» – альманах «революционных писателей» Латвии, Эстонии, Финляндии и Белоруссии. В сборнике были опубликованы рассказы латышских писателей Р. Эйдемана, Л. Лайцена, А. Упита, А. Курция (см.: Приложение).

 

В 1929 году в издательстве «Прибой» вышел еще один коллективный сборник латсекции ЛАПП «Триумф: Латышский литературно-художественный альманах» с произведениями А. Зедина (Зиедыньша), Я. Эйдука, О. Рихтера и вступительной статьей Я. Лоя «Латышско-пролетарская литература» [см.: 24].

 

Национальные секции ЛАПП выпускали и совместные сборники произведений в переводе на русский язык [см.: 25; 26]. В 1932 г. вышла «первая книга избранных произведений национальных отрядов ленинградских советских писателей» «Плечом к плечу» [см.: 23]. Руководитель латышский секции Ян Эйдук сделал обзор книги «Плечом к плечу» в сборнике армейского творчества «Залп», отметив произведения нескольких ленинградских национальных писателей, в том числе А. Кадикаса-Грозного [см.: 27, с. 74; 28, с. 185].

 

Советской литературе на языках сопредельных буржуазных государств, созданной авторами соответствующих национальностей – граждан СССР, придавалось большое значение в идеологической борьбе. В. Саянов, один из руководителей ЛАПП, отмечал: «В противовес латвийской буржуазной литературе мы здесь имеем рост латвийских пролетарских писателей, который будет ослаблять силы фашистской латвийской литературы, которая растет за рубежом. Чем больше наши товарищи будут расти творчески, тем более сильную угрозу будут они представлять тем фашистским организациям, которые работают за рубежом. Это колоссальное значение латышских товарищей, которое принимает международный характер, должно быть особенно нами учтено» [12, с. 92].

 

Ленинградские латышские писатели принимали и непосредственное участие в протестах против произвола властей буржуазной Латвии: так, в 1926 г. во всесоюзной латышской газете «Кревияс циня» («Борьба России») (М.) и в «Ленинградской правде» был опубликован протест-воззвание латсекции и русских писателей ЛАПП против ареста в Латвии рабочих поэтов Линарда Лайцена, Лоэне Паэгле и др. [ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 11. Д. 11325. Л. 12].

 

11–12 апреля 1931 г. прошло Первое совещание национальных секций ЛАПП, большое внимание которому было уделено в журнале «Резец». В № 14 были опубликованы: передовая статья «Больше внимания нацсекциям», резолюции совещания по докладам отдельных секций, обзоры белорусского и украинского альманахов. О стратегии национальных секций весьма решительно высказывался в большой статье «Национальные секции ЛАПП перед новыми задачами» литературный критик, публицист, в то время заместитель главного редактора журнала «Литературная учеба» Ефим Добин, определив главную их задачу как борьбу против национал-демократизма, то есть классово нейтрального («внеклассового») отношения к национальной культуре. В этом плане высокая оценка дается латсекции: «Латышская секция руководится крепким пролетарским и партийным ядром. Это один из старейших и наиболее идейно выдержанных отрядов в пролетарской литературе вообще» [16, с. 10].

 

Начало литературной работы многих членов латсекции относилось ко времени гражданской войны – они были «латышскими стрелками», передовым отрядом революции. Их произведения были отражением и творческим осмыслением этой недавней ожесточенной войны, они во многом продолжали мыслить ее категориями в надежде на скорую победу революции в их буржуазном отечестве. Это было вполне приемлемым в политических расчетах на мировую революцию, но она все больше «запаздывала», и внимание советских литераторов требовалось сосредоточить на внутригосударственных задачах. Руководство ЛАПП так формулирует эту переориентацию: «… и в лучших, наиболее идейно-выдержанных секциях (как латышская например) мы наблюдаем слишком большую медлительность в повороте к тематике реконструктивного периода. Конечно тематика зарубежного подполья и гражданской войны должна будет и впредь занимать почетную роль в творческой продукции этих нацсекций, нужно помнить, что для латышской, финской, польской, эстонской и т.д. литератур тематика гражданской войны – это не только тематика вчерашнего дня, но и тематика (мы уверены, что близкого) завтрашнего дня. Но необходимо несравненно больше места уделить художественному отражению практики социалистического строительства среди этих национальностей СССР – индустриализации, коллективизации, развертыванию культурной революции. <…> Проникнутая марксистским мировоззрением, духом интернациональной солидарности литература, освещающая великие процессы социалистической стройки среди всех народов СССР, будет также и мощным агитационным оружием за пределами советских границ» (курсив мой. – Т. С.) [16, с. 10–11].

 

В октябре 1931 г. состоялась 1-я Ленинградская областная конференция латышских писателей. В процессе подготовки конференции руководитель латсекции Я. Эйдук опубликовал в журнале «Резец» статью, в которой отметил ее достижения, недостатки и задачи. Секция выросла «из небольшой горсточки литераторов» в массовую организацию, образовался ряд низовых литературных и литкоровских кружков как в Ленинграде, так и в области. Значительно выросли и творчески окрепли и сами писатели, среди них А. Кадитис-Грозный, Эдм. Бурневиц[14], В. Восс[15], М. Канинь и др., литературный стаж которых «свободно укладывается в “историю” самой секции». Была особо отмечена деятельность секции по популяризации и переводу национальной литературы на русский язык и русской – на латышский: издано на русском языке свыше двадцати книг латышских пролетарских и революционных писателей, переведены на латышский язык отдельные произведения русских пролетарских писателей – членов ЛАПП Михаила Чумандрина, Виссариона Саянова. Устраивались интернациональные литературные вечера, проводились конференции читателей, члены латсекции выступали с докладами и т. д. Но выявились и сложности литературной учебы «рабочих от станка», основным недостатком которой называлось «недостаточное руководство и помощь низовым кружкам»: члены секции были перегружены работой, не было проработанной программы учебы, не хватало соответствующей литературы[16]. Одновременно пришлось признать, что «призыв ударников, б. красноармейцев и красных партизан в литературу протекает неудовлетворительно», но причиной назывались только «некоторая неповоротливость секции, а также отсутствие печатных возможностей. Ленинградская область по численности латышского населения – на первом месте в СССР, но лишь с 1 сентября с. г. получает первую печатную стенновку [здесь: многотиражку – Т. С.] в две страницы, выходящую два раза в месяц». Так что стратегическая линия по воспитанию новых пролетарских писателей не менялась: ставилась задача усилить работу по призыву перечисленных категорий лиц, «создать философско-литературный семинарий, вовлекая в учебу всех “призывников”», и продолжать работу по организации литературно-корреспондентских кружков в колхозах [29, с. 16].

 

На конференции обсуждались два основных вопроса: 1) резкие разногласия внутри латышских писательских организаций – латсекция ЛАПП находилась в конфликте с Центральным бюро латышских пролетарских писателей в Москве, из-за чего ленинградские латышские писатели лишились возможности публиковаться на родном языке в московском журнале «Целтнэ»; 2) необходимость выделения латсекции в автономную часть ЛАПП на правах районной организации, так как секция значительно расширилась, и теперь в ней состояли и рабочие, и крестьянские писатели, насчитывался десяток низовых кружков [см.: 29, с. 16].

 

В творчестве ленинградских латышских писателей видное место занимала драматургия. В 1931 г. Я. Эйдук написал пьесу «Проверка». В 1933 г. была опубликована драматическая хроника Я. Эйдука и А. Кадикаса-Грозного «Стрелки» (полное название «Strēlnieki pagriež stobrus» – «Стрелки поворачивают винтовки»), в которой был показан путь латышских стрелков от империалистической войны до революции [см.: 30, с. 464]. Пьесы «Партизаны» А. Зедыня (Зиединьша), «Черный орел» и «Ложь» Ю. Даумантиса были поставлены в 1930–1935 гг. в Смоленском латышском театре [см.: 31, с. 55–56].

 

Примером реализации стратегии «выращивания» пролетарских авторов может служить творческая судьба Валентина Арнольдовича Скаргеля (1896–1938). В 1914 г. вместе с эвакуированным из Риги судостроительным заводом, где он работал чернорабочим, он оказался в Петрограде, в 1917 г. вступил в партию большевиков, в 1918–1920 гг. служил рядовым в Красной Армии. После длительной болезни в 1920 г. выбыл из членов РКП(б) как «пассивный». Приобрел профессию бутафора, работал на кинофабрике в Ялте, а в 1923 г. перевелся на «Ленфильм». Окончил журналистские курсы, как корреспондент и газетный работник до 1932 г. ездил в командировки от Посредбюро (орган, занимавшийся вопросами безработицы) Наркомтруда. Занимался в литературном кружке Латышского дома просвещения, где стал писать пьесы и был принят в состав латышской секции Ленинградского Союза советских писателей. Одно из его первых произведений, скетч «Škiršanās» – «Развод», стало весьма популярным и было переведено на русский язык. Появление собственного драматурга оказалось большой удачей для Ленинградского латышского театра, испытывавшего, как все национальные театры, большой дефицит советских пьес на родном языке. С апреля 1936 г. В. А. Скаргель стал работать в театре в качестве актера-драматурга. На сцене театра было сыграно несколько его скетчей и большая (8 актов) пьеса «Dziluma celi» – «Глубинные пути» [ЦГАЛИ СПб. Ф. 258. Оп. 4. Д. 21. Л. 15 – 15 об.; ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 8. Д. 260. Л. 76].

 

В начале 1930-х гг., в условиях «развернутого наступления социализма по всему фронту», усиливается централизация во всех сферах государственной жизни, в том числе в культуре в целом и в литературе, в частности. 23 апреля 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление «О перестройке литературно-художественных организаций» [см.: 32, с. 130–131], в котором констатировались значительные успехи советской литературы и искусства, в силу чего существование особых пролетарских организаций в области литературы становилось анахронизмом. Более того, наличие нескольких литературных организаций с разным творческим методом и взаимным неприятием друг друга часто – с сектантской идеологией своей исключительности – тормозило развитие художественного творчества. Этим вызывается необходимость соответствующей перестройки литературно-художественных организаций и расширения базы их работы. Постановление предписывало: «1) ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП[17], РАПП); 2) объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». Новая организация была призвана объединить разрозненные писательские группы в монолитную структуру, что облегчало идеологическое руководство и контроль ее деятельности. Аналогичные изменения должны были произойти и по линии других видов искусства. Для подготовки учредительного всероссийского съезда советских писателей было создано Оргбюро во главе с М. Горьким.

 

В соответствии с партийным постановлением литературные организации Ленинграда (Ленинградское отделение Всероссийского союза писателей, ЛАПП, ЛОКАФ – Литературное объединение Красной Армии и Флота, Объединение пролетарско-колхозных писателей) создали организационный комитет по подготовке писательского съезда в составе Р. П. Баузе[18] (председатель), Мартынов (секретарь), К. Федин, Н. Тихонов, М. Слонимский, Э. Козаков, Браун, Н. Никитин, Б. Лавренев, академик Н. Я. Марр, Д. Белицкий, М. Чумандрин, А. Черненко, Ив. Никитин, Рафаил, Дмитриев, И. Скоринко, Д. Лаврухин. Первое заседание Оргкомитета состоялось 9 мая 1932 г. Одновременно Правление ЛАПП объявило ассоциацию ликвидированной, ее журналы, финансы и имущество передавались оргкомитету. Однако ликвидация ЛАПП не должна была прервать работу литературных кружков на предприятиях, что специально оговаривалось в решении Правления [см.: 33, с. 21]. Оргкомитет руководил работой городской комиссии по приему в создававшийся Союз советских писателей (ССП). Комиссия могла принять решение о приеме (кандидатом или действительным членом Союза) или отказе в нем.

 

Были созданы оргбюро и в национальных секциях, они первыми рассматривали кандидатуры и рекомендовали их комиссии Ленинградского оргкомитета. Председателем оргбюро ленинградских латышских писателей стал Ян Эйдук, секретарем – Петр Кикутс [ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. Д. 90. Л. 2 об.].

 

Подготовке к первому – учредительному – съезду Союза советских писателей большое внимание уделяли партийные организации. В областном оргкомитете ССП была создана фракция ВКП(б), одним из руководителей которой был латышский писатель Ян Калнынь[19]. 29 сентября 1933 г. секретариат Ленинградского Областного комитета ВКП(б) принял постановление «О литературных группах в области и о партсовещании по подготовке к съезду писателей» [34, с. 22]. В целях оживления работы литературных групп и кружков и лучшей подготовке к всесоюзному съезду в октябре 1933 г. было намечено провести партийное совещание по этим вопросам, «обеспечив широкое участие в этом совещании писателей нацмен», а фракции ВКП(б) оргкомитета поручалось назначить ответственного за работу литературных групп в области.

 

Первый съезд советских писателей прошел 17 августа – 1 сентября 1934 г. в Москве. На съезде был создан Союз писателей СССР, принят его устав и определен основной метод советской литературы – социалистический реализм. В работе съезда приняли участие 376 делегатов с решающим голосом, среди которых были латышские писатели, представлявшие Латвийскую организацию пролетарских писателей (С. Бергис, П. Виксне, Л. Лайцен, Р. Эйдеман – председатель), и П. Кикутс, входивший в делегацию ленинградских писателей (26 человек) [см.: 35].

 

В 1936 г. во всесоюзной Латышской секции Союза советских писателей состояли 22 человека – 17 членов и 5 кандидатов, в том числе двое ленинградцев – Петр Кикутс и Ян Эйдук [см.: 17, с. 118].

 

Петр (Петерис) Рудольфович Кикутс (1907–1937) – поэт, прозаик, переводчик. Выпускник юридического факультета Рижского университета (1931). Один из руководителей радикальной оппозиционной группы латышских писателей «Порыв молодых». С 1928 по 1931 гг. был членом латышской социалистической партии, выступал за создание латышской компартии. Издавал газету «Паматшкира» – «Основной класс» (на латышском языке). Несколько раз сидел в тюрьме в буржуазной Латвии, заочно был приговорен к четырем годам каторги. Впервые стихи П. Кикутса были напечатаны в 1924 г., но свой литературный стаж сам автор отсчитывал с 1926 года. В Латвии были опубликованы его сборники стихов «Белые башни» (1927) и «Острые переломы» (1928), поэма «Машина» (1930). П. Кикутс составил «Антологию современной латышской поэзии». В 1932 г. эмигрировал в СССР, жил в Ленинграде. Аспирант Государственного НИИ искусствознания. Переводил с русского на латышский язык В. Маяковского, Б. Пастернака, А. Безыменского, с белорусского – В. Александровича, с немецкого – Э. Вайнерта, И. Бехера. Подготовил к печати книгу стихотворений «Мост» на латышском языке, в 1934 г. велась работа по ее переводу на русский язык. В 1933–1936 гг. была написана поэма для журнала «Целтнэ», подготовлен сборник стихов для издательства «Прометей», написан рассказ «Пылающее стекло», пьеса о безработице в Латвии, в журналах печатались рассказы и стихи, в том числе в переводах на русский язык («Мой товарищ по камере. Вступление в поэму» – «Литературный Ленинград», 1936, 17 декабря), на белорусский – в журнале «Чырвона Беларусь», на немецкий язык. В Московском и Ленинградском латышских театрах ставился водевиль-памфлет «Андрей Венуляпа». П. Кикутс работал над романом «Розовые паразиты» (или «Розовые вши»), в творческих планах к 20-летию Октябрьской революции была задумана поэма «Гражданин мира» о борьбе латышских стрелков на Украине, о штурме Перекопа. П. Р. Кикутс был членом латышской комиссии Международной организации революционных писателей (МОРП) и секретарем оргбюро ленинградской секции латышских советских писателей, делегатом учредительного съезда Союза советских писателей [36, с. 152; ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. Д. 90. Л. 1–4].

 

Тем более странно, что Комиссия по приему членов Ленинградского отделения ССП в июне 1934 г. приняла П. Р. Кикутса не действительны членом, а только кандидатом в члены Союза писателей. Это вызвало справедливое недоумение писателя, и 14 июня 1934 г. он обратился в комиссию с апелляцией о пересмотре такого решения, поскольку является состоявшимся писателем (в тексте сказано «действительным писателем»), что признано литературной критикой как в Латвии, так и в СССР. Апелляция была удовлетворена 23 июня 1934 г. президиумом Ленинградского отделения, о чем на документе имеется пометка красным карандашом «Член ССП. Прот[окол] През[идиума]. 23/VI-34». Интересно, что содержание этого заявления П. Кикутса гораздо шире просьбы пересмотреть конкретное решение о его статусе – автор приводит факты тенденциозной избирательности комиссии. Он пишет, что Ленинградский оргкомитет ССП последнее время почти не занимался вопросами литературы «народов СССР», в частности, финской, эстонской, латышской, и не оценил значение советских писателей прибалтийских стран, в то же время принимая в действительные члены «даже сравнительно незначительных русских советских писателей»: из принятых 139 человек все, кроме одного, представляют только русскую литературу; из финской и латышской секций приняты по два кандидата. Таким образом, в Ленинграде при приеме членов ССП «получилось представление не о советской литературе, а о сугубо «Великой русской литературе» [ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. Д. 90. Л. 5–6]. Следует признать, такое весьма смелое заявление латышского писателя имело основания, но сделать его мог только недавний эмигрант, недостаточно ориентирующийся в советских реалиях.

 

П. Р. Кикутс был арестован 16 июля 1937 Управлением НКВД по Ленинградской области, обвинялся по ст. 58-6 (шпионаж), 58-8 (террористический акт), 58-9 (диверсия), 58-11 (организационная деятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления) УК РСФСР. 10 января 1938 г. был приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 15 января 1937 г. Реабилитирован посмертно в 1956 году [см.: 37].

 

Организатор и бессменный руководитель латышской секции ЛАПП Ян Юрьевич Эйдук (Янис Эйдукс) родился 17 (30) июня 1897 г. в Венденском уезде Лифляндской губернии в крестьянской семье. Его отец был участником революции 1905 года. Ян окончил приходскую школу, работал в хозяйстве отца, зимой, с перерывами, учился в Рижском культурно-техническом училище, вместе с которым в годы первой мировой войны был эвакуирован в Тверь. Здесь в 1916 г., еще во время учебы, вступил в партию большевиков. Участник революционной борьбы и гражданской войны, в 1919 г. работал в комиссариате народного просвещения в советской Латвии. В 1920 г. окончил курсы журналистики в Москве и был направлен в Петроград редактором латышской газеты «Коммунистас». Позже работал в «Петроградской правде», в «Красной газете» (вечерний выпуск), в издательстве «Прибой», одновременно учился в Литературно-художественном институте. Получив высшее образование, преподавал литературоведение – в Военно-политической школе им. Энгельса, в Педагогическом институте им. А. И. Герцена (здесь он в 1928 г. работал ассистентом кафедры латышского языка и литературы). В 1931–1932 гг. – аспирант Института языка и литературы Коммунистической академии (с 1933 г. – Института русской литературы (ИРЛИ) АН СССР – Пушкинский Дом). Его научным руководителем до середины1933 г. был А. В. Луначарский – в 1931–1933 гг. директор ИРЛИ. В 1935 г. Я. Ю. Эйдук защитил кандидатскую диссертацию на тему «Фрейлиграт[20] и Маркс», текст диссертации в следующем году был опубликован в виде монографии. Научная работа не прерывалась – Я. Эйдук поступил в аспирантуру-докторантуру ИРЛИ, где работал над темой «Литературное окружение Карла Маркса» [38, с. 230–231; 39; ЦГА СПб. Ф. 4331. Оп. 42. Д. 158; Архив РАН. Ф. 150. Оп. 002. Д. 190].

 

Крестьянский сын, культработник, коммунист, журналист, латышский поэт и писатель, русский ученый-литературовед – такой путь прошел Ян Эйдук. В 1926 г. был опубликован первый сборник его стихотворений на родном языке «Митинговые речи», затем еще два – «Осенняя любовь» (1927) и стихи для детей «Радужный венок» (Минск, 1928). В 1930 г. на латышском языке вышла книга «Революционный трибунал», переведенная в следующем году на русский язык. В книге – одноименная повесть и рассказы: «Ион Вуцан», «Третья чашка весов», «Застрявший пассажир». Повесть посвящена гражданской войне в Латвии в 1919 году, в ней описывается борьба партизанского отряда батраков (9 человек) против белых. После неудачного налета на воинский эшелон отряд вынужден спасаться на территории советской России. Рецензия на русский перевод книги появилась только в 1933 году – в журнале «Резец» ее опубликовал К. И. Ровда – коллега Эйдука по аспирантуре в ИРЛИ. Рецензент в целом высоко оценил повесть, хотя и высказал замечания по поводу недостаточно глубокого раскрытия характера героев; рассказам дана более критичная оценка. Но статья не только о самой книге: К. Ровда обращает внимание на то, что за два года никто из критиков не откликнулся на это произведение национального автора, что достаточно ярко характеризует положение «советских национальных писателей» [см.: 40]. В этом же номере журнала опубликовано стихотворение Я. Эйдука «Депутаты восстаний» в переводе В. Саянова [см.: 41].

 

Всего у Я. Ю. Эйдука за десятилетие его писательской и научной деятельности вышло более десяти публикаций на латышском языке, большинство из которых было переведено на русский: книги рассказов, стихов, две пьесы («Проверка» и «Стрелки поворачивают винтовки»), литературоведческие статьи, посвященные творчеству А. Арайс-Берце, Э. Клусайса (Эфферта), Р. Блаумана, Л. Лайцена, и монография (на русском языке).

 

16 июля 1937 г., в один день с Петром Кикутсом, был арестован и Ян Эйдук, член Союза советских писателей, аспирант-докторант Института литературы АН СССР. Василеостровский райком ВКП(б), где коммунист Я. Ю. Эйдук состоял на партийном учете, исключил его из партии «за связь с врагами народа» – ранее арестованными товарищами. Обвинения были стандартными: ст. 58-6 (шпионаж), 58-11 (организационная деятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления) УК РСФСР. Постановлением комиссии НКВД и прокурора СССР от 17 января 1938 г. определена высшая мера наказания. Я. Ю. Эйдук расстрелян 25 января 1938 г. в Ленинграде. Реабилитирован посмертно в 1957 г. [см.: 42].

 

Удивительно, но именно 16 июля 1937 г. было принято постановление СНК СССР «О ликвидации просветительного общества Прометей», деятельность которого уже была прекращена годом ранее. Два пункта постановления касались латышской литературы:

3. «Передать ОГИЗу РСФСР книжный магазин общества “Прометей” с киосками в Москве и Ленинграде»;

8. «Возложить на Издательское товарищество иностранных рабочих в СССР издание латышской и латгальской литературы, передав ему соответствующие кадры ликвидируемого издательства общества “Прометей”» [43].

 

Но чтó было издавать и чьи произведения продавать, если большинство советских латышских и латгальских писателей были уничтожены в период «Большого террора» 1937–1938 гг.? 3 декабря 1937 г. началась широкомасштабная «латышская операция» – одна из национальных операций НКВД. Из двадцати двух членов и кандидатов в члены Союза советских писателей – латышей и латгальцев – были расстреляны восемнадцать, репрессиям подверглись и писатели «из ударников производства» [17, с. 122].

 

Латышская секция ССП, в которой состояли и два профессиональных писателя из Ленинграда, перестала существовать.

 

Латышская секция – первенец национальных секций Ленинградской ассоциации пролетарских писателей – была одной из наиболее активных и эффективных секций ЛАПП, полностью соответствовавшая ее «генеральной линии», политически выдержанной в духе времени, что неоднократно отмечалось правлением ЛАПП, а сама секция ставилась в пример другим национальным подразделениям ассоциации. В составе секции были профессиональные писатели, журналисты, ученые, советские и партийные работники, рабкоры, рабочие – члены литературных кружков. Многих членов секции объединяло недавнее революционное прошлое, борьба в рядах «гвардии революции» – полков латышских стрелков. Разумеется, вклад каждого в деятельность секции был неодинаков, но все они ставили перед собой общую цель – построение справедливого общества. Латсекция осуществляла большую издательскую деятельность на родном (преимущественно в московских издательствах) и на русском (в Ленинграде и в Москве) языках (см. список публикаций на русском языке, вышедших в Ленинграде, в «Приложении»). Эти произведения сохраняют не только историческую ценность, но большинство из них продолжают свою литературную жизнь как образные свидетели своего времени.

 

Деятельность национальных секций писательских объединений была направлена на развитие пролетарской литературы на родных языках (что способствовало сохранению этих языков в русскоязычном окружении), укрепляла интернациональные связи советских трудящихся, ориентировала представителей разных национальностей на решение эпохальных народнохозяйственных задач, а также демонстрировала преимущества советского образа жизни по сравнению с положением трудящихся в капиталистических странах, особенно в национальных государствах вдоль границ СССР. Таким образом, национальные писательские секции были одним из важных отрядов идеологической борьбы и поддержки политической линии коммунистической партии – как внутри страны, так и на международной арене. Репрессии «Большого террора», производимые в том числе и по национальному признаку, сильно ударили по творческой интеллигенции, уничтожая целые пласты национальных культур многонациональной страны. Репрессии являются не только величайшим преступлением сталинизма, они также объективно ослабляли СССР, уничтожая людей, преданных советской власти и преданных функционерами этой власти.

 

Список литературы

1. Литературная энциклопедия: в 11 т. Т. 9. – М.: ОГИЗ РСФСР, Государственный институт «Советская энциклопедия», 1935. – 832 стбл.

2. Распятые. Писатели – жертвы политических репрессий. Вып. 2. Могилы без крестов / Автор-сост. Дичаров З. Л. – СПб.: Книгоиздательство «Всемирное слово», 1994. – 215 с.

3. Либединский Ю. Современники: Воспоминания. – М.: Советский писатель, 1958. – 360 с.

4. Весь Ленинград. Адресная и справочная книга г. Ленинграда на 1927 год. – Л.: Организационный отдел Ленинградского губисполкома, 1927. – 1082 с.

5. Весь Ленинград и Ленинградская область на 1928 год. Адресная и справочная книга. Ч. I. Весь Ленинград. Ч. II. Ленинградская область. – Л.: Орготдел Ленинградского областного исполкома и Ленинградского совета, [Б. г.]. – 1514 с.

6. Национальные писатели Карелии: финская эмиграция и политические репрессии 1930-х годов. Биобиблиографический указатель. – Петрозаводск: Национальная библиотека Республики Карелия, 2005. – 124 с.

7. Весь Ленинград и Ленинградская область на 1930 год. Адресная и справочная книга. Ч. I. Весь Ленинград. Ч. II. Ленинградская область. – Л.: Орготдел Ленинградского областного исполкома и Ленинградского совета, 1930. – 1262 с.

8. Петровский Б. Нацсекции ЛАППа – на предприятия! // Резец. – 1930. – № 10. Апр. – С. 9.

9. Кукушкина Т. А. Ленинградская ассоциация пролетарских писателей (ЛАПП). Фонд 493 [Обзор] // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2017 год. – СПб: Дмитрий Буланин, 2018. – С. 661–667.

10. Состав Правления ЛАППа, избранный 3-й Областной конференцией // Резец. – 1930. – С. 8.

11. Эртис Э. Ранняя эстонская советская литература // Вопросы литературы. – 1967. – № 8. – С. 250–252.

12. Саянов В. М. О творческом лице Ленинградской ассоциации пролетарских писателей. Доклад на Второй областной конференции ЛАПП (22 апреля 1929 г.) // Из истории литературных объединений Петрограда – Ленинграда 1920–1930-х гг. Кн. 2. Исследования и материалы. – СПб.: Наука, 2006. – С. 83–102.

13. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Национальный состав населения по республикам СССР // Демоскоп Weekly. – URL: http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/ussr_nac_26.php?reg=1 (дата обращения 30.06.2022).

14. Всесоюзная перепись населения 1926 года. Национальный состав населения по регионам РСФСР // Демоскоп Weekly. – URL: http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_26.php?reg=1082 (дата обращения 30.06.2022).

15. Распределение населения Ленинградской области по полу и народности (Итоги пересчетов переписи населения 17 декабря 1926 года) // Население Ленинградской области (пересчеты материалов Всесоюзной переписи населения 17 декабря 1926 г. в новых административных границах на 1 января 1928 г. – Л.: Издание орготдела Ленинградского облисполкома, 1929. – С. 16–33.

16. Добин Е. Национальные секции ЛАПП перед новыми задачами // Резец. – 1931. – № 14. Май. – С. 10–11.

17. Штраус В. П. С латышского на русский (Проблемы перевода и издания произведений писателей латышской диаспоры в России в 20-30-х гг. XX в.) // Россия и Балтия. Вып. 6: Диалог историков разных стран и поколений / Отв. ред. А. О. Чубарьян. – М.: Весь мир, 2011. – С. 117–122.

18. Периодика по литературе и искусству за годы революции 1917–1932 / Сост. В. Д. Муратова; под ред. С. Д. Балухатова. – Л.: Изд-во АН СССР, 1933. – 344 с.

19. Литераторы Санкт-Петербурга. XX век: Энциклопедический словарь // Книжная лавка писателей. – URL: https://lavkapisateley.spb.ru/enciklopediya/s/silman–977 (дата обращения 20.06.2022).

20. Кукушкина Т. И. К истории секции ленинградских переводчиков (1924–1932) // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920-х к 1930-м годам. – СПб.: Пушкинский дом, 2011. – С. 638–682.

21. Книга памяти Кировской области // Открытый список. – URL: https://ru.openlist.wiki/Сильман_Эдуард_Янович_(1893) (дата обращения 20.06.2022).

22. Клусайс Э. Бунтующий народ: Рассказы. Ленинград. 1925. [Рецензия] // Звезда. – 1925. – № 2. – С. 296–297.

23. Мацуев Н. И. Художественная литература и критика русская и переводная 1926–1928 гг.: библиографический указатель / с предисл. Н. К. Пиксанова. – М.: Издание книжно-библиотечных работников, 1929. – 298 с.

24. Триумф: Латышский литературно-художественный альманах / А. Зедин, Я. Эйдук, О. Рихтер; Вступит. ст. Я. Лой. Латышско-пролетарская литература. – [Л.]: Прибой [и] ЛАПП, 1929. – 127 с.

25. Третья большевистская. Сборник нацсекций ЛАПП. – Л.; М.: ГИХЛ, 1932. – 112 с.

26. Плечом к плечу: сборник. Октябрь в мировой литературе. – Л.: ЛенГИХЛ, 1932. – 335 с.

27. Залп. Сборник армейского творчества. Пятая очередь. – Л. – 1933. – № 5.

28. Шошин В. А. Ленинградско-Балтийское отделение Литературного объединения Красной Армии и Флота (1930–1934) // Из истории литературных объединений Петрограда–Ленинграда 1920–1930-х гг. Кн. 2. Исследования и материалы. – СПб.: Наука, 2006. – С. 160–189.

29. Эйдук Я. К областной конференции латышских пролетарских писателей // Резец. – 1931. – № 25. Сент. – С. 16.

30. История советского драматического театра: в 6 т. Т. 4: 1933–1941. – М.: Наука, 1968. – 696 с.

31. Чернова Т. Смоленский латышский театр // Латыши и белорусы: вместе сквозь века: сборник научных статей. Вып. 5. – Минск: РИВШ, 2016. – С. 54–60.

32. «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925–1938. Документы / сост. Д. Л. Бабиченко. – М.: Росспэн, 1997. – 318 с.

33. О перестройке Ленинградских литературно-художественных организаций // Резец. – 1932. – № 13–14. 10 мая. – С. 21.

34. О литературных группах в области и о партсовещании по подготовке к съезду писателей // Резец. – 1933. – № 21. Нояб. – С. 22.

35. Участники Первого съезда советских писателей с решающим голосом // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Участники_Первого_съезда_советских_писателей_с_решающим_голосом (дата обращения 10.06.2022).

36. Писатели Ленинграда: Биобиблиографический справочник. 1934–1981 / Авт.-сост. В. Бахтин, А. Лурье. – Л.: Лениздат, 1982. – 376 с.

37. Ленинградский мартиролог, 1937–1938: Книга памяти жертв политических репрессий. Т. 7: январь 1938 года. – СПб.: РНБ, 2007. – 742 с. – URL: https://visz.nlr.ru/person/book/t7 (дата обращения 10.06.2022).

38. Распятые. Писатели – жертвы политических репрессий. Вып. 3. Палачей судит время / Автор-сост. З. Л. Дичаров. – СПб.: Отделение издательства «Просвещение», 1998. – 255 с.

39. Ровда К. И. Луначарский – академик и директор Пушкинского Дома // А. В. Луначарский: исследования и материалы / Отв. ред. А. Н. Иезуитов – Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1979. – С. 207–232. [Электронный ресурс]. URL: http://lunacharsky.newgod.su/issledovania/issledovaniya-i-materialy/lunacharskij-akademik-i-direktor-pushkinskogo-doma/(дата обращения 20.06.2022).

40. Ровда К. Революционный трибунал: рецензия // Резец. – 1933. – № 19. Окт. – С. 22–23.

41. Эйдук Я. Депутаты восстаний: стихотворение / Пер. В. Саянова // Резец. – 1933. – № 19. Окт. – С. 11.

42. Ленинградский мартиролог, 1937–1938: Книга памяти жертв политических репрессий. Т. 8: январь – февраль 1938 года. – СПб.: РНБ, 2008. – 698 с. – URL: https://visz.nlr.ru/person/book/t8/28/10 (дата обращения 20.05.2022).

43. Постановление Совнаркома СССР от 16 июля 1937 г. «О ликвидации просветительного общества Прометей» // Топография террора. – URL: https://topos.memo.ru/en/node/70 (дата обращения 20.06.2022).

 

References

1. Literary Encyclopedia: in 11 vol. Vol. 9 [Literaturnaya entsiklopediya: v 11 t. T. 9]. Moscow: OGIZ RSFSR, Sovetskaya entsiklopediya, 1935, 832 col.

2. Dicharov Z. L. (Author-comp.) Crucified. Writers – Victims of Political Repression. Issue. 2: Graves without Crosses [Raspyatye. Pisateli – zhertvy politicheskikh repressiy. Vyp. 2. Mogily bez krestov]. St. Petersburg: Vsemirnoe slovo, 1994, 215 p.

3. Libedinsky Yu. Contemporaries: Memories [Sovremenniki: Vospominaniya]. Moscow: Sovetskiy pisatel, 1958, 360 p.

4. All Leningrad. Address and Reference Book of Leningrad for 1927 [Ves Leningrad. Adresnaya i spravochnaya kniga g. Leningrada na 1927 god]. Leningrad: Organizatsionnyy otdel Leningradskogo gubispolkoma, 1927, 1082 p.

5. All Leningrad and the Leningrad Region in 1928. Address and Reference Book. Part I. All Leningrad. Part II. Leningrad Region [Ves Leningrad i Leningradskaya oblast na 1928 god. Adresnaya i spravochnaya kniga. Ch. I. Ves Leningrad. Ch. II. Leningradskaya oblast]. Leningrad: Orgotdel Leningradskogo oblastnogo ispolkoma i Leningradskogo soveta, 1514 p.

6. National Writers of Karelia: Finnish Emigration and Political Repressions of the 1930s. Bio-Bibliographic Index [Natsionalnye pisateli Karelii: finskaya emigratsiya i politicheskie repressii 1930-kh godov. Biobibliograficheskiy ukazatel]. Petrozavodsk: Natsionalnaya biblioteka Respubliki Kareliya, 2005, 124 p.

7. All Leningrad and the Leningrad Region in 1930. Address and Reference Book. Part I. All of Leningrad. Part II. Leningrad Region [Ves Leningrad i Leningradskaya oblast na 1930 god. Adresnaya i spravochnaya kniga. Chast I. Ves Leningrad. Chast II. Leningradskaya oblast]. Leningrad: Orgotdel Leningradskogo oblastnogo ispolkoma i Leningradskogo soveta, 1930, 1262 p.

8. Petrovsky B. National Sections of the LAPP – to the Enterprises! [Natssektsii LAPPa – na predpriyatiya!]. Rezets (Tool Bit), 1930, no. 10, Apr., p. 9.

9. Kukushkina T. A. Leningrad Association of Proletarian Writers (LAPP). Fund 493 [Leningradskaya assotsiatsiya proletarskikh pisateley (LAPP). Fond 493]. Ezhegodnik Rukopisnogo otdela Pushkinskogo Doma na 2017 god (Yearbook of the Manuscript Department of the Pushkin House for 2017). St. Petersburg: Dmitriy Bulanin, 2018, pp. 661–667.

10. Composition of the LAPP Board, Elected by the 3rd Regional Conference [Sostav Pravleniya LAPPa, izbrannyy 3-y Oblastnoy konferentsiey]. Rezets (Tool Bit), 1930, p. 8.

11. Ertis E. Early Estonian Soviet Literature [Rannyaya estonskaya sovetskaya literatura]. Voprosy literatury (Questions of Literature), 1967, no. 8, pp. 250–252.

12. Sayanov V. M. About the Creative Face of the Leningrad Association of Proletarian Writers. Report at the Second Regional Conference of LAPP (April 22, 1929) [O tvorcheskom litse Leningradskoy assotsiatsii proletarskikh pisateley. Doklad na Vtoroy oblastnoy konferentsii LAPP (22 aprelya 1929 g.)]. From the History of Literary Associations of Petrograd – Leningrad in the 1920s-1930s. Book 2. Research and Materials [Iz istorii literaturnykh obedineniy Petrograda – Leningrada 1920–1930-kh gg. Kn. 2. Issledovaniya i materialy]. St. Petersburg: Nauka, 2006, pp. 83–102.

13. All-Union Population Census of 1926. National Composition of the Population in the Republics of the USSR [Vsesoyuznaya perepis naseleniya 1926 goda. Natsionalnyy sostav naseleniya po respublikam SSSR]. Available at: http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/ussr_nac_26.php?reg=1 (accessed 30 June 2022).

14. All-Union Population Census of 1926. National Composition of the Population by Regions of the RSFSR [Vsesoyuznaya perepis naseleniya 1926 goda. Natsionalnyy sostav naseleniya po regionam RSFSR]. Available at: http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_26.php?reg=1082 (accessed 30 June 2022).

15. Distribution of the Population of the Leningrad Region by Gender and Nationality (Results of the Recounts of the Population Census on December 17, 1926) [Raspredelenie naseleniya Leningradskoy oblasti po polu i narodnosti (Itogi pereschetov perepisi naseleniya 17 dekabrya 1926 goda)]. Naselenie Leningradskoy oblasti (pereschety materialov Vsesoyuznoy perepisi naseleniya 17 dekabrya 1926 g. v novykh administrativnykh granitsakh na 1 yanvarya 1928 goda) (Population of the Leningrad Region. Recounts of the Materials of the All-Union Population Census on December 17, 1926 within the New Administrative Boundaries on January 1, 1928). Leningrad: Izdanie orgotdela Leningradskogo oblispolkoma, 1929, pp. 16–33.

16. Dobin E. National Sections of LAPP Before New Tasks [Natsionalnye sektsii LAPP pered novymi zadachami]. Rezets (Tool Bit), 1931, no. 14, May, pp. 10–11.

17. Strauss V. P., Chubaryan A. O. (Ed.) From Latvian into Russian (Problems of Translation and Publication of the Works of Writers of the Latvian Diaspora in Russia in the 20–30s of the XX century) [S latyshskogo na russkiy (Problemy perevoda i izdaniya proizvedeniy pisateley latyshskoy diaspory v Rossii v 20-30-kh gg. XX v.)]. Rossiya i Baltiya. Vyp. 6: Dialog istorikov raznykh stran i pokoleniy (Russia and Baltic Countries. Issue 6: Dialogue of Historians of Different Countries and Generations). Moscow: Ves Mir, 2011, pp. 117–122.

18. Muratova V. D. (Comp.), Balukhatova S. D. (Ed.) Periodicals on Literature and Art During the Years of the Revolution 1917–1932 [Periodika po literature i iskusstvu za gody revolyutsii 1917–1932]. Leningrad: Izdatelstvo AN SSSR, 1933, 344 p.

19. Writers of St. Petersburg. XX Century: Encyclopedic Dictionary [Literatory Sankt-Peterburga. XX vek: Entsiklopedicheskiy slovar]. Available at: https://lavkapisateley.spb.ru/enciklopediya/s/silman–977 (accessed 30 June 2022).

20. Kukushkina T. I. On the History of the Section of Leningrad Interpriters (1924–1932) [K istorii sektsii leningradskikh perevodchikov (1924–1932)]. Instituty kultury Leningrada na perelome ot 1920-kh k 1930-m godam (Institutes of Culture of Leningrad at the Turning Point from the 1920s to the 1930s). St. Petersburg: Pushkinskiy dom, 2011, pp. 638–682.

21. Book of Memory of the Kirov Region [Kniga pamyati Kirovskoy oblasti]. Available at: https://ru.openlist.wiki/Сильман_Эдуард_Янович_(1893) (accessed 30 June 2022).

22. Klusays E. Rebellious People: Stories. Leningrad. 1925 [Buntuyuschiy narod: Rasskazy. Leningrad. 1925]. Zvezda (Star), 1925, no. 2, pp. 296–297.

23. Matsuev N. I. Fiction and Russian Criticism and Translation 1926–1928: Bibliographic Index [Khudozhestvennaya literatura i kritika russkaya i perevodnaya 1926–1928 gg.: bibliograficheskiy ukazatel]. Moscow: Izdanie knizhno-bibliotechnykh rabotnikov, 1929, 298 p.

24. Zedin A., Eiduk J., Richter O. Triumph: Latvian Literary and Artistic Almanac [Triumf: Latyshskiy literaturno-khudozhestvennyy almanakh]. Leningrad: Priboy; LAPP, 1929, 127 p.

25. Third Bolshevik. Collected National LAPP Sections [Tretya bolshevistskaya. Sbornik natssektsiy LAPP]. Leningrad; Moscow: GIKhL, 1932, 112 p.

26. Shoulder to Shoulder: Collected Works. October in World Literature [Plechom k plechu: sbornik. Oktyabr v mirovoy literature]. Leningrad: LenGIKhL, 1932, 335 p.

27. Volley. Collected Army Creativity. Fifth Line [Zalp. Sbornik armeyskogo tvorchestva. Pyataya ochered]. Leningrad, 1933. no. 5.

28. Shoshin V. A. Leningrad-Baltic Branch of the Literary Association of the Red Army and Navy (1930–1934) [Leningradsko-Baltiyskoe otdelenie Literaturnogo obedineniya Krasnoy Armii i Flota (1930–1934)]. Iz istorii literaturnykh obedineniy Petrograda–Leningrada 1920–1930-kh gg. Kn. 2. Issledovaniya i materialy (From the History of the Literary Associations of Petrograd–Leningrad in the 1920s-1930s., Book 2, Research and Materials). St. Petersburg: Nauka, 2006, pp. 160–189.

29. Eiduk J. To the Regional Conference of Latvian Proletarian Writers [K oblastnoy konferentsii latyshskikh proletarskikh pisateley]. Rezets (Tool Bit), 1931, no. 25, Sept., p. 16.

30. History of the Soviet Drama Theatre: in 6 vol. Vol. 4: 1933–1941 [Istoriya sovetskogo dramaticheskogo teatra: v 6 t. T. 4: 1933–1941]. Moscow: Nauka, 1968, 696 p.

31. Chernova T. Smolensk Latvian Theater [Smolenskiy latyshskiy teatr]. Latyshi i belorusy: vmeste skvoz veka: sbornik nauchnykh statey. Vyp. 5 (Latvians and Belarusians: Together Through the Centuries. Collected Scientific Works. Issue 5). Minsk: RIVSh, 2016, pp. 54–60.

32. Babichenko D. L. (Comp.) “The Happiness of Literature”. State and Writers. 1925–1938. Documents [“Schaste literatury”. Gosudarstvo i pisateli. 1925–1938. Dokumenty]. Moscow: Rosspan, 1997, 318 p.

33. On the Restructuring of the Leningrad Literary and Artistic Organizations [O perestroyke Leningradskikh literaturno-khudozhestvennykh organizatsiy]. Rezets (Tool Bit), 1932, no. 13–14, May 10, p. 21.

34. About Literary Groups in the Region and About the Party Meeting in Preparation for the Congress of Writers [O literaturnykh gruppakh v oblasti i o partsoveschanii po podgotovke k sezdu pisateley]. Rezets (Tool Bit), 1933, no. 21, Nov., p. 22.

35. Participants of the First Congress of Soviet Writers with a Decisive Vote [Uchastniki Pervogo sezda sovetskikh pisateley s reshayuschim golosom]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Участники_Первого_съезда_советских_писателей_с_решающим_голосом (accessed 30 June 2022).

36. Bakhtin V., Lurie A. (Eds.) Writers of Leningrad: Bio-Bibliographic Reference. 1934–1981 [Pisateli Leningrada: Biobibliograficheskiy spravochnik. 1934–1981]. Leningrad: Lenizdat, 1982, 376 p.

37. Leningrad Martyrology, 1937–1938: Memory Book of the Victims of Political Repressions. Vol. 7: January, 1938 [Leningradskiy martirolog, 1937–1938: Kniga pamyati zhertv politicheskikh repressiy. T. 7: yanvar 1938 goda]. St. Petersburg: RNB, 2007, 742 p. Available at: https://visz.nlr.ru/person/book/t7 (accessed 30 June 2022).

38. Dicharov Z. I. (Author-comp.) Crucified. Writers – Victims of Political Repression. Issue 3. Executioners are Judged by Time [Raspyatye. Pisateli – zhertvy politicheskikh repressiy. Vyp. 3. Palachey sudit vremya]. St. Petersburg: Otdelenie izdatelstva “Prosveschenie”, 1998, 255 p.

39. Rovda K. I. Lunacharsky – Academician and Director of the Pushkin House [Lunacharskiy – akademik i direktor Pushkinskogo Doma]. A. V. Lunacharskiy: issledovaniya i materialy (A. V. Lunacharsky: Research and Materials). Leningrad: Nauka. Leningradskoe otdelenie, 1979, pp. 207–232. Available at: http://lunacharsky.newgod.su/issledovania/issledovaniya-i-materialy/lunacharskij-akademik-i-direktor-pushkinskogo-doma/ (accessed 30 June 2022).

40. Rovda K. Revolutionary Tribunal: Review [Revolyutsionnyy tribunal: retsenziya]. Rezets (Tool Bit), 1933, no. 19, Oct., pp. 22–23.

41. Eiduk J. Deputies of the Uprisings: a Poem [Deputaty vosstaniy: stikhotvorenie]. Rezets (Tool Bit), 1933, no. 19, Oct., p. 11.

42. Leningrad Martyrology, 1937–1938: Memory Book of the Victims of Political Repressions. Vol. 8: January – February 1938 [Leningradskiy martirolog, 1937–1938: Kniga pamyati zhertv politicheskikh repressiy. T. 8: yanvar – fevral 1938 goda]. St. Petersburg: RNB, 2008, 698 p. Available at: https://visz.nlr.ru/person/book/t8/28/10 (accessed 30 June 2022).

43. Decree of the Council of People’s Commissars of the USSR of July 16, 1937 “On the Liquidation of the Educational Society Prometheus” [Postanovlenie Sovnarkoma SSSR ot 16 iyulya 1937 g. “O likvidatsii prosvetitelnogo obschestva Prometey”]. Available at: https://topos.memo.ru/en/node/70 (accessed 30 June 2022).

 

Архивные источники

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.)

1. Фонд 16. Ленинградский губернский комитет ВКП(б) 1917–1927.

1.1. Оп. 11. Опись дел постоянного хранения. 1919–1927.

1.1.1. Д. 11325. Отчеты и сведения о состоянии работы среди латышей на отдельных предприятиях, в учреждениях и учебных заведениях, отчеты латышского сектора Областной совпартшколы за 1924/1925 учебный год, латышского домпросвета за октябрь – декабрь месяцы и латышской группы писателей за июнь – декабрь месяц – 18 л.

2. Фонд 24. Ленинградский областной комитет КПСС. 1927–1991.

2.1. Оп. 8. Общее делопроизводство. 1927–1939.

2.1.2. Д. 260. Репертуары театров на 1935–1936 год и о работе областных театров в районах Ленинградской области. 1935–1936. – 143 л.

 

Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб.)

1. Фонд 258. Национальные дома просвещения города Ленинграда 1918–1937.

1.2. Оп. 4. Латышский Дом просвещения им. Эфферта. 1934–1937.

1.2.3. Д. 21. Анкеты работников Домпросвета и Латышского театра. 1937. – 33 л.

2. Фонд 371. Санкт-Петербургское отделение Союза писателей России. 1918–2018.

2.1. Оп. 2. Личные дела членов Ленинградского отделения Союза советских писателей. 1928–1957.

2.1.3. Д. 90. Кикутс Петр Рудольфович. 1934. – 6 л.

 

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.)

1. Фонд 4331. РГПУ им. А. И. Герцена Министерства образования Российской Федерации. 1918–2001.

1.1. Оп. 42. Архивная опись дел по личному составу (личные дела профессорско-преподавательского состава). 1925–1945.

1.1.1. Д. 158. Эйдук Ян Юрьевич – старший ассистент кафедры латышского языка и литературы. 1928.

 

Архив Российской Академии наук.

1. Фонд 150. Институт русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский Дом) 1899–1952.

1.1. Оп. 002. Личные дела выбывших сотрудников.

1.1.1. Д. 190. Эйдук Ян Юрьевич, аспирант-докторант ИРЛИ. 1934–1937.

 

Archive Materials

Central State Archives of Historical and Political Documents of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga].

1. Fond 16 – Leningradskiy gubernskiy komitet VKP(b) 1917–1927 (Fund 16 – Leningrad Governorate Committee of AUCP(b) 1917–1927).

2. Fond 24 – Leningradskiy oblastnoy komitet KPSS. 1927–1991 (Fund 24 – Leningrad Regional Committee of AUCP(b) 1927–1991).

 

Central State Archive of Literature and Art of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv literatury i iskusstva Sankt-Peterburga].

1. Fond 258 – Natsionalnye doma prosvescheniya g. Leningrada 1918–1937 (Fund 258 – National Education Houses of the City of Leningrad 1918–1937).

2. Fond 371 – Sankt-Peterburgskoe otdelenie Soyuza pisateley Rossii 1918–2018 (Fund 258 – St. Petersburg branch of the Writers’ Union of Russia. 1918–2018).

 

Central State Archives of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv Sankt-Peterburga]

1. Fond 4331 – RGPU im. A. I. Gertsena Ministerstva obrazovaniya Rossiyskoy Federatsii. 1918–2001 (Russian State Pedagogical University in the name of A. I. Herzen of the Ministry of Education of the Russian Federation)

 

Archive of the Russian Academy of Sciences

1. Fond 150 – Institut russkoy literatury Akademii nauk SSSR (Pushkinskiy Dom) 1899–1952 (Fund 150 – Institute of Russian Literature of the Academy of Sciences of the USSR (Pushkin House) 1899–1952).

 

Приложение

Издания латышской секции ЛАПП – ССП (на русском языке)*

Арайс-Берце А. Смерть Менуса: Рассказы подпольщика / Предисл.: Я. Эйдук. Тот, кого убили (А. Арайс-Берце). – Л.: Прибой, 1925. – 98, [2] с., портр.

Эйдук Я. Тот, кого убили (А. Арайс-Берце) // Арайс-Берце А. Смерть Менуса: Рассказы подпольщика. – Л.: Прибой, 1925. – С. 3–8.

Клусайс Э. Бунтующий народ: Рассказы / И. [!] Клусайс ; пер. с латыш. Э. С-на; со вступ. ст. И.[!] Эйдук. Латышская пролетарская литература и Клусайс. – Л.: Прибой, 1925. – 152 с.

Лайцен Л. Оправданные: Рассказы / Пер. с латышск. Э. Сильман. – Л.: Прибой, 1925. – 115, [2] с.

Упит А. Северный ветер: Роман. Из эпохи 1905 года в Латвии / Пер. с латышск. Э. Сильмана. – Л.: Кубуч, 1925. – 371 с.

Клусайс Э. Тысяча девятьсот семнадцатый / Пер. с латышск. – Л.: Прибой, 1926. – 32 с.

Молодая латышская литература: Альманах / А. Цеплис, Р. Эйдеман, Клусайс (Э. Эфферт), Судрабу Эджус, Эд. Саленек; Вступит. ст. В. Кнорин. Латышская литература после войны и революции. – Л.: Прибой, 1926. – 240 с.: портр.

Бергис С. Центр тяжести: Повесть. – Л.: Прибой, 1926. – 80 с.

Клусайс (Э. Эфферт). Женщина с винтовкой: Рассказы / Пер. с латышск. Э. С-на; Вступит. ст.: Я. Эйдук. Э. Эфферт (Клусайс). – Изд. 2-е. – [Л.]: Прибой, 1927. – 337, [2] с. – (ВАПП. [Новинки пролетарской литературы]); на об. титула: Klusais (E. Efferts). Plinsu seeva.

Эйдук Я. Эфферт (Клусайс): вступительная статья // Клуссайс (Э. Эфферт). Женщина с винтовкой: Рассказы. Пер. с латышск. Э. С-на. – Изд-е 2-е – [Л.]: Прибой, 1927. – С. 3–10.

Лайцен Л. Камнем в окно: Рассказы / Пер. с латышск. Л. Латани. – [Л.]: Прибой, 1927 – 115, [2] с. – На об. титула: Linards Laicens. Skaista Italiya.

Упит А. На радужном мосту = Pa varaviksnts tiltu: Роман / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – Л.: Мысль, [1927]. – 356 с.

Голая жизнь: Альманах революционных писателей Латвии, Эстонии, Финляндии, Белоруссии / Р. Эйдеман, Л. Лайцен, А. Упит, А. Курций, К. Румор, К. Трейн, Ф. Туглас, С. Ингман, Я. Колас. – Л.: Красная газета, 1928. – 260 с.

Блауман Р. Под сенью смерти: Рассказы / Пер. с латышск. Л. Латани; Вступит. ст. Я. Эйдук. Рудольф Блауман. – [Л.]: Прибой, 1928. – 236, [2] с. – На обороте тит. л.: Rudolfs Blaumanis. Naves ena.

Триумф: Латышский литературно-художественный альманах / А. Зедин, Я. Эйдук, О. Рихтер; Вступит. ст. Я. Лой. Латышско-пролетарская литература. – [Л.]: Прибой [и] ЛАПП, 1929. – 127 с. – (Современная пролетарская литература).

Лоя Я. Латышско-пролетарская литература // Триумф: Латышский литературно-художественный альманах. – [Л.]: Прибой [и] ЛАПП, 1929. – С. 3–9.

Лоя Я. В. Против субъективного идеализма в языковедении // Языковедение и материализм /под ред. Н. Я. Марра. – Л., 1929. – С. 131–217.

Упит А. Северный ветер: Роман / Пер. с латышск. Э.Я Сильмана. – Л.: Красная газета,1929. – 264 с.

Лайцен Л. Избранные произведения: Т. 1. Эмигрант: Роман / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – Л.: Прибой, 1929. – 295 с., портр.

Лайцен Л. Избранные произведения: Т. 2. Гибель британского средиземноморского флота: Рассказы. – Л.: Прибой, 1930. – 268 с.

Лайцен Л. Избранные произведения: Т. 3. Взывающие корпуса / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – Л.: Прибой, 1929. – 231 с.

Лайцен Л. Избранные произведения: Т. 4. «Да здравствует!» – «Долой!»: Рассказы. – Л.: Прибой, 1930. – 300 с. – Рассказы из сборников «Оправданные» и «Камнем в окно».

Лайцен Л. Избранные произведения: Т. III. Взывающие корпуса / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – Изд-е 2-е. – [Л.]: Прибой, 1930. – 230, [1] с.

Эйдук Я. Революционный трибунал: Повести и рассказы / Пер. с латышск. под ред. Э. Сильмана. – Л.; М.: ЛАПП – [ОГИЗ]. Гос. изд-во худ. лит-ры (тип. им. Бухарина в Лгр.), 1931–181, [2] с.

Кадытис-Грозный А. Четверть человека: Рассказы / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – Л.; М.: ЛАПП – [ОГИЗ]. Гос. изд-во худ. лит-ры (тип. Печатный двор в Лгр.), 1931. – 123, [2] с.

Упит А. М. Рассказы о пастырях / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – М.; Л.: ОГИЗ – Гос. изд-во худ. лит-ры, 1931 (тип. им. Евг. Соколовой в Лгр.) – 222, [2] с.

Упит А. М. Под железной пятой: Роман / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – М.; Л.: Гос. изд-во худ. лит-ры – ОГИЗ, 1931 (тип. Печатный двор в Лгр.). – 372 с. – На об. тит. л.: Andrejs Upits. Zem naglotapapeza.

Калнынь Я. Звездный сбор (На полях маневров): Рассказы. – Л.; М.: ОГИЗ. Гос. изд-во худ. лит-ры – Ленинград – Балт. ЛОКАФ, [1931] (тип. им. Евг. Соколовой в Лгр.). – 104 с. – (Литература и война).

Калнынь Я. Кипуны. По районам сплошной коллективизации (Дневник бригадира). – М.; Л.: ЛАПП – ОГИЗ. Гос. изд-во худ. лит-ры, 1931 (тип. им. Евг. Соколовой в Лгр.). – 104, [2] с. – (Современная пролетарская литература).

Калнынь Я. Звездный сбор: Рассказы. – Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, [1933]. – 178, [2] с., ил.

Лайцен Л. Собрание сочинений: Т. I. Стихи и пьесы / Вступ. ст.: Эмиль Фросс. Творчество Линарда Лайцена. – [Л.]: Гос. изд-во худ. лит-ры, Ленингр. отд-е, 1934. – 147 с.

Лайцен Л. Собрание сочинений: Т. II. Рассказы [из книг «Малена», «Фонарь во мраке» и «Оправдание»]. – [Л.; М.]: Гос. изд-во худ. лит-ры (тип. в Лгр.), [1932]. – 209, [3] с.

Лайцен Л. Собрание сочинений: Т. III. Рассказы. Мебельная Рига. Прекрасная Италия. – [М.; Л.]: Гос. изд-во худ. лит-ры (тип. им. Бухарина в Лгр.), [1932]. – 224 с.

Лайцен Л. Собрание сочинений: Т. IV. Эмигрант / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – [М.; Л.]: Гос. изд-во худ. лит-ры (тип. им. Бухарина в Лгр.), [1931]. – 207 с. – На об. доб. титул. л.: Linards Laicens. Emigrants.

Лайцен Л. Собрание сочинений: Т. V. Взывающие корпуса / Пер. с латышск. Э. Я. Сильмана. – [М.; Л.]: Гос. изд-во худ. лит-ры (тип. в Лгр.), [1931]. – 224 с. – На об. доб. титул. л.: Linards Laicens. Kleedrose korpusi.

Лайцен Л. Портфель и петля: Рассказы о социал-демократах / Авторизир. пер. Э. Сильмана. – Л.: Гослитиздат, 1934. – 156 с.

Кадытис-Грозный А. На берегах Даугавы: Повесть / Пер. с латышск. автора; Послесловие: Э. Эйзеншмидт. – [Л.]: ГИХЛ. Ленингр. отд-ние, 1934. – 188, [3] с. – На об. тит. л.: A. Kaditis-Groznijs. Uz Daugavas krasteem.

Эйдук Я. Ю. Фрейлиграт и Маркс. Тезисы к диссертации на степень кандидата наук. – [Л.]: тип. АН СССР, [1935]. – 4 с.

Эйдеман Р. Восстание камней (и другие рассказы) / пер. с латышск. П. В. Свирис и О. А. Эйдеман. – IV изд-е. – Л.: Гослитиздат, 1935. – 273, [2] с.

Эйдук Я. Фердинанд Фрейлиграт и Карл Маркс. – М.; Л.: Изд-во АН СССР (тип. им. Володарского в Лгр.), 1936– 214 с., ил.

Лайцен Л. Лимитрофия: Роман / Пер. с латышск. Э. Сильмана. – Л.: Гослитиздат, 1936. – 381 с.

Упит А. Возвращение и смерть Яна Робежнека: Роман / Пер. с латышск. Э. Сильмана; Послесловие П. Кикутса. – Л.: Гослитиздат, 1936. – 503, [2] с., ил. – На об. тит. л.: Andrejs Upits. Jāna Robežnieka pānakšana. Riga. 1932. Jāna Robežnieka nave. Riga. 1933.

Кикутс П. Реализм Андрея Упитса // Упит А. Возвращение и смерть Яна Робежнека: Роман / Пер. с латышск. Э. Сильмана. – Л.: Гослитиздат, 1936. – С. 491–503, [1].

 

Публикации в журналах «На литературном посту» (РАПП) и «Резец» (ЛАПП)

Эйдук Я. Линард Лайцен // На литературном посту. 1927. – № 24. – С. 54–56.

Эйдук Я. Партизаны на станции: отрывок из повести «Ревтрибунал» // Резец. – 1931. – № 14. Май. – С. 1–2.

Ровда К. Революционный трибунал: рецензия на книгу Я. Эйдука «Революционный трибунал» (Л., ГИХЛ, 1931) // Резец. – 1933. – № 19. Окт. – С. 22– 23.

Лайцен Л. Разнесите домовитость! Стихотворение / Пер. В. Саянов // Резец. – 1931. № 26–27. Сент. – С. 7.

Эйдук Я. Депутаты восстаний: Стихотворение / Пер. В. Саянова // Резец. – 1933. – № 19. Окт. – С. 11.

Лайцен Л. Петер Руйтеле в высоком собрании / Пер. с латышск. Э. Я. Сильман //Резец. – 1933. – № 22. Нояб. – С. 1–9.

Линард Лайцен. [К 50-летию со дня рождения и 30-летию литературной деятельности]. Передовая статья // Резец. – 1933. – № 22. Нояб. – 2-я стр. обложки.

 

*В список включены произведения латышских авторов на русском языке, изданные в Ленинграде в 1925–1936 гг. В их число входят работы: 1) членов латышской секции ЛАПП – Ленинградского отделения ССП; 2) членов московской латышской секции; 3) латышских писателей, проживающих в Латвии.

В случае, если местом издания является сразу Москва и Ленинград [(М.; Л.) или (Л.; М.)], в списке указаны только напечатанные в типографиях Ленинграда.

 


[1] Лоя (Туркс) Ян Вилюмович, 1896–1969 – ученый-филолог, выпускник Ленинградского государственного университета (1925), доцент (1929), кандидатская диссертация «Субъективный идеализм в языкознании» (1935), преподавал в вузах Ленинграда, Москвы, Риги. Член РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) с 1915, латышский стрелок, с 1917 по апрель 1922 г. – редактор латышских газет в Москве, Двинске, Ленинграде, Пскове.

[2] Имеются сведения о Лауренте Рудольфе Югановиче, 1904 г.р., уроженце д. Зимитицы Волосовского р-на Лен. обл., эстонце, беспартийном, учителе Дудергофской финской НСШ, проживал: г. Ленинград, Казначеевская ул., д. 7, кв. 35. Арестован 28.08.1937 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 4 ноября 1937 г. приговорен по ст. 58-1а (измена Родине) УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 11 ноября 1937 г. Источник: Ленинградский мартиролог. Т. 3 [Электронный ресурс]. URL: https://visz.nlr.ru/person (дата обращения 11 июля 2022).

[3] Кадытис-Грозный (Кадитис-, Кадикас-, Кадикис-Грозный) Артур Артурович (Янович), 1901–1934, латышский советский писатель, член РСДРП(б)–РКП(б)–ВКП(б) с апреля 1917, красногвардеец, доброволец латышских батальонов. 1930 – аспирант Ленинградского отделения Коммунистической академии при ЦИК СССР. Похоронен в пос. Красный Бор Ленинградской области.

[4] Грауздин Павел Антонович, 1877–1938 – ученый, историк, в 1925–1938 – ст. архивист Центроархива, зав. архивом Нархозучета, занимался историей революционного движения в России, основной труд «К истории революционного движения в Прибалтике в 1905 г.» // Каторга и ссылка. 1932. №7 (92). С 1919 – кандидат, в 1921–1937 – член РКП(б) – ВКП(б). Арестован 3 декабря 1937 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 10 января 1938 г. приговорен по ст. 58-6 (шпионаж), 58-11 (организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений) УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 15 января 1938 г.

[5] Эйдеман Роберт Петрович, 1895–1937 – советский военный деятель, писатель. Участник Первой мировой войны и революционных событий 1917 г. в Сибири, депутат Учредительного собрания от партии эсеров, в 1918 г. вступил в Красную армию и РКП(б), участник Гражданской войны, сделал большую военную карьеру: командующий армией, член Реввоенсовета республики, начальник и комиссар Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе, председатель центрального совета Осовиахима, комкор (1935). Одновременно в 1927–1936 гг. – ответственный редактор журнала «Война и революция». Писал стихи, рассказы, повести, член латышской секции РАПП, затем – Союза советских писателей. Арестован 22 мая 1937 г. Обвинялся в участии в военном заговоре в Красной Армии и в подготовке свержения советской власти путем вооруженного восстания и поражения СССР в будущей войне. Расстрелян 12 июня 1937 г. Посмертно реабилитирован.

[6] Судрабу Эджус (настоящее имя и фамилия Мориц-Эдуард Зильберс), 1860–1941 – латышский советский писатель, поэт и переводчик, автор многочисленных сказок, исторических рассказов и повестей, один из зачинателей латышской советской литературы. Литературную деятельность начал в 1880 г. Участник Первой русской революции, вынужден был покинуть родину, жил в Сибири, на Кавказе. После окончания Гражданской войны жил и работал в Москве. Рассказ «Шальной Даука» (1900) – трогательная история о мальчике, жившем на берегу моря, который мечтал узнать, что же скрывается за горизонтом.

[7] Блауман (Блауманис) Рудольф Матисович, 1863–1908 – известный латышский драматург, поэт и прозаик, автор реалистической прозы о жизни крестьянства. Писал на латышском и немецком языках. Работал как журналист в латышских изданиях в Риге и Петербурге.

[8] Эфферт Эрнст Эрнестович (псевдоним Клусайс), 1889–1927 – латышский писатель, революционер, член РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) с 1914 года. После октябрьской революции 1917 г. – член первого советского правительства Латвии, в 1919 – заместитель народного комиссара по просвещению Латвийской советской республики. После падения советской власти в Латвии (январь 1920) – в РСФСР, организатор и редактор издательства ЦК компартии Латвии «Спартакс» (Псков), с 1922 – в Москве, преподаватель Коммунистического университета национальных меньшинств Запада им. Мархлевского, основатель латышской литературной группы «Дарбдена».

[9] Лайцен (Лайценс) Линард Петрович, 1883–1937 (1938) – латвийский и советский писатель, переводчик и политик. Участник революции 1905–1907 гг., организатор легальной рабочей печати в буржуазной Латвии, депутат Рижской думы (1928), депутат Сейма Латвии (1928, 1931), член компартии Латвии с 1929 г. Автор нескольких книг стихов и рассказов, романа «Взывающие корпуса» (1930) (о тюремном режиме буржуазной Латвии). С 1932 г. в СССР, жил и работал в Москве. Арестован, обвинялся в участии в антисоветской террористической организации. Расстрелян 3 августа 1937 г. (по другим данным умер 14 декабря 1938 г.). Посмертно реабилитирован.

[10] Арайс-Берце – Август Юрьевич Берце, псевдоним Арайс, 1890–1921 – латышский революционер, писатель, поэт, переводчик, организатор нелегальной типографии, член ЦК компартии Латвии, комиссар социального обеспечения Латвийской советской республики. После ее падения арестован, приговорен латвийским судом к смертной казни и расстрелян в Риге. «Смерть Менуса» – последнее произведение Арайса-Берце (1921).

[11] Упит Андрей Мартынович, 1877–1970 – латышский писатель-романист, поэт, драматург, критик, литературовед, государственный деятель. Член партии большевиков с 1917 г. В 1919 году был заведующим отделом искусства в Наркомпросе советской Латвии. Основоположник латышской советской литературы. Народный писатель Латвийской ССР (1943), лауреат Сталинской премии 2-й степени (1946), Герой Социалистического Труда (1967). Академик АН Латвийской СССР (1946). Роман «Северный ветер» входит в цикл «Робежники», роман «Под сенью грома» («Под громами») повествует о бедствиях в результате Первой мировой войны.

[12] Цеплис Алвилс (Альвилий Карлович), 1897–1938 – латышский поэт, писатель, печатался с 1915 г. Латышский стрелок с 1916 г., коммунист, в 1918 г. служил в охране Кремля, после гражданской войны жил в Харькове, затем в Мариуполе, с 1926 г. – в Москве, работал в прессе и в латышском издательстве «Прометей». Член Союза писателей СССР (1934). Наиболее известное произведение Цеплиса – роман «Земля» («Zeme», 1936). Арестован в 1937 году, обвинялся в шпионаже в пользу Латвии. Расстрелян 28 мая 1938 года. Посмертно реабилитирован.

[13] Кнорин (Кнориньш) Вильгельм Георгиевич, 1890–1938 – советский государственный и партийный деятель, публицист, доктор исторических наук (1935). В революционном движении с 1905, член коммунистической партии с 1910 г. С середины 1920-х гг. – зав. агитпропотделом ЦК ВКП(б), секретарь ЦК КП(б) Белоруссии, член ЦК ВКП(б), деятель Коминтерна. С 1932 г. директор историко-партийного Института красной профессуры, член редколлегии газеты «Правда» и журнала «Большевик». Автор ряда работ по истории партии и многих литературно-критических статей. Арестован в июне 1938 г. по обвинению в шпионаже. Расстрелян 29 июля 1938 г. Посмертно реабилитирован.

[14] Бурневиц (Бурневич) Эдмунд Давыдович, 1893–1938 – член латсекции ЛАПП, с 1936 г. актер Смоленского латышского театра. Арестован 4 декабря 1937 г., обвинялся по ст. ст. 58–4 (оказание помощи международной буржуазии), 58-6 (шпионаж), 58-10 (антисоветская пропаганда и агитация), 58-11 (организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений). Расстрелян 11 января 1938 г. Посмертно реабилитирован.

[15] Восс Владимир Петрович, 1909–1938 – инструктор Ленинградского отделения журнально-газетного объединения. Арестован 4 декабря 1937 г., обвинялся по ст. ст. 58-6 (шпионаж), 58-11 (организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений) УК РСФСР. Расстрелян в г. Ленинград 25 января 1938 г.

[16] Первые методические пособия для литературных кружков ЛАПП выпустил в 1931 г.: Программы для литературных кружков ЛАПП. Вып. 1. – Л.; М.: ЛАПП – [ОГИЗ]. Гос. изд-во худ. лит-ры, 1931. – 64 с.; В помощь пролетарскому кружку. – Л.; М.: ЛАПП – [ОГИЗ]. Гос. изд-во худ. лит-ры, 1931. – 64 с.

[17] ВОАПП – Всесоюзное объединение Ассоциаций пролетарских писателей, создано на I Всесоюзном съезде пролетарских писателей (Москва, 1928 г.).

[18] Баузе Роберт Петрович, 1895–1938 – латыш, член партии большевиков с 1910 г., был сослан в Нарым (1914), бежал; участник революции и Гражданской войны. 1919 – член ЦК Латышской социал-демократической рабочей партии, член Реввоенсовета армии советской Латвии. В 1921–1926 гг. – ответственный редактор газеты на латышском языке «Krievijas Cina» («Борьба России»), научный сотрудник Коммунистического университета национальных меньшинств Запада (КУНМЗ) им. Ю. Ю. Мархлевского, с 1926 по 1928 гг. – заведующий подотделом нацменьшинств Ленинградского обкома ВКП(б). В 1928–1929 гг. – ответственный секретарь Псковского окружкома ВКП(б), затем до осени 1931 г. – ответственный редактор «Красной газеты» (Ленинград). 1931–1936 – руководитель Ленинградского радиокомитета, одновременно директор Института красной профессуры (1932–1933), а также председатель Президиума Оргкомитета Ленинградского Союза советских писателей (1932–1934). Участник 1-го съезда Союза писателей СССР (1934) с правом решающего голоса. 1936–1937 – руководитель Ленинградского Института искусствознания, корреспондент немецкой коммунистической газеты «Deutsche Zentral-Zeitung» (Москва). 5 ноября 1937 г. арестован, 19 декабря 1937 г. исключен из ВКП(б). Обвинен по ст. ст. 58-6 (шпионаж), 58-8 (совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти), 58-9 (диверсии), 58-11 (организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений) УК РСФСР и приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 27 января 1937 г. в Ленинграде. Посмертно реабилитирован.

[19] Калнынь Ян Антонович, 1902–1938 – прозаик, публицист. Командир Уфимского батальона латышских стрелков (1918), работник ВЧК (1919, Великие Луки), в 1920–1928 – политработник Красной Армии. Член ВКП(б) с 1925 г. В конце 1920-х в Ленинграде – заведующий отделом литературы «Красной газеты» (вечерний выпуск), в 1929 заведовал литературной консультацией литературно-художественного журнала «Резец». Член латсекции РАПП, состоял в руководстве ЛАПП, ЛОКАФ, Ленинградского отделения ФОСП (Федерации объединений советских писателей), в январе 1931 принят в члены Всероссийского Союза советских писателей (Ленинградское отделение). Секретарь фракции ВКП(б) ленинградского Оргкомитета ССП (1932–1934), впоследствии главный редактор детского радиовещания ленинградского Радиокомитета. Арестован 3 декабря 1937 г., обвинялся по ст. 58-6 УК РСФСР (шпионаж). Расстрелян 18 января 1938 г. в Ленинграде. Посмертно реабилитирован.

[20] Фрейлиграт Фердинанд (1810–1876) – немецкий поэт, переводчик; выдающийся представитель революционной поэзии 1848 г. Друг К. Маркса, в 1848 – 1849 гг. – соредактор «Новой Рейнской газеты», издаваемой Марксом, член Союза коммунистов.

 
Ссылка на статью:
Смирнова Т. М. Латышская секция Ленинградской организации писателей (1925–1937 гг.) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2022. – № 2. – С. 54–84. URL: http://fikio.ru/?p=5050.
 

© Смирнова Т. М., 2022

УДК 75.03

 

Сидоренко Александр Сергеевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра физической культуры и спорта, доцент, кандидат педагогических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: thesis@internet.ru

SPIN: 2897-3075

ORCID: 0000-0002-1563-5047

Авторское резюме

Состояние вопроса: Ценностная сфера физической культуры аккумулирует в себе все те духовные ценности, которые были приобретены человечеством в своей истории в области физической культуры и спорта. Эта сфера позволяет молодому поколению понять и проследить закономерности развития тех или иных видов спорта и отдельных физических упражнений.

Результаты: Искусство и живопись являются одним из направлений познания, которое помогает понять образ жизни и быт предыдущих поколений на определенном временном промежутке и вносит свой посильный вклад в изучение истории мирового спорта. По артефактам и произведениям искусства можно проследить не только историю определенного вида спорта, но и технику двигательных действий, и даже особенности спортивного инвентаря прошлого.

Методы исследования: Анализ творчества голландского живописца Хендрика Аверкампа в аспекте понимания основных тенденций развития зимних видов спорта в Европе в конце XVI–XVII веков.

Область применения результатов: Теоретический раздел лекционного курса дисциплины «Физическая культура» в учебных заведениях различного уровня.

Выводы: Особый вклад в понимание истории зарождения в Европе зимних видов спорта внес голландский живописец Хендрик Аверкамп, основная тема произведений которого – зимние пейзажи, изображающие конькобежцев, фигуристов, игроков в керлинг и гольф на льду. Художник сумел передать массовое увлечение жителей Нидерландов зимними видами спорта, условия, в которых они развивались, атмосферу и дух того времени.

 

Ключевые слова: духовные ценности; физическая культура; искусство; живопись; зимние виды спорта; Хендрик Аверкамп.

 

Spiritual Values of Physical Culture in the Works of Hendrick Avercamp

 

Sidorenko Alexander Sergeevich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Physical Culture and Sports, associate professor, PhD (Pedagogy), Saint Petersburg, Russia.

Email: thesis@internet.ru

Abstract

Background: The value sphere of physical culture accumulates all spiritual values that have been acquired by humankind in the field of physical culture and sport. This area allows the younger generation to understand and follow the patterns of development of certain sports and individual physical exercises.

Results: Art and painting are one of the areas of knowledge that helps to understand the lifestyle of previous generations at a certain period of time and contributes its fair share to the study of the history of world sport. According to the artifacts and works of art, one can trace not only the history of a certain kind of sport, but also the technique of performing exercises and even the construction of sports equipment of the past.

Research methods: The study of the works of the Dutch painter Hendrik Averkamp in the aspect of understanding the main trends in the development of winter sports in Europe in the 16th and 17th centuries.

Research implications: Theoretical section of the curriculum of the discipline “Physical culture” in educational process of various levels.

Conclusion: A special contribution to understanding the history of the origin of winter sports in Europe was made by the Dutch painter Hendrik Averkamp, whose main theme was winter landscapes depicting skaters, figure skaters, curling and golf players on ice. The artist was able to convey the mass enthusiasm of the Netherland’s inhabitants for winter sports, the conditions in which they developed, the atmosphere and spirit of the time.

 

Keywords: spiritual values; physical culture; art; painting; winter sports; Hendrik Averkamp.

 

Олимпийские игры – событие планетарного масштаба, которое является катализатором интереса широких слоёв населения к спорту и тому, что его окружает. По статистике благодаря современным средствам массовой коммуникации интерес к трансляциям олимпийских состязаний проявляет значительно большее число зрителей, чем к другим крупным спортивным соревнованиям, в курсе происходящих событий оказываются даже люди, в обычной жизни равнодушные к спорту [см.: 6].

 

В последние десятилетия спорт стал социокультурным явлением и вошел в число самых динамично развивающихся социальных институтов, занимая в медийном пространстве место самого массового зрелища. В широком понимании современный спорт – это не только соревновательная деятельность и специальная подготовка к ней, а также специфические межчеловеческие отношения, поведенческие нормы и достижения, возникающие в процессе этой деятельности и имеющие важное воспитательное, образовательное и культурное значение.

 

Во время наблюдения за соревнованиями определенную часть зрителей интересуют не столько перипетии спортивной борьбы, сколько сам антураж проведения соревнований, эмоции спортсменов и их поведение, умение держаться на публике, грамотно отвечать на вопросы, интересы и предпочтения атлетов, их внутренний мир. Многих интересуют также вопросы возникновения непосредственно самих спортивных дисциплин, где и при каких обстоятельствах зародился тот или иной вид спорта, и почему на протяжении длительного времени спортсмены именно данной страны в нём доминируют.

 

Физическая культура и спорт тесно связаны с другими аспектами нашей жизни: историей, культурой, искусством. Специальный раздел физической культуры, её ценностная сфера реализует и совершенствует личностные ценности индивида благодаря предметным, духовным и материальным ценностям физической культуры, которые приобретались человечеством в ходе истории и передавались из поколения в поколение с целью физического совершенствования человека [см.: 5].

 

Для того чтобы лучше представлять себе реалии и тенденции развития современного спорта нужно обратиться к истории зарождения и традициям той или иной спортивной дисциплины, понять, в каком регионе нашей планеты произошло её становление, условия и правила, по которым соревновались атлеты предыдущих поколений.

 

Произведения культуры и искусства, относящиеся к теме физической культуры и спорта, позволяют лучше представить себе и оценить процессы, происходившие в то время. Так, живопись даёт нам возможность не только получить информацию о видах соревнований и использовании то или иного спортивного инвентаря, но позволяет понять технику выполнения тех или иных физических упражнений, их кинематические и пространственные характеристики движений, передать эмоции участников и драматизм спортивной борьбы в самые напряженные моменты соревнования.

 

Популярность массовых занятий теми или иными видами зимнего спорта, возникшая в Европе ещё во времена позднего Средневековья, находит своё продолжение и сегодня. Необходимость передвигаться по глубокому снегу, совмещенная с охотой, у народов Скандинавии трансформировалась в настоящее время в массовое увлечение жителей этих стран лыжным спортом и биатлоном, благодаря чему во многом спортсмены данного региона традиционно занимают самые высокие места на крупных международных соревнованиях. Австрийцы, швейцарцы, французы традиционно сильны в горнолыжных дисциплинах. Их предки в силу географических особенностей были вынуждены преодолевать на лыжах крутые горные склоны. Из зимних олимпийских видов спорта спортсмены Великобритании сильны, пожалуй, только в кёрлинге, родоначальниками которого они являются. Увлечение жителей России народными играми на льду привело к популярности в нашей стране хоккея с мячом [см.: 2].

 

Непосвящённому любителю спорта на первый взгляд может быть не совсем понятно, почему в соревнованиях по конькобежному спорту на олимпийских играх и чемпионатах мира практически во всех дисциплинах победы одерживают нидерландские конькобежцы, из не самой климатически холодной страны, где зимой бывает сложно отыскать естественный лёд. Для того чтобы понять этот феномен, следует обратиться к быту и образу жизни Европы XIV–XVIII веков, времени малого ледникового периода, когда, по оценкам учёных, среднегодовая глобальная температура воздуха понизилась на несколько градусов. Причинами резкого похолодания называют низкий уровень солнечной активности, ослабление Гольфстрима, извержение вулкана Уайнапутина в Перу 19 февраля 1600 года, сильнейшее за всю историю Южной Америки.

 

В середине XVII века в Европе наблюдались такие суровые и продолжительные зимы, что даже на юге континента на несколько месяцев полностью замерзал пролив Босфор, у берегов замерзало Адриатическое море, температура воздуха на юге Италии доходила до −10 °C, а Париж до конца апреля находился под устойчивым снежным покровом [см.: 3].

 

Скованные льдом в течение долгих зимних месяцев водные поверхности, отсутствие развлечений унылыми зимними вечерами, снижающееся влияние в обществе церковных догматов, отрицающих и запрещающих любые развлечения и игры, неторопливый уклад жизни местного населения стали основными факторами популярности катания на коньках в городах Европы.

 

Наиболее благоприятные условия для развития конькобежного спорта сложились на территории современных Нидерландов, где в условиях холодных зим многочисленные замёрзшие каналы Амстердама и других городов создали предпосылки для катания на коньках не только ради забавы, но и с точки зрения жизненной необходимости. По словам очевидцев, коньками увлекались все, от священника до ремесленника. В зимнее время коньки служили средством передвижения по льду от одного населенного пункта до другого [см.: 12].

 

Ловкость местных жителей доходила до того, что, встав на коньки, они бесстрашно перевозили корзины с яйцами. При этом благоразумные крестьяне катались, положив на плечо длинную пешню, чтобы та удержала их, если они случайно провалятся под лёд. Кузницы по производству коньков появились на территории Нидерландов уже в конце XIII века. Проводились и многочисленные соревнования конькобежцев, самое значительное из которых – знаменитое «Кольцо одиннадцати городов», которое в лучшие годы могло охватывать более 200 километров [см.: 3]. Сохраняя исторические традиции в настоящее время, если позволяют погодные условия, на территории нидерландской провинции Фрисландия проводится Элфстедентохт, конькобежный ультрамарафон, кольцевой маршрут на 200 километров, проходящий по рекам и каналам, соединяющим 11 фризских городов.

 

Именно здесь, в Нидерландах, в XVI веке складывается направление зимнего пейзажа в живописи, где главным героем становится человек на коньках. Во многом этому способствовала протестантская реформа, значительно ослабившая влияние церкви на жизнь страны, и формирование в обществе мощного среднего класса, что привело к переориентировке стиля и направления в творчестве живописцев, когда картины художников стали предназначаться не для избранных представителей высшей касты, а для широкого зрителя [см.: 1; 4].

 

В течение более чем двух с половиной столетий многочисленные фигуры людей на коньках присутствуют на полотнах целой плеяды голландских и фламандских живописцев. Конькобежцев, резво рассекающих гладкую ледяную поверхность многочисленных каналов страны и грациозно выполняющих ледовые па фигуристов можно увидеть на картинах Лукаса ванн Фалькенборха («Вид Антверпена зимой», «Зимний пейзаж»), Адриана Питерсаван де Венне («Зима», «Катание на коньках»), Адама ванн Бреена («Зимний пейзаж с конькобежцами, «Катание на коньках по замерзшей реке Амстел», Пейзаж с замерзшим каналом, фигурами и ледовой лодкой»), Яна ванн Гойена («Зимний пейзаж», «Сцена на льду близ Дордрехта»), Антони Верстралена («Зимний пейзаж с замком Бюрен», «Зимний пейзаж Лейдена», «Катание на коньках в Столене»), Хереманса Томаса («Зимний пейзаж с катанием на коньках и санках на замерзшей реке», «Зимние сцены», «Развлечения на льду»), Молинера Клауса («Зимний пейзаж с конькобежцами», «Катание на льду») [см.: 7, 12].

На переднем плане полотен Адриана ван де Вельде («Замерзший канал с конькобежцами и игроками в хоккей», «Игроки в гольф на льду в окрестностях Харлема»), Арта ван дер Неера («Река зимой»), Исаака Янсаван Остаде («Ледовые игры на реке») мы видим молодых людей с клюшками, гоняющих небольшой мяч по ледяной поверхности, в игре, напоминающей скорее гольф на льду, чем хоккей. На картине «Зима» у Якоба Гриммера, напротив, отчетливо виден хоккеист, в позе замаха с отведенной назад клюшкой, который готовится нанести мощный хлесткий удар по импровизированным воротам. А на картине Питера Брейгеля Старшего «Зимний пейзаж» отчетливо видны игроки в кёрлинг [см.: 4].

 

Но наиболее полно атмосферу и дух той эпохи смог отразить в своём творчестве глухонемой голландский живописец Хендрик Аверкамп (1585–1634), который создал новый тип жанрово-пейзажной картины, рисуя в основном небольшие зимние пейзажи в светлой серебристой гамме с пёстрыми фигурками конькобежцев [см.: 8].

 

Любовь Аверкампа к изображению зимних деревенских пейзажей, бытовым сценам в занесенных снегом прибрежных деревушках и развлечениям горожан на скованных льдом реках и каналах сделала художника широко известным во всей Голландии, как в аристократической среде, так и среди простых горожан. Творчество художника было востребовано еще при его жизни и приносило значительный доход [см.: 11].

 

Пристрастие Аверкампа к теме катания на коньках вполне объяснимо его детскими и юношескими увлечениями, когда он вместе с родителями долгими холодными зимами постигал искусство катания на коньках по льду замерзших водоемов [см.: 10].

 

Особенность творчества Хендрика Аверкампа заключается в том, что художник уделяет особое внимание реалистичному изображению толпы и уменьшает роль деревьев до обычного фона, остро наблюдая законы уходящей вдаль перспективы и использует яркие пятна одежд только для того, чтобы лучше подчеркнуть монохромность своих зимних пейзажей, где главную роль играют белизна снега, серо-зеленые оттенки льда и светлые оттенки неба [см.: 8].

 

Почти все картины художника пронизаны духом зимнего спорта. Ускользающие вдаль конькобежцы на деревянных коньках с металлическим лезвием в два раза длиннее ступни и загнутым у носа; не спеша разрезающие ледяную гладь фигуристы, либо в одиночку, заложив руки за спину и чуть наклонившись вперёд, либо парами, сцепив руки; молодые люди, загоняющие клюшкой шар в ледяную лузу; оттачивающие своё мастерство кёрлингисты, дети, скользящие на санях, и отталкивающиеся ото льда палками как современные лыжники – это подчеркивает подлинный массовый характер происходящего для всех от мала до велика. Так на основе творчества художника мы узнаем о существовании в Европе многих современных зимних видов спорта [см.: 11].

 

Картины Аверкампа очень многочисленны, но мало отличаются по своему сюжету. Автор достаточно высоко строит линию горизонта, поэтому на небольших полотнах, как правило, вмещается большое количество людей на коньках. Кажется, что для катания по скованной льдом ледяной поверхности, вдыхая свежий морозный воздух, высыпали все жители небольшого городка: мужчины и женщины, стар и млад, городская знать, священнослужители и обычные крестьяне, и простой люд, и знатные вельможи. Все буквально жили на льду, устанавливая на целый сезон социальное равенство и народное единство [см.: 7]. Каждой возрастной группе на картинах художника отведена особая роль: молодые люди вихрем проносятся вдаль в поисках новых приключений, граждане среднего возраста передвигаются более плавно и размеренно, оказывая друг другу знаки внимания. Флиртуя, не спеша передвигаются по льду молодые парочки, время от времени уступая дорогу более резвым одиночкам; солидные мужи на коньках, сделав небольшую паузу, группируются в небольшую компанию и с важным видом ведут беседу; ребятишки с клюшками загоняют мяч в вырубленную во льду лунку; участь седовласых дедушек – катать внуков на санках, кто-то выкатил на лед громоздкую плетеную корзину, нарушая стройные ряды катающихся; для отдыха конькобежцев используется вмерзшая в лед лодка. На некоторых полотнах мы видим распластавшегося на льду неудачника, который недвусмысленно указывает нам на то, что совсем не просто хорошо кататься на коньках. Реалистичные, с тщательно прописанными деталями картины дарят зрителям ощущение беззаботности и полной умиротворенности происходящего [см.: 9].

 

В Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве хранится одна из наиболее известных картин Аверкампа «Катание на коньках» (рисунок 1), которая аккумулирует в себе все творчество живописца. Аверкамп взглянул на голландский пейзаж глазами горожанина, человека, для которого природа – хорошо обжитой уголок земли [см.: 10].

 

Многочисленные фигуры на коньках на льду уходящей за горизонт речки объединены повседневными заботами. Создается впечатление, что всё население небольшого городка высыпало на лёд и участвует в импровизированном дне физкультурника, создавая лучшую рекламу здорового образа жизни.

 

image001

Рисунок 1 – Хендрик Аверкамп: «Катание на коньках», 1620 г.

 

Для специалистов в области физической культуры и спорта на картинах художника интересны позы конькобежцев, особенности техники передвижения, стиль катания, способы преодоления естественных препятствий; способы владения клюшкой при замахе и нанесении ударов у гольфистов; движения кёрлингистов; особенности спортивного инвентаря. Данные сведения позволяют сравнить движения современных спортсменов и их предков, выявить сходства и различия, понять тенденции в развитии зимних спортивных дисциплин, какие физические упражнения и игры на льду были популярны в 16–17 веках и чем отличались зимние забавы голландцев от поведения жителей других северных регионов Европы и мира.

 

Кроме исторической ретроспективы, рассматривая творчество Хендрика Аверкампа можно сделать вывод о том, что живопись, отражающая массовое увлечение жителей физическими упражнениями, способна популяризировать физическую культуру и спорт, сформировать национальную культуру и усилить национальное самосознание – факторы, которые в дальнейшем приводят к громким спортивным победам, прославляющим отечество. Главное – это суметь правильно донести до современного человека спортивное прошлое своей страны и её граждан, без которого нет настоящего, и не может быть будущего. Иногда для того, чтобы увлечь молодого человека занятиями спортом, достаточно просто отвести его в музей или картинную галерею. В этом и состоит ценностная составляющая физической культуры, которая призвана воспитывать физически здоровую и гармонически развитую личность, сочетающую в себе единство духа и тела, патриота своей страны и продолжателя ее традиций.

 

Список литературы

1. Виппер Б. Р. Становление реализма в голландской живописи XVII века. – М.: Искусство, 1957. – 305 с.

2. Дивинская Е. В. Физическая культура нашей страны с древнейших времен до начала ХХ века: учебное пособие. – Волгоград: ВГАФК, 2010. – 119 с.

3. Зюмтор П. Повседневная жизнь Голландии во времена Рембрандта. – М.: Молодая гвардия, 2001. – 389 с.

4. Кузнецов Ю. А. Голландская живопись XVII–XVIII веков в Эрмитаже. – Л.: Искусство,1984. – 232 с.

5. Лекционный курс по дисциплине «Физическая культура»: учебное пособие. – Казань: КФУ, 2014. – 329 с.

6. Список самых просматриваемых телетрансляций // Энциклопедия. – URL: https://wikidea.ru/wiki/List_of_most-watched_television_broadcasts#List (дата обращения: 12.01.2022).

7. Тарасов Ю. А. Голландский пейзаж XVII века. – М.: Изобразительное искусство, 1983. – 319 с.

8. Хендрик Аверкамп // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Аверкамп,_Хендрик (дата обращения: 12.01.2022).

9. Зимний пейзаж с конькобежцами // Википедия – свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зимний_пейзаж_с_конькобежцами (дата обращения: 12.01.2022).

10. Почему глухонемой живописец позднего Cредневековья писал только зимние пейзажи: Хендрик Аверкамп // Культурология.РФ. Искусство во всех проявлениях. Ежедневный интернет-журнал. – URL: https://kulturologia.ru/blogs/110220/45446 (дата обращения: 12.01.2022).

11. Roelofs P. Hendrick Avercamp: Master of the Ice Scene. – Amsterdam: Nieuw Amsterdam, 2009. – 187 p.

12. Slive S. Dutch Painting 1600 to 1800. New Haven and London: Yale University Press, 1995. – 378 p.

 

References

1. Whipper B. R. The Formation of Realism in Dutch Painting of the XVII Century [Stanovlenie realizma v gollandskoy zhivopisi XVII veka]. Moscow: Iskusstvo, 1957, 305 p.

2. Divinskaya E. V. Physical Culture of Our Country from Ancient Times to the Beginning of the Twentieth Century [Fizicheskaya kultura nashei strany s drevneishikh vremen do nachala XX veka]. Volgograd: VGAFK, 2010, 119 p.

3. Zyumthor P. Daily Life in Rembrandt’s Holland [Povsednevnaya zhizn Gollandii vo vremena Rembrandta]. Moscow: Molodaya Gvardia, 2001, 389 p.

4. Kuznetsov Y. A. Dutch Painting of the XVII–XVIII Centuries in the Hermitage [Gollandskaya zhivopis XVII–XVIII vekov v Ermitage]. Leningrad: Iskusstvo, 1984, 232 p.

5. Lecture Course on the Discipline “Physical Culture”: textbook [Lektsionnyy kurs po distsipline fizicheskaya kultura]. Kazan: KFU, 2014, 329 p.

6. List of the Most Viewed TV Broadcasts. Available at: https://wikidea.ru/wiki/List_of_most-watched_television_broadcasts#List (accessed: 12.01.2022).

7. Tarasov Y. A. Dutch Landscape of the XVII Century [Gollandskiy peizazh XVII veka]. Moscow: Izobrazitelnoe iskusstvo, 1983, 319 p.

8. Hendrick Avercamp [Hendrik Averkamp]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Аверкамп,_Хендрик (accessed 12.01.2022).

9. Winter Landscape with Skaters [Zimny peizazh s konkobezhtsami]. Available at: https://ru.wikipedia.org/wiki/Зимний_пейзаж_с_конькобежцами (accessed: 12.01.2022).

10. Why the Deaf-Mute Painter of the Late Middle Ages Painted Only Winter Landscapes: Hendrik Averkamp [Pochemu glukhonemoy zhivopisets pozdnego Crednevekovya pisal tolko zimnie peyzazhi: Khendrik Averkamp]. Available at: https://kulturologia.ru/blogs/110220/45446 (accessed: 12.01.2022).

11. Roelofs P. Hendrick Avercamp: Master of the Ice Scene. Amsterdam: Nieuw Amsterdam, 2009, 187 p.

12. Slive S. Dutch Painting 1600 to 1800. New Haven and London: Yale University Press, 1995, 378 p.

 
Ссылка на статью:
Сидоренко А. С. Формирование духовных ценностей физической культуры на примере творчества Хендрика Аверкампа // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2022. – № 1. – С. 75–83. URL: http://fikio.ru/?p=4972.
 

© Сидоренко А. С., 2022

УДК 304.4

 

Максимович Валерий Александрович – Институт философии Национальной академии наук Беларуси, заведующий отделом философии литературы и эстетики, доктор филологических наук, профессор, Минск, Беларусь.

Email: valery.maximovich@gmail.com

ORCID: 0000-0002-9062-6984

Авторское резюме

Состояние вопроса: Временные социокультурные трансформации представляют собой масштабные интерактивные преобразования системного типа, имеющие тотальный характер. Они напрямую влияют на процесс становления сознания, формирование мировоззренческих установок, норм и принципов жизнедеятельности.

Результаты: Обращение к понятию «социокультурная трансформация» открывает возможность более рационального осознания изменений, происходящих в обществе и культуре, и компетентного управленческого воздействия с целью стимулирования, торможения или коррекции процесса в целом или каких-либо его отдельных структурных элементов. Социальная трансформация как амбивалентный процесс оказывает одновременно и стихийно развивающее, и целенаправленное воздействие на содержание и динамику процесса. Исторический опыт, конкретные примеры модернизационных изменений свидетельствуют о необязательно прогрессивной целенаправленности социальной трансформации. Сам процесс социокультурной трансформации непостоянен по содержанию и темпам развития: в нем ожидаемые качества могут быть стихийно возникающими, не поддающимися прогнозированию и алгоритмизации. В каждой конкретной сфере культуры трансформация происходит специфично, имеет свои скорости и объемы и, безусловно, пределы изменений.

Выводы: В сегодняшней непростой ситуации наиболее приемлемой и целесообразной остается задача культивирования консервативно-охранительных интенций, связанных с укреплением, восстановлением и развитием тех культурных оснований, которые прошли проверку временем и сохранили в себе огромный культурно-созидательный потенциал. Данная задача напрямую связана с противодействием унифицирующим трансформациям информационного общества, ведущим к виртуализации культурных форм и подмене их видимостями, мнимостями, симулякрами. Без этого невозможен собственно процесс преемственности и развитие инновационной составляющей.

 

Ключевые слова: социокультурная трансформация; социокультурная адаптация; социокод; кризис культуры; ценностные приоритеты.

 

Sociocultural Transformations in the Context of Information Society

 

Maksimovich Valery Aleksandrovich – Institute of Philosophy of the National Academy of Sciences of Belarus, Head of the Department of Philosophy of Literature and Aesthetics, Doctor of Philology, Professor, Minsk, Belarus.

Email: valery.maximovich@gmail.com

Abstract

Background: Temporary sociocultural transformations are large-scale interactive changes of a systemic type that have a total character. They directly affect the process of the formation of consciousness, ideological attitudes, norms and principles of life.

Results: Turning to the concept of “sociocultural transformation” gives the possibility of a more rational understanding of the changes taking place in society and culture, and competent managerial influence in order to stimulate, inhibit or correct the process as a whole or any of its individual structural elements. Social transformation as an ambivalent process has both a spontaneously developing and purposeful impact on the content and dynamics of the process. Historical experience, concrete examples of modernization changes indicate an optional progressive purposefulness of social transformation. The process of sociocultural transformation is unstable in terms of content and pace of development: the expected qualities can be spontaneously arising, not amenable to forecasting and algorithms. In each particular sphere of culture, transformation takes place in a specific way, has its own rate and extent and, of course, change limits.

Conclusion: In contemporary situation, the most acceptable and expedient task is to cultivate conservative-protective intentions related to the strengthening, restoration and development of those cultural foundations that have passed the test of time and retained a huge cultural and creative potential. This task is directly related to countering the unifying transformations of information society, leading to the virtualization of cultural forms and their substitution with semblances, fakes and simulacra. Without such countering, the actual process of continuity and the development of an innovative component is impossible.

 

Keywords: sociocultural transformation; sociocultural adaptation; sociocode; cultural crisis; value priorities.

 

Культура любого общества может рассматриваться не изолированно, а только с учетом всевозможных изменений в широком спектре происходящих процессов, что составляет в своей совокупности социокультурную динамику данной общественной системы. Важной частью этих изменений являются социокультурные трансформации (от лат. transformatio – «преобразование, изменение формы, превращение, преображение»), напрямую влияющие на всю социальную систему, на каждую ее подсистему. Трансформация в сфере общественных практик подразумевает прежде всего действие или процесс изменения внутренней природы, характера социума, модификации его сущностных компонентов, всех сфер общественной жизни, что, в итоге, может приобрести как прогрессивную, так и регрессивную направленность. Отличительный признак трансформации заключен в преобразовании форм и содержания общественной жизни, ее институциональной сферы, норм, ценностей, менталитета и других сторон социума.

 

В том случае, когда изменениям подвергаются все стороны социума, мы имеем дело с «системной трансформацией» – перманентными, динамически развивающимися преобразованиями общественных структур при одновременном функционировании как старых, так и новых форм. При этом происходит постепенная трансформация устоявшихся структур, возникают новые социальные структуры [см.: 1].

 

Следует заметить, что само понятие социокультурной трансформации многогранно и полифункционально. Под «социальной трансформацией» понимается прежде всего процесс качественного изменения социума в целом или отдельных его социально значимых сегментов. Цели и результаты этого процесса могут приобретать двунаправленный характер, проявляющийся или в качественно более выразительной структурной организации трансформируемого объекта, или же в организации более низкой по сравнению с исходной.

 

Социокультурные трансформации представляют собой масштабные интерактивные социокультурные преобразования системного типа, имеющие тотальный характер. В большей степени они зависят от глобализационных процессов, напрямую влияющих на продвижение общества к новой стадии социокультурного развития. При этом создаются принципиально иные условия, в которых складываются и развиваются социальные отношения, возникают новые принципы взаимодействия, жизненные цели и ценностные ориентации, мотивы деятельности, эстетические вкусы, предпочтения и др. В культуре отражается процесс становления меняющегося сознания, сдвиг мировоззренческих установок, норм и принципов жизнедеятельности.

 

Социокультурная динамика любого общества проявляет себя в том числе посредством межкультурной коммуникации, что приводит к изменению культурного пространства и напрямую влияет на ценностное ядро данной культуры, ее субстанциальные основания, что может, при определенных условиях, привести к нежелательным последствиям, в том числе к деформации социокода общества. Все эти деструктивные проявления в культуре напрямую связываются с человеком, его ролью и значимостью в социокультурной парадигме времени. Личность, как известно, является совокупностью субъективного опыта, преломленного через культурные формы, результатом выбора поведенческих моделей, моделей восприятия и чувствования, выработанных в процессе культурогенеза. Благодаря усвоению им как носителем социокультурного кода традиционных социокультурных ценностей, социального опыта, передаваемых от старших поколений младшим, становится возможным налаживание межпоколенческого диалога, межпоколенческой связи. Личности как одному из самых важных субъектов, ориентиров социокультурного развития отводится первостепенная роль, поскольку изменение внутреннего статуса личности предшествует изменению самого общества.

 

Большое значение в живом энергетическом насыщении культурного поля имеет и эмоционально-чувственная составляющая. «Культура как особая среда человеческого существования, как социотворческий феномен, как результат духовно-материальной деятельности людей формируется, существует и развивается, в первую очередь, за счет человеческих чувств и переживаний» [2, с. 119]. Т. Парсонс считает, что поведение человека осуществляется в трех конфигурациях. Во-первых, ориентация действий любого актора – это дифференцированная и интегрированная система личности. Во-вторых, действие отдельного актора входит в процесс взаимодействия с другими людьми, образуя социальную систему. В-третьих, объекты ориентации, культурные эталоны взаимодействия задаются культурой [см.: 3, с. 421–423].

 

Главным условием социокультурной трансформации является смена идейных установок и ценностных приоритетов. Социокультурная реальность находится в состоянии перманентного движения, обладает при этом динамической изменчивостью, что, в свою очередь, актуализирует проблему сохранения и трансляции абсолютных (вечных) ценностей, которые гармонизируют общественные отношения, придают целостность интенциональным способам деятельности людей и их отношению к миру. Человек в силу своей ангажированности находится в непрерывном поиске «упорядочивающих духовных энергий», оптимальных возможностей самоосуществления, самореализации, согласовывая и корректируя свои действия как с объективно существующими условиями, так и с находящимися в зоне желаний, усилий, смыслов и ценностей, составляющими в совокупности основу жизненной стратегии. Человеческий интеллект и сознание имеют метафизическую природу в том смысле, что стремятся в условиях перманентных социокультурных трансформаций вырабатывать и формировать (кодифицировать и рационализировать) определенные принципы, понятия, нормы, позволяющие ориентироваться в сложной, многомерной пространственно-временной системе социальных процессов. Смысложизненные ценности выступают в качестве регулятивного механизма, имманентно присутствующего в мыслительном пространстве духовного бытия и охватывающего бесконечно новые возможности человека. Это является важнейшим фактором формирования личностной структуры, интегрирующим различные пласты бытия человека в единую систему и обеспечивающим обретение им собственной смысловой ниши и сохранение самотождественности в потоке разнообразных внешних детерминаций [см.: 4, с. 3].

 

Социокультурные трансформации напрямую связаны с «социокультурным взаимодействием – межгрупповым и межиндивидуальным. Специфика социокультурных отношений заключается в том, что в них имеет место синтез социальных отношений и культуры. Этот процесс отражает меру владения культурным богатством общества и применения его в социальной деятельности отдельного индивида, конкретной социально-профессиональной группой и обществом в целом» [5, с. 175]. Социокультурное взаимодействие лежит в основе «микродинамических изменений и процессов, происходящих в контексте совместного существования людей на том уровне анализа, который принято обозначать как повседневность» [6, с. 72].

 

Стоит отметить, что повседневность (обыденность) имеет большое значение для человека. В. П. Козырьков обращает внимание на то, что «обыденный мир есть это сугубо человеческий, индивидуализированный, социокультурный способ освоения времени. Обыденность “привязывает” человека ко времени, наполняя его физические параметры однообразными (или веховыми), непрерывно повторяющимися (или преходящими) видами деятельности (или покоя)» [7, с. 54]. В самой незаурядной повседневности создаются материальные и духовные ценности, которые порой приобретают характер творческих открытий, прорывов, в высшей степени инноваций, выходящих далеко за рамки обыденности.

 

Социокультурная адаптация, как и социальная адаптация в целом, по своей внутренней направленности – процесс не только перманентный, но и достаточно дискретный. Он во многом зависит от субъективных предпочтений и предрасположенностей, влияющих на восприятие и освоение социокультурной среды в конкретных, как правило, нестандартных ситуациях. На степень социокультурной адаптации также оказывают свое влияние и постепенно возникающие потребности индивида, напрямую зависимые от внутренних изменений в нем самом и по большей мере обусловленные характером взаимосвязи с конкретной социокультурной средой. В данном случае принятые нормативы и предписания, заданные и контролируемые обществом, могут вступать в противоречие с «горизонтом ожидания» субъекта адаптации. Нормативно-регулирующие рычаги и механизмы воздействия среды объективно вызывают активное стремление к преодолению возникших преград и к установлению сбалансированных и гармонизированных отношений во взаимодействии сторон.

 

Обращение к понятию «социокультурная трансформация» открывает возможность более рационального осознания изменений, происходящих в обществе и культуре, и компетентного управленческого воздействия с целью стимулирования, торможения или коррекции процесса в целом или каких-либо его отдельных структурных элементов. В этой связи В. В. Кравченко отмечает, что «социальные трансформации оказываются показателями тех, по преимуществу, необратимых изменений, которые придают характерные черты современному человеческому обществу как целому, а также – отдельным социокультурным образованиям, которые, с одной стороны, испытывают влияние глобализирующих и унифицирующих тенденций, а с другой – выявляют уникальные национально-этнические и региональные черты» [8, c. 83]. Согласно Кравченко, все большее количество людей ориентируется на известные или возобновленные программы социокода (аналога генетического кода), которые напрямую сегодня связаны с этническим менталитетом. В основе складывания нового глобального типа социокода лежат глубочайшие социокультурные и культурно-антропологические преобразования, связанные с достижениями информационного общества, результатами научно-технических инноваций, компьютеризацией не только производственно-экономической сферы, но и обыденной жизни людей. По определению М. К. Петрова, социокод интегрирует знаковые системы культуры, составляет механизм регламентации ее содержания и развития исторически сложившегося культурного типа [см.: 9, с. 45]. Социокод, по существу, выступает в роли базовой знаковой реалии наличествующей культуры, способствующей сохранению ее функциональных связей и отношений и обеспечивающей ее единство с традицией и целостность восприятия различных социальных систем и базовых типов отношений. Социокод трактуется как «свернутая» модель общения, общезначимый регулятор деятельности, механизм трансляции ценностей. Это устойчивое ядро цивилизации и «переведенный в общественное достояние продукт деятельности», способ существования «социально-генетической» памяти, наследующей культурно-эволюционные механизмы. «Социокоды для большинства людей оказываются проявленными в социальной оболочке, “одежде”, принятой “униформе” или “дресс-коде”, помогающих существовать и общаться с себе подобными. Базовые социокоды, например, стили одежды (классика, офисный, спортивный), используются каждым социальным слоем по мере необходимости; при этом всегда есть предпочтительный для отдельного индивида, одновременно признаваемый в том или ином сообществе. Зачастую индивидуальной редукции подвергаются моральные аспекты социокода, которые дают возможность личности осуществлять элементарный выбор собственного поведения и способствуют ее индивидуальному социальному “выживанию”» [цит. по: 8, с. 79–80].

 

Тезаурус социокультуры как целого сохраняет свою полноту благодаря культурной направленности данного общества, реализующего специфический, особенный культурный архетип. «Таким образом, если культурная трансформация, затрагивая разные сферы культуры, сохраняет ее культурный архетип, это позволяет воссоздать в новых условиях базисные для данной культуры формы социального взаимодействия, культурные темы и эстетические системы, формирующие социально одобряемые поведенческие стратегии, создающие в данной культуре тот конкретно-исторический тип человека, который способен формировать, воспринимать и сохранять эту культуру. Сохранение антропологического типа в социокультурных трансформациях позволяет сохранить тождество культуры и обеспечить ее трансмиссию в социокультурной динамике» [10].

 

С учетом реального потенциала самосовершенствования, применения инноваций в условиях существующего многообразия культурно-антропологического наследия, деятельности как отдельного социокультурного индивида, так и целого ряда социальных групп и их элит, трансформации объективно ведут к постепенному изменению социокода данной общности в политической, социальной, художественной, научной и других областях. Трансформационный процесс имеет в качестве изначального посыла субъективированную компоненту, связанную с кардинальным «обновлением ума» (А. Пушкин) под нарастающим влиянием необратимо изменяющихся объективных обстоятельств. С течением времени, согласно утверждению К. Маркса, «идеи, овладевшие массами, становятся материальной силой». Антропологический аспект глубокой трансформации социогуманитарных основ общественного развития проявляется в том, что в «рамках данного социума перестает формироваться тот конкретно-исторический тип человека, который способен формировать и творчески воссоздавать данную культуру.  Таким образом, именно антропологический анализ социокультурных трансформаций представляется наиболее перспективным для уяснения возможностей сохранений культурной идентичности в условиях интенсивной межкультурной коммуникации» [10].

 

Социальная трансформация как амбивалентный процесс оказывает одновременно и стихийно развивающее, и целенаправленное воздействие на содержание и динамику процесса. Конкретно-исторические примеры существования общества, а также результаты модернизационных изменений, имеющих место быть, свидетельствуют о не обязательно прогрессивной целенаправленности социальной трансформации. «Трансформации в социокультурных институтах определенно самые сложные и по последствиям своим многозначны и труднопредсказуемы для современников и еще более – для потомков. Здесь часто самые благонамеренные замыслы могут быть в значительной мере нейтрализованы непредвиденными обстоятельствами или даже привести к обратным результатам. Сцепленность, органическая взаимозависимость феноменов культуры как живого организма требуют особой тонкости предваряющего культурологического дискурса и управленческих решений, духовно-нравственной их обоснованности. Сам процесс социальной трансформации непостоянен по содержанию и темпам развития, ожидаемые качества в нем прирастают неожиданными» [11, с. 142]. В каждой конкретной сфере культуры трансформация происходит специфично, имеет свои скорости и объемы и, безусловно, пределы изменений.

 

Конструктивные, приносящие положительные результаты трансформации с необходимостью опираются на традиционные национальные ценности. На их основе генерируются усовершенствования, создаются новые культурные продукты, бренды, артефакты, формируются отношения с иными свойствами и качествами. При этом традиция понимается не как некая рутинная константность, не способная к прогрессивным изменениям. Напротив, традиция в условиях стремительно изменяющейся реальности нацелена в будущее благодаря своему историко-культурному, творческому, духовно-созидающему потенциалу, тесной включенности в универсальные связи социального и естественно-природного миров. «При относительно “мягком” развитии истории традиционные ценности устойчивы к влияниям времени и в течение жизни одного-двух поколений изменения в них незаметны. Трансформации деструктивные ищут опоры в несоприродных ценностях и разрушают систему национальной культуры. Они протекают с большим напряжением и в высоком темпе и даже взрывообразно и нацелены на приживление чуждого» [11, с. 142]. Они характеризуются неопределенностью, неравновесностью, неустойчивостью, бифуркационной креативной потенциальностью. Конструктивные трансформации тесно связаны с процессами прогнозирования и моделирования, четкого осознания общих интересов и ценностей, необходимостью обретения новых смыслов вовлеченного в процесс модернизации общества. В основе всех этих пертурбаций должна лежать идея усовершенствования, глобальная созидательная стратегия, базирующаяся на тесном взаимодействии общечеловеческого, национального и социального в системе ценностного восприятия мира. Направляющие векторы этого развития полагаются на конструктивное (конституирующееся) знание, составляющее основу для логического конструирования, моделирования и использования в социальной прагматике. Определяющим основанием деструктивной трансформации выступает унифицирующая трансформация, «…она служит стартовой площадкой для заключительной и последней цели – виртуализации культуры, подмены ее энергонесущих ценностей видимостями, мнимостями. Это уже роковая фаза – экспроприация культуры как некоего национально-особенного окна в мир – внешний и внутренний» [11, с. 144].

 

При разнообразии подходов к пониманию отмеченных явлений следует все же различать концепты «кризис культуры» и «социокультурная трансформация». Оба этих понятия, безусловно, характеризуют динамику культуры, процессы изменений, происходящих в ней. Но у них имеется кардинальное отличие. Некоторые исследователи полагают, что «социокультурная трансформация прежде всего связана с переходом системы культуры в новое качество, в то время как кризис культуры представляет собой изменения в самой культуре, без смены ее качественных характеристик, <…> не каждый кризис культуры может привести к социокультурной трансформации. Оба этих понятия характеризуют динамику культуры, процессы изменений, происходящих в ней» [12, с. 212].

 

Е. А. Ерохина понимает социокультурную динамику как «…диалектическое единство цивилизационного процесса и социокультурной трансформации конкретного (отдельного) общества. Понятие цивилизационного процесса отражает преобразование географического пространства в социокультурное в результате деятельного освоения определенной территории. Понятие социокультурной трансформации отражает преобразование свойств (качеств) отдельного общества под влиянием исторического процесса» [13, с. 18–19].

 

Согласно Ерохиной, социокультурная трансформация «представляет собой движение общества от традиции к современности, то есть, по сути, линейный прогресс социальных форм, имеющий универсальное значение. Цивилизационный же процесс отражает локальную специфику социокультурной трансформации, иными словами, выражает то особенное, что привносит данная цивилизация в общее движение по единому пути развития» [цит. по: 10]. «Социально-историческая трансформация конкретных обществ… представляет собой систему, которая включает две стороны: усложнение и упрощение, прогресс и регресс, изменчивость и устойчивость» [13, с. 52]. Автор утверждает, что социокультурная трансформация оказывается усложнением общества и развитием новых форм, в которых особенным образом преломляются изменения, происходящие в культурообразующих структурах общества.

 

Противоположную точку зрения высказывает А. Н. Тарасов. В статье, посвященной концепции социокультурной трансформации, автор указывает, что «Кризис культуры представляет собой обязательный и закономерный этап в развитии любой культуры <…> Дальнейшее развитие культуры возможно… в двух направлениях. Первое из них – это изменение, приспособление культурной системы к новым условиям… Однако возможен и второй вариант, когда культура не способна адаптироваться к новым условиям, не сможет перестроиться, и в этом случае мы вправе сказать о “кризисе кризисов”, т. е. о необходимости кардинального изменения всей существующей культурной системы. Именно такие периоды, на наш взгляд, и следует определять как социокультурную трансформацию» [12, с. 211–212]. По мнению Тарасова, «если кризис культуры характеризует изменения структурного характера, изменения части, то социокультурная трансформация характеризует изменения системного характера, изменения целого» [12, с. 213]. Автор выделяет определенные закономерности перехода культуры в новое качество, которые приемлемы для всех эпох: социокультурная детерминация, закономерности протекания и проявления трансформации, общность итогов социокультурной трансформации. Он подчеркивает, что исследование этих теоретических позиций с методологической точки зрения имеет важное значение для теории культуры.

 

Автор предлагает свою характеристику социокультурной детерминации, которая, по его убеждению, «ставит своей целью выделить конкретные причины, которые оказали влияние на процессы перехода от одной эпохи культуры к другой. Любое явление действительности всегда детерминировано конкретно-историческими условиями. Анализируя эти условия в целом, мы можем сказать, что они носят социально-экономический характер. Именно социально-экономические условия приводят к изменениям в системе культуры. В зависимости от того, насколько масштабный характер будут иметь эти социально-экономические изменения, мы можем говорить либо о кризисе культуры, либо о социокультурной трансформации. Соответственно, чем масштабнее будут эти социально-экономические изменения, тем масштабнее будет кризис культуры. Если же эти изменения носят принципиально иной, качественно отличный от прежних, характер, то мы вправе говорить о социокультурной трансформации» [14, с. 205].

 

«Анализ закономерностей протекания и проявления социокультурной трансформации нацелен на выявление общих характеристик, отражающих принципы построения культурной среды в переходный период. С позиций теории культуры к числу таких закономерностей следует, на наш взгляд, относить: усиление субъективных тенденций в культуре, явный разрыв с предшествующей культурной традицией, эклектизм, культурный релятивизм и плюрализм, иронизм» [14, с. 205]. В ситуации критической неразрешенности возрастает культуростроительная роль ценностно-нормативных, художественно-символических, коммуникативных компонентов, призванных способствовать реорганизации и видоизменению транзитивной культуры. По словам В. Ионесова, «способность этих универсалий упорядочивать, артикулировать, сохранять и ретранслировать смыслообразы переходности позволяет рассматривать их как адаптивные факторы и механизмы семиотической переквалификации, социализации и реорганизации культуры» [15, с. 11].

 

В любом случае подходы к определению сущности кризисов и социокультурных трансформаций должны отличаться взвешенностью подходов, комплексным учетом всех имеющихся факторов и особенностей. На наш взгляд, во многом аргументированными и обоснованными выступают доводы П. А. Сорокина, американского социолога русского происхождения, который занимался вопросами общественного развития, что нашло отражение в его четырехтомном труде «Социальная и культурная динамика» (1937–1941), и ввел понятие социокультурной динамики в гуманитарную науку XX века. Ученый утверждал, что «…социальный мир складывается из цельных социокультурных систем (суперсистем), которые отличаются внутренним единством. Эта внутренняя интеграция обеспечивается двойным образом: то, что относится к обществу (социальная часть системы) – связано причинно-функциональным единством. То, что относится к культуре – логической интеграцией, посредством значений (через аналогии, исключения, общность стиля и т. д.). Чтобы понять происходящие в обществе процессы, необходимо не просто установить функциональную связь отдельных единиц, а выявить их логико-смысловое единство» [16, с. 109]. В указанное понятие Сорокин включает все социокультурные процессы, которые происходят в обществе. При этом автор обращает внимание, что «под процессом понимается любой вид движения, модификация, преобразование, перестройка или «эволюция», короче говоря, любое изменение данного логического субъекта во времени, касается ли оно изменения его места в пространстве, или речь идет о модификации его количественных или качественных аспектов» [17, с. 98].

 

Проведенный Сорокиным анализ применим к социокультурному процессу. В его исследовании Сорокин выделяет следующие его характеристики: то, что изменяется или находится в процессе («единица»); временные отношения, пространственные отношения, направление изменений [17, с. 97].

 

Особо внимание уделяется характеристике исследуемой социокультурной «единицы»: «Несмотря на то, что эта единица претерпевает изменение или находится в процессе, она должна мыслиться как сохраняющая свою идентичность в течение всего процесса, в который вовлечена. Любая единица существует до тех пор, пока сохраняет свою тождественность или идентичность» [17, с. 98].

 

Внутренние причины социокультурных трансформаций имеют доминантный характер, в отличие от причин внешних. «Внешнее воздействие на сложную социокультурную систему запускает различные механизмы реагирования на это воздействие, которые активизируются или впервые создаются на основе действенных констант социокультуры, то есть определяются ее социокультурным пространством и временем. Социокультурное пространство генерирует фундаментальные условия включения коллективных субъектов в практическую деятельность, обеспечивая социальное развитие общества. Социокультурное время как одна из базовых констант социокультурного бытия задает условия социокультурной трансформации конкретных обществ» [цит. по: 10].

 

Социокультурная трансформация в своем проявлении имеет тотальный характер, поэтому при изучении трансформационных процессов социокультурной динамики можно рассматривать социальные и культурные трансформации отдельно. По утверждению Ерохиной, «…если культурная динамика отражает процесс смены типа воспроизводства культуры, то социальная динамика – смену типа социальной организации общества» [13, с. 118].

 

В современной социальной философии социальные трансформации представляются как «наиболее фундаментальные, коренные преобразования в обществе, которые, затрагивая все его стороны, существенно изменяют способ и принципы социальной организации, социальную структуру и характер взаимосвязей социальных субъектов» [18, с. 15]. Социосистемные социальные трансформации разделяют на «структурные изменения в современном обществе, изменение характера и принципов социальных взаимодействий, трансформация социальных норм и ценностей» [18, с. 9].

 

Трансформации социальной структуры общества заключаются в появлении новых социальных групп, редукции старых, а также в смене роли и места социальной группы в социальном пространстве. Трансформация социальных связей представляет собой направленное изменение социальных отношений и взаимодействий в обществе. Трансформация социальных норм какого-либо общества заключается в изменении регулирующего принципа существования и функционирования социального пространства. Как таковой, этот принцип выражается в культурном архетипе как одном из элементов целостного образа, представляющего в символической форме антропологический тип конкретной культуры. Сохранение культурной целостности данного общества возможно, если трансформации социальных норм происходят в тех границах, которые задаются культурным архетипом. Нормы социальной жизни, где отражаются и реализуются разные варианты культурного архетипа, делают возможным как трансмиссию культуры, так и развитие новых потенций, имеющих все шансы для своего воплощения в жизнь [см.: 10].

 

Социальные трансформации всегда сопровождаются трансформациями культуры, которые, впрочем, не всегда имеют синхронный характер, единую форму выражения и предвидения результата. Современный российский исследователь В. И. Ионесов отмечает: «Трансформация культуры есть переходный процесс, в котором осуществляется радикальное, качественное преобразование культурной системы, направленное на преодоление и выстраивание границ посредством структурирования, реорганизации и опредмечивания культурных сущностей» [15, с. 10].

 

Упомянутый нами ранее П. Сорокин интегрирует в понятии социокультурной динамики любые изменения в обществе, используя общенаучное значение термина «динамика». Можно согласиться с мнением Н. Ищенко, которая предлагает использовать этот подход в изучении социокультурных трансформаций и считает «социокультурной трансформацией социетальной системы такие изменения, которые затрагивают все общество и большую часть его подсистем и приводят в результате к качественному изменению социокультуры, с сохранением, однако же, ее тождественности на всех этапах трансформации» [10].

 

Следует отметить, что «социокультурная трансформация характеризуется радикальными экспериментами в системе культуры. Можно сказать, что в этом отношении социокультурная трансформация есть процесс полного снижения уровня системно-иерархической структурированности, сложности и полифункциональности культурного комплекса в целом, то есть полная деградация данной культуры как системы. Вместе с тем, данный переход представляется явлением необходимым и закономерным. Подобные периоды в динамике культуры нужны, прежде всего, для того, чтобы культура имела возможность оттолкнуться, выйти на новый качественный уровень своего развития антропогенной направленности» [19].

 

Все сказанное лишний раз служит подтверждением того, что в сегодняшней непростой ситуации наиболее приемлемой и целесообразной остается задача культивирования консервативно-охранительных интенций, связанных с укреплением, восстановлением и развитием тех культурных оснований, которые прошли проверку временем и сохранили в себе огромный культурно-созидательный потенциал. Данная задача напрямую связана с противодействием унифицирующим трансформациям информационного общества, ведущим к виртуализации культурных форм и подмене их видимостями, мнимостями, симулякрами. Культура должна выполнять свою фундаментальную задачу – развивать «народозащитную» функцию, служить объединительным началом, культивировать духовно-нравственные идеалы, усиливать традиционную духовность как системообразующее основание жизни общества, без чего невозможен собственно процесс преемственности и развитие инновационной составляющей, воспринимаемой прежде всего в качестве определенной модели организации ценностно-мировоззренческой системы, поведения и деятельности личности. И на этом нелегком пути важная, ответственная миссия ложится на национальную элиту, ученых-гуманитариев, призванных с опорой на историческое сознание брать на себя ответственность принятия стратегических решений, в том числе и в плане формирования культурной стратегии, активизации духовного развития социума. Опора на исторический опыт предшественников, сохранение и умножение ценностно-смысловых, национально-культурных паттернов является важным объединяющим и мобилизующим фактором, способствующим личностной и национальной идентификации, мировоззренческому росту самопознающего субъекта, стабилизации всего социокультурного организма.

 

Список литературы

1. Ламажаа Ч. К. Социальная трансформация // Знание. Понимание. Умение. – 2011. – № 1. – С. 262–264.

2. Кравченко В. В. Симфония человеческой культуры. – М.: Аграф, 2017. – 384 с.

3. Парсонс Т. К общей теории действия. Теоретические основания социальных наук // О структуре социального действия. – М.: Академический Проект, 2002. – С. 415–562.

4. Тельнова Н. А. Метафизические основания человеческого бытия // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. – 2005. – № 2(11). – С. 3–12.

5. Антипьев А. Г. Социокультурный фактор и его значимость в кризисном российском обществе // Питирим Александрович Сорокин и современные проблемы социологии: Материалы Международной научной конференции. – СПб., 2009. – С. 170–178.

6. Орлова Э. А. Социокультурная реальность: к определению понятия // Личность. Культура. Общество. Научно-практический журнал. – 2007. – Т. IХ. – Вып. 1. (34). – С. 63–75.

7. Козырьков В. П. Освоение обыденного мира: социокультурный анализ. – Нижний Новгород: ННГУ им. Н. И. Лобачевского, 1998. – 340 с.

8. Кравченко В. В. Культурно-антропологические основания социальных трансформаций // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Философские науки. – 2019. – № 1. – С. 77–85. DOI: 10.18384/2310-7227-2019-1-77-85

9. Петров М. К. Язык, знак, культура. – М.: Наука, 1991. – 328 с.

10. Ищенко Н. С. Проблемы теоретического осмысления социокультурных трансформаций // Философско-культурологические исследования. – Луганск, 2018. – №4. – URL: https://fki.lgaki.info/2018/10/01/проблемы-теоретического-осмысления/ (дата обращения: 15.08.2021).

11. Марченко Ю. Г. Особенности бытия русской культуры в постсоветский период // Вестник Московского университета. Серия 18. Социология и политология. – 2008. – № 4. – С. 139–146.

12. Тарасов А. Н. Сущность концепта «социокультурная трансформация» // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2011. – № 7 (13). – Ч. II. – С. 211–213.

13. Ерохина Е. А. Этническое многообразие в социокультурной динамике России: диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук: 09.00.11. – Новосибирск, 2015. – 451 с.

14. Тарасов А. Н. Теоретико-методологические аспекты аналитики социокультурной трансформации // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2011. – № 8 (14). – Ч. II. – С. 204–206.

15. Ионесов В. И. Модели трансформации культуры: типология переходного процесса: автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора культурологии: 24.00.01. – Самара, 2011. – 40 с.

16. Тьери Л. Социокультурная адаптация: сущность и функции // Альманах современной науки и образования. – 2011. – № 11 (54). – C. 109–112.

17. Сорокин П. А. Социальная и культурная динамика. – М.: Астрель, 2006. – 1176 с.

18. Силина Е. В. Социальные трансформации в условиях глобализации (философский анализ): автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук: 09.00.11. – М., 2013. – 27 с.

19. Тарасов А. Н. Н. А. Бердяев о роли искусства в отражении процесса социокультурной трансформации // Современные проблемы науки и образования. – 2011. – № 6. – URL: https://science-education.ru/ru/article/view?id=5171 (дата обращения: 15.08.2021).

 

References

1. Lamazhaa Ch. K. Social Transformation [Socialnaya transformatsiya]. Znanie. Ponimanie. Umenie (Knowledge. Understanding. Skill), 2011, no. 1, pp. 262–264.

2. Kravchenko V. V. Symphony of Human Culture [Simfoniya chelovecheskoy kultury]. Moscow: Agraf, 2017, 384 p.

3. Parsons T. Toward a General Theory of Action: Theoretical Foundations for the Social Sciences [K obschey teorii deistviya. Teoreticheskie osnovaniya sotsialnykh nauk]. O strukture sotsialnogo deystviya (The Structure of Social Action). Moscow: Akademicheskiy Proekt, 2002, pp. 415–562.

4. Telnova N. A. Metaphysical Foundations of Human Existence [Metafizicheskie osnovaniya chelovecheskogo bytiya]. Izvestiya Volgogradskogo gosudarstvennogo pedagogicheskogo universiteta (Bulletin of the Volgograd State Pedagogical University), 2005, no. 2(11), pp. 3–12.

5. Antipiev A. G. Sociocultural Factor and Its Significance in Crisis Russian Society [Sociokulturny factor I ego znachimost v krizisnom rossiiskom obschestve]. Pitirim Aleksandrovich Sorokin i sovremennye problemy sotsiologii: Materialy Mezhdunarodnoy nauchnoy konferentsii (Pitirim Sorokin and Contemporary Problems of Sociology: Materials of International Scientific Conference), Saint Petersburg, 2009, pp. 170–178.

6. Orlova E. A. Sociocultural Reality: Toward a Definition of the Concept [Sociokulturnaya realnost: k opredeleniyu ponyatiya]. Lichnost. Kultura. Obschestvo (Personality. Culture. Society), 2007, vol. IХ, is. 1 (34), pp. 63–75.

7. Kozyrkov V. P. Mastering the Everyday World [Osvoenie obydennogo mira: sotsiokulturnyy analiz]. Nizhny Novgorod: NNGU im. N. I. Lobachevskogo, 1998, 340 p.

8. Kravchenko V. V. Cultural and Anthropological Foundations of Social Transformations [Kulturno-antropologicheskie osnovaniya socialnykh transformatsii]. Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo oblastnogo universiteta. Seriya: Filosofskie nauki (Bulletin of the Moscow Region State University. Series: Philosophy), 2019, no. 1, pp. 77–85.

9. Petrov M. K. Language, Sign, Culture [Yazyk, znak, kultura]. Moscow: Nauka, 1991, 328 p.

10. Ischenko N. S. Problems of Theoretical Comprehension of Socio-Cultural Transformations [Problemy teoreticheskogo osmysleniya sotsiokultyrnykh transformatsii]. Filosofsko-kulturologicheskie issledovaniya (Philosophical and Cultural Studies). Lugansk, 2018, no. 4. Available at: https://fki.lgaki.info/2018/10/01/проблемы-теоретического-осмысления/ (accessed 15 August 2021).

11. Marchenko Yu. G. Features of the Existence of Russian Culture in the Post-Soviet Period [Osobennosti bytiya russkoy kultury v postsovetskii period]. Vestnik Moskovskogo universiteta. Seriya 18. Sotsiologiya i politologiya (Moscow State University Bulletin. Series 18. Sociology and Political Science), 2008, no. 4, pp. 139–146.

12. Tarasov A. N. The Essence of the Concept “Social-Cultural Transformation” [Suschnost kontsepta “sotsiokulturnaya transformatsiya”]. Istoricheskie, filosofskie, politicheskie i yuridicheskie nauki, kulturologiya i iskusstvovedenie. Voprosy teorii i praktiki (Historical, Philosophical, Political and Law Sciences, Culturology and Study of Art. Issues of Theory and Practice), 2011, no. 7 (13), part II, pp. 211–213.

13. Erokhina E. A. Ethnic Diversity in the Sociocultural Dynamics of Russia: Doctoral Degree Thesis in Philosophy [Etnicheskoe mnogoobrazie v sotsiokulturnoi dinamike Rossii: dissertatsiya na soiskanie uchenoy stepeni doktora filosofskikh nauk]. Novosibirsk, 2015, 451 p.

14. Tarasov A. N. Theoretical-Methodological Aspects of Social-Cultural Transformation Analytics [Teoretiko-metodologicheskie aspekty analitiki sotsiokulturnoy transformatsii]. Istoricheskie, filosofskie, politicheskie i yuridicheskie nauki, kulturologiya i iskusstvovedenie. Voprosy teorii i praktiki (Historical, Philosophical, Political and Law Sciences, Culturology and Study of Art. Issues of Theory and Practice), 2011, no. 8 (14), part II, pp. 204–206.

15. Ionesov V. I. Cultural Transformation Models: Typology of the Transition Process: Abstract of the Doctoral Degree Thesis in Cultural Studies [Modeli transformatsii kultury: tipologiya perekhodnogo protsessa: avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni doktora kulturologii]. Samara, 2011, 40 p.

16. Terry L. Sociocultural Adaptation: Essence and Functions [Sotsiokulturnaya adaptatsiya: suschnost i funktsii]. Almanakh sovremennoy nauki i obrazovaniya (Almanac of Modern Science and Education), 2011, no. 11(54), pp. 109–112.

17. Sorokin P. A. Social and Cultural Dynamics [Sotsialnaya I kulturnaya dinamika]. Moscow: Astrel, 2006, 1176 p.

18. Silina E. V. Social Transformations in Conditions of Globalization (Philosophical Analysis): Abstract of the Ph. D. Degree Thesis in Philosophy [Sotsialnye transformatsii v usloviyakh globalizatsii (filosofskii analiz): avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni kandidata filosofskikh nauk]. Moscow, 2013, 27 p.

19. Tarasov A. N. N. A. Berdyaev about the Art Role in Process Reflection Sociocultural Transformations [N. A. Berdyaev o roli iskusstva v otrazhenii protsessa sotsiokulturnoy transformatsii]. Sovremennye problemy nauki i obrazovaniya (Modern Problems of Science and Education), 2011, no. 6. Available at: https://science-education.ru/ru/article/view?id=5171 (accessed 15 August 2021).

 
Ссылка на статью:
Максимович В. А. Социокультурные трансформации в условиях информационного общества // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 3. – С. 55–70. URL: http://fikio.ru/?p=4778.

 
© Максимович В. А., 2021

УДК 7.011.2

 

Константинова Мария Алексеевна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, бакалавр, Санкт-Петербург, Россия.

Email: 98mk@mail.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Современное представление о сущности граффити и стрит-арт в настоящее время до конца не сформировалось. Принято рассматривать граффити и стрит-арт как художественные практики, при этом их относят либо к акту вандализма и проявлению девиантного поведения, либо к современному уличному искусству. Однако и граффити, и стрит-арт – это действие, запрещенное в рамках закона, но существенное в рамках городской культуры.

Результаты: Граффити и стрит-арт – это социальное действие, которое представляет собой систему, состоящую из различных элементов: субъекты или акторы действия (они же действующие лица), объекты, средства, методы, нормы. Оценивать действия райтеров/художников можно в контексте их целей, мотивов и ценностных ориентиров, но важнее определить действия райтеров/художников как важный инструмент коммуникации и средство привлечения внимания к явлениям культуры, а также к социальным, культурным, экономическим проблемам и переживаниям общества.

Область применения результатов: Материалы данной работы могут найти свое применение в исследовании различных форм современного искусства, требующих междисциплинарного подхода: использование данных и методов культурологи, социальной психологии, социологии и искусствоведения. Предметом исследований, к примеру, могут стать перформанс, арт-интервенции, паблик-арт, сайт-специфичные скульптуры.

Выводы: Создание граффити и стрит-арта является социальным действием, так как действия райтера/художника соотносятся с действиями других людей, поскольку работы располагаются в общедоступном месте, где осознанно или неосознанно затрагивают других пользователей городского пространства.

 

Ключевые слова: граффити; стрит-арт; уличное искусство; вандализм; социальное действие.

 

Graffiti and Street Art: from Artistic Practice to Social Action

 

Konstantinova Mariya Alekseevna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, bachelor, Saint Petersburg, Russia.

Email: 98mk@mail.ru

Abstract

Background: The current understanding of graffiti and street art is not developed in detail. It is customary to consider graffiti and street art as artistic practices, where they are classified either as an act of vandalism and manifestation of deviant behavior, or as modern street art. However, both graffiti and street art are an action that is prohibited by law, but essential within the framework of urban culture.

Results: Graffiti and street art is a social action, which is a system consisting of various elements: subjects or actors of action, objects, means, methods, norms. It is possible to evaluate the actions of writers/artists in the context of their goals, motives and values, but it is more important to define the actions of writers/artists as an important communication tool and a means of drawing attention to cultural phenomena, as well as to social, cultural and economic problems and experiences of society.

Research implications: The materials of this work can be used in the study of various forms of contemporary art that require an interdisciplinary approach: the use of data and methods of cultural studies, social psychology, sociology and art history. The subject of research, for example, can be performance art, art interventions, public art, site-specific sculptures.

Conclusion: The creation of graffiti and street art is a social action, since the actions of the writer/artist correlate with the actions of other people, because the works are located in a public place, where they consciously or unconsciously affect other users of the urban space.

 

Keywords: graffiti; street art; vandalism; social action.

 

Одними из самых провокационных, постоянно вызывающих споры, «долгоиграющих» и ныне процветающих направлений в искусстве являются граффити и стрит-арт. В основном эти художественные практики изучаются в рамках таких научных дисциплин, как искусствоведение, социология и психология. Однако в данной статье, ориентированной на культурологическую междисциплинарность, речь пойдет о граффити и стрит-арте как о социокультурном феномене. Нашей задачей будет показать, что граффити и стрит-арт – это в первую очередь социальное действие, совершающееся в городской среде и являющееся неотъемлемой частью городской культуры.

 

Прежде всего стоит указать, что граффити и стрит-арт – это два разных течения, две разные формы художественного самовыражения. Граффити обращены и понятны узкому кругу лиц, а стрит-арт публичен и рассчитан в том числе на неподготовленного зрителя. Граффити выглядит как писание собственного тега/знака/эмблемы, то есть как индивидуальная подпись или название команды райтеров, в таких работах нет сюжета. В стрит-арт работах, наоборот, заложен посыл, вызов и прямая ориентированность на публику. Эти два течения схожи лишь в том, что райтеры и художники используют одни и те же инструменты и средства при создании работ, а также общим можно назвать место расположения их работ – это улицы, стены зданий и плоские поверхности строений. Дополнительно стоит разграничить субкультурное направление граффити и графический вандализм, который содержит оскорбления и непристойности в виде рисунков и грубых слов, что является нарушением социального порядка [см.: 1, c. 50]. Для простоты понимания введем следующие обозначения: граффити создает райтер, стрит-арт работы создает художник. Под вандалом, райтером или художником мы будем подразумевать актора или субъекта.

 

Обратим внимание на то, что в мире уличного искусства не всё так однозначно и данные теоретические обозначения не являются очевидными и общепринятыми. Существует масса известных примеров, когда граффити-райтеры ночью рисуют теги на заброшенных зданиях, а днем оформляют стены креативных пространств, участвуют в выставках и получают премии за вклад в развитие искусства. Например, английский уличный художник Бэнкси, чьи работы в зависимости от принятия ситуации либо застекляют для сохранности сами местные жители или власти города, либо части стен с его стрит-артом выпиливают и продают на аукционах, отдают в музеи, либо же эти работы перекрывают и закрашивают. Этот пример иллюстрирует характерную для граффити и стрит-арт течений социальную направленность, неопределенность и многозначность форм и мотивов.

 

Невозможно четко категоризировать и обозначить границы понятий граффити и стрит-арта, так как есть влияние, которое исходит со стороны окружающей среды и социального пространства. «Если в социальном пространстве как таковом заложена структурная двойственность (дуальные свойства), то не может быть противоречий пространства: двойственность не означает конфликта, наоборот» [2, с. 342]. То есть стрит-арт и граффити не спорят с городским пространством, а взаимодействуют с ним на социальном и визуальном уровне. Поэтому работы в стиле граффити и стрит-арта одновременно являются и вандализмом (нелегальны), и искусством (формы художественного самовыражения). Дуальность, свойственная уличным работам, где она проявляется либо как искусство, либо как вандализм, выступает фактически в форме двух свойств одного и того же действия.

 

Как известно, практически в любой городской среде можно обнаружить следы графического вандализма. Прежде всего такая форма активности исходит от молодежи. Как показывают исследования, около 22 % юношей и 29 % подростков (две разные возрастные группы) из нормативной выборки имеют сформированную готовность к вандальным действиям и открыто в этом признаются [см.: 1, с. 244]. В случае с молодежным вандализмом социологи советуют в первую очередь учитывать эту группу населения, именно данному возрасту свойственно проявление специфичных графических практик, сопровождаемых интенсивной коммуникацией друг с другом [см.: 1, с. 245]. Вандальная практика молодежи должна быть принята как практика «обживания» пространства, его присвоения, его деконструкции и реконструкции [см.: 1, с. 248]. Когда же мы говорим про граффити и стрит-арт в более зрелом возрасте, то в большинстве случаев мы имеем дело с профессиональными художниками, чьи работы имеют концепт, передают смысл или сюжет и органично вписываются в городскую среду и в контекст зданий.

 

Британский социальный психолог Д. Кантер описал классификацию целевых установок человека, побуждающих его к совершению деструктивных действий. Так, мотивами вандального поведения могут быть: месть, гнев, скука, приобретение, исследование, эстетическое переживание, экзистенциональное исследование. Месть выражается в переживании социальной несправедливости и в несогласии с нормативными средствами восстановления справедливости, которое толкает человека к совершению вандального акта, а гнев является результатом выплеска эмоционального напряжения и попыткой преодолеть фрустрацию или стресс [см.: 1, с. 149–151]. Если мы говорим об осознанном граффити-райтере, то его мотивами не является месть, гнев и скука, так как это никак не соотносится с тем, что райтеры – это, как правило, работающие, занятые люди, и с тем фактом, что существует негласный «кодекс чести райтера». Этот «кодекс» придумали сами райтеры, в нем содержатся негласные правила, которых они должны придерживаться. Так, например, нельзя исполнять граффити на памятниках культуры, на домах, представляющих культурную ценность, а также на мемориальных памятниках. Также мотивом создания граффити не является «исследование» с точки зрения разрушения и по «испытанию» прочности и устойчивости системы [см.: 1, с. 149–151], но является исследованием окружающей среды при поиске места для будущего граффити или стрит-арт работы. По Д. Кантеру, мотивом вандализма является эстетическое переживание, которое выражается как стремление создать, найти прекрасное (с точки зрения вандала), в том числе в акте разрушения или порчи уже существующего физического предмета [см.: 1, с. 149–151]. Так мы рассмотрели один из немногих мотивов, который относится к граффити/стрит-арту. Еще к мотивам вандального поведения относят получение удовольствия и ощущение «драйва», связанные с незаконностью поведения субъекта [см.: 1, с. 149]. В данном случае нарушение правил, риск быть наказанными добавляют эмоций и переживаний индивиду, что также соотносится с мотивами райтера.

 

Таким образом, создание граффити/стрит-арт и акты вандализма имеют разные целевые установки, мотивы, ценностные ориентиры. Мы не отрицаем, что действия граффити-райтера могут приобретать вандальный характер, но и не забываем, что оценка и определение действий, практик, мотивов и целей графического вандализма, граффити и стрит-арта не объективна. Поэтому мы склонны называть подобные практики социальными действиями и очерчивать границы значений, где пограничное состояние феноменов не так важно, как сам факт их неизбежного наличия в городской среде.

 

Стрит-арт и граффити как социальное действие является инструментом повышения интереса у горожан и пользователей пространства к месту. Например, к зданию, к новому креативному пространству, к жилым комплексам на окраине города, то есть к тем местам, где стрит-арт или граффити являются дополнением к дизайну пространства. Также стрит-арт и граффити как социальное действие являются инструментом привлечения внимания к проблемам общества, связанным с социальными, экономическими, политическими и культурными аспектами. Существует мнение о том, что чем больше политических и социальных проблем в обществе, тем больше количество стрит-арта в городе и тем выше качество исполнения работ. Этому есть объяснение: больше насущных вопросов в обществе и новостей, наполняющих информационное и городское пространство, соответственно больше сюжетов и идей для художника, а вовремя исполненная работа на актуальную тему привлекает внимание СМИ к ее автору. Чтобы работу заметили среди других, она должна быть качественно и концептуально исполнена. Граффити и стрит-арт, являясь социальным действием, выступают неким маркером выделения проблемных зон и мест в городе. Отметим, что райтеры рисуют граффити не с целью нанести ущерб, как многие считают, а с целью, например, указать, что здание аварийное, то есть показать службам, на что нужно обратить внимание. Так, в центре Петербурга можно заметить, что райтеры оставляют теги на зданиях, которые покрыты долгое время строительными лесами и нуждаются в реконструкции. В 2020 году вышел фильм «Трещины», где райтер, известный уличный художник, куратор многих выставок в Санкт-Петербурге М. Има, рассказывая о граффити как о важном социальном явлении в городском пространстве, говорит, что «граффити появляются там, где город даёт трещину, и если трещина пошла, то можно рисовать». Граффити скорее появится на старом, аварийном, неиспользуемом здании/строении, чем на здании в хорошем стоянии. Для райтера/художника важна не только сама работа, но и место ее расположения. Поэтому поиск места предполагает особое взаимодействие райтера/художника с окружающей средой.

 

Таким образом, рассматривая граффити и стрит-арт как социальное действие мы обнаруживаем важные черты взаимодействия граффити и стрит-арта с городским пространством, которые иллюстрируют необходимость существования этих художественных форм как инструмента коммуникации.

 

Чтобы понять сложность и многозначность феноменов граффити и стрит-арта, надо рассмотреть характерные особенности, отличающие их от других художественных практик. Это эфемерность, нелегальность, свобода высказывания и мимикричность.

 

1. Эфемерность заключается в том, что уличные работы могут быть закрашены в любой момент, даже сразу после появления. Чем недоступнее и интереснее место, тем больше шанс, что работа продержится и ее увидят. Но стены на улицах – это не стены музея, и нет никакой уверенности, что увиденную работу можно будет увидеть еще раз. От этого ценность работ только повышается, и работы подтверждают своеобразную дзеновскую идею о том, что красота мимолетна [см.: 3, с. 188].

 

2. Нелегальность проявляется в том, что уличные художники/райтеры за любое свое творчество, которое создается незаконно, то есть без согласия владельцев недвижимости или администрации города, могут быть привлечены к административной или уголовной ответственности.

 

3. Свобода высказывания и расположения выражается в том, что работы располагаются на улице, то есть в общественном месте, в бесплатном для зрителя пространстве. Стрит-арт в основном украшает стены креативных кластеров и заведений популярных среди молодежи, но работы стрит-арт художников имеют также социальный и политический подтекст. В этом случае высказывание приобретает в какой-то мере бунтарский посыл, например, для привлечения СМИ к проблемам общества. Писатель и исследователь культуры уличных художников С. Армстронг описывает в своей книге группы ситуационистов Парижа 1968 года, которые занимались провокационными интервенциями, рисовали граффити на стенах с целью преобразить повседневность художественными средствами и выступали в союзе с оппозицией с целью протеста и критики капитализма и буржуазного общества [см.: 3, с. 53–54]. Данный пример иллюстрирует, что граффити может перейти в форму вандализма и быть инструментом для выстраивания диалога с властью. Граффити и стрит-арт – это бесцензурное и свободное во всех смыслах искусство. Стоит вспомнить, что в Екатеринбурге ежегодно проходит международный фестиваль уличного искусства «Стенограффия», где художники законно рисуют на стенах зданий и площадках, предоставленных им организаторами фестиваля и администрацией города. Но на фоне официального фестиваля в это же время в городе проходит независимый, самоорганизованный уличными художниками фестиваль «Карт-бланш», в котором принимают участие известные художники и райтеры со всей страны, и работы создаются нелегально и без согласования с властями. Данный пример показывает то, как художники борются за идею независимости уличного искусства от институций и их правил.

 

4. Мимикричность заключается в том, что райтер/художник должен быстро, незаметно и не привлекая к себе внимание правоохранительных органов нарисовать граффити/стрит-арт. При этом своей работой райтер/художник хочет выделиться и заявить о себе. Речь идет не о процессе мимикрии, а лишь о её характерных особенностях, когда происходит приспособление к среде. Райтер, визуально сливаясь с городом, становясь незаметным, умело преображает своими работами социальное пространство серых стен и заброшенных конструкций.

 

Таким образом, в совокупности все эти четыре признака являются важными специфическими характеристиками, отличающими стрит-арт и граффити от других художественных практик. Еще одна особенность заключена в уникальных условиях создания граффити и стрит-арт работ, где важное место занимает окружающая материальная среда. В отличие от классического представления о процессе создания работ, при котором художник работает один на один с полотном, райтер или уличный художник работает один на один с поверхностью, но в общей для всех среде. Выше уже был затронут вопрос о важности места расположения работы райтером/художником в городской среде. Поэтому отметим только, что поиск места предполагает особое взаимодействие райтера/художника с окружающей средой.

 

По мнению американских исследователей социальных отношений И. Альтмана и А. Вестин и отечественного автора работ по социологии и психологии А. В. Бурмистровой, человек устанавливает определенные типы ценностных отношений с окружающей средой: уединение, интимность, анонимность, творчество и сдержанность [см.: 1, с. 249]. Данные типы интересны для нашего исследования в аспекте взаимоотношения райтера/художника с городским пространством.

 

1. Уединение подразумевает полный отказ от взаимодействия с социальным окружением, поиск пространства, где человек может остаться наедине со средой [см.: 1, с. 249]. Данный тип иллюстрирует тот факт, что много граффити и стрит-арта располагается на заброшенных территориях, зданиях, в труднодоступных местах, в локациях, где малолюдно или нет посторонних лиц.

 

2. Интимность наблюдается как стремление к приватному общению с небольшой группой людей, то есть «своей компанией», когда взаимодействие со средой регулируется группой [см.: 1, с. 249]. В граффити под «своей компанией» подразумевают объединение райтеров, которые общаются между собой, зачастую совместно занимаются поиском «спота», то есть поиском места под граффити. Существуют и объединения райтеров в команду, которой принадлежит определенный тег. В таком случае работы выполняются всегда командой. Граффити – это язык, который понятен далеко не всем. Райтеры легко «считывают» и понимают теги других райтеров. В граффити есть такая практика, когда райтеры договариваются между собой о месте, где будут создавать граффити и о стилистических элементах – например, об оформлении своих работ в одной цветовой гамме, используя несколько основных цветов. Если мы говорим про стрит-арт, то такие работы, как правило, выполняются в одиночку, но бывает, что художники объединяются и создают совместные работы и муралы. Мурал – большая уличная композиция, выполненная красками или баллончиками. В целом в граффити больше внутренних коммуникаций, поэтому это течение более закрытое, чем стрит-арт.

 

3. Анонимность создается при большом скоплении людей в общественных местах, при котором личность самого субъекта остается неузнанной, а его действия остаются неидентифицированными. В данном типе взаимодействия со средой человек воспринимает ее как «зону маскировки своих действий» [1, с. 249]. Так райтер при помощи надписи маркером или стикера с небывалой легкостью и быстротой может оставить свой тег в любом месте, где есть социальное окружение, и будет неузнанным в силу скорости и маскировки своих действий.

 

4. Творчество проявляется в созидательной позиции по отношению к окружающей среде, когда человек готов ее преобразовывать как в плане изменения характера и круга социального взаимодействия, так и в материальном отношении [см.: 1, с. 249]. Данный тип не нуждается в иллюстрации, так как является одной из первостепенных ценностных ориентаций и мотивом создания уличных работ райтерами/художниками.

 

5. Сдержанность предполагает создание психологического барьера между личностью и окружающей ее средой. В данном случае личность положительно настроена на взаимодействие со средой, но может резко или агрессивно отреагировать на вторжение со стороны среды в регуляцию ее поведения (на предписания, запреты) [см.: 1, с. 249]. Данный тип сложно соотнести со стрит-артом, поскольку поведение художника не предполагает сдержанности или агрессии. Графический вандализм предполагает подобную мотивацию совершения вандальных актов – например, мстительный вандализм или идеологический вандализм, где целевые установки актора – это месть и гнев [см.: 1, с. 146–149].

 

Если мы посмотрим на эти типы в контексте взаимодействия райтера/художника с окружающей средой, то становится понятно, что все они схожи с отличительными особенностями стрит-арта и граффити, которые были ранее приведены нами в тексте статьи. Мимикричность райтера/художника связана с тремя типами ценностных отношений: уединением и интимностью, где субъект стремится к личному общению в среде с небольшой группой людей, или к полному отказу от взаимодействия с окружением. Мимикричность связана также с анонимностью и проявляется в действиях субъекта, когда при большом скоплении людей он остается неидентифицированным. Эфемерность и свобода расположения работ соотносится с творчеством, где проявляется преобразующая функция действий субъекта.

 

Все эти примеры иллюстрируют социальную сущность граффити и стрит-арта. Граффити и стрит-арт – это диалог, диалог с городской средой, с городскими службами, с жителями города. Граффити-райтеры, представители субкультур ставят своей целью коммуникацию: внутреннюю – между собой и внутри сообщества, и внешнюю – с общественным и городским пространством. Работы, совершенные в общественных местах, всегда подразумевают изменения, которые затронут других пользователей общественного пространства. Графический вандализм у молодого поколения является одновременно и нормой, и девиацией. В целом графические практики, маркируемые вандализмом или искусством, граффити или стрит-артом – это осознанные практики, направленные на разрушение или преобразование, которые указывают на несогласие с чем-либо или, наоборот, констатацию чего-либо в общественной жизни.

 

Итак, рассмотрев понятийное значение феноменов граффити и стрит-арта и их особенности, перейдем к главному объяснению и ответу на вопрос: почему граффити и стрит-арт являются социальным действием? По мнению немецкого социолога и философа М. Вебера, социальное действие – это «действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него» [4, с. 602–603]. Соответственно, социальное действие отличается некоторыми признаками, делающими его социальным и отличным от просто действия. Оно ориентировано на других людей и обладает смыслом для того, кто его совершает, где смысл – это определенное представление о том, для чего или почему это действие совершается, его осознанность и направленность. Когда райтер/художник создает работу в общественном пространстве, где есть другие пользователи этого пространства, то его действия так или иначе коснутся других пользователей этим пространством, даже если сам художник/райтер ориентируется только на свои цели и мотивации. Поэтому действия по созданию граффити/стрит-арта заведомо соотносятся с действиями других людей. Если принять во внимание последующее объяснение М. Вебера, где социальным действие будет лишь при взаимодействии двух и более субъектов, то в этом случае существуют примеры, иллюстрирующие такие условия.

 

Для этого обратимся к концепции немецкого социолога Ю. Хабермаса, который занимался разработкой собственной теории социального действия, где описывает четыре типа социального действия: стратегическое, нормативное, драматургическое, коммуникативное. Посмотрим, как граффити и стрит-арт соотносится со всеми четырьмя типами социального действия, и проиллюстрируем взаимодействия райтера/художника с другими пользователями городского пространства.

 

За основу драматургического действия Ю. Хабермас берет понятие американского социолога И. Гофмана, где под драматургическим действием понимается самовыражение и самопрезентация человека, то есть некая игра и действие по представлению самого себя окружающим [см.: 5, с. 45–46]. Если рассмотреть тег райтера, где нет никакого сюжета, все сфокусировано на индивидуальном имени, то становится понятно, что в мотивационной зависимости райтера есть фокусирование на драматическом действии, где тег – это и есть самопрезентация.

 

Коммуникативное действие относится к взаимодействию как минимум двух субъектов, которые стремятся к взаимопониманию и согласию по поводу самой ситуации действия [см.: 6, с. 200–202]. В граффити, как и в стрит-арте, есть множество различных практик, когда два и более субъекта взаимодействуют между собой – например, когда райтеры/художники оформляют совместную работу, которая выполняется по договоренности, выбирается конкретное время, место и цвет оформления работ. Если заказчик нанимает художника выполнить работу, происходит согласование условий между двумя субъектами взаимодействия. Примером коммуникации райтера с городским пространством, где есть два и более субъекта взаимодействия, будет «диалог» райтеров с городскими службами. В субкультуре граффити существует такой термин, как «бафф» – это стирание, соскребание или закрашивание граффити городскими службами [см.: 3, с. 95]. Баффить – это значит закрашивать работы райтеров, нанося материальной поверхности ничуть не меньший визуальный ущерб. На месте закрашенных граффити спустя некоторое время появляются новые работы, которые снова закрашивают, и так может происходить многократно. Закраска граффити не останавливает райтера, а еще больше провоцирует использовать работу бафферов (коммунальных служб) как фон для новых тегов. Например, есть так называемые «злачные» места у райтеров, где поверхность стен ровная, а место является видовым. Так как райтеру в виду «кодекса райтера» нежелательно рисовать свою работу поверх чужой, то он может дождаться действия коммунальных служб, которые закрасят чужую работу, и уже поверх баффа исполнить свою. Эти и другие примеры, которые были описаны нами выше, где помимо субъекта художника/райтера имеются другие субъекты в общем поле их взаимодействия (например, когда выполняются совместные работы), подтверждают идею о социальном действии.

 

Третий тип социального действия, по Ю. Хабермасу, – это нормативное. Данное действие заключается в том, что участники предполагают объективные последствия своих действий с точки зрения принятых норм [см.: 6, с. 170–176]. Участники действия ожидают определённого поведения, основанного на нормах и ценностях [см.: 5, с. 38]. Как уже было отмечено, райтеру известно, какое наказание ему последует в случае задержания в зависимости от выбора места создания работы. И если райтер не раз имел дело с полицией, то заведомо знает, какое поведение будет у органов власти. Также под нормативностью мы можем рассмотреть негласный «кодекс чести райтера», который должен соблюдаться уважающими себя райтерами и теми, кто создает графические работы в городской среде. Помимо того, что нельзя рисовать на памятниках культуры, райтеру не следует навязывать людям собственные художественные пристрастия, в частности, исполнять граффити на стенах жилых домов и машинах. Не стоит «перекрывать куски», то есть писать теги на чужих работах и именах других райтеров, если рядом есть свободное место. Следует заботиться о природе, и после завершения работы убирать за собой. Следовательно, действия райтера или уличного художника, с одной стороны, регулируются неосознанно, а с другой – осознанно нормами и ценностями, принятыми в обществе – в частности, в уличной культуре.

 

Стратегическое действие, по Ю. Хабермасу, – это действие, направленное на достижение целей с учётом поведения, средств, целей и ожиданий одного или более индивидов, где человек выбирает наиболее эффективный способ достижения собственной цели [см.: 6, с. 225–230]. Один участник действия может воздействовать на другого эмпирически, угрожая применением санкций или описывая перспективы вознаграждения. Райтер ставит перед собой цели и достигает их, но он при этом крайне независим от других людей и общества, ему не важно, что о нем подумают и в достижении цели ему не нужны другие люди. Исключение составляет ситуация, в которой может оказаться райтер, если будет иметь какие-либо отношения с полицией. В стрит-арт среде существует такая практика, когда художников нанимают для росписи стен различных городских заведений, креативных кластеров, отелей и т. д. Такие работы художников среди райтеров называются «оформиловкой», то есть оформленные под заказ. Следовательно, если мы рассматриваем в качестве субъекта заказчика, например, администрацию города, то в данном случае достижение цели происходит с учетом целей субъекта (художника). Они должны прийти к какому-то согласию по поводу оформления.

 

Таким образом, на основе теории Ю. Хабермаса, выделившего четыре типа социального действия, которые были нами проиллюстрированы примерами и практиками райтеров и уличных художников, мы можем утверждать, что граффити и стрит-арт в зависимости от условий определения ситуации их создания – это разные типы социальных действий.

 

Любое действие художников/райтеров представляет собой систему. Так, американский социолог Т. Парсонс считает, что действие, которое представляет собой систему, имеет элементы: субъект действия, объект действия, средства и методы действия, цели и мотивы, результат действия. Субъектом действия является актор, то есть воздействующий индивид или коллектив (какая-то общность людей). Объектом действия может быть другой актор – это индивид или коллектив, на который направлено действие. Ситуации действий могут быть дифференцированы по классам социальных объектов (индивидов или коллективов) и несоциальных (физических или культурных) объектов [см.: 7, с. 208]. Так, например, стрит-арт художник – это субъект, а объект – это будущий зритель, который увидит работу, или прохожий, который во время создания работы взаимодействует с художником, ведет с ним диалог или как-то критикует его работу.

 

Каждое действие есть действие актора, и оно будет иметь место в ситуации, состоящей из объектов. У каждого актора есть система его отношений к объектам, то есть «система его ориентаций», где объектами могут быть целевые объекты, запасы, средства, условия, препятствия или символы. Так, у каждого уличного художника помимо главного целевого объекта есть ряд других объектов, которые составляют его систему ориентаций.

 

Т. Парсонс разделяет ориентации актора на ряд элементов – это мотивационные ориентации (представления, желания, планы) и категория элементов ценностной ориентации (когнитивные, эстетические и моральные стандарты) [см.: 7, с. 209]. Следовательно, всякий раз, когда художник будет выбирать что-то из категорий – в частности, место работы или ее сюжет – его ценностные ориентации могут обеспечить ему определенные нормы, которые будут руководить им в этом выборе. Так, например, в отличие от граффити, такие формы современного искусства, как стрит-арт, перформативные практики, паблик-арт изначально рассчитаны на коммуникацию со зрителем. Стрит-арт ориентирован на взаимоотношение и диалог с публикой, а в работах заложено высказывание, посыл и вызов, где вызов нуждается в ответной реакции зрителя. Тут важным становится то, как интерпретируется социальное действие (стрит-арт) людьми, сообществами и социальными институтами. Например, через СМИ люди получают уже готовую оценку уличных работ. Стрит-арт работы концептуальны. Зачастую работы художников критикуют окружающую действительность, подчеркивают проблемы общества, то есть исполняются на актуальные темы, что провоцирует их публикацию в СМИ. СМИ являются одними из популяризаторов мнений об уличном искусстве, но они не всегда объективны и точны в употреблении терминологии уличного искусства, что приводит к негативному восприятию графических работ публикой. Иначе говоря, стрит-арт вызывает больше реакций и интерпретаций в публичном поле новостей, чем граффити, поскольку стрит-арт изначально – социально ориентированное искусство.

 

У Т. Парсонса проблематика социального действия связана с нормативностью, когда действие зависит от общепринятых ценностей и норм, и с волей субъекта, обеспечивающей некую независимость от окружающей среды [см.: 7, с. 15]. М. Вебер считает, что действующее лицо соотносит свои действия с действиями других людей. Ю. Хабермас выделял нормативное действие, где участники предполагают объективные последствия своих действий с точки зрения принятых норм. Поскольку за свои действия в зависимости от места работы райтер может понести наказание от административного штрафа до уголовной ответственности. Следовательно, в тот период, когда райтер продумывает, где расположить работу, он соотносит свои действия с нормами. К тому же нами ранее уже был приведен пример, иллюстрирующий нормативность в субкультуре райтеров – это негласный «кодекс чести», где есть нормы, которые корректируют действия райтера/художника, если он их соблюдает.

 

В социальном действии человека всегда присутствует субъективное осознание его элементов, а именно понимание целей, средств и мотивов и ориентация на других людей, которую М. Вебер называет «ожиданием» [см.: 4, с. 13]. Нужно принять во внимание, что оценка и определение ситуации, в которой приходится действовать, у участников акта может быть разная, а определение ситуации может включать в действие совершенно разные мотивы. Отметим, что после создания граффити или стрит-арта субъекту свойственно публиковать фотографии своих работ в социальных сетях, где они интерпретируются, обсуждаются, пересылаются, ими делятся другие пользователи. Так, выставление фотографий в публичное информационное поле подразумевает акт социальной направленности и ориентированность на публику. Стоит уточнить, что трудность при определении действия заключается в том, что у райтеров и художников исследования городских сообществ могут иметь разные, отличные друг от друга определения мотивов, целей и т. д.

 

Таким образом, взятое за основу представление о социальном действии М. Вебера позволяет продемонстрировать, что создание граффити и стрит-арта является социальным действием. Если принять во внимание объяснение М. Вебера, что социальным действие будет лишь во взаимодействии двух и более субъектов, то в этом случае граффити или стрит-арт также будет социальным действием, но в большей или меньшей степени в зависимости от периода создания работы, факторов, условий и вовлеченности других участников и пользователей пространства. Из работы Т. Парсонса «О структуре социального действия» можно понять, что действия уличного художника/райтера представляет собой систему, которую можно разложить на элементы, где есть субъекты и (или) акторы действия, объекты, средства и методы действия и нормы. Благодаря теории Ю. Хабермаса, в которой он выделяет четыре типа социального действия, нами было обнаружено, что практики по созданию граффити и стрит-арта являются разными типами социальных действий.

 

Исследование этой темы заставляет по-новому взглянуть на столь многозначащие и заметные визуальные формы самовыражения, как граффити и стрит-арт, которые затрагивают важные культурологические и социологические аспекты, проблемы и переживания общества. Граффити и стрит-арт – отличные друг от друга течения, но, будучи созданными в одних и тех же условиях, то есть в городской окружающей среде, где есть множество маркеров и установок, и то, и другое является социальным действием. Эти действия являются социальными, так как они соотносятся с действиями других людей, поскольку работы располагаются в общедоступном месте, и осознанно или неосознанно затрагивают других пользователей городского пространства. Исследование проблематики граффити и стрит-арта делает понятным, что важно рассматривать действие райтера или художника как инструмент коммуникации и средство привлечения внимания к социальным, культурным и экономическим проблемам общества и явлениям культуры.

 

Список литературы

1. Армстронг С. Стрит-арт. – М: Ад Маргинем Пресс; ABSdesign, 2019. – 176 c.

2. Лефевр А. Производство пространства. – М.: Strelka Press, 2015. – 432 с.

3. Воробьева И. В., Кружкова О. В. Психология вандального поведения: монография. – Екатеринбург, 2014. – 322 с.

4. Вебер М. Основные социологические понятия // Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990. – С. 602–643.

5. Вербилович О. Теория коммуникативного действия: ключевые категории и познавательный потенциал // Публичная сфера: теория, методология, кейс стади: коллективная монография / под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой и П. В. Романова. – М.: Вариант, 2013. – С. 35–52.

6. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. – СПб.: Наука, 2000. – 380 с.

7. Парсонс Т. О структуре социального действия. – М.: Академический Проект, 2000. – 880 с.

 

References

1. Armstrong S. Street Art [Strit-art]. Moscow: Ad Marginem Press; ABSdesign, 2019, 176 p.

2. Lefebvre H. The Production of Space [Proizvodstvo prostranstva]. Moscow: Strelka Press, 2015, 432 p.

3. Vorobyeva I. V., Kruzhkova O. V. Psychology of Vandal Behavior [Psihologiya vandalnogo povedeniya]. Yekaterinburg, 2014, 322 p.

4. Weber M. Basic Concepts in Sociology [Osnovnye sotsiologicheskie ponyatiya]. Izbrannye proizvedeniya (Selected Works). Moscow: Progress, 1990, pp. 602–643.

5. Verbilovich O. The Theory of Communicative Action: Key Categories and Cognitive Potential [Teoriya kommunikativnogo deystviya: klyuchevye kategorii i poznavatelnyy potentsial]. Publichnaya sfera: teoriya, metodologiya, keis stadi [Public Sphere: Theory, Methodology, Case Study]. Moscow: Variant, 2013, pp. 35–52.

6. Habermas J. Moral Consciousness and Communicative Action [Moralnoe soznanie i kommunikativnoe dejstvie]. Saint Petersburg: Nauka, 2000, 380 p.

7. Parsons T. The Structure of Social Action [O strukture sotsialnogo deystviya]. Moscow: Akademicheskiy Proekt, 2000, 880 p.

 

Ссылка на статью:
Константинова М. А. Граффити и стрит-арт: от художественной практики к социальному действию // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 2. – С. 94–107. URL: http://fikio.ru/?p=4726.

 

© Константинова М. А., 2021

УДК 94(47.23-25):323.15+654.195

 

Смирнова Тамара Михайловна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра истории и философии, профессор, доктор исторических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: mokva@inbox.ru

SPIN: 7691-2890

Аннотация

Состояние вопроса: Радио как средство массовой информации на родном языке для национальных меньшинств Ленинграда и Ленинградской области практически не изучено. Становление радиовещания для названных групп населения в 1920–1930-е гг. представляет научный интерес и актуально в современных условиях, поскольку регион сохраняет, а в чем-то и усиливает свою полиэтничность и поликультурность.

Результаты: Радио как новый вид СМИ входило в обиход с середины 1920-х гг., а с 1929 г. в регионе начинается радиовещание на нескольких языках национальных меньшинств. Первыми в эфир вышли передачи на финском языке, которые заняли постоянное место в сетке радиовещания в форме радиожурнала «Советская Карелия», а впоследствии – и в разных других тематических передачах. В 1933 г. последовали передачи на латышском и эстонском языках, с 1936 г. – на латгальском языке. Для временного контингента – татар, занятых на различных стройках области – изредка звучали передачи на татарском языке. Значительное место в сетке вещания занимали передачи на немецком языке и искусственном языке эсперанто, рассчитанные на заграничную аудиторию и частично – на иностранных специалистов в Ленинграде. В 1932 г. по радио шли также передачи на английском языке.

В 1934 г. иноязычное вещание на Ленинградском радио было выделено в отдельный сектор вещания на иностранных языках (Иносектор), программа национальных редакций включалась в общую программу передач ленинградского Радиокомитета. Длительность иновещания в месяц выросла с 7,5 часов в 1929 г. (только на финском языке) до 45 часов (8 % от всего объема собственного вещания) на финском, латышском, эстонском, латгальском и немецком языках – к осени 1937 г. Но осенью 1937 г. национальное радиовещание в Ленинграде было прекращено, а многие работники национальных редакций репрессированы.

Исследование основано преимущественно на архивных материалах, вводимых в научный оборот впервые.

Выводы: Радиовещание на иностранных/национальных языках в Ленинграде и Ленинградской области в 1920–1930-ее гг. было эффективным средством информации, пропаганды и агитации, рассчитанным в первую очередь на постоянное население национальных меньшинств региона (финнов, латышей, латгальцев, эстонцев) и способствовавшим сохранению и в определенной мере развитию их культуры. Прекращение деятельности национальных радиоредакций находилось в общем русле кардинально изменившейся советской национальной политики.

 

Ключевые слова: радио; радиовещание; Ленинград; Ленинградская область; национальные меньшинства; радиокомитет; сектор вещания на иностранных языках (иносектор); национальные радиоредакции.

 

Radio for National Minorities in Leningrad and the Leningrad Region (1920s – 1930s)

 

Smirnova Tamara Mikhailovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Professor, Doctor of Letters, Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: mokva@inbox.ru

Abstract

Background: Radio as mass media in the native language for the national minorities in Leningrad and the Leningrad Region has not been studied in detail. The advent of radio broadcasting for these groups of the population in the 1920s – 1930s is of scientific interest and is relevant in contemporary conditions, since the region retains, and in some ways strengthens its polyethnicity and multiculturalism.

Results: Radio as a new type of mass media came into use in the mid-1920s, and in 1929 radio broadcasting in several languages of national minorities began in the region. Finnish programs aired first. They took a permanent place in the radio broadcasting network in the form of the radio magazine “Sovetskaya Karelia”, and subsequently in various other thematic programs. In 1933, broadcasts in Latvian and Estonian followed, and in 1936 in Latgalian. For the temporary contingent, for example, Tatars employed at various construction sites in the region, programs in the Tatar language were occasionally transmitted. Programs in German and the artificial Esperanto language intended for a foreign audience and foreign specialists in Leningrad, in particular, occupied a significant place in the broadcasting network. In 1932, there was radio broadcasting in English.

In 1934, foreign language broadcasting on the Leningrad radio became a separate foreign languages broadcasting sector (Inosektor), the program of the national editorial offices was included in the general program of the Leningrad Radio Committee. The duration of foreign broadcasting per month increased from 7.5 hours in 1929 (only in Finnish) to 45 hours (8 % of the total volume of broadcasting) in Finnish, Latvian, Estonian, Latgalian and German by the fall of 1937. In the fall of 1937, national radio broadcasting in Leningrad was discontinued, and many employees of the national editorial offices were repressed.

The research is mainly based on archival materials introduced into scientific circulation for the first time.

Conclusion: Radio broadcasting in foreign/national languages in Leningrad and the Leningrad region in the 1920s – 1930s was an effective means of information, propaganda and agitation, intended primarily for the permanent population of the region’s national minorities (Finns, Latvians, Latgalians, Estonians) and contributed to the preservation and, to a certain extent, the development of their culture. The termination of the activities of national radio editorial offices was in the mainstream of the radically changed Soviet nationality policy.

 

Keywords: radio; broadcasting; Leningrad; Leningrad region; national minorities; radio committee; sector of broadcasting in foreign languages (foreign sector); national radio editorial offices.

 

Радио входит в жизнь

В октябре 1924 г. начало работать Всесоюзное акционерное общество «Радиопередача». Оно имело право «осуществлять при посредстве радиостанций передачу и прием публичных лекций, докладов, информаций, концертов, разного рода сведений, рекламы и коммерческих объявлений» [1]. 23 ноября 1924 г. прозвучал первый выпуск радиогазеты, подготовленной обществом «Радиопередача» совместно с РОСТА.

 

Новое средство массовой информации было по достоинству оценено руководством страны. «Газета без бумаги и “без расстояний”», как еще в 1920 г. назвал радио В. И. Ленин [2, с. 130], была включена в сферу деятельности агитпропотдела ЦК РКП(б). 13 февраля 1925 г. ЦК РКП(б) принял постановление «О радиоагитации», в котором признал организацию радиоагитации «делом крайне необходимым и важным в качестве нового орудия массовой агитации и пропаганды». Акционерному обществу «Радиопередача» была выдана ссуда для «правильного и быстрейшего развития и удешевления продукции советской радиопромышленности» и для распространения среди широких масс трудящихся радиоприемников на льготных условиях. АО «Радиопередача» ставилась ближайшая задача: установка радиоприемников для массового слушателя, в первую очередь громкоговорителей в рабочих клубах, домах крестьянина и избах-читальнях. Выработка программ докладов, лекций и концертов, а также общее руководство радиогазетой (новостными программами) возлагалось на агитпроп ЦК [см.: 3, с. 9].

 

В июне того же года новым постановлением ЦК ВКП(б) была создана специальная радиокомиссия ЦК, на которую возлагались уже не только вопросы содержания радиопрограмм, но и все организационные и технические вопросы развития радиовещания [см.: 4, с. 8]. С января 1927 г. непосредственное руководство работой радиостанций было поручено территориальным партийным комитетам, которые должны были выделять ответственного руководителя радиовещания, отвечающего за «содержание всех передающихся по радио материалов». Планы и программы всех радиопередач подлежали обязательному и предварительному просмотру [см.: 5, с. 523–524].

 

В июле 1928 г. радиовещание в СССР становится государственным и переходит из ведения АО «Радиопередача» в Народный комиссариат почт и телеграфов, при котором создается Всесоюзный комитет радиовещания. В 1933 г. этот комитет был преобразован во Всесоюзный комитет по радиофикации и радиовещанию при СНК СССР [см.: 6, с. 610].

 

Массовое радиовещание в Ленинграде начинается уже с декабря 1924 г., когда было создано Северо-Западное отделение АО «Радиопередача». В 1928 г. в Ленинграде вступил в действие государственный широковещательный радиоузел – радиостанция РВ-3. Через два года был создан Ленинградский радиоцентр Северо-Западного управления связи, преобразованный в 1931 г. в Ленинградский областной комитет по радиофикации и радиовещанию (Ленрадиокомитет) при Леноблисполкоме, а технические средства городской радиотрансляционной сети с 1933 г. находились в ведении образованной в 1933 г. Ленинградской радиодирекции [см.: 7, с. 83].

 

На кого же вещали радиоцентр и радиокомитет? В 1928 г. в Ленинграде и области насчитывалось 62 530 радиоустановок, из них 2,2 % в деревне, а всего через год количество радиоустановок выросло почти в два раза и достигло 132 814 единиц, из которых 6,5 % было в деревне. На 1 января 1930 г. в Ленинградской области было уже 214 200 радиоприемников, абсолютное большинство которых – 179 200 штук (89 %) – было, естественно, в Ленинграде. Таким образом, на тысячу жителей в Ленинградской области приходилось в среднем 20 радиоприемников, а в Ленинграде – 88 [см.: 8, с. 94].

 

В 1931 г. в области работало уже более 60 радиоузлов, а в Ленинграде – около 40 [см.: 9, с. 1]. В 1932 г. вступает в строй новая радиостанция, и Ленинград начинает вести передачи с двух станций – РВ-53 им. Кирова (длина волны 1107 м) и РВ-70 им. Ленсовета (длина волны 288,6 м). Действовала также городская радиотрансляционная сеть, оборудовались трансляционные узлы и в области.

 

Однако радиофикация области тормозилась нехваткой материалов и нестыковками в снабжении ими со стороны Ленснаба, отсутствием необходимых специалистов, сложностями в финансировании из средств кооперативного Облколхозсоюза и районных исполкомов – факты такого рода приводятся в 1932 г. в представленной в обком ВКП(б) справке о радиофикации национальных районов и сельских местностей Ленинградской области [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 10, Д. 16, Л. 122–122 об., 125–126]. К 1933 г. в национальных и национально-смешанных районах Ленинградской области (их насчитывалось соответственно 4 и 25) было оборудовано 9 трансляционных узлов, 1984 трансляционные точки и 105 – эфирных [см.: там же, Л. 93]. Трансляционная сеть превалировала, поскольку значительная часть национальных меньшинств проживала в погранполосе, вблизи государственной границы с Финляндией и Эстонией, но эфирные радиоточки были значительно дешевле, они устанавливались в основном в колхозах [см.: там же, Л. 135]. В данном случае речь идет о приемниках общественного пользования, находившихся в красных уголках, избах-читальнях, клубах, правлениях колхозов, передачи по которым контролировались.

 

Уже в 1929 г. в 18 % эстонских красных уголков в Ленинградской области имелись радиоприемники [см.: 10, с. 44]. В Куйвозовском национальном районе в 1932 г. насчитывалось 60 радиоприемников общественного пользования [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 10, Д. 85, Л. 26]. К сожалению, далеко не все точки работали – функционировала едва половина. Так, в отчете о работе финского радиожурнала «Советская Карелия» приводилась пессимистическая оценка доступности национального радиовещания на местах: «Не меньше как 50 % из радиоприемников в нацмен коммунах и колхозах бездействуют из-за неумения пользоваться приемником и из-за трудностей в доставке радиоматериалов» [там же, Д. 16, Л. 135]. В отчете о политпросветработе среди национальных меньшинств Ленинградской области в 1932 г. отмечалось, что радио работает «крайне неудовлетворительно», в частности, из 19 обследованных изб-читален (всего в области их насчитывалось 113 для разных национальностей) громкоговорители имелись в 13-ти, но «9 найдено в неисправном состоянии» [там же, Л. 17]. Даже в 1937 г. в финском Пудостском сельсовете Красногвардейского (Гатчинского) района на 20 колхозов приходилось всего 7 детекторных радиоустановок, а громкоговорителей не было вовсе [см.: там же, Оп. 8, Д. 451, Л. 23].

 

У части населения были личные радиоприемники, что являлось предметом тревоги для советских и партийных органов, так как по этим, хотя и учтенным, приемникам можно было «поймать» «чужие» передачи – из Финляндии, Эстонии, Латвии. В 1933 г. обком ВКП(б) утвердил «Схему вопросов проверки культурно-политической работы среди нацменов», п. 7-й которой касался радиовещания и кинофикации: «Случаи использования радио для антисоветской агитации и борьба с приемом богослужений и других антисоветских передач заграничных станций» [там же, Оп. 10, Д. 85, Л. 4]. И нередко выявлялась неблагоприятная для властей картина: так, во Мгинском национально-смешанном районе (с большим количеством финского населения) на март 1933 г., по сведениям Радиокомитета, имелось 752 радиоточки и 3 радиоузла, но проверка обкома ВКП(б) показала, что работал из них только один узел, причем транслируя лишь ленинградские передачи, а в Марковском финском сельсовете вообще ни одна трансляционная точка не действовала. В то же время в этом сельсовете работало много приемников, находившихся «в руках сектантов» (в данном случае речь идет о христианах неправославного толка – протестантах разных деноминаций): в дер. Кимгази на 43 двора «сектанты» имели один ламповый и 8 детекторных приемников, в дер. Пуштока (22 двора) – по одному ламповому и детекторному приемникам, и жители могли слушать «богослужения и контрреволюционную агитацию из Финляндии», в то время как «ни один наш приемник не работает» [там же, Д. 16, Л. 93].

 

Во второй половине 1930-х гг. радиоприемники у «социально чуждых элементов» изымались, а населенные пункты радиофицировались в основном «по проводам». Всего к 1938 г. по Ленинградской области было 315 тысяч радиотрансляционных и 152 тысячи эфирных точек, но сельские районы были все же слабо радиофицированы [см.: там же, Оп. 2-2, Д. 2135, Л. 16].

 

Техническая база Ленинградского радио позволяла уже с конца 1920-х гг. вести регулярное многочасовое вещание: 1929 г. – 392 часа ежемесячного вещания, 1930 г. – 595, 1932 г. – 613, 1937 г. – почти 1270 часов, из них 500 часов – собственное вещание радиокомитета, 100 часов – трансляция (в основном из Москвы), а остальное – фабрично-заводское и районное (по области) вещание [см.: 11, с. 83, 89].

 

Тематика и адресная аудитория, 1929–1931

С ноября 1929 г. начинается регулярная публикация радиопрограмм Ленинградского радио. В сетке передач к этому времени нашли свое постоянное место передачи на искусственном языке эсперанто. Вещание на эсперанто было связано с надеждами на мировую революцию, и характер передач им соответствовал: кроме курсов эсперанто, звучали пропагандистские обозрения и подборки «Труд и жизненный уровень трудящихся СССР в 1929–30 году», «Народное хозяйство СССР 1929–30 г.», «Наше знамя – ленинизм», празднование 12-й годовщины Октябрьской революции, контрольные цифры развития хозяйства Ленинграда и области и т. п. В дальнейшем передачи на эсперанто, в основном «Бюллетень эсперанто», шли только в ночные часы (обычное время передач 00:05–00:30), в среднем 2–3 раза в неделю.

 

Еще в августе 1927 г. на Первой сессии Центросовнацмена [Центрального Совета по просвещению национальностей нерусского языка] констатировалось «отсутствие радиовещания на языках нацменьшинств (в центре и на местах)» [12, с. 219]. На ленинградском радио начало такому вещанию положили передачи на финском языке – они транслировались с ноября 1929 г. вплоть до осени 1937 г. По воскресеньям, в первой половине дня, выходил радиожурнал «Советская Карелия» с постоянными рубриками – для крестьян и для рабочих. С 1930 г. к радиожурналу прибавились «Час пионера и школьника», «Час работницы и крестьянки», с 1931 г. – антирелигиозные беседы (все перечисленные передачи продолжительностью от получаса до одного часа выходили в среднем по два раза в месяц).

 

Продолжительность радиожурнала «Советская Карелия» выросла с 1 часа 50 минут в 1929 г. до 2-х часов 30 минут в 1932 г. (9:30–13:00 с часовым перерывом на концерт). Один – два раза в месяц передавались радиопостановки на финском языке, гораздо чаще – каждую неделю – звучали рассказы, очерки, повести. Для этого «художественного оформления» на общественно-политическую и историко-революционную тематику на радио постоянно работали обе бригады (два состава) Ленинградского финского театра – 16 человек. В 1933 г. уже 20–30 % всего вещания на финском языке шло в «художественном виде», поэтому штат артистов значительно пополнился: выступали также финский хор (13 человек), два солиста, 6 чтецов [см.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24, Оп. 10, Д. 16, Л. 135].

 

Пример «художественного оформления» радиожурнала «Советская Карелия» приводится в отчете редакции финских передач за первый квартал 1933 г. 19 марта в передаче, посвященной дню Парижской коммуны, хор финского театра исполнял красногвардейскую и МОПРовскую [от МОПР – Международная организация помощи рабочим] песни, актеры сыграли радиопостановку «В день Парижской коммуны в 1933 году», солист из Петрозаводского радиокомитета спел две песни, посвященные Парижской коммуне, и несколько песен о социалистическом строительстве, а также прозвучала сатира на социал-демократов Финляндии и граммофонные записи музыки о Парижской коммуне [см.: там же, Л. 134].

 

Содержание радиожурнала «Советская Карелия» находилось под пристальным вниманием культурно-пропагандистского отдела Ленинградского обкома ВКП(б). Радиожурнал в 1932–1933 гг. состоял из следующих страниц.

9:30–10:00. Передача для крестьян Ленинградской области и Карельской АССР.

10:00–10:15. Два раза в месяц – «Страница молодежи», два раза – «Страница работницы и колхозницы».

10:15–10:45. Антирелигиозная беседа.

10:45–11:00. Страница пионера и школьника.

12:00–13:00. Передача для рабочих [см.: там же. Л. 123].

В часовом промежутке с 11-ти до 12-ти часов транслировался концерт.

 

В передачах для крестьян велись агротехнические беседы – курс из 25 лекций в год, по 15 минут каждая; звучали информация и разъяснения по поводу постановлений партийных и советских органов, оперативная информация о ходе сельскохозяйственных работ и политических кампаний, беседы к датам «красного календаря», очерки о передовиках-колхозниках, рапорты сельхозкоммун и колхозов и т. п. Антирелигиозные беседы разделялись на научные (мировоззренческие) и контрпропагандистские, приуроченные к религиозным праздникам и политическим событиям. Передачи для рабочих включали международный обзор, анализ экономического положения пролетариата за рубежом, особенно в Финляндии, пропагандистские сравнения «двух миров», передачи к датам «красного календаря», в том числе по истории рабочего и революционного движения в Финляндии, о развитии Советской Карелии и т. п. [см.: там же, Л. 128–130].

 

Журнал «Советская Карелия» был не единственной передачей на финском языке на Ленинградском радио. С 1930 г. регулярно, 3–4 раза в неделю, до полуночи или после, выходили «Курсы ленинизма», продолжительность каждого занятия составляла 30 минут. В 1932 г. в сетке радиопередач предусматривалось, что первый антракт всех трансляций (7:45–8:00) по вторым и шестым дням декады отводится для финских передач. В 1933 г. передачи на финском языке выходили 11–13 раз в месяц, общий объем трансляции составлял 13,5–16 часов, а по воскресеньям (4–5 раз в месяц) дополнительно шли концерты продолжительностью по одному часу [см.: там же, Л. 132–134].

 

В начале 1930-х гг. много иностранных рабочих и специалистов – более 1400 человек с семьями, преимущественно немцы и американцы – проживали и работали в Ленинграде. Для обслуживания этих специфических групп населения на ленинградском радио велись передачи на немецком (1931–1932 гг.) и английском (1932 г.) языках. Четыре раза в неделю по вечерам, в том числе и в субботу или воскресенье, выходили «Рабочая газета» и «Листок для иностранных трудящихся» на немецком языке, транслировались концерты революционной музыки («Молодая немецкая музыка», «Пути развития новой музыки в Германии» и т. д.), а также «лито-музо-монтажи» (на русском языке) «Страна должна знать своих героев» – об иностранных рабочих и специалистах – «ударниках социалистической стройки». В 1932 г. передачи «СССР на стройке» – литературные страницы с музыкальным антрактом – выходили на немецком языке раз в декаду, а на английском – раз в месяц. Звучали тематические подборки, например, «Красная Армия в художественной литературе» (на английском языке), интернациональные рабочие митинги, концерты, специальные передачи для членов семей иностранных трудящихся, в том числе и для детей («Как живут дети СССР и дети в капиталистических странах») и т. п. В 1931 г. были организованы радиокурсы русского языка для иностранных рабочих в Ленинграде, а в 1930–1932 гг. регулярно шли радио-занятия по английскому и немецкому языкам [см.: 13].

 

Местное радиовещание

В 1932 г. было положено начало местному радиовещанию на языках национальных меньшинств Ленинградской области. Летом – осенью прозвучали 4 передачи из финских колхозов «Рай-Раатая» и «Осоавиахим» Куйвозовского (финского) района, «Ленинградский Совет» Красногвардейского (Гатчинского) и коммуны «Ууртая» Мгинского районов. В каждой передаче продолжительностью от 30 минут до одного часа непосредственно участвовали 10–12 человек, при численности слушателей, присутствовавших на местах во время передачи, от 50 до 130 человек. В передаче из коммуны «Ууртая» 11 сентября 1932 г. выступили финский ингерманландский писатель Г. Саволайнен с очерком об истории коммуны, а председатель коммуны, бригадир полевой бригады, работницы молочной фермы и столовой, учитель с 36-летним стажем рассказали о своей работе. Передовую финскую коммуну приветствовали представитель колхоза «Искура» из Мги и редактор центральной партийно-советской финской газеты «Вапаус», выходившей в Ленинграде. Художественное оформление передачи, шедшей под лозунгом «Большевистскими темпами в уборочной кампании дадим удар поджигателям интервенции» [не очень удачный перевод с финского – Т. С.], обеспечивала вторая бригада Ленинградского финского театра [см.: ЦГАИПД СПб., Ф. 24, Оп. 10, Д. 16, Л. 124].

 

Выездные радиопередачи на финском языке практиковались и позднее. В феврале 1935 г. была организована передача из Талликовского Дома культуры (Ленинградский Пригородный район) с выступлениями знатных людей финских колхозов, а в июне того же года – передача из передового животноводческого финского колхоза «Алку» («Начало») в Красногвардейском (Гатчинском) районе [см.: 14, с. 81].

 

С октября 1932 г. началось районное радиовещание на финском языке в Куйвозовском национальном районе, но передачи не были регулярными: так, в январе – марте 1933 г. в эфир не вышло ни одной [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 10, Д. 16, Л. 136]. Нерегулярно выходил также «Нацлисток» на финском языке в Мурманске [см.: там же, Л. 125], который в то время относился к Ленинградской области.

 

Редакция радиожурнала «Советская Карелия» практиковала также внеэфирные виды массовой работы. В 1932 г. в Куйвозовском и Мгинском районах после радиопередач были проведены «агитмассовые вечера», на которых присутствовали 300 и 250 человек соответственно, а на базе финского Дома просвещения в Ленинграде прошли два «вечера радиослушателей» с общим числом участников 450 человек и организована конференция селькоров (120 чел.) [см.: там же].

 

В июне 1932 г. в Кингисеппе был организован выпуск двух эстонских радио-страничек, а с 30 ноября их выход стал систематическим. До конца года эстонская страничка кингисеппской газеты «Колхозник по радио» выходила регулярно, раз в пятидневку, всего вышло 7 выпусков. В рецензии на эти передачи, сделанной для обкома ВКП(б), отмечалось, что политический материал странички недостаточно выдержан, местного материала мало, особенно для городского слушателя. Антирелигиозная передача была выдержана в таком фельетонном тоне, что совершенно искажала «установки антирелигиозной пропаганды». В то же время эстонская страничка вызвала живой интерес слушателей, общественные радиокорреспонденты присылали заметки с мест, и для координации их деятельности в радиопередачу был введен «Блокнот радиокора», в котором предлагались желательные темы и звучали присланные корреспонденции. Было высказано пожелание привлечь к работе радио-странички еще одного диктора, лучше женщину, чтобы избежать монотонности звучания, а также ввести художественное чтение на эстонском языке [см.: там же, Л. 137–140].

 

Тем же летом 1932 г. в Кингисеппе во время колхозного базара была организована передача двух радиоконцертов художественной самодеятельности с участием масс – на эстонском и татарском языках [см.: там же, Л. 125]. Использовали радио в своей массовой и политико-воспитательной работе и профсоюзы: так, в 1932 г. в торговом порту, где работали 2768 человек татар и башкир, 2400 украинцев, 1,5 тыс. белорусов, 800 евреев, 21 раз звучали радиогазеты «на национальных языках» (количество передач на отдельных языках не конкретизировалось) [см.: там же, Д. 85, Л. 9]. Радиокомитет отчитался также о выходе радио-странички на татарском языке в Назиестрое (торфоразработки в тогдашнем Мгинском районе), где работало много татар, но это был, видимо, единичный случай – по крайней мере, в марте 1933 г. этой странички уже не было [см.: там же, Д. 16, Л. 97].

 

Ленинградский радиокомитет неоднократно поднимал вопрос об организации регулярного областного вещания не только на финском, но также на эстонском и латышском языках. Однако вплоть до 1933 г. от партийных и советских органов на это предложение звучал отказ – прежде всего из-за отсутствия необходимой технической базы в области, особенно в сельских районах, где были сосредоточены значительные массы национального населения, а также из-за крайнего дефицита подготовленных сотрудников – «выдержанных работников партийцев». Таких работников Ленрадиокомитет в марте 1933 г. просил у культурно-пропагандистского отдела обкома ВКП(б) («хотя бы человек 5–6»), чтобы направить их редакторами районного нацменвещания, пополнить штат радиожурнала «Советская Карелия», а также выделить инструктора по радионацменработе в области [см.: там же, Л. 131–131 об.].

 

В практических рекомендациях докладной записки в Ленинградский обком ВКП(б) о состоянии художественной работы среди нацмен Ленинградской области (март 1933 г.) есть предложения, касающиеся радио. М. Ж. Стириусу, заместителю председателя Ленрадиокомитета, предлагалось провести в марте – апреле полный капитальный ремонт всей радиоаппаратуры в национальных районах, «изъяв это средство из рук сектантов», а также организовать «систематическую областную и районную передачу на национальных языках, обеспечив вещание проверенными кадрами нацменов коммунистов и поставив бдительный политический контроль». Радиосеть надлежало расширить с таким расчетом, чтобы организовать «коллективное радиослушание во всех нацменсельсоветах и колхозах области» [там же, Л. 98–99].

 

Иносектор Ленрадиокомитета

К 1934 году поставленная задача была выполнена – на Ленинградском радио был организован сектор вещания на иностранных языках (Иносектор), куда вошли редакции финского вещания и бюллетеня эсперанто (редактор М. Урбан), а также новые редакции передач на эстонском (редактор А. К. Радик) и латышском (редактор Я. Э. Гайлис) языках и преобразованная из передач для иностранных рабочих редакция немецкого вещания (редактор Э. Бауэр) [см.: 15]. Первым заведующим (главным редактором) сектором вещания на иностранных языках стал А. К. Радик [см.: 16, с. 458]. Финская, эстонская и латышская редакции были рассчитаны преимущественно на местное население национальных меньшинств, редакция эсперанто – на заграничных слушателей, а немецкая редакция – на иностранных специалистов и значительно выросшее число политэмигрантов из Германии и Австрии, а также слушателей за границей. Кроме того, по центральному радио из Москвы шли специальные передачи для иностранных трудящихся в СССР, и уже в 1935 году эта аудитория обслуживалась только из центра.

 

Ленинградская «Deutsche Sendung» («Немецкая редакция») выходила в эфир ежедневно, с 0:30 до 1:30 по московскому времени (то есть 22:30–23:30 по среднеевропейскому, что специально оговаривалось в программах). Ее передачи содержали постоянные рубрики: «Репортажи и интервью», «Ежедневные события», «Стратегия и тактика пролетарской революции», «Из советской науки», «Воспоминания о Ленине», «Советы». Радиобюллетень эсперанто («Esperanta radja bulteno») был включен в программу немецкой редакции и выходил два – три раза в декаду по полчаса, в самом начале вещания редакции. На немецком языке звучали и другие политические и пропагандистские передачи, например, «Октябрьская революция и средние слои», «Меньшевики и контрреволюция», «17-й партсъезд», «90 миллионов избирателей выбирают» и т. п. В публикуемых программах передач помещались обращения редактора Эрнста Бауэра к слушателям сотрудничать с редакцией, присылая вопросы и пожелания [см.: 15].

 

По сравнению с немецкой редакцией, вещание других национальных редакций было намного короче. Финские передачи («Suomenkielinen radio-ohjelma») звучали три раза в декаду, при этом по воскресеньям традиционно выходил радиожурнал «Советская Карелия», хотя время передачи сократилось на полчаса и было перенесено на послеобеденные часы (16:00–18:00). В другие дни декады на финском языке транслировались новости, политические обозрения (19:00–19:25), а по утрам – передачи для пионеров и школьников. Выпуски эстонской («Eestikeelse bülleaani radio») и латышской («Latveesu radio biletens») редакций шли всего по 25 минут, два раза в десятидневку каждый, в то же вечернее время. Передачи носили информационный характер (о жизни эстонской и латышской диаспор в СССР и Ленинградской области), а также приурочивались к политическим кампаниям, праздникам «красного календаря», знаменательным датам. Некоторые передачи были адресованы отдельным категориям национальных слушателей – работницам и крестьянкам, школьникам [см.: 15].

 

Радио выполняло важные пропагандистские задачи, что особенно ценилось в период массовых политических кампаний. В плане проведения отчетно-выборной кампании в областной, городской и местные Советы осенью 1934 г. имеются специальные пункты о радио-докладах на национальных языках, в Ленинграде с 15 по 30 октября, а в области – с 15 октября по 15 ноября. В областном плане эта задача конкретизируется: «14. Провести по радио на финском, эстонском и латышском языках отчетный доклад о деятельности Облисполкома в целом и работе Отдела Нацмен, одну беседу о значении перевыборов» [ЦГАИПД СПб. Ф. 24, Оп. 10, Д. 112, Л. 7, 9].

 

Сетка вещания для национальных меньшинств Ленинграда и области в 1936 году была изменена и расширена. По центральному радиовещанию с 1 января 1936 г. были предусмотрены «окна» для передач на национальных (языках многих народов СССР) и иностранных (европейских государств, преимущественно немецком) языках. Передачи на национальных языках части населения Ленинградской области – эстонском, латышском и (впервые) латгальском – поочередно транслировались с радиостанции им. Кирова (Ленинград) ежедневно с 19:30 до 19:55, а по воскресеньям, не совпадающим с выходными днями (вместо недели была пятидневка с шестым выходным), с 12:15 до 13:10. Таким образом, продолжительность вещания на эстонском и латышском языках выросла в три раза. Передачи на финском языке выделялись отдельно, они шли ежедневно с 17:00 до 17:55 и каждое воскресенье по утрам (10:25–10:45, это были специальные выпуски для пионеров и школьников). Также отдельной строкой значились ежедневные (0:10–1:20) передачи из Ленинграда на иностранных языках, что относилось к вещанию немецкой редакции. На других иностранных языках (в частности, отдельно выделены передачи на шведском языке) транслировались передачи из Москвы [17, с. 7].

 

На состоявшемся в апреле 1936 г. заседании Секретариата Ленинградского обкома ВКП(б), посвященном работе Радиокомитета, было предложено «увеличить объем национального радиовещания примерно на полчаса ежедневно в первую очередь на финском, латышском и эстонском языках, за счет сокращения других видов иностранного вещания» [ЦГАИПД СПб. Ф. 24, Оп. 2–1, Д. 913, Л. 23–24]. Таким образом, увеличивалась продолжительность вещания не в целом на иностранных языках, а именно для населения национальных меньшинств Ленинграда и области. Во время крупных хозяйственных кампаний продолжительность таких передач увеличивалась еще больше, менялось и время трансляции. Так, в апреле – мае 1937 г., во время посевной кампании, эти передачи шли 6 дней в неделю, в ночное время – с 0 часов до 2 часов ночи, а по воскресеньям – с 00:15 до 2:00 [см.: там же, Оп. 8, Д. 498, Л. 42].

 

В целом к осени 1937 г. иностранное вещание Ленинградского радио составляло 45 часов в месяц (8 % от всего объема собственного вещания) [см.: там же, Л. 56]. Руководство радио предлагало реорганизовать иностранный отдел, ликвидировав в нем редакцию немецких передач (полностью перейти на трансляцию на немецком языке из Москвы), а передачи на финском, латышском и латгальском языках (эстонский не указан, возможно, по ошибке) сохранить и расширить [см.: там же, Л. 61].

 

Популяризация художественного творчества народов СССР

Ленинградское радио широко популяризировало также художественное творчество разных народов и национальных меньшинств СССР. Первая такая передача прозвучала в программе «Радиотеатр» 8 ноября 1929 года – это был концерт национальных детских домов Ленинграда. В 1931 г. по радио выступили хор удмуртского землячества (4 февраля, передача была приурочена к 10-летию Вотской национальной области, от старого названия удмуртов – вотяки), татарский и чувашский самодеятельные ансамбли (6 февраля), а 24 и 25 апреля, в течение полутора и двух часов соответственно, – музыкальные кружки Домов просвещения национальных меньшинств. В мае 1932 г. прошел цикл таких передач: 2 мая полтора часа транслировалась олимпиада школ национальных меньшинств Ленинграда (хор и струнный оркестр эстонских школ, хоры татарской, польской и немецкой школ, затейники Интерклуба), 6 мая – олимпиада нацменкружков Домов просвещения (30 мин.), 7 мая – «Затейники нацмендомов у микрофона» (30 мин.). 27 октября 1932 г. национальные Дома просвещения снова показали свои достижения: прозвучали немецкие народные песни и произведения украинских композиторов.

 

С декабря 1930 г. по Ленинградскому радио транслировались этнографические концерты. Звучали народные еврейские, армянские, грузинские, осетинские, азербайджанские, татарские, чувашские, удмуртские, марийские мелодии, песни немецких колонистов Поволжья и народов Северной области. С мая 1931 г. этнографические концерты стали передаваться и в виде фонограмм из этнографического отдела Академии наук, вскоре преобразованного в Институт по изучению народов СССР. Все эти передачи шли в удобное вечернее время – с 17–18 часов, в течение 30 минут – одного часа.

 

Радио готовило тематические передачи о положении национальных меньшинств «прежде и теперь», подборки из произведений писателей и композиторов разных национальностей, передавало музыку русских композиторов, созданную на украинские, армянские, кавказские, «восточные» темы, песни и танцы народов СССР. Эти передачи часто шли в рубриках «Рабочий полдень», «Колхозное художественное вешание», «Утренний концерт», в трансляциях оркестра народных инструментов под управлением Кацмана. Программы радио 1930-х гг. просто пестрят такими передачами.

 

Однако в разгар политических репрессий, в сентябре 1937 г., партийное руководство Ленинграда пришло к выводу, что «музыкально-художественное вещание оторвано от задач коммунистического воспитания… В концертах по радио большое место занимает музыка западноевропейских композиторов [в] ущерб произведениям русских композиторов и народному творчеству» [там же, Л. 86]. В это же время начальник спецсектора Радиокомитета предложил сократить редактора музыкального вещания Иносектора (в августе 1937 г. этим редактором была Евгения Владимировна Шнеерсон, работавшая на Ленинградском радио с 1932 г.) [там же, Л. 59, 75].

 

Ликвидация

С середины 1930-х гг. нарастает идеологический контроль ВКП(б) во всех сферах социально-политической и культурной жизни страны. Средства массовой информации, в том числе радио, как важнейшие инструменты влияния на широкие массы, оказываются под особенно тяжелым прессом. Проверки работы Ленрадиокомитета и его редакции иностранного вещания следуют одна за другой, выводы проверяющих приобретают обвинительный характер, и накал этих обвинений растет.

 

22 апреля 1936 г. состоялось заседание Секретариата Ленинградского обкома ВКП(б), на котором среди других стоял вопрос «О работе радиокомитета». В постановлении по этому вопросу большое внимание уделено национальному радиовещанию. Отмечалось, что «отсутствует необходимый контроль за передачей на иностранных языках и перепиской со слушателями из других стран». Кадры работников ряда отделов радиокомитета, среди которых назван и отдел национального вещания, «требуют пересмотра и замены более квалифицированными и проверенными». В документах, подготовленных для этого заседания, уточняется, о каких конкретно недостатках идет речь. Прежде всего, «нет ясных установок о характере передач на каждом из национальных языков», председатель Радиокомитета не руководит национальным вещанием, «близорукость» руководителей привела к подбору неподходящих кадров, например, редактора немецких передач Голланда, «германского подданного», которого уже уволили. Национальному радиовещанию посвящен специальный пункт постановления (п. 4), где отмечается, что его основным содержанием должна быть «пропаганда в популярной форме успехов социалистического строительства в СССР (рост материального и культурного уровня трудящихся СССР, рост экономической мощи и политики Советского Союза в борьбе за мир), показ расцвета творчества народов СССР». Учитывая отмеченные ранее недостатки, постановление обязывает заведующего национальным вещанием (им был в это время А. К. Радик) визировать передачи на всех языках. А ответы на письма радиослушателей из других стран должен лично визировать уже председатель Радиокомитета (Р. П. Баузе). Все редакторы национального радиовещания подлежали утверждению в отделах культпросветработы городского и областного комитетов ВКП(б), а состав политредакторов Облгорлита, то есть цензоров, должен быть «укреплен» [там же, Оп. 2–1, Д. 913, Л. 21–24, 29].

 

Одним из последствий решения обкома ВКП(б) от 22 апреля 1936 г. стало освобождение от должности директора Ленрадиокомитета Р. П. Баузе в мае того же года. Временно исполняющим обязанности директора был назначен бывший заместитель Баузе – М. Ж. Стириус, проработавший руководителем Радиокомитета до сентября 1936 г. Его сменил И. Л. Кацман, возглавлявший Ленрадиокомитет до конца 1937 г. После него новым руководителем Радиокомитета стал Я. У. Нусимович [см.: 7, с. 87].

 

В 1936–1937 гг. большие кадровые изменения произошли в секторе иностранных передач. В начале 1936 г. ответственный редактор немецкого вещания Голланд был снят с работы как германский подданный [см.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24, Оп. 2–1, Д. 913, Л. 29]. На 1 августа 1937 г. сектор иностранных передач состоял всего из семи сотрудников, пятеро из которых были новичками – приняты на работу уже в 1937 г. Представленный в обком ВКП(б) список содержал фамилию, имя, отчество сотрудника, должность и дату приема на работу, а также рукописные приписки красным карандашом у некоторых фамилий – о проживании заграницей самого сотрудника и его родственников. В списке значились: Иоганн Айнович Меликов – помощник ответственного редактора немецких передач, принят на работу 22 марта 1937 г.; Вольфрид Васильевич Виртанен – ответственный редактор финских передач, работал с 15 января 1937 г. («Брат в Финляндии. Выговор за хр.[анение] ор.[ужия]. Жил до 18 г. в Ф.[инляндии]»; Лидия Семеновна Гренлунд – редактор финских передач с 16 января 1932 г.; Ян Эрнестович Гайлис – ответственный редактор латышских передач с 20 января 1937 г. («Жил в Финляндии 16–17 г.»); Евгения Владимировна Шнеерсон – редактор музыкального вещания с 20 февраля 1932 г. («Отец в Америке»); Валентина Георгиевна Васильева – секретарь, работает с 1 февраля 1937 г; Лидия Оллиевна Энрут – машинистка, работает с 1 апреля 1937 г. («До 26 г. в Финляндии. Родств.[енники] в Америке») [там же, Оп. 8, Д. 498, Л. 75].

 

Первый заведующий сектором вещания на иностранных языках А. К. Радик проработал в этой должности более двух лет, с января 1935, и был уволен в апреле 1937 г. [см.: там же, Л. 1]. Сменивший его В. В. Виртанен числился временно исполняющим обязанности заместителя заведующего отделом, он проработал только до сентября 1937 г. [см.: там же, Л. 67].

 

В сентябре 1937 г. бюро обкома и горкома ВКП(б) заслушало вопрос «О кадрах и работе Ленинградского радиокомитета». В принятом постановлении отмечалось: «1. Значительная засоренность кадров Радиокомитета людьми не внушающими политического доверия и случайными в радиовещании. <…> Нет заведующих: иностранного [отдела], <…> заместителя Радиокомитета по вещанию…» [там же, Л. 85–86]. Постановление предписывало отделам культурно-просветительной работы обкома и горкома ВКП(б) «в двухдекадный срок» подобрать и послать на работу в радиокомитет заместителя председателя и заведующих некоторыми отделами, в том числе иностранным и политического вещания [там же, Л. 88].

 

Кандидатура на должность заведующего иносектором подбиралась еще до этого решения: 23 августа 1937 г. к списку руководящего состава Ленрадиокомитета было приписано от руки: «Меликов, Гренлунд, Гайлис – иностр.» [там же, Л. 67]. Начальник спецсектора Радиокомитета Недошивин рекомендовал выдвинуть на должность заведующего иносектором Л. С. Гренлунд, члена ВКП(б), на которую «компрометирующего не имеется. Финка, заграницей не была и родственников [там] по анкетным данным не имеет» [там же, Л. 61].

 

Однако нового заведующего иносектором уже не назначали – осенью 1937 г. сектор был расформирован, а в Радиокомитете начались массовые аресты. В проекте постановления бюро обкома ВКП(б) от 20 декабря 1937 г. «О национальных школах и других культурно-просветительных учреждениях», предписывающем ликвидировать все национальные организации, учреждения и печать, о радиопередачах на языках национальных меньшинств уже не упоминается [см.: там же, Оп. 2–2, Д. 2092, Л. 62–63]. К весне 1938 г. «большой террор» на ленинградском радио закончился, о чем свидетельствует название постановления бюро обкома ВКП(б) от 5 мая 1938 г. «О ликвидации последствий вредительства в радиовещании и радиофикации» (вопрос передавался на обсуждение президиума Ленинградского облисполкома) [см.: там же, Д. 2135, Л. 8].

 

Люди и судьбы

Первым руководителем Ленинградского областного комитета по радиофикации и радиовещанию при Леноблисполкоме был Роберт Петрович Баузе, 1895 года рождения, латыш, член ВКП(б) с 1910 г., участник Гражданской войны. В 1921–1926 гг. он был ответственным редактором газеты на латышском языке «Krievijas Cina» («Борьба России») и научным сотрудником Коммунистического университета национальных меньшинств Запада (КУНМЗ) им. Ю. Ю. Мархлевского, а с 1926 по 1928 гг. – заведующим подотделом нацменьшинств Ленинградского обкома ВКП(б). В 1928–1929 гг. работал ответственным секретарем Псковского окружкома ВКП(б), затем до осени 1931 г. – ответственным редактором «Красной газеты» (Ленинград).

 

Возглавляя с 1 ноября 1931 г. по 13 мая 1936 г. Ленинградский радиокомитет, Р. П. Баузе одновременно был директором Института красной профессуры (1932–1933), а также председателем Президиума Оргкомитета Ленинградского Союза советских писателей (1932–1934). После освобождения от должности директора Радиокомитета Р. П. Баузе недолго руководил Ленинградским Институтом искусствознания, затем был корреспондентом немецкой коммунистической газеты «Deutsche Zentral-Zeitung» (Москва).

 

5 ноября 1937 г. был арестован, 19 декабря 1937 г. исключен из ВКП(б). Обвинен по ст. ст. 58-6-8-9-11 УК РСФСР и приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 27 января 1937 г. в Ленинграде.

 

7 апреля 1956 г. Баузе Р. П. реабилитирован [см.: 7, с. 97–98; 18].

 

* * *

С мая по сентябрь 1936 г. обязанности председателя Радиокомитета исполнял Макс Жанович Стириус (1902 г. р.), еврей, уроженец гор. Страсбурга (Франция), член ВКП(б) с 1921 г. В 1928 г. был инструктором Обкома ВКП(б), а в 1928 г. возглавил Ленинградский радиоцентр. После образования Радиокомитета работал заместителем председателя, выпустил книгу «Большевики завоевывают эфир» (Л., 1931) [см.: 7, с. 105].

 

С сентября 1936 г. по август 1937 г. М. Ж. Стириус был директором Ленинградской Радиодирекции областного управления связи. Решением бюро горкома ВКП(б) от 14 августа 1937 г. был отстранен от этой должности, «как не вызывающий политического доверия» – ему вменялись «троцкистские колебания» во время учебы в Военно-политической академии им. Толмачева в 1924–1925 гг., связи с «активной участницей контрреволюционной троцкистской оппозиции» Зеликсон, высланной из Ленинграда в 1935 г., после убийства С. М. Кирова, а также с заместителем председателя Совнаркома Рыкова – Шестаковичем, арестованным как «враг народа». Кроме этих «порочащих сведений», еще более серьезным обвинением было «явно антипартийное» выступление М. Ж. Стириуса на активе наркомата связи в мае 1937 г. по вопросу о ликвидации последствий вредительства в Радиокомитете: «… я их [врагов] не видел и не вижу, не боролся с ними и не знаю, как бороться» [ЦГАИПД СПб. Ф. 25, Оп. 2, Д. 864, Л. 2, 4–5].

 

М. Ж. Стириус был арестован 10 октября 1937 г. По ст. ст. 58-6-9-11 УК РСФСР приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян в Ленинграде 10 ноября 1937 г. Реабилитирован 27 октября 1956 г. [см.: 18].

 

* * *

Последним руководителем Ленрадиокомитета в период существования вещания на национальных языках был Иосиф Лазаревич Кацман, 1902 г. р., еврей, уроженец г. Межеречье Седлецкой губ. (Польша), в 1917–1920 гг. член Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России (Бунд), рабочий-обувщик. В Советскую Россию прибыл из Польши в 1920 г., по партийной линии был перерегистрирован в РКП(б). С 1922 г. – секретарь еврейской секции Гомельского губкома комсомола, откуда направлен на учебу в Петроград, в Коммунистический университет нацменьшинств Запада им. Ю. Ю. Мархлевского, который окончил в 1925 г. по специальности лектора политэкономии. Работал преподавателем политэкономии, затем до 1929 г. заведующим совпартшколой в Одессе. В 1930–1931 гг. – директор Государственного еврейского театра Украины в Харькове. В 1931–1932 гг. учился в аспирантуре, с 1932 г. работал лектором Ленинградского отделения КУНМЗ, затем возглавил Ленинградское Областное управление театрами (ЛОУТ). С 5 сентября 1936 г. был назначен председателем Радиокомитета [см.: 7, с. 102].

 

Арестован 26 декабря 1937 г., обвинялся по ст. ст. 58-6-8-11 УК РСФСР. Постановлением бюро Куйбышевского райкома партии г. Ленинграда от 31 октября 1937 г. исключен из рядов ВКП(б). 10 января 1938 г. определена высшая мера наказания. Расстрелян 15 января 1938 г. Реабилитирован 12 ноября 1958 г. [см.: 18].

 

* * *

Первым заведующим сектором вещания на иностранных языках (Иносектор) в январе 1935 г. стал редактор эстонской радиоредакции А. К. Радик. Назначен он был временно, должность заведующего Иносектором была еще в основном административной, с небольшим кругом обязанностей, и с ней можно было справляться «по совместительству». Но обещанной горкомом ВКП(б) присылки постоянного работника не произошло, а с 1936 г. на заведующего Иносектором были возложены также обязанности главного редактора, он должен был визировать передачи на всех языках [см.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24, Оп. 2, Д. 913, Л. 24], что требовало владения этими языками, и намного увеличивало объем работы руководителя. В сентябре 1936 г. А. Радик обратился к руководству Радиокомитета с просьбой освободить его от должности главного редактора национального вещания и перевести на прежнюю работу – редактором эстонских передач. Поскольку просьба эта удовлетворена не была, в декабре 1936 г. А. Радик обратился за содействием к заведующему отделом культуры и пропаганды обкома ВКП(б) Б. П. Позерну. Вопрос был решен «с избытком»: в конце апреля 1937 г. А. Радик был уволен из Радиокомитета [см.: там же, Оп. 8, Д. 498, Л. 1].

 

В списках репрессированных ленинградцев числится Радик Адольф Матисович, 1886 г. р., уроженец г. Ревель, эстонец, перебежчик, член КП Эстонии, прибыл нелегально как политэмигрант в СССР в 1925 г., член ВКП(б) в 1929–1938 гг., член Кировского райсовета, последнее место работы – формовщик на заводе «Красный треугольник». Арестован 10 марта 1938 г. Особой тройкой УНКВД Ленинградской области приговорен по ст. 58-6 УК РСФСР к расстрелу. Приговор не исполнен. Военным трибуналом ЛВО 20 марта 1939 г. осужден по ст. 58-6 ч. 1 на 15 лет ИТЛ. Отбывал срок в Карлаге. Умер в заключении 23 июня 1940 г. [см.: 18].

 

Можно предположить, что несмотря на несовпадение второго инициала (отчества), речь идет именно о заведующем Иносектором Ленрадиокомитета А. Радике, так как в документах «тройки» часто указывалось лишь последнее место работы арестованного, а другие приведенные данные свидетельствуют о его весьма высоком партийно-советском статусе.

 

* * *

После увольнения А. Радика исполняющим обязанности редактора иностранного вещания стал Вольфрид Васильевич Виртанен, 1905 г. р., уроженец д. Кархула Выборгской губернии, финн, член ВКП(б) с 1926 г., бывший проректор по учебной части Ленинградского отделения Коммунистического университета нацменьшинств Запада (ЛОКУНМЗ), с 15 января 1937 г. постоянно работающий в качестве ответственного редактора финских передач Ленинградского радиокомитета. В справке начальника спецсектора Радиокомитета о состоянии работы на ленинградском радио (август 1937 г.) имеется характеристика В. В. Виртанена: «с работой не справляется» [там же, Оп. 8, Д. 498, Л. 61].

 

Уже 20 октября 1937 г. он был арестован. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 12 января 1938 г. приговорен по ст. ст. 58-6-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в Ленинграде 18 января 1938 г. [см.: 8].

 

* * *

С 1936 г. диктором передач на латышском языке Радиокомитета был Ян Фрицевич Витоль, 1891 г. р., уроженец усадьбы Целе Газенпотского уезда Курляндской губернии, латыш, член ВКП(б) с 1917 г. В 1918–1920 гг. в советской Латвии был агитпропом, белыми дважды был арестован, приговорен к расстрелу, но обменен в качестве заложника и выслан в РСФСР. В 1921–1922 гг. работал заведующим подотделом записи беженцев и иностранцев Петроградского районного управления по эвакуации населения («Петроэвак»); в 1922–1927 гг. возглавлял латышскую секцию подотдела национальных меньшинств Петроградского–Ленинградского губкома ВКП(б). Дальнейшая деятельность Я. Ф. Витоля связана в основном с экономикой: в 1927–1931 гг. – председатель правления инвалидной кооперации «Ленторгин», в 1928 г. окончил торговый факультет Ленинградского института народного хозяйства им. Энгельса; в 1931–1932 гг. – заместитель управляющего по кадрам Ленинградской областной конторы Всесоюзного лесоэкспортного акционерного общества «Экспортлес»; в 1932–1937 гг. работал управляющим производственными предприятиями Ленинградского отделения Латышского культурно-просветительного общества «Прометей», некоторое время – управляющий Новгородским промкомбинатом; по совместительству в 1932–1936 гг. преподавал политэкономию в Институте советской торговли им. Энгельса, а в 1936 г. был задействован и на радио. Член Ленинградского Совета XIII созыва и Куйбышевского районного Совета.

 

Арестован 26 ноября 1937 г. Обвинялся по ст. 58-6-8-9-11 УК РСФСР. Постановлением бюро Новгородского райкома партии от 11 января 1938 г. исключен из рядов ВКП(б). 26 января 1938 г. постановлением Комиссии НКВД и прокурора СССР приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян 4 февраля 1938 г.

 

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 7 апреля 1956 г. постановление Комиссии НКВД и прокурора СССР отменено, и дело за отсутствием в его действиях состава преступления прекращено. Реабилитирован. Постановлением бюро Ленинградского обкома КПСС от 5 марта 1957 г. восстановлен в рядах партии [см.: 7, с. 99–100; 8].

 

* * *

Редактором передач на латышском языке Радиокомитета и одновременно инструктором Ленобгорлита с 1936 г. работал Ян Эрнестович Гайлис – псевдоним Сарканайс Гайлис (в переводе «Красный Гайлис»), латыш, 1889 года рождения, уроженец Кабиленской волости Тальцинского уезда Курляндской губернии, член РСДРП – ВКП(б) с 1905 г. В 1905 г. был исключен с третьего курса Прибалтийской учительской семинарии (г. Гольдинген); в 1905 и 1917 гг. арестовывался за участие в революционном движении. Во время Гражданской войны (1919–1921 гг.) служил в Латышской стрелковой дивизии РККА. В 1921–1923 гг. по направлению центрального комитета партии работал в латышской секции Коммунистического Интернационала; в 1924–1925 гг. заведовал Областной совпартшколой нацменьшинств. С 1925 по 1934 гг. – сотрудник ОГПУ Ленинградского военного округа. В этот же период активно учился, получил сразу два высших образования – окончил экономический и историко-филологический (по специальности «источниковедение») факультеты Ленинградского университета. В 1934–1936 гг. был редактором и переводчиком в латышском культурно-просветительном обществе и издательстве «Прометей», откуда пришел на радио.

 

Я. Э. Гайлис был арестован 4 ноября 1937 г. В графе «профессия» указано: уполномоченный латышской секции Коминтерна. Обвинялся по ст. ст. 58-6-8-9-11 УК РСФСР. Постановлением бюро Куйбышевского райкома партии г. Ленинграда от 13 ноября 1937 г. исключен из рядов ВКП(б). 17 января 1938 г. определена высшая мера наказания. Расстрелян 25 января 1938 г.

 

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 7 апреля 1956 г. постановление Комиссии НКВД и прокурора СССР отменено, и дело за отсутствием в его действиях состава преступления прекращено. Реабилитирован. Постановлением бюро Ленинградского обкома КПСС от 11 апреля 1989 г. восстановлен в рядах партии [см.: 7, с. 100–101; 8].

 

Заключение

Радиовещание на национальных языках в Ленинграде и Ленинградской области преследовало цели агитационно-пропагандистские, но объективно способствовало сохранению и развитию культуры национальных меньшинств: по радио звучали и родная литературная речь, народные песни и произведения национальных композиторов, рассказы и повести классиков национальных литератур и современных советских писателей. Передачи областного и местного радио знакомили национальные группы региона с важными и интересными событиями и достижениями разбросанных по области колоний, с мероприятиями центров организованной культурной жизни национальных меньшинств (дома просвещения, национальные театры), то есть осуществляли постоянную социальную коммуникацию в среде носителей той или иной национальной культуры.

 

Массовая работа редакций национальных передач (организация рабкоровского и селькоровского движения, вечера и конференции радиослушателей, поездки инструкторов по национальным районам и сельсоветам, переписка с радиослушателями) позволяла наладить обратную связь с адресатом их деятельности, по возможности удовлетворять, а также формировать запросы аудитории.

 

Радио популяризировало самодеятельное творчество национальных меньшинств, транслируя выступления народных ансамблей, детских коллективов, знакомя таким образом не только соответствующую национальную, но всю разноязыкую аудиторию радиослушателей города и области с культурной жизнью разных национальных групп, что способствовало взаимодействию культур и лучшему взаимопониманию носителей этих культур.

 

Радио в 1930-е гг. было более регулярным средством массовой информации, чем национальная газета, что повышало его роль, особенно в отдаленных районах. Проводимая на родном языке радио-агитация и пропаганда также скорее достигала цели и была более действенной. Национальное радиовещание на родных языках наглядно свидетельствовало о возможности и правомерности существования культуры национальных меньшинств в иноязычном окружении.

 

Ликвидация в конце 1937 г. радиовещания на языках национальных меньшинств региона находилась в русле новой советской национальной политики – унификации национальных культур на великорусской основе, осуществляемой административными методами и сопряженной с массовыми репрессиями.

 

Список литературы

1. Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР. – М. – 1925. – № 26. – Ст. 69.

2. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. – 5- изд. – М.: Госполитиздат, 1958–1965. – Т. 51: Письма. Июль 1919 – ноябрь 1920. – 1965. – 573 с.

3. Известия ЦК ВКП(б). – 1925. – № 9.

4. Известия ЦК ВКП(б). – 1925. – № 22–23.

5. О руководстве радиовещанием: Постановление ЦК ВКП(б) от 10 янв. 1927 г. // КПСС о средствах массовой информации и пропаганды. – М.: Политиздат, 1987. – 607 с.

6. О партийной и советской печати, радиовещании и телевидении: Сборник документов и материалов. – М.: Мысль, 1972. – 635 с.

7. Деревянко С. С. Документы по личному составу Ленинградского радиокомитета (1930–1940-е гг.) // Вспомогательные исторические дисциплины. – Т. XXIV. – СПб.: Наука, 1993. – С. 83–106.

8. В борьбе за культурную революцию: Культурное строительство в Ленинградской области в 1930–1931 году. – Л.: Огиз – Прибой, 1931. – 96 с.

9. Программа радиопередач Ленинградского радио. – 1931. – Февраль.

10. Янсон П. М. Национальные меньшинства Ленинградской области (сборник материалов). – Л.: Издание орготдела Ленинградского облисполкома, 1929. – 103 с.

11. Материалы по вопросам второй культурной пятилетки 1933–1937 по г. Ленинграду. – Л.: Издание Ленплана, 1932. – 166 с.

12. Просвещение национальных меньшинств РСФСР. – М.: Центральное издательство народов СССР, 1928. – 264 с.

13. Программы Ленинградского радио. – Л., 1931–1932.

14. Янсон П. М. От угнетения и бесправия – к счастливой жизни. – Л.: Издательство Леноблисполкома и Ленсовета, 1936. – 86 с.

15. Программа радиопередач. – Л., 1934.

16. Весь Ленинград: Адресная и справочная книга: 1935. – Л.: Леноблисполком и Ленсовет, 1935. – 1254 с.

17. Сетка передач центрального радиовещания с 1 января 1936 г. – Л., 1936.

18. Ленинградский мартиролог // Возвращённые имена Книги памяти России. URL: http://visz.nlr.ru/person (дата обращения 01.04.2021)

 

Архивные материалы

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.)

1. Фонд 24. Ленинградский областной комитет КПСС. 1927–1991.

1.1. Опись 2. Общее делопроизводство. 1937–1941.

1.1.1. Опись 2–1. Дело 913. Материалы к протоколу секретариата Обкома ВКП(б) №59 от 22.04.1936 г. (п. п. 1–6 – вопросы, решенные на заседании – 3-й неполный экземпляр) / Особый сектор. 01.04.1936–30.04.1936. – 45 л.

1.1.2. Опись 2-2. Дело 2092. Материалы к протоколу бюро Обкома ВКП(б) № 14 от 19.03.1938 г. (п. п. 2–5 – вопросы, решенные на заседании). 30.12.1937–07.04.1938. – 79 л.

1.1.3. Опись 2-2. Дело 2135. Материалы к протоколу бюро Обкома ВКП(б) № 19 от 08.06.1938 г. (п. п. 11–20 – вопросы, решенные опросом). 16.04.1938–08.05.1938. – 107 л.

1.2. Опись 8. Общее делопроизводство. 1927–1939.

1.2.1. Дело 498. Проект постановления обкома и горкома партии, доклады Областного Радиокомитета о кадрах и работе Ленинградского Радиокомитета / Отдел культурно-просветительной работы. 07.01.1937–13.11.1937. – 126 л.

1.3. Опись 10. Общее делопроизводство. 1930–1942.

1.3.1. Дело 16. Докладные записки бригад Обкома ВКП(б) по обследованию политпросветработы и художественной работы среди нацменьшинств области / Культпропотдел. 13.09.1932–20.03.1933. – 148 л.

1.3.2. Дело 85. Стенограмма совещания в отделе о национально-меньшинской печати, докладные записки о состоянии и задачах советского, хозяйственного и культурного строительства среди нацменьшинств Ленинградской области, о состоянии политпросветработы среди национальных меньшинств и материалы к ним / Культпропотдел. 02.02.1933–13.07.1933. – 181 л.

1.3.3. Дело 112. Доклады, сводки и переписка по работе среди нацменьшинств в Ленинградской области. Отдел культуры и пропаганды Ленинизма. 01.07.1934–30.11.1934. – 28 л.

2. Фонд 25. Ленинградский городской комитет КПСС. 1931–1991.

2.1. Опись 2–1. Общее делопроизводство. 1934–1938.

2.1.1. Дело 864. Материалы к протоколу бюро Горкома ВКП(б) № 2 от 29.08.1937 года (п. п. 37–65 – вопросы, решенные опросом) / Особый сектор. 01.05.1937–17.09.1939. – 135 л.

 

References

1. Collection of Laws and Orders of the Workers’ and Peasants’ Government of the USSR [Sobranie zakonov i rasporyazheniy raboche-krestyanskogo pravitelstva SSSR]. Moscow, 1925, no. 26, art. 69.

2. Lenin V. I. Complete Works. Vol. 51: Letters. July 1919 – November 1920 [Polnoe sobranie sochineniy. Tom 51: Pisma. Iyul 1919 – Noyabr 1920]. 1965, 573 p.

3. Bulletin of the CC CPSU [Izvestiya TsK VKP(b)], 1925, no. 9.

4. Bulletin of the CC CPSU [Izvestiya TsK VKP(b)], 1925, no. 22–23.

5. About Radio Broadcasting Management. Resolution of CC CPSU from 10 January 1927 [O rukovodstve radioveschaniem: Postanovlenie TsK VKP(b) ot 10 yanvarya 1927 g.]. KPSS o sredstvakh massovoy informatsii i propagandy (KPSS on the Media and Propaganda). Moscow: Politizdat, 1987, 607 p.

6. On the Party and Soviet Press, Radio Broadcasting and Television: Collected Documents and Materials [O partiynoy i sovetskoy pechati, radioveschanii i televidenii: Sbornik dokumentov i materialov]. Moscow: Mysl, 1972, 635 p.

7. Derevyanko S. S. Dokumenty po lichnomu sostavu Leningradskogo radiokomiteta (1930–1940-e gg.) [Documents on the Personnel of the Leningrad Radio Committee (1930–1940s)]. Vspomogatelnye istoricheskie distsipliny (Ancillary History Disciplines). Vol. XXIV. Saint Petersburg: Nauka, 1993 pp. 83–106.

8. In the Struggle for the Cultural Revolution: Cultural Construction in the Leningrad Region in 1930–1931 [In the Struggle for the Cultural Revolution: Cultural Construction in the Leningrad Region in 1930–1931]. Leningrad: Ogiz – Priboy, 1931, 96 p.

9. Radio Program of the Leningrad Radio [Programma radioperedach Leningradskogo radio], 1931, February.

10. Yanson P. M. National Minorities of the Leningrad Region (Collected Materials) [Natsionalnye menshinstva Leningradskoy oblasti (sbornik materialov)]. Leningrad: Izdanie orgotdela Leningradskogo oblispolkoma, 1929, 103 p.

11. Materials on the Issues of the Second Cultural Five-Year Plan 1933–1937 in Leningrad [Materialy po voprosam vtoroy kulturnoy pyatiletki 1933–1937 po gorodu Leningradu]. Leningrad: Izdanie Lenplana, 1932, 166 p.

12. Education of National Minorities of the RSFSR [Prosveschenie natsionalnykh menshinstv RSFSR]. Moscow: Tsentralnoe izdatelstvo narodov SSSR, 1928, 264 p.

13. Leningrad Radio Programs [Programmy Leningradskogo radio]. Leningrad, 1931–1932.

14. Yanson P. From Oppression and Lawlessness – to a Happy Life [Ot ugneteniya i bespraviya – k schastlivoy zhizni]. Leningrad: Izdatelstvo Lenoblispolkoma i Lensoveta, 1936, 86 p.

15. Radio Program [Programma radioperedach]. Leningrad, 1934.

16. All Leningrad: Address and Reference Book [Ves Leningrad: Adresnaya i spravochnaya kniga]. Leningrad: Lenoblispolkom i Lensovet, 1935, 1254 p.

17. Program Schedule of Central Broadcasting since January 1, 1936 [Setka peredach tsentralnogo radioveschaniya s 1 yanvarya 1936 g.]. Leningrad, 1936.

18. Leningrad Martyrology [Leningradskiy martirolog]. Available at: http://visz.nlr.ru/person (accessed 01 April 2021).

 

Archival Materials

Central State Archives of Historical and Political Documents of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga].

1. Fond 24 – Leningrad Regional Committee VKP(b) 1927–1991 [Leningradskiy oblastnoy komitet KPSS. 1927–1991].

1.1. Opis 2. General Office Work 1927–1941 [Obschee deloproizvodstvo 1927–1941].

1.1.1. Opis 2–1. Delo 913. Materials to the Minutes of the Secretariat of the Regional Committee of the CPSU no. 59 dated April 22, 1936 (items 1–6 – Issues Resolved at the Meeting – 3rd Incomplete Copy) [Materialy k protokolu sekretariata Obkoma VKP(b) №59 ot 22.04.1936 g. (pp. 1–6 – voprosy, reshennye na zasedanii – 3-y nepolnyy ekzemplyar)]. Osobyy sektor. 01.04.1936–30.04.1936 (Special Sector. 04.01.1936–04.30.1936), 45 p.

1.1.2. Opis 2–2. Delo 2092. Materials to the Report of the Bureau of the Regional Committee of the CPSU no. 14 dated 03.19.1938 (points 2–5 – Issues Resolved at the Meeting). 12.30.1937 – 04.07.1938 [Materialy k protokolu byuro Obkoma VKP(b) № 14 ot 19.03.1938 g. (p. p. 2–5 – voprosy, reshennye na zasedanii). 30.12.1937–07.04.1938], 79 p.

1.1.3. Opis 2–2. Delo 2135. Materials to the Reports of the Bureau of the Regional Committee of the All-Union Communist Party of Bolsheviks no. 19 dated 06.08.1938 (points 11–20 – Issues Resolved by the Survey). 04.16.1938–05.08.1938 [Materialy k protokolu byuro Obkoma VKP(b) № 19 ot 08.06.1938 g. (p. p. 11–20 – voprosy, reshennye oprosom). 16.04.1938–08.05.1938], 107 p.

1.2. Opis 8. General Office Work. 1927–1939 [Obschee deloproizvodstvo. 1927–1939]

1.2.1. Delo 498. Draft Resolution of the Regional Committee and City Party Committee, Reports of the Regional Radio Committee on the Personnel and Work of the Leningrad Radio Committee [Proekt postanovleniya obkoma i gorkoma partii, doklady Oblastnogo Radiokomiteta o kadrakh i rabote Leningradskogo Radiokomiteta]. Otdel kulturno-prosvetitelnoy raboty. 07.01.1937–13.11.1937 (Department of Cultural and Educational Work. 07.01.1937–13.11.1937), 126 p.

1.3. Opis 10. General Office Work. 1930–1942 [Obschee deloproizvodstvo. 1930–1942]

1.3.1. Delo 16. Memoirs of the Brigades of the Regional Committee of the CPSU on the Survey of Political Education and Art Work Among the National Minorities of the Region [Dokladnye zapiski brigad Obkoma VKP(b) po obsledovaniyu politprosvetraboty i khudozhestvennoy raboty sredi natsmenshinstv oblasti]. Kultpropotdel. 13.09.1932–20.03.1933 (Cultural Department. 09.13.1932–03.20.1933), 148 p.

1.3.2. Delo 85. Transcript of the Meeting in the Department on the National Minority Press, Reports on the State and Tasks of Soviet, Economic and Cultural Development among the National Minorities of the Leningrad Region, on the State of Political Education among National Minorities and Materials to Them [Stenogramma soveschaniya v otdele o natsionalno-menshinskoy pechati, dokladnye zapiski o sostoyanii i zadachakh sovetskogo, khozyaystvennogo i kulturnogo stroitelstva sredi natsmenshinstv Leningradskoy oblasti, o sostoyanii politprosvetraboty sredi natsionalnykh menshinstv i materialy k nim]. Kultpropotdel. 02.02.1933–13.07.1933 (Cultural Department. 03.02.1933–13.07.1933), 181 p.

1.3.3. Delo 112. Reports, Summaries and Correspondence on Work among National Minorities in the Leningrad Region. Department of Culture and Propaganda of Leninism. 07.01.1934–11.30.1934 [Doklady, svodki i perepiska po rabote sredi natsmenshinstv v Leningradskoy oblasti. Otdel kultury i propagandy Leninizma. 01.07.1934–30.11.1934], 28 p.

2. Fond 25. LeningradCity Committee of the CPSU. 1931–1991 [Leningradskiy gorodskoy komitet KPSS. 1931–1991].

2.1. Opis 2–1. General Office Work. 1934–1938 [Obschee deloproizvodstvo. 1934–1938].

2.1.1. Delo 864. Materials to the Reports of the Bureau of the City CPSU no. 2 of 08.29.1937 (points 37–65 – Issues Resolved by Poll) [Materialy k protokolu byuro Gorkoma VKP(b) № 2 ot 29.08.1937 goda (p. p. 37–65 – voprosy, reshennye oprosom)]. Osobyy sector. 01.05.1937–17.09.1939 (Special Sector. 01.05.1937–17.09.1939), 135 p.

 

Приложение

Статья 58-6 УК РСФСР: шпионаж, то есть передача, похищение или собирание с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам; 58-7 подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а также кооперации, совершаемый в контрреволюционных целях, использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций; 58-8 совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций; 58-9 разрушение или повреждение с контрреволюционной целью взрывом, поджогом или другими способами железнодорожных или иных путей и средств сообщения и народной связи, водопровода, общественных складов и иных сооружений, государственного или общественного имущества; 58-10 антисоветская пропаганда и агитация; 58-11 всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений.

 

Ссылка на статью:
Смирнова Т. М. Радио для национальных меньшинств Ленинграда и Ленинградской области (1920–1930-е гг.) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 2. – С. 69–93. URL: http://fikio.ru/?p=4720.

 

© Смирнова Т. М., 2021

УДК 75.01

 

Вовк Мария Алексеевна – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, студент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: mari.vovk.98@mail.ru

Авторское резюме

Предмет исследования: В данной статье в рамках феноменологического философского метода рассматривается картина как феномен, художник как телесный инструмент, проблема восприятия художественного образа, структура связи между видящим и видимым, творящим и творимым.

Состояние вопроса: В феноменологической философии вопросы, связанные с сущностью искусства, процессом создания художественного произведения и его субъектом не получили однозначного разрешения. Проблема сущности искусства с точки зрения его отношения к истине раскрыта в работе М. Хайдеггера «Исток художественного творения». Феноменологическое истолкование живописи с позиции субъекта и объекта представлено в эссе М. Мерло-Понти «Око и дух». Возникновение субъекта в эстетическом опыте проанализировано с различных сторон в работе А. Ямпольской «Искусство феноменологии».

Результаты: Феноменологический подход позволяет выделить позицию художника в творчестве, отношения субъекта и объекта, а также понимание образа в живописи и суть его воздействия.

Область применения результатов: Предложенный подход является продуктивным для дальнейшего рассмотрения положения живописи и связанных с ней вопросов в сфере феноменологического метода в философии.

Выводы: Художник – это тело, впускающее в себя мир. Картина включает в себя видимое и невидимое. Образное воздействие в целостности есть цель и назначение живописи. В отношениях художник-картина и картина-зритель неправомерно выделять строгую субъект-объектную позицию. Живопись в феноменологическом контексте выступает как способ постижения связей в мире.

 

Ключевые слова: феноменология; Гуссерль; Хайдеггер; Мерло-Понти; Сартр; художник; субъект; объект; картина; образ; зритель.

 

Phenomenological Approach to the Study of Painting

 

Vovk Maria Alekseevna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, undergraduate student in Cultural Studies, Saint Petersburg, Russia.

Email: mari.vovk.98@mail.ru

Abstract

Subject of research: In this article, within the framework of the phenomenological philosophical method, the picture as a phenomenon, the artist as a body tool, the problem of perceiving the artistic image, the structure of the connection between the viewer and the visible, the creator and the created are considered.

Background: In phenomenological philosophy, issues related to the essence of art, the process of creating an artwork and its subject have not been unambiguously resolved. The problem of the essence of art from the point of view of its relation to truth is revealed in the work of M. Heidegger “The Origin of the Work of Art”. The phenomenological interpretation of painting from the standpoint of the subject and the object is presented in M. Merleau-Ponty’s essay “Eye and Mind”. A. Yampolskaya in her work “The Art of Phenomenology” analyzes the emergence of the subject in aesthetic experience in various aspects.

Results: The phenomenological approach allows us to distinguish the position of the artist in the artwork, the relationship between the subject and the object, as well as the understanding of the image in painting and the essence of its impact.

Implication: These ideas are important for further consideration of the position of painting and related issues, when using the phenomenological method in philosophy.

Conclusion: The artist is the body that lets the world in. The picture includes the visible and the invisible. Figurative influence in its entirety is the goal and purpose of painting. In the relationship between the artist-picture and the picture-viewer, it is inappropriate to highlight a strict subject-object position. Painting in a phenomenological context acts as a way to comprehend the connections in the world.

 

Keywords: phenomenology; Husserl; Heidegger; Merleau-Ponty; Sartre; artist; subject; object; picture; image; viewer.

 

Вернуться к самим вещам – значит вернуться к этому миру до знания.

Мерло-Понти М. [4, с. 7]

 

Феноменология – наиболее влиятельное философское направление XX века, сформированное трудами Э. Гуссерля, М. Хайдеггера и О. Финка и впоследствии в некоторых моментах расширившееся и трансформировавшееся. Его последователи в дальнейшем стремились выйти за пределы феноменологии и экзистенциализма, «преодолеть и Гуссерля и Хайдеггера» (М. Мерло-Понти) или установить, «нащупать» границы феноменологического метода. Феноменология, говоря наиболее общо, есть наука о феноменах или данностях, но имеются в виду не все явления, а особого рода явления, которые предстают перед нами, по словам Гуссерля, трансцендентально очищенными феноменами и включают в себя первичный опыт сознания. Феноменологи занимаются изучением сущностей (восприятия, образа, сознания и др.) [см.: 4, с. 5]. В этой статье мы рассмотрим проблему восприятия живописного образа, проблему творчества художника и вопрос о взгляде на картину и взгляда из картины.

 

Одним из представителей экзистенциальной феноменологии является французский философ М. Мерло-Понти. Анализируя вопрос о высвобождениивзгляда изнутри картины, о нераздельности видящего и видимого, в своем последнем эссе «Око и дух», посвященном феноменологическому истолкованию живописи Поля Сезанна, он пишет: «Живописец, каким бы он ни был, когда он занимается живописью, практически осуществляет магическую теорию видения. Ему приходится вполне определенно допустить, что вещи проникают в него, <…> что дух выходит через глаза, чтобы отправиться на прогулку в вещах» [3, с. 20]. Здесь мы можем обозначить слитность сознания человека и того, что он познает. Взгляд художника «отправляется на прогулку в вещах», тем самым как бы приближая их к себе, делая близкими, имманентными для самого себя, или, возможно, лучше сказать – он порождает их из себя посредством взгляда. Интересно отметить, что В. В. Кандинский говорил о Сезанне как о художнике, который «умел сделать из чайной ложки одухотворенное создание или, сказать вернее, открыть в этой чашке точное создание» [1, с. 15], поднять искусство натюрморта до уровня, где мертвые вещи обретали внутреннюю жизнь. Он называет близких ему по духу художников «искателями Внутреннего во Внешнем» [1, с. 15] Особенность художника именно в том и состоит, что он постоянно совершает подобные «прогулки», чтобы увидеть невидимое, собрать все, что хочет быть увидено. И как пишет Ж.-Л. Марион: «Если видимого <на картине> достаточно, значит, недостает невидимого» [2, с. 11]. По мнению феноменологов, сознание художника никогда не существует вне мира, вне вещей, само по себе. Оно всегда пребывает в состоянии «впитывания» и «собирания» внешних объектов и их связей, включая их в ткань собственного тела и из него же извлекая. Ключевым понятием в философии Мерло-Понти является понятие «хиазм» – переплетение.

 

Исходя из этих суждений, выделим такой элемент художественного творчества, как тело художника. Так как, по мнению Мерло-Понти, тело человека вплетено в «мировую ткань», состоящую из других вещей, а вещи и мир в целом являются его прямым продолжением, художник – это прежде всего тело, которое через себя пропускает мир и которое сливается с миром, чтобы стать его глазами и образом. Художник творит, прорастая в предметы и позволяя предметам прорастать в него: «Это сама гора, оставаясь в мире, делается оттуда видимой художнику, и это ее саму он вопрошает взглядом. А она вопрошает его» [3, с. 20]. Получается, что в какой-то степени гора сама проявляется для художника, вырисовывается на его глазах, а он просто слушается, ведется на образ, запечатлевает его, потому что гора требовательно смотрит на него, разглядывает художника и вопрошает: «Почему в твоей руке до сих пор не движется кисть?». Происходит взаимное «глядение» друг в друга, и потребности говорить о субъекте и объекте и кто на кого смотрит уже нет. Все переплетено, взаимосвязано, являет собой продолжение одно другого. Мерло-Понти, вслед за Гуссерлем и Хайдеггером, критически оценивает неоправданные ожидания сознания, в контексте которых «я» есть «стягивающий» момент мира, и развивает феноменологическую точку зрения, согласно которой мир задуман расстилаться вокруг сознания человека и по своей же инициативе начинать проявляться и существовать для него. Так в эссе «Око и дух» Мерло-Понти не раз цитирует мысли художника Андре Маршана: «В лесу у меня часто возникало чувство, что это не я смотрю на лес, на деревья. Я ощущал в определенные дни, что это деревья меня разглядывают и говорят, обращаясь ко мне. Я же был там, слушая. Я жду состояния внутреннего затопления, погружения. Может быть, я пишу картины для того, чтобы возникнуть» [3, с. 22]. Эти слова показывают, что сами вещи хотят стать увиденными, услышанными, запечатленными и посредством этого вернуть художнику его недостающую часть души. Таким образом, у Мерло-Понти художник является ведомым, а потому целостный телесный момент, в который происходит сотворение искусства, включает ведомое тело. Внешние впечатления, предметные формы и усматриваемые образы заставляют художника брать в руки кисть. Он посредник в диалоге между миром и зрителем, он тот голос, через который говорит Бытие. Его тело – пропускной механизм. Очевидно, что значительную роль играет полное телесное вовлечение: «Художник преобразует мир в живопись, отдавая ему взамен свое тело» [3, с. 13]. Когда он творит, он совершает своего рода потлач, то есть акт сожжения себя физически и эмоционально ради сохранения целостности и жизнеспособности мира.

 

Теперь перейдем к вопросу, что же в рамках феноменологии считать картиной и что имеется в виду под художественным образом. У Мориса Мерло-Понти образом является сама картина, то есть то, что она порождает в своей целостности внутри нас. Он пишет: «У меня вызвал бы значительные затруднения вопрос о том, где находится та картина, на которую я смотрю. Потому что я не рассматриваю ее, как рассматривают вещь, я не фиксирую ее в том месте, где она расположена, мой взгляд блуждает и теряется в ней, как в нимбах Бытия, и я вижу, скорее, не ее, но сообразно ей, или с ее участием» [3, с. 17]. Для Ж.-Л. Мариона взгляд есть способ преступить за пределы объекта и направиться на пустоту, чтобы, потерявшись, снова вернуться к себе. А картина в таком случае является той самой перспективой, в которой можно теряться «только для того, чтобы беспрестанно себя находить» [2, с. 8]. «Картина, – пишет Марион, – не является “наличным” в хайдеггеровском смысле. Более того, она не является вещью: ее материальный носитель может быть изменен в процессе реставрации, однако “картина” остается той же; картина на репродукции – это “та же самая” картина, что и оригинал» [7, с. 78]. Также нельзя сказать, что картина связана с каким-либо видом ее использования: «В отличие от орудия мы замечаем картину не тогда, когда она “ломается”, а саму по себе» [7, с. 78]. Конечной целью картины, с которой связана ее сущность, определяется ее явление себя зрителю. Картина расположена в интенции художника, в намерении которого картина создается по причине того, чтобы стать видимой, явленой миру, чтобы ее увидели другие, чтобы зритель ощутил определенное воздействие, «действие картины».

 

Здесь уместно вспомнить концепцию «ауры» В. Беньямина: художественная суть произведения, будучи в прошлом связана с местом и степенью удаленности от зрителя, в век прорыва техники становится независимой от места, времени. Материальный носитель и способ создания произведения поменялся, но сущность его, в которую обязательно входит воздействие на зрителя, не связана с расположением «картины» или ее сохранностью. «Согласно теоретикам авангарда, произведение искусства не есть предмет (как это было у Канта), потому что оно не обладает той стабильностью и самотождественностью, которую обычно приписывают вещам» [6, с. 140]. Произведение искусства есть определенное воздействие, которое не перестает осуществлять свое «движение», даже при утрате своей материальной формы или ее смене, которую мы ошибочно принимаем за источник воздействия. Источник воздействия спрятан в природе вещей и невидим, но ощутим. Он кроется во взаимосвязи нашего восприятия и чувственного опыта с образом, хранящимся в картине и создающимся из нее.

 

Отдельно следует заметить способность картины удерживать взгляд (проявление ее «сверх-видимости») и непрерывно его к себе возвращать. Ведь можно посетить художественную галерею и ничего не увидеть. В феноменологическом анализе «взгляд на картину» превращается во «взгляд картины» и отчуждается от зрителя, являя собой самостоятельную и чуждую зрителю силу, которую можно отнести к знаменитой сартровской дескрипции «взгляда другого». То есть уже не только мы смотрим на картину, но и она на нас. И это присутствие «взгляда другого» (взгляда картины), становится причиной нашего собственного «личного присутствия» и «перетекания» нашего внимания от центрированного «я» к малоизвестному «другому». Важно заметить, что речь идет не столько об осознании присутствия нас в конкретном месте (например, в музее), сколько об осознании самоприсутствия в мире бытия вообще. Это то, что Сартр называет «бытием-в-паре-с-другим» [5, с. 276]. Если существует образ в картине, и я ощущаю его как нечто «глядящее» на меня – значит, существую и я как нечто «глядимое», как то, на что направлено воздействие. И если для Мерло-Понти образ – это окно в реальность, то для Сартра образ – всего лишь наше воображение. С точки зрения Мерло-Понти, когда мы вовлекаемся в целостный образный мир картины, мы становимся соучастниками видимого художником того, что для других не было видимо и что сам художник в себя заключил. Тогда как с точки зрения Ж.-П. Сартра, то, что мы видим на картине и что способны на ней увидеть, есть продукт лишь нашего сознания, а не сознания художника и тем более не отражения действительности. Но в двух этих интерпретациях действие картины, ее «результат» остается неизмененным: он заключается в том, что человек (его личное «я») переживает под впечатлением от воздействия картины определенный аффект – то, что Кандинский подразумевал под словосочетанием «душевные вибрации». «Если оно <художественное произведение> “плохо” или слабо по форме, то это значит, что эта форма плоха или слишком слаба, чтобы вызвать чисто звучащую душевную вибрацию какого бы то ни было рода» [1, с. 61]. Такие вибрации являются беспредметными, так как они не являют собой ни предмет, ни сущее, но именно они и составляют «действие картины», которое нельзя отнести ни к способам представления предмета, ни к способам конституирования сущего. Действие картины осуществляется невидимо для глаза, но оно «дает себя». Из этого следует, что «данность картины состоит не в том, что мы на ней видим (например, изображение пустынной дороги на картине Сезанна), но в том, что она заставляет нас пережить (жару в Провансе)» [7, с. 80]. Картина обеспечивает видимость нашему переживанию.

 

Продолжая рассуждение о чувстве и аффекте, которые дает нам искусство и живописное произведение в частности, вслед за А. Ямпольской и ориентируясь на А. О. Мальдине, мы можем отметить, что «произведение искусства есть путь, а значит, оно не сводится к готовой чувственной форме (Gestalt)» [6, с. 140]. Мы можем соприкоснуться с искусством только как с формой-в-становлении (Gestaltung), став соучастниками его свершения. Картина никогда не является завершенной настолько, чтобы она перестала создавать и вызывать у зрителя образ, а за ним и ощущение, переживание, «сверхстрастность» (Мальдине). «В чувствовании мы не просто испытываем мир в целом, мы испытываем мир в целом как событие; весь мир открывается нам как непредвиденное» [6, с. 144]. Быть способным удивиться сокрытому в вещи – значит дать ей шанс раскрыть себя целиком.

 

Теперь мы можем утверждать, что живописный образ в феноменологии выступает самостоятельно действующим и проявляющим себя субъектом, не обрывающим тем не менее прочной связи с нами. Автономность субъекта-образа напрямую зависит от нашего участия, нашей интенции. Ведь то, как «смотрит» на нас картина и как воздействует, зависит и от нашего чуткого взгляда на нее. Чтобы она обрела свою субъектность и свободу, с нашей стороны требуется приложить первичное усилие, чтобы заметить ее, приметить хоть краем глаза, а затем увидеть ее и развернуть разворачивающийся образ. Таким образом, отношения «картина-зритель» – это взаимный обмен дарами и способностями, где сложно выделить одного доминирующего участника. Пользуясь сартровской метафорой, картина, а точнее то, что она в себе хранит и что из себя выпускает, является объектом, «который похитил у меня мир» [5, с. 278]. Привычный универсум видоизменяется, так как на него осуществляется воздействие бытия картины. Прежняя структура плотности вокруг меня рассеивается и включает в свое пространство еще один универсум, пускающий нити. «Полным тайны, загадочности, мистическим образом возникает из “художника” творение. Освобожденное от него, оно получает самостоятельную жизнь, делается личностью, независимо духовно дышущим субъектом, который ведет и материально-реальную жизнь, который есть существо» [1, с. 61]. Картина по мере ее рассматривания постепенно теряет свой статус объекта и превращается для нас в субъект.

 

Обобщая вышесказанное, можно отметить, что для феноменолога при внесении живописи в поле своих интересов было важно понять и охарактеризовать тайно осуществляемую связь между видящим и видимым, творящим и творимым и их принцип взаимовключения и растворения друг в друге. «Сущность и существование, воображаемое и реальное, видимое и невидимое, – живопись смешивает все наши категории, раскрывая свой призрачный универсум чувственно-телесных сущностей, подобий, обладающих действительностью, и немых значений» [3, с. 24], – пишет Мерло-Понти. Кроме того, все образы на картине являются нам в своей целостности и всеобщности: смотря на одну вещь, мы одновременно погружаемся и в другие тоже; мы наблюдаем мир развернутым точно так же, как и он наблюдает нашу откровенно раскрытую перед ним душу. Именно так образуется общая ткань («плоть мира»), где все нити неразрывно связаны друг с другом и создают общий узор. «Вещи никогда не бывают одна позади другой. Бог, который пребывает повсюду, – мог бы проникнуть в их укрытия и тайники и увидел бы их развернутыми» [3, с. 30]. Мы проникаем в вещи так же, как и они в нас, и, возможно, что они в нас даже больше – именно здесь возникает неправомерность разделения познания на субъект-объект, а потому живопись в феноменологической интерпретации выступает необходимым для этого процесса каналом связи вещей и истин: связи между художником и миром, картиной и зрителем, человеком и образом. Живопись сама по себе является наиболее подходящим феноменологическим приемом постижения сущности себя и мира.

 

Список литературы

1. Кандинский В. В. О духовном в искусстве. – Л: ЛОСПС, 1989. – 73 с.

2. Марьон Ж.-Л. Перекрестья видимого. – М.: Прогресс-Традиция, 2010. – 176 с.

3. Мерло-Понти М. Око и дух. – М: Искусство, 1992. – 63 с.

4. Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. – СПб: Ювента, Наука, 1999. – 606 с.

5. Сартр Ж.-П. Взгляд // Бытие и ничто. – М.: Республика, 2000. – С. 276–323.

6. Ямпольская А. В. Искусство феноменологии. – М.: РИПОЛ классик, 2018. – 342 с.

7. Ямпольская А. В. Феноменология в Германии и Франции: проблемы метода. – М.: РГГУ, 2013. – 259 с.

 

References

1. Kandinsky W. W. Concerning the Spiritual in Art [O dukhovnom v iskusstve]. Leningrad: LOSPS, 1989, 73 p.

2. Marion J.-L. The Crossing of the Visible [Perekrestya vidimovo]. Moscow: Progress-Traditsiya, 2010, 176 p.

3. Merleau-Ponty М. Eye and Mind [Oko I dukh]. Moscow: Iskusstvo, 1992, 63 p.

4. Merleau-Ponty М. Phenomenology of Perception [Fenomenologiya vospriyatiya]. Saint Petersburg: Yuventa, Nauka, 1999, 606 p.

5. Sartre J.-P. The Look [Vzglyad]. Bytie I nichto (Being and Nothingness). Moscow: Respublica, 2000, p. 276–323.

6. Yampolskaya A. V. The Art of Phenomenology [Iskusstvo fenomenologii]. Moscow: RIPOL klassik, 2018, 342 p.

7. Yampolskaya A. V. Phenomenology in Germany and France: Problems of the Method [Fenomenologiya v Germanii I Frantsii]. Moscow: RGGU, 2013, 259 p.

 
Ссылка на статью:
Вовк М. А. Феноменологический подход в изучении живописи // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 1. – С. 80–87. URL: http://fikio.ru/?p=4329.

 
© М. А. Вовк, 2021

УДК 81’33

 

Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 17-29-09173 офи_м «Русский язык на рубеже радикальных исторических перемен: исследование языка и стиля предреволюционной, революционной и постреволюционной художественной прозы методами математической и компьютерной лингвистики (на материале русского рассказа)».

 

Скребцова Татьяна Георгиевна – Санкт-Петербургский государственный университет, кафедра математической лингвистики, доцент, кандидат филологических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: t.skrebtsova@spbu.ru

SPIN: 1500-6308,

ORCID: 0000-0002-7825-1120,

Researcher ID: O-9659-2014

Авторское резюме

Состояние вопроса: Настоящая работа является частью комплексного исследования в рамках продолжающегося проекта «Корпус русских рассказов (1900–1930)». Проект включает создание электронного текстового корпуса, содержащего тысячи русских рассказов, написанных в первые три десятилетия XX века, и их дальнейший анализ с тематической, композиционной и лингвистической точек зрения. Выбор данного периода обусловлен тем, что в истории нашей страны он был отмечен бурными событиями, приведшими к радикальному изменению государственного строя и построению нового общества. Особый интерес представляет то, как эти изменения отразились в художественной литературе тех лет, как они повлияли на язык и стиль эпохи. Анализ материала показывает, что на протяжении указанного периода существенные изменения наблюдаются и в тематике, и в композиционном строении русского рассказа, и в его языке. Это обусловливает необходимость динамического подхода. В настоящей статье он применяется к анализу тематических особенностей русских рассказов (1900–1930).

Цель: Целью работы является обоснование научного подхода к понятию темы художественного произведения, формирование списка тем, характерных для рассказов указанного периода, приписывание соответствующих тем конкретным рассказам из выборки (тематическое аннотирование, или тематическая разметка) и количественный анализ динамики каждой темы по трем периодам (1900–1913; 1914–1922; 1923–1930).

Результаты: Тематическое содержание русских рассказов в мирные годы до Первой мировой войны, военно-революционную эпоху и период после окончания Гражданской войны сильно различается. Большинство тем показывает ярко выраженную динамику, обусловленную (прямо или опосредованно) характером общественно-политической ситуации. Перспективы дальнейшей работы по тематическому аннотированию Корпуса русских рассказов связаны с разработкой и апробацией процедур автоматической разметки, опирающихся на частотный анализ лексики рассказов и корреляции между ранговым распределением знаменательных слов и тематикой рассказа.

 

Ключевые слова: электронный корпус текстов; русский рассказ; тематическая разметка.

 

Early 20 Century Russian Short Stories Themes and Their Dynamics of Change

 

Skrebtsova Tatiana Georgievna – Saint Petersburg State University, Department of Mathematical Linguistics, Associate Professor, PhD (Philology), Saint Petersburg, Russia.

Email: t.skrebtsova@spbu.ru

Abstract

Background: The present study is part of an ongoing research project in the framework of the Russian short stories corpus (19001930). The corpus currently contains a few thousands of Russian short stories written in the initial three decades of the 20th century. This particular period is targeted because it was marked by a series of dramatic historical events (Russo-Japanese war, World War I, February and October revolutions, the Civil War, formation of the Soviet Union) that could not but affect Russian literature and Russian language. A preliminary analysis of the short stories in question has shown significant changes in all the three constituents of a genre, namely themes, plot structure and language style. This calls for a dynamic approach. In the present paper, it is applied to the stories’ thematic content.

Aim: The paper aims to trace the ways the thematic content of Russian short stories kept changing over the above-mentioned period. It discusses a number of controversial issues pertaining to the very notion of text topic, or theme, which is argued to be fuzzy and ambivalent, all the more so in the case of literary prose. A conception is put forward that enables to identify a set of relevant themes, tag a random sample of short stories accordingly and analyze each theme’s dynamics of change over the three timespans: pre-war time (1900–1913), wars and revolutions period (1914–1922), and the socialist period (1923–1930).

Results: The thematic content of the Russian short stories over the three periods differs greatly. Most themes display an obvious dynamics of change triggered, more or less directly, by the political events. The future prospects of the Corpus’ thematic tagging lie in developing automatic tagging algorithms based on word frequencies analysis and correlations between content words rankings and the stories’ themes.

 

Keywords: electronic text corpus; Russian short stories; thematic tagging.

 

1 О проекте «Корпус русских рассказов (1900–1930)»

Настоящее исследование является частью масштабного проекта, направленного на изучение изменений, которые происходили в русском языке в первую треть XX века, – возможно, самый драматический период его развития. Любая переломная эпоха меняет привычный жизненный уклад и сложившиеся социальные отношения, приводит к трансформации стереотипов поведения и общей системы ценностей, что не может не влиять на язык.

 

Цепь исторических событий, охватывающих Первую мировую войну, Февральскую и Октябрьскую революцию и Гражданскую войну, обусловила масштабные языковые и стилистические сдвиги. Огромный пласт «отжившей» лексики сменился новыми словами, отражающими новые понятия и идеи, многие слова «из прошлой эпохи» приобрели новые значения или коннотации, произошла трансформация общепринятых речевых структур (в частности, поменялись функциональные частоты многих лексических единиц, сменился набор привычных коллокаций, появились новые синтаксические обороты и т. д.). Помимо «естественного» процесса резких языковых изменений, неизбежно сопровождающих любой переломный период, следует отметить и сознательные действия новой власти, направленные на изменение языковых норм, с тем чтобы еще более размежеваться с уходящей эпохой и подчинить языковую политику государства решению новых актуальных задач.

 

Часть языковых сдвигов, происходивших в революционное время под влиянием комплекса разных факторов, заметна «невооруженным глазом», другие изменения носят более латентный характер. Для осознания масштаба тех и других необходим анализ представительного объема языкового материала и сравнение разных хронологических срезов в динамическом аспекте с применением строгих количественных методов.

 

С этой целью создан Корпус русских рассказов первых трех десятилетий XX века, насчитывающий несколько тысяч единиц [см.: 1; 2]. Выбор жанра рассказа для изучения языковых и стилистических изменений обусловлен тем, что он принадлежит к числу наиболее распространенных жанров художественной литературы. Это позволяет охватить тексты максимального числа авторов, писавших в исследуемую эпоху – не только ведущих, но и множества второстепенных, – что способствует репрезентативности коллекции и достоверности выводов. Другая причина выбора именно этого литературного жанра связана со способностью рассказов, в силу своего небольшого объема и предназначенности (как правило) для публикации в периодических изданиях, чутко реагировать на текущие события и улавливать изменения в общественном сознании.

 

Историческим центром рассматриваемой эпохи, ее переломом, является Октябрьская революция. Все остальные события и процессы рассматриваются или как преддверие центрального события, или как его последствия. Материалы Корпуса соответственно делятся на три временных среза:

1) начало XX века до Первой мировой войны (1900–1913),

2) военно-революционные годы: Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революция и Гражданская война (1914–1922),

3) постреволюционные годы (1923–1930).

 

Писатель может быть представлен одним рассказом в каждый временной отрезок. В Корпус не включаются рассказы, написанные в эмиграции: так, покинувший Россию в 1920 г. И. А. Бунин представлен одним рассказом за предреволюционный период и еще одним – за революционный период.

 

Выборка из Корпуса объемом в 310 рассказов (приблизительно по 100 на каждый период) служит своеобразным полигоном для многоаспектного изучения материала [см. напр.: 3–5]. Несмотря на то что основной упор делается на исследование динамики языковых изменений, мы считаем нужным рассматривать ее с учетом тематических и композиционных особенностей, то есть осуществлять комплексный анализ рассказов начала XX века как речевого жанра [ср.: 6, с. 255]. Настоящая статья посвящена исследованию динамики изменений тематической составляющей русских рассказов.

 

2 Принципы тематической разметки

Тематическое аннотирование является неотъемлемой частью любой крупной коллекции текстов, будь то библиотека (материальная или виртуальная) или электронный корпус. К примеру, в Национальном корпусе русского языка (НКРЯ) нехудожественные тексты аннотируются метками, указывающими на сферу человеческой деятельности (политика, экономика, искусство, спорт, наука, религия и пр.). Конечно, это дает лишь весьма грубое разбиение. Однако с аннотированием художественных текстов в НКРЯ дело обстоит хуже: они снабжены исключительно информацией, касающейся их жанра и хронотопа.

 

Это неслучайно: тема дискурса вообще (а тем более тема художественного произведения) остается понятием весьма неопределенным, допускающим различные интерпретации. На протяжении по меньшей мере полувека исследователи (в рамках лингвистики текста, анализа дискурса, прикладной и компьютерной лингвистики) обсуждают сущность этого понятия. Можно ли тему сформулировать именной группой (напр. роман о любви, рассказ о войне и т. д.) или это должна быть пропозиция, как было первоначально заявлено в [7, p. 338], а позже утверждалось в ранних работах Т. А. Ван Дейка [см. напр.: 8; 9]? Может ли у текста быть несколько тем (скажем, любовь + война + смерть)? Возможно ли их ранжировать в терминах «главная – второстепенные» или «глобальная – локальные» (что уместно, например, в научном дискурсе)? Должна ли тема непременно проявляться соответствующими лексическими показателями (например, тема бедственного материального положения – словами нищета, бедный, голодать, нуждаться, деньги и т. п.)? Как тогда быть с невыраженными, имплицитными, смыслами, доля которых в художественном произведении может быть весьма высока? Все эти вопросы давно вышли за рамки чистой теории: рост объема текстовой информации в интернете требует разработки автоматических процедур хотя бы грубой тематической разметки.

 

Не претендуя на то, чтобы предложить универсальное решение всех этих проблем, сформулируем собственный подход к пониманию темы и принципов аннотирования нашего материала. Мы исходим из того, что тема рассказа – это семантический компонент, который задает общий событийный контекст произведения, непосредственно определяет мотивы и поступки главного(-ых) героя(-ев) и обусловливает движение сюжета от завязки к кульминации и развязке. Тема выражается именной группой (например, жизнь крестьян, Гражданская война, любовь, предательство, самоубийство, ревность, одиночество, муки совести), набором слов или словосочетаний узкой лексико-семантической группы (ср. нищета, голод, лишения; серые будни, скука) или парой антонимов (ср. богатство – бедность; старое – новое).

 

Тематическое содержание рассказа можно представить в виде совокупности подобных тем, которые по существу являются аналогом ключевых слов [ср.: 10; 11]. Можно также провести параллель с методом компонентного анализа лексики; важное отличие, однако, состоит в том, что компонентный анализ стремится разложить семантическое содержание слова на семы без остатка. Очевидно, что это невозможно сделать применительно к содержанию художественного произведения. Выделяются лишь основные семантические компоненты, определяющие его сюжет.

 

Тематическая разметка выборки из Корпуса объемом 310 рассказов осуществлялась вручную. При формировании общего набора тем мы шли «снизу вверх», от материала. По мере роста числа размеченных рассказов, перехода от одного периода к другому список тем корректировался. В настоящее время он насчитывает около 80 тем. Предполагается, что полученные данные можно будет использовать в дальнейшем для разработки и тестирования автоматических процедур аннотирования.

 

3 Темы русских рассказов и их динамика

3.1 Политические темы: войны и революции

История России начала XX века изобилует крупными, судьбоносными вехами, в конечном итоге приведшими к коренному перевороту в жизни страны. Позорное поражение в русско-японской войне, массовые народные волнения в 1905–1907 гг., обострение политической борьбы, Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции 1917 г., Гражданская война не могли не найти отражение в художественной литературе. Эти исторические события часто выступают в качестве фона, на котором разворачивается сюжет произведения (в более привычных терминах этот компонент нарратива называется обстановкой).

 

Мы рассматриваем его в качестве темы, если он вносит существенный вклад в сюжет рассказа. Именно так обстоит дело с военными темами. В то же время в выборке не обнаружено рассказов, специально посвященных Февральской революции. Что касается Октябрьской революции, соответствующая метка приписана лишь трем рассказам, где это событие составляет неотъемлемую часть сюжета. При этом обе революции выступают в качестве исторического контекста для многих рассказов второго периода и подавляющего большинства рассказов третьего периода, в том смысле что описываемые в них события не могли бы иметь места, если бы не произошли эти революции. Но этого недостаточно, чтобы считать их темами соответствующих произведений.

 

В таблице 1 показана динамика политических тем за три периода. Можно видеть, что вступление России в Первую мировую войну и последующие революционные события практически вытеснили память о русско-японской войне. Последовательный спад наблюдается и в числе рассказов, посвященных политической борьбе до революции (баррикады, тюремное заключение, ссылка, каторга и пр.) и массовым выступлениям (забастовки, крестьянские волнения, мятежи в армии и на флоте). В свою очередь, Первая мировая война, являющаяся темой 1/5 рассказов второго периода, резко теряет актуальность на фоне последующих революционных событий и уже практически не вспоминается по завершении Гражданской войны.

 

Таблица 1 – Политические темы

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Русско-японская война

3*

1

0

Предреволюционная смута, волнения

7

3

0

Политическая борьба

12

6

5

Первая мировая война

0

21

1

Октябрьская революция

0

2

1

Гражданская война

0

12

24

Смерть на войне

6

13

5

Казнь, расстрел

3

5

8

* Здесь и во всех последующих таблицах цифры обозначают число рассказов, затрагивающих ту или иную тему. Однако поскольку число рассказов за каждый период близко к 100 (100 за первый период, 107 за второй и 103 за третий), приведенные цифры практически совпадают с процентным содержанием.

 

Тема Гражданской войны, наоборот, в мирный период усиливается. Здесь важно подчеркнуть, что в художественной литературе крупные политические события нередко затрагиваются спустя много лет (десятилетий, столетий) после их окончания. Чем значительнее событие, тем сильнее подобный «отсроченный эффект». В долгосрочной перспективе значение Первой мировой войны для России померкло на фоне революций 1917 г. Напротив, победа Красной армии в Гражданской войне знаменовала окончательную победу нового строя, что обусловило важность данной темы для многих поколений писателей (а также режиссеров, художников и пр.).

 

В рассматриваемую группу входят также темы «смерть на войне», пик которой приходится на рассказы второго периода, и «казнь, расстрел», которая идет по нарастающей в связи с обострением классовой борьбы.

 

3.2 Экономическое развитие и социальные проекты

Присутствие в рассказах тематики, касающейся экономического и социального развития страны, особенно заметно в постреволюционный период (таблица 2). Единственным исключением можно считать тему освоения новых земель, связанную со строительством Транссибирской железнодорожной магистрали и массовым переселением крестьян за Урал на рубеже XIX и XX веков. Активное развитие сети железных дорог, прерванное в военно-революционный период, было возобновлено в мирное время и стало важной составляющей технического развития страны на пути к индустриализации.

 

Таблица 2 – Экономические и социальные темы

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Освоение новых земель

3

0

0

Технический прогресс

1

0

6

Открытия и изобретения

1

1

5

Просвещение масс

0

0

3

Женская эмансипация

2

3

7

Новый социальный порядок

1

9

38

Старое – новое

1

1

17

Светлое будущее

3

0

5

Молодежь как строители нового мира

2

4

9

 

Тема открытий и изобретений, усилившаяся в рассказах постреволюционного периода, в подавляющем большинстве случаев воплощается в духе научной фантастики (четвертое измерение, машина времени, человек-невидимка, параллельная Вселенная, полет на Марс и пр.). Весьма вероятно, сказывается литературное влияние Г. Уэллса. Единственное произведение, где эта тема трактуется реалистично, – это рассказ А. Платонова «Родина электричества» (1926).

 

Из всех тем за все периоды наиболее высокий показатель имеет та, что связана с новым социальным порядком (включающим новый быт и новые общественные отношения). Рост начинается сразу после революций 1917 г. и достигает наивысшего значения после окончания Гражданской войны. Во многих рассказах этой поры новый порядок противопоставляется старому.

 

Воспевание завоеваний Октябрьской революции нередко сопровождается оптимистическим взглядом в будущее. Тема светлого будущего, впрочем, присутствует и в рассказах первого периода (в военно-революционное время она не звучала, что вполне понятно). Но если в произведениях начала XX века она носит общегуманистический характер, то в 1920-е гг. ее трактовка становится весьма узкой и конкретной, идеологически ангажированной. Параллельно наблюдается рост темы молодых людей – романтиков, активных строителей этого светлого будущего.

 

Политика большевиков в области образования и культуры нашла свое отражение в рассказах, затрагивающих темы просвещения масс и женской эмансипации. Последняя, впрочем, присутствует и в произведениях предшествующих периодов, хотя и в заметно меньшем масштабе.

 

Изменившийся политический строй затронул всех и каждого, необратимо изменив уклад жизни (таблица 3). Прекратил существовать распространенный среди городских жителей обычай переезжать на летнее время в собственное загородное имение или на съемную дачу. С началом Первой мировой войны оппозиция города и деревни (где первый, как правило, оценивался негативно, а вторая описывалась в идиллически-восторженном ключе) фактически сошла на нет. Герои литературных произведений, как и реальные люди той эпохи, теперь постоянно живут либо в городе, либо в деревне.

 

Таблица 3 – Труд и образ жизни

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Город – деревня

9 2 2

Жизнь крестьян

3 2 24

Земля как собственность

1 2 3

Некрестьянский труд

4 4 11

Рабочий класс

1 2 2

Жизнь на природе

4 3 12

Животные

4 4 13

 

Почти четверть всех рассказов третьего периода посвящена крестьянской жизни и труду. Это неудивительно: преобразования на селе перевернули сами основы крестьянской жизни. В некоторых рассказах особо затрагивается тема частной собственности на землю, отмененной одним из первых декретов Советской власти. Трудовые отношения в произведениях этого периода представлены гораздо более разнообразно, чем в предшествующие годы. Помимо работы на селе, герои заняты на фабрике, заводе, нефтедобывающем промысле, трудятся инженером, врачом, почтальоном, библиотекарем и пр.

 

Примечательно увеличение в постреволюционный период числа рассказов про жизнь на природе, в том числе охоту и животных. Вполне возможно, что это проявление «внутренней эмиграции» писателей той поры.

 

Материальное положение народа в эпоху войн и революций катастрофически ухудшилось: экономика страны была разрушена, люди массово умирали от голода и эпидемий. Это не могло не отразиться на числе рассказов, затрагивающих эту тему (таблица 4). В то же время в рассказах второго и третьего периодов снижается тема денег, противопоставления богатства и бедности – по-видимому, в силу того, что в стране чем дальше, тем все меньше оставалось богатых людей и свободных денег, которые к тому же быстро обесценивались в нестабильное время.

 

Таблица 4 – Материальные аспекты жизни

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Нищета, голод, лишения

9 12 14

Богатство – бедность; деньги

12 8 9

Пьянство

5 3 1

Смерть от естественных причин

10 6 6

Самоубийство

6 8 4

Серые будни, скука

12 7 11

 

Можно предположить, что причиной последовательного снижения частотности темы пьянства был сухой закон, введенный в Российской империи в 1914 г. и полностью отмененный лишь в 1925 г. (хотя некоторые послабления начали вводиться начиная с 1920 г.).

 

В военно-революционный период темы смерти на войне (таблица 1) и самоубийства заслонили тему смерти от естественных причин. Интересно, что есть и другие, семантически весьма далекие, темы, динамика которых также может служить индикатором бурных периодов войн и революций. Одна из них – это тема скуки (некоторые другие будут упомянуты ниже). В эпоху катаклизмов люди не жалуются на монотонные серые будни.

 

3.3 Личные темы

Темы, связанные с частной жизнью героев, уступают под натиском общественно-политической повестки: на протяжении революционного и постреволюционного периодов наблюдается последовательное снижение числа рассказов про любовь, отношения между супругами, а также родителями и детьми (таблица 5). Примечательно на этом фоне увеличение внимания к теме обоюдной плотской любви и шире – к жизни плоти (включая половое влечение, адюльтер, плотскую страсть), что отчасти объясняется политикой большевиков в области семейно-брачных отношений в первые годы Советской власти. Заметен небольшой рост темы изнасилования. Тема проституции, напротив, идет на спад и, вслед за официальным запретом в постреволюционную эпоху, падает до нуля.

 

Таблица 5 – Семейная и личная жизнь

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Влюбленность

22 19 17

Безответная любовь

1 2 1

Брак

28 12 13

Супружеская измена

14 7 6

Ревность

10 9 8

Дети

17 14 11

Родительская любовь

8 6 4

Обоюдная (плотская) любовь мужчины и женщины

6 2 9

Жизнь плоти

3 11 14

Изнасилование

1 3 3

Проституция

4 2 0

 

Антирелигиозная политика Советского государства, направленная на искоренение религии и Православной церкви, нашла свое отражение в резком снижении темы «христианский Бог» (включающей такие аспекты, как знамения, святые, икона, вера, грех, и даже черт) в постреволюционный период (таблица 6). По сравнению с периодом войн и революций, когда частотность этой темы заметно возросла, произошел спад в 4 раза. Динамика данной темы вполне закономерна и понятна.

 

Таблица 6 – Бог и религия

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Христианский Бог

10 16 4

Религия как социальный институт

3 7 7

 

Иначе обстоит дело с темой религии как социального института. Вопреки ожиданиям, ее частотность не снижается в постреволюционный период. Это тот случай, когда сугубо количественные оценки не могут служить индикатором сущностных изменений: требуется интерпретация контекста, в котором происходит обращение к этой теме.

 

Анализ произведений третьего периода позволяет выявить две новые тенденции. Во-первых, появляются произведения, связанные не только с православной религией, но и другими вероисповеданиями – иудаистским в рассказе И. Бабеля «Карл-Янкель» (1930), буддийским в рассказе И. Новокшенова «В степи» (1928), а также с актуальным для того времени движением обновленчества в рассказе М. Волкова «Пролом» (1930). Во-вторых, религия подвергается обязательному осуждению и осмеянию: это трудно представить для дореволюционных печатных произведений, но после окончания Гражданской войны иначе и быть не могло.

 

Показательно резкое увеличение во второй период числа рассказов, посвященных темам дружбы, братства и солидарности (таблица 7): в тяжелые времена особое значение приобретают понятия взаимовыручки, готовности прийти на помощь. Обратную динамику показывает тема мести, снижаясь до нуля в военно-революционную эпоху, а затем, с усилением классовой борьбы, возрастая. Темы обмана, предательства, жадности и зависти не демонстрируют существенных изменений на протяжении всей рассматриваемой эпохи. Характерен рост в послереволюционное время числа рассказов, одним из главных героев которых является мудрый учитель, руководитель, наставник – в советское время этому виду отношений в профессиональной и идеологической сферах уделялось особое внимание.

 

Таблица 7 – Межличностные отношения

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Братство, солидарность

5

14

11

Дружба

2 5

3

Мудрый учитель, руководитель

1

4

5

Соперничество

1

3

3

Зависть

1

1

2

Жадность

1

1

2

Обман

6

6

5

Предательство

0

7

7

Месть

4

0

5

 

Динамика частотности тем, связанных с внутренней жизнью человека (таблица 8), как представляется, может быть сведена к действию двух основных факторов. Первый (внешний) связан с политикой советской власти, направленной на упразднение благотворительности, милосердия, христианской морали как явлений, присущих буржуазному обществу. Соответственно, практически до нуля падает число произведений, затрагивающих темы, связанные со стремлением прийти на помощь, самопожертвованием, благородными и великодушными поступками, духовным очищением, прощением.

 

Второй фактор уже упоминался выше, в связи с темой скуки. Народу, измученному войнами и лишениями, вынужденному тяжело работать ради куска хлеба, было не до того, чтобы мучиться одиночеством, предаваться размышлениям о снах, видениях и предчувствиях. В военное время, однако, на фоне тревоги за судьбы близких эти темы усиливаются. Прочие темы не показывают выраженной динамики.

 

Таблица 8 – Внутренняя жизнь

Темы

1900–1913

1914–1922

1923–1930

Стремление приносить пользу, помогать; благотворительность

4 2 0

Благородство, великодушие, самопожертвование

8 5 1

Духовное перерождение, очищение, прощение

2 6 2

Одиночество

7 8 3

Мистика, видения, предчувствия

9 12 5

Сны (фантазии, бред) – явь

9 9 4

Крах мечты, ложные надежды, разочарование

9 1 1

Сумасшествие

4 2 2

Стыд

1 1 0

Муки совести

1 1 1

Жажда жизни

1 1 1

 

Заключение

Представленная выше динамика тем по периодам позволяет выявить ряд факторов, влияющих на содержание литературных произведений. Один из них (сугубо внешний, исторический) вполне понятен: подавляющее большинство рассказов отражает жизнь соответствующей эпохи в совокупности ее политических, экономических, социальных аспектов. Соответственно, в них поднимаются такие темы, как смерть на войне; освоение новых земель; новый социальный порядок; нищета, голод, разруха и т. д.

 

Как уже отмечалось, обращение писателей к крупным, переломным событиям в истории страны может происходить не только в их непосредственном контексте, но и позднее. Подобный отсроченный эффект характерен скорее для произведений более крупной формы, чем рассказ; тем не менее его можно наблюдать и на нашем материале постреволюционного периода, где почти в четверти рассказов затрагивается тема уже закончившейся к тому времени Гражданской войны.

 

Есть и другие, не столь очевидные моменты, влияющие на содержание художественных произведений. Похоже, что некоторые темы (такие как брак; супружеская измена; дети; родительская любовь; скука; крах мечты, ложные надежды, разочарование) более типичны для мирного благополучного времени, чем для напряженных драматичных периодов в истории страны, будь то война или послевоенная разруха. В тяжелые времена они вытесняются актуальной общественно-политической повесткой.

 

Ряд тем достигают пика во время войны, а с наступлением мира идут на спад, ср. Бог; братство, солидарность; мистика, видения, предчувствия; духовное очищение, перерождение, прощение. Есть искушение объяснить их динамику именно этим фактором, связанным с тревожным временем, опасностью, угрозами для жизни, обостренным мировосприятием, волнением за близких. Сложность, однако, состоит в том, что формального разграничения между военным и мирным временем (или благополучным и неблагополучным – см. выше) недостаточно, так как каждый период характеризуется вполне определенной исторической спецификой. Так, мирное время третьего периода коренным образом отличается от мирного времени первого, довоенного периода, и падение частотности тем, связанных с Богом и христианской моралью, происходит не только (и не столько) из-за окончания войны, но и вследствие антирелигиозной политики новой власти. Указанные факторы тесно переплетены, и разделить их невозможно.

 

Перспективы дальнейшей работы по тематическому аннотированию Корпуса русских рассказов связаны с разработкой и апробацией процедур автоматической разметки. Первый шаг к решению этой задачи состоит в соотнесении каждой темы с соответствующими лексико-семантическими группами и анализе корреляций между частотой встречаемости соответствующих лексем и тематикой рассказов. Можно предположить, что не все темы будут эксплицитно выражаться посредством определенных слов, и в этом смысле возможности алгоритма автоматической разметки будут довольно ограниченными. Хочется надеяться, однако, что за счет автоматизации процесса удастся классифицировать собранный материал хотя бы в первом, самом грубом приближении.

 

Частотное распределение лексики рассказов по периодам имеет самостоятельную ценность, позволяя судить о характере эпохи. Так, анализ верхних рангов знаменательных слов предреволюционного периода [см.: 4] уже показал интересные результаты как в сопоставлении с частотными словарями языка отдельных писателей [см.: 12–15], так и в сравнении с материалами НКРЯ, датированными началом XXI века. Мы предполагаем продолжить эту работу, сравнивая между собой верхние ранги знаменательных слов по рассказам всех трех периодов, и надеемся, что полученные частотные распределения позволят выявить не только типичные слова, но и характерные темы каждой эпохи.

 

Список литературы

1. Мартыненко Г. Я., Шерстинова Т. Ю., Мельник А. Г., Попова Т. И. Методологические проблемы создания Компьютерной антологии русского рассказа как языкового ресурса для исследования языка и стиля русской художественной прозы в эпоху революционных перемен (первой трети XX века) // Компьютерная лингвистика и вычислительные онтологии. Вып. 2.: Труды XXI Международной объединенной конференции «Интернет и современное общество», IMS-2018, Санкт-Петербург, 30 мая – 2 июня 2018 г. – СПб.: ИТМО, 2018. – С. 97–102.

2. Мартыненко Г. Я., Шерстинова Т. Ю., Мельник А. Г., Попова Т. И., Замирайлова Е. В. О принципах создания корпуса русского рассказа первой трети XX века // XV Международная конференция по компьютерной и когнитивной лингвистике «TEL 2018»: Сб. статей. – Казань: Академия наук РТ. – 2018, – С. 180–197.

3. Martynenko G., Sherstinova T. Emotional Waves of a Plot in Literary Texts: New Approaches for Investigation of the Dynamics in Digital Culture // Digital Transformation and Global Society. Communications in Computer and Information Science. – 2018. – № 859. – Pp. 299–309. DOI: 10.1007/978-3-030-02846-6_24

4. Гребенников А. О., Скребцова Т. Г. Языковая картина мира в русском рассказе начала XX века // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 3. – С. 82–92. – URL: http://fikio.ru/?p=3668 (дата обращения 28.08.2020).

5. Скребцова Т. Г. Структура нарратива в русском рассказе начала XX века // Труды Международной конференции «Корпусная лингвистика-2019». – СПб.: СПбГУ, 2019. – С. 426–431.

6. Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1986. – С. 250–296.

7. Keenan E. O., Schieffelin B. Topic as a Discourse Notion // C. Li (ed.). Subject and Topic. – New York: Academic Press, 1976. – Pp. 335–384.

8. Дейк Т. А. ван. Анализ новостей как дискурса // Язык. Познание. Коммуникация. – М.: Прогресс, 1989. – С. 111–160.

9. Дейк Т. А. ван. Структура новостей в прессе // Язык. Познание. Коммуникация. – М.: Прогресс, 1989. – С. 228–267.

10. Watson Todd R. Analysing Discourse Topics and Topic Keywords // Semiotica. – 2011. – № 184. – Pp. 251–270. DOI: 10.1515/semi.2011.029.

11. Watson Todd R. Discourse Topics. – Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins, 2016. –304 p. DOI: 10.1075/pbns.269

12. Частотный словарь рассказов А. П. Чехова / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб.: СПбГУ, 1999. – 172 с.

13. Частотный словарь рассказов Л. Н. Андреева / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб.: СПбГУ, 2003. – 396 с.

14. Частотный словарь рассказов А. И. Куприна / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб.: СПбГУ, 2006. – 551 с.

15. Частотный словарь рассказов И. А. Бунина / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб.: СПбГУ, 2011. – 296 с.

 

References

1. Martynenko G. Ya., Sherstinova T. Yu., Melnik A. G., Popova T. I. Methodological Problems of Creating a Computer Anthology of the Russian Story as a Language Resource for the Study of the Language and Style of Russian Artistic Prose in the Era of Revolutionary Changes (First Third of the 20th Century) [Metodologicheskie problemy sozdaniya Kompyuternoy antologii russkogo rasskaza kak yazykovogo resursa dlya issledovaniya yazyka i stilya russkoy khudozhestvennoy prozy v ehpokhu revolyucionnykh peremen (pervoy treti XX veka)]. Kompyuternaya lingvistika i vychislitelnye ontologii. Vyp. 2.: Trudy XXI Mezhdunarodnoy obedinennoy konferentsii “Internet i sovremennoe obschestvo”, IMS-2018, St. Petersburg, 30.05–02.06.2018 (Computational Linguistics and Computational Ontologies, issue 2: Proceedings of the XXI International United Conference “The Internet and Modern Society”, IMS-2018, St. Petersburg, May 30 – June 2, 2018), St. Petersburg: ITMO, 2018, pp. 99–104.

2. Martynenko G. Ya., Sherstinova T. Yu., Popova T. I., Melnik А. G., Zamiraylova E. V. On the Principles of Creation of the Russian Short Stories Corpus of the First Third of the 20th Century [O printsipakh sozdaniya korpusa russkogo rasskaza pervoy treti XX veka]. XV Mezhdunarodnaya konferentsiya po kompyuternoy i kognitivnoy lingvistike “TEL 2018”: Sbornik statey (Proceedings of the XV International Conference on Computer and Cognitive Linguistics “TEL 2018”), Kazan: Akademiya nauk RT, 2018, pp. 180–197.

3. Martynenko G., Sherstinova T. Emotional Waves of a Plot in Literary Texts: New Approaches for Investigation of the Dynamics in Digital Culture. Digital Transformation and Global Society. Communications in Computer and Information Science, vol. 859, 2018, pp. 299–309. DOI: 10.1007/978-3-030-02846-6_24

4. Grebennikov A. O., Skrebtsova T. G. World through the Prism of Early XX-Century Russian Short Stories [Yazykovaya kartina mira v russkom rasskaze nachala XX veka]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2019, no. 3, pp. 82–92. Available at: http://fikio.ru/?p=3668 (accessed 28 August 2020).

5. Skrebtsova T. G. Narrative Structure of the Russian Short Stories in the Early 20 Century [Struktura narrativa v russkom rasskaze nachala XX veka]. Trudy Mezhdunarodnoy konferentsii “Korpusnaya lingvistika-2019” (Proceedings of the International Conference ‘Corpus Linguistics-2019’), St. Petersburg: SPbGU, 2019, pp. 426–431.

6. Bakhtin M. M. The Problem of Speech Genres [Problema rechevykh zhanrov]. Estetika slovesnogo tvorchestva (The Aesthetics of Verbal Creation). Moscow: Iskusstvo, 1986, pp. 250–296.

7. Keenan E. O., Schieffelin B. Topic as a Discourse Notion. C. Li (ed.). Subject and Topic.New York: Academic Press, 1976, pp. 335–384.

8. Dijk T. A. van. The Analysis of News as Discourse [Analiz novostey kak diskursa]. Yazyk. Poznanie. Kommunikatsiya (Language. Cognition. Communication). Moscow: Progress, 1989, pp. 111–160.

9. Dijk T. A. van. Structures of International News [Struktura novostey v presse]. Yazyk. Poznanie. Kommunikatsiya (Language. Cognition. Communication). Moscow: Progress, 1989, pp. 228–267.

10. Watson Todd R. Analysing Discourse Topics and Topic Keywords. Semiotica, 2011, vol. 184, pp. 251–270. DOI: 10.1515/semi.2011.029.

11. Watson Todd R. Discourse Topics. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins, 2016, 304 p. DOI: 10.1075/pbns.269

12. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Eds.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Аnton Р. Chekhov [Chastotnyy slovar rasskazov A. P. Chekhova]. St. Petersburg: SPbGU, 1999, 172 p.

13. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Eds.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Leonid N. Andreev [Chastotnyy slovar rasskazov L. N. Andreeva]. St. Petersburg: SPbGU, 2003, 396 p.

14. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Eds.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Alexander I. Kuprin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Kuprina]. St. Petersburg: SPbGU, 2006, 551 p.

15. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Eds.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Ivan A. Bunin [Chastotnyy slovar rasskazov I. A. Bunina]. St. Petersburg: SPbGU, 2011, 296 p.

 
Ссылка на статью:
Скребцова Т. Г. Динамика тем русских рассказов начала XX века // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 3. – С. 45–60. URL: http://fikio.ru/?p=4106.

 
©  Т. Г. Скребцова, 2020

УДК 008:002

 

Гриднев Валерий Андреевич – Санкт-Петербургский государственный университет, студент магистратуры, Санкт-Петербург, Россия.

Email: st079767@student.spbu.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: С приходом современных технологий возникло множество способов коммуникации и передачи информации. Коммуникация людей, то есть прямой контакт, может происходить даже на расстоянии и на незнакомом друг другу языке, а почти любая информация стала легко доступной. Но, тем не менее, не только технологии способствуют сегодня коммуникации и, тем самым, передаче информации. Она может осуществляться и невербально, с помощью рисунка. Именно такую возможность предоставляет современное уличное искусство мурал-арт.

Результаты: Мурал-арт в России мало знаком людям и пока еще не всегда воспринимается как коммуникатор, передатчик информации современной культуры. В настоящее время становится актуальна задача исследовать мурал-арт, обосновать причины образования этого вида искусства и расшифровать, раскодировать подобные картины. Мурал-арт является коммуникатором между художником и зрителем. Он может эффективно использоваться как для эстетического развития городской среды, так и для передачи, распространения сложных комплексов идей, систем ценностей, форм мировосприятия и настроений.

Выводы: Стрит-арт, в основе которого лежит классическая «Монументальная живопись», способствует коммуникации между людьми, передаче информации и помогает обращать внимание общества на глобальные проблемы – такие, как расизм, низкий уровень жизни, загрязнение окружающий среды, память исторических событий и т. д. В современный период стрит-арт продолжает развиваться и приобретает все большую популярность. Этому способствуют большие размеры, яркость красок и широкая доступность для больших масс людей.

 

Ключевые слова: мурал-арт; современная эпоха; коммуникация; информация; мексиканская монументальная живопись; стрит-арт; мурализм; картины.

 

Mural Art as a Way of Communication in Modern Culture

 

Gridnev Valeriy Andreevich – Saint Petersburg State University, Institute of Philosophy, graduate student, Saint Petersburg, Russia.

Email: st079767@student.spbu.ru

Abstract

Background: With the advent of modern technology, many methods of communication and information transfer have arisen. People’s communication, i. e. direct contact, can occur even at a distance and in a language unfamiliar to each other, and almost any information has become easily accessible. But, nevertheless, not only technologies contribute to communication today and, thereby, the transfer of information. It can be carried out, for example, not verbally, with the help of a drawing. This is the opportunity that modern street art provides with mural art.

Results: Mural art in Russia is not well known yet and is still not always perceived as a communicator, a transmitter of information of modern culture. At present, the task of exploring mural art, substantiating the reasons for the formation of this art form and deciphering, decode such paintings, is becoming urgent. Mural art is a communicator between the artist and the viewer. It can be effectively used both for the aesthetic development of the urban environment, and for the transfer, dissemination of different complexes of ideas, value systems, forms of perception of the world and moods.

Conclusion: Street art, which is based on the classic “Monumental Painting”, promotes communication between people, the transfer of information and helps to draw public attention to global issues – such as racism, low living standards, environmental pollution, memory of historical events, etc. In the modern period, street art continues to develop and is gaining more and more popularity. This is facilitated by the large size, brightness of colors and wide accessibility for large masses of people.

 

Keywords: mural art; modern era; communication; information; Mexican monumental painting; Street art; muralism; pictures.

 

Человек всегда стремился к коммуникации и получению информации. С течением времени мы, наконец, дошли до ступени, где это не составляет труда. Современная эпоха дает возможность легко коммуницировать и обеспечивать информацией большое количество населения, причем не взирая на расстояния и количество индивидов, которые могут получить аналогичные сведения. С приходом новых технологий, таких как телефон (1876 г.), телевидение (1928 г.), компьютер (1941 г.), интернет (1982 г.) и т. д. человек нашел инструменты для сближения. Эти технологии изменили человеческую жизнь, открыли дорогу к более простому получению информации, приблизили людей, находящихся друг от друга на расстоянии. Существует много других способов коммуникационных связей и возможностей для передачи информации, истоки которых дошли до нас еще с древних времен. Одним из таких способов всегда был рисунок. Именно из него мы многое узнаем о нашей самой ранней истории, утверждал Энджи Кордич [см.: 1].

 

За время своей эволюции рисунки-коммуникаторы прошли не одну трансформацию, начиная с пещерной живописи, которой, как отмечает Эд Бартлетт [см.: 2, с. 6] и подтверждают авторитетные исследователи, уже около 40 000 лет, до сегодняшнего искусства (граффити, стрит-арта, муралов) и при этом не потеряли своей актуальности и влияния на миллионы людей. Так, современный художник Nunca, отмечая одно из этих направлений, сказал: «Сам акт рисования на улице – невероятно мощный инструмент, и ближе публике, чем любой другой вид искусства» [2, с. 125].

 

Мы предполагаем, что эта тенденция идет от истоков изобразительного искусства, то есть от первобытного рисунка, который и поддерживает в человеческом сознании мысль о доверии к изображенному.

 

В наскальном рисунке первобытный человек передавал свою картину мира. Несмотря на то, что у ученых много споров относительно ее значения и причинах создания (большинство из них придерживаются версии, что они носят сакральный, магический характер), для нашего времени это, прежде всего, подтверждение того, что в первобытном обществе существовала культура. Кроме того, наскальные рисунки дают нам информацию о том периоде, об обычаях, о жизни в первобытных сообществах. Подобные визуальные сообщения можно увидеть по всему земному шару. К примеру, можно вспомнить наскальную живопись Сулавеси (40 тысяч лет назад), изображения в пещере Гибралтара (около 40 тысяч лет назад), а также рассмотреть роспись, демонстрирующую носорогов из пещеры Шове (ок. 30 тыс. лет до н. э.) или изображение лошади из пещеры Ласко во Франции (ок. 15 тыс. лет до н. э.).

 

Постепенно меняя свой вид, изображение позволяло коммуницировать со зрителем и передавать самую важную информацию. Такими были египетские рисунки, этрусские изображения, картины художников нашего века, современных авторов. Приближаясь к современности, информация, доносимая через изобразительное искусство, доставалась все легче, а коммуникация таким способом захватывала все больше людей. В настоящее время, когда получение информации и способы коммуникации весьма многочисленны, в изобразительном искусстве появились новые виды художественного творчества, которые являются способом коммуникации наравне с современными технологиями.

 

Следует пояснить, что современное искусство за достаточно короткое время пережило как минимум две трансформации. Сначала была изобретена фотография (технология записи изображения путем регистрации оптических излучений с помощью светочувствительного фотоматериала или полупроводникового преобразователя), которая, с нашей точки зрения, перевернула взгляд на изобразительное искусство. Теперь фотоаппарат заменяет нам руку мастера. До появления фото основными жанрами были натюрморт, портрет, пейзаж и др., то есть те, которые сейчас просто можно сфотографировать, нажав на кнопку, причем сделать это может каждый желающий, у кого есть такое устройство (фотоаппарат или др.). Этот импульс-вызов заставил современного художника искать новые формы для рукописного творчества и трансформировать привычную живопись. Как отмечает в своей книге А. Н. Ходжь, «живопись больше не носит буквальный, описательный характер» [4, с. 79], и надо добавить, что она ищет новые формы и модели. Это же отмечает и художник, куратор и исследователь уличного искусства Игорь Поносов [см.: 5, с. 113].

 

Направление искусства XXI в. – века информационного – «mural art» является одной из таких новых форм-моделей сегодняшнего художественного творчества, а также новым коммуникатором, дающим нам информацию.

 

Главной отличительной чертой этого уличного искусства являются размеры, а также присутствие визуального сообщения, которое позволяет коммуницировать с массой, имеющей к нему свободный доступ. Надо отметить, что большинство людей не отличают мурал-арт от других видов уличного искусства, называя все изображения более привычным словом «граффити», но так делать не совсем правильно. Следует отметить, что это отличные друг от друга виды уличного искусства. Граффити присущ собственный культурный код, отличающий его от привычного нам искусства. Граффити – это изображения или надписи, выцарапанные, написанные или нарисованные краской или чернилами на стенах и других поверхностях. Главной его задачей является не эстетическая ценность, а захват пространства, и, как правило, имя создателя скрыто под псевдонимом. Граффити – это надпись, в которой не важен конечный результат, а важно количество написанного. Мурал-арт – это искусство, продукт стрит-арта, крупное изображение, нанесенное на стене, которое несет какую-то глубокую идею или смысл и имеет эстетическую ценность. Мурал – это огромная картина, и поэтому необходимо сказать о важности сюжетной композиции и художественной сложности данного искусства. Также нельзя не упомянуть о том, что в отличие от другого подобного творчества мурал защищен законом и властью, очень популярен среди туристов и меньше всего подвержен критике, а вместе с этим и уничтожению [см.: 3, с. 12–13]. Несмотря на то, что нет каких-то определенных критериев для создания этого искусства, большинство художников улицы используют яркую палитру, которая заставляет обратить внимание на эти произведения. Созданная художниками визуализация представляет собой, как уже отмечалось, масштабные картины, создаваемые на фасадах зданий, стенах, крышах, заборах, площадях, сделанные по заказу, но при этом направленные на преобразование городского пространства. Француз Seth подтверждает это своим высказыванием: «Я хочу, чтобы моя стена вписывалась в то место, где находится…» [12, c. 169]. Заметим, что в его высказывании выделяется слово «стена». Именно от этого и пошел термин для обозначения данного искусства – «mural», имеющий латинский корень «murus» [см.: 2], используемый в романских языках и переводящийся как «стена». В данном случае используется испанский вариант термина, так как зарождение сегодняшнего мурала начиналось с мексиканской монументальной живописи [см.: 8].

 

Мурал-арт – это продолжение наскального рисунка, фрески, классической живописи. Мурализм, с одной стороны, как бы соединяет в себе два этих направления: фреску (монументальное) и классический рисунок (станковое), а с другой, имеет свою самобытность, индивидуальность. К примеру, можно привести мурал-арт портреты первого космонавта Юрия Гагарина, советской эстрадной певицы и актрисы Клавдии Шульженко, ямайского музыканта Боба Марли, одного из лучших футболистов Криштиану Роналду и других известных личностей. Также хочется выделить ряд авторов, которые сохраняют классическую ориентацию на портрет. Это американский художник El Mac и немец ecb. Представленные портреты и художники этого направления также дают представления о людях, но делают это в специфической манере XXI в. Надо отметить, что уже из истории изобразительного искусства видно: мурал дает человеку информацию и возможность коммуницировать. К тому же он изначально и создавался мексиканскими революционерами как визуальное средство коммуникации, которое имеет влияние на массы.

 

Следует сказать, что мурал-арт имеет некоторые отличия от классической монументальной живописи. Дмитрий Аске, московский художник и амбассадор уличной арт-культуры, писал: «…от монументальной живописи он отличается тем, что настенная роспись, или мурал, по технике и композиции ближе к станковой живописи; монументальное искусство использует совершенно иные принципы композиции, иные материалы и техники, да и масштабы…» [8]. В отличие от классики, мурал-арт является массовым, открытым для свободного просмотра искусством, что также является существенным отличием. Важной особенностью мурала является также коммуникация с огромным количеством прохожих. Донесение до них визуальной информации, которая должна заставлять задуматься над многими проблемами, и есть главная отличительная черта мурала, в то время как станковая живопись предназначалась для узкого круга людей. Эта идея масштабности и влияния визуализации на огромное количество прохожих была подмечена и воплощена в жизнь основателями данного вида искусства мексиканцами Диего Риверой, Хосе Клименте Ороской, Давидом Сикейросом.

 

Эти уважаемые художники стали основателями нового стиля в живописи – мексиканского мурализма 1920–1960-х гг., который со временем приобрел вид современного мурала. В 70-е гг. мурал стал популярным в США, подвергаясь влиянию разных стилей и со временем меняясь (хип-хоп 80-х гг. в США). Многие современные авторы, известные сейчас в США по работам мурал-арт, начинали свое творчество с менее масштабных изображений – таких, как граффити или стрит-арт, которые имеют иные культурные коды.

 

Мексиканский же мурализм образовался как реакция на революцию и утвердил новую форму свободного публичного высказывания [см.: 5, с. 65]. Его основатели в своих изображениях попытались донести до населения призывы борьбы с военной диктатурой, вводившей горожан в ужас, а также настаивали на возвращении к корням – древней культуре индейцев. Также необходимо отметить роль Хосе Васканселосе в развитии мексиканского мурализма. Будучи в период с 1921 по 1924 г. министром просвещения, он предоставил художникам работать над росписями стен официальных учреждений Мексики. Как упоминает И. Поносов, «Хосе Васканселоса был убежден, что публичное искусство является крайне эффективным инструментом в просвещении народа» [5, с. 66], с чем трудно не согласиться. Надо сказать, что он был прав, и уличное искусство действительно является хорошим аппаратом для коммуникации с народом. Сюжеты мексиканских художников, актуализировавшие политические темы, изображали мучения простого мексиканца на самых сложных работах, ущемление коренного населения, отсылки к традициям и мирной, спокойной жизни индейца в прошлом, восстания масс против власти. Эта визуализация, затронув душу, дала толчок для пробуждения населения от диктатуры и повлияла на дальнейшую историю страны, объединив возбужденных мексиканцев в единый кулак, нанесла диктаторскому режиму сокрушительный удар. Таким образом, пример Мексики доказывает, что это творчество значимо и коммуникативно. Информация, вложенная в монументальные картины великих художников, оказала воздействие на людей и придала силы для отпора.

 

Основатели мексиканской монументальной живописи добились поставленной цели. Мексика обрела идентичность, которая и сплотила население для продвижения к свободе. Это прослеживается в таких картинах, как «Спуск в Шахту» 1923–1924 гг., «Мертвые» 1931 г., «Христос, срубающий свой крест» 1943 г., «Новая демократия» 1945 г., «Борьба за освобождение» 1961 г. Опираясь на приведенные факты, можно рассматривать муралы как информаторов, которые позволяют коммуницировать с населением, а также представляют собой хороший инструмент для публичного высказывания, приводящий в движение людей. Помимо того, что этот вид творчества помог сплотиться мексиканцам, он, сохраненный до настоящего времени, является и для нас источником исторической памяти. Таким образом, как уже сказано ранее, с момента основания мексиканской монументальной живописи картины, написанные в этом стиле, служили целям пропаганды и несли обществу социально значимую информацию.

 

«Как и многие из последовавших по его стопам, Ривера не боялся использовать свое искусство для отображения острых проблем. Сегодня уличные художники используют многочисленные стены (а также автобусы, телефонные будки, строительные ограждения) как холсты для отражения социальных и политических проблем Мехико: от культуры до бедственного положения мигрантов из Центральной Америки» [1, с. 114].

 

Нынешние авторы муралов в своих работах уделяют внимание самым значимым темам современности, которые будут волновать нас еще долгие годы, если не века. Используя красочную палитру и новые техники нанесения рисунка (например, с помощью трафарета), художники расписывают стены, напоминая об исторических событиях, личностях, культурах, проблемах. Среди них выделяются экология, расизм, бедность, религия, отношение человека к миру и многое другое [см.: 5, с. 66]. Российский художник Дмитрий Аске сообщает: «Оно (Монументальное искусство / Мурал) рассчитано на работу художника с вечными темами, с нестареющими ценностями, со взглядом в далекое будущее» [8]. Зарубежный автор, француз Seth, говорит: «Я хочу… чтобы она (стена) могла что-то сказать живущим там людям» [12, с. 169].

 

Одну из указанных выше тем освещает Сэм Бейтс, более известный как Смуг [см.: 11, с. 174]. Он создал произведение, заставляющее подумать о животных, в частности, о птицах. На одной из его картин, находящейся в Глазго, автор изобразил Святого Мунго, проповедника VI века, в современной одежде, держащего в руках птицу [см.: 6]. Эта визуализация отсылает нас к легенде, которая в свою очередь призывает беречь животных. Об этом и многом ином муралам помогают сообщать масштабные размеры. Размер здесь имеет огромное значение. Будучи довольно больших размеров, мурал виден издалека, а значит, может привлечь внимание широкого круга людей. Трансляция такого изображения распространяет визуальные сообщения на сотни метров. «В масштабе влияния и заметности – специфика монументальной живописи» – сказал муралист Рипо [12, c. 132]. Мурал – это, по сути, огромный «экран», влияющий на огромную аудиторию. Он охватывает всех прохожих, являясь культурой повседневности, и не имеет значения, направляется человек мимо или специально идет посмотреть на это монументальное искусство.

 

Масштабностью определяется и другая черта мурала, которая соответствует своей эпохе – массовость, так как массовое искусство есть часть современной культуры. Мурал как часть уличного искусства – явление массовое. Муралист SatOne подчеркивает: «Уличное искусство для художника очень привлекательно: где еще найдешь такую большую аудиторию, такой потенциал для прямого диалога» [11, c. 154]. Свободный доступ к данному творчеству и расположение в удобных для просмотра зонах дает возможность сообщать информацию огромному потоку людей. Как отмечает Эд Бартлетт, говоря об стрит-арте (уличном искусстве) в целом: «…я подсчитал количество людей, которые живут в городах, упомянутых в этой книге. Их оказалось 150 миллионов человек. Это более чем в два раза превышает общее ежегодное количество людей, посещающих 10 самых популярных музеев мира, и каждому из них стрит-арт в той или иной форме доступен ежедневно» [1, с. 6]. Также следует пояснить, что в своей книге автор рассказывает о развитии «уличного искусства» в таких городах, как Амстердам, Афины, Берлин, Лиссабон, Нью-Йорк, Чикаго, Мехико, Стамбул, Буэнос-Айрес и других.

 

Таким образом, объединяя эти две черты мурал-арта, можно сравнить его с огромным экраном, показывающим один канал, рекламным баннером, просвещающим народ, или татуировкой на теле города, которая в большинстве случаев также делается со смыслом.

 

Следует подчеркнуть, что не все муралы используются для благих целей. Большая часть произведений коммуницируют с прохожими, заставляя что-то купить, куда-то пойти, во что-то поверить или кого-то выделить, то есть мурал-арт может быть как рекламой, так и пропагандой или иметь политический характер [см.: 2]. Это не означает, что они бессмысленны и являются просто красивой картинкой. И реклама, и пропагандистские, и политические изображения тоже не лишены информационного смысла (направлены на человека), а художники также высказываются подобным образом, отмечая ту или иную тему.

 

В настоящее время мурал-арт предлагается рынку в качестве нового способа качественной раскрутки брендов. Постоянное мелькание перед глазами продукта или услуги на рынке является знаком успеха. Реклама приобретает теперь новый инструмент, который воплощается в живописи, в частности, в мурале. «Плакаты» такого рода стали популярными во всем мире. Многие крупные бренды сотрудничают с художниками современной монументальной живописи [см.: 2]. Подобные визуальные плакаты есть и в Италии, и в России, и в США, и в Китае, и в других странах. Приведем некоторые примеры.

 

Так, например, популярный бренд Gucci использовал муралы для презентации своей новой коллекции. В 2019 году перед выпуском коллекции pre-fall 2019 эта известная фирма выпустила серию монументальных картин. Как сообщается на сайте, они разукрасили Мехико, Нью-Йорк, Милан, Лондон, Гонконг и Шанхай. Пояснялось, что «креативный директор Gucci Алессандро Микеле вдохновился раскопками античного города Селинунт на острове Сицилия и представил его как символический храм, застывший в веках. На фоне руин храма Геры в современном симпозиуме встречаются друзья и любовники, разговаривают, читают стихи, играют и танцуют. Сюрреалистический коллаж модных образов на фоне руин древней цивилизации перекликаются с древнегреческими и этрусскими фресками» [7].

 

Еще одним примером рекламы стал мурал в Петербурге, созданный группой HoodGraff. Как отмечает один из авторов сборника статей «Эстетика стрит-арта», это произведение вызвало резонанс, и все из-за рекламы [см.: 3, с. 15] Был нарисован портрет актера Милана Марича в образе Сергея Довлатова из последнего фильма А. Германа. Само произведение не вызывало негатива и критики. Испортила восприятие полотна, а также вызвала недовольство лишь одна надпись “Довлатов// в онлайн-кинотеатре OKKO”, так как надпись призывала смотреть фильм в этом онлайн-кинотеатре.

 

Пропаганда – тоже частое явление в мурализме [см.: 1; 10]. На вопрос, что такое мурал-арт сегодня, художник, историк, куратор, сооснователь Института исследования стрит-арта Михаил Астахов так и отвечает: «Это освоение городской среды и площадка для пропаганды…» [8]. Госзаказы, на наш взгляд, – самые выгодные для художников варианты. Говорить с населением от лица правительства очень выгодно. Во-первых, будет предоставлено все необходимое, а во-вторых, мурал останется на стене надолго. Такой проект был запущен «Единой Россией» в 2018 г. Муралы в Акции «Портрет памяти» изображают личностей и предметы гордости, а также ситуации, которые должны поднимать внутренний дух населения. Уже упомянутый ранее Дмитрий Аске поразмышлял и на эту тему: «Сегодня в среде художников “политические высказывания” встречаются достаточно редко. А как визуальная пропаганда, наоборот, муралы используются всё чаще. Например, в Москве, Военно-историческое Общество заказывает художникам-оформителям портреты военачальников, что в принципе, уже визуальная пропаганда» [8].

 

Если говорить про «политические высказывания», многие исследователи отмечают, что ряд муралов, созданных в последнее время на Украине, имеют политический характер. Визуализация, реализующаяся в мурале, здесь используется как политическое оружие. Так, например, Эд Бартлетт говорит: «После акции Евромайдан в 2013 г. и присоединения Крыма Россией в 2014 г. тотальность и содержание городского стрит-арта приобрели более политический характер…» [1, с. 42]. Это же замечает автор из сборника «Эстетика стрит-арта» [см.: 2, с. 69] и социолог из Киева Алла Петренко-Лысак [см.: 9]. Если посмотреть на муралы Киева и других украинских городов, нарисованные известными мастерами своего дела, можно увидеть неприязнь к России. В своих сюжетах они несправедливо говорят о том, что эта страна похожа на огромного и грозного динозавра, к которому все маленькие страны приносят дары, что Украина разрубит эти оковы, которыми их душит Россия, и уберет злобное чудовище с ее территорий, при этом выдвигают свою страну в лидеры, которая будет смотреть на него с высока и т. д. Например, «Возрождение» авторов Джулиан Малланд (Франция) и Алексея Кислова (Украина), «Время перемен» Владимира Манжоса (Украина), «Украинский Святой Георгий» дуэта «Interesni Kazki» (Aec – Алексей Бордусов, Waone – Владимир Манжос) или картина «Говорящий динозавр», сделанный Лерой Ляшенко (Lera Sxemka).

 

После всего сказанного повторюсь, что размеры подобных картин огромны, и это является отличительной чертой мурал-арта. Современные технологии помогают этим визуальным сообщениям распространить свое влияние на огромную аудиторию. Являясь сфотографированными и помещенными в социальные сети, они не теряют своего качества и также коммуницируют со зрителями и, несомненно, передают информацию. В интернете на разных сайтах, в книгах и на телевидении муралы доступны для большого количества людей, интересующихся данным видом искусства. Существуют даже специальные сайты с этим уличным творчеством, которые выступают как виртуальные галереи. Просматривая там картины, посетители имеют возможность увидеть изображения из разных стран, не выходя из дома, а также удаленные друг от друга на огромные расстояния. Но, надо отметить, что бывает не просто догадаться о скрытом смысле работы автора, так как код мурала в большинстве случаев предназначен для той местности, культуры, где нарисован.

 

Все сказанное выше дает возможность сделать вывод о том, что «монументальная живопись», начатая еще мексиканцами, способствует коммуникации с людьми, передавая информацию, и, более того, специально создавалась для этих целей. В настоящее время такой вид творчества продолжает расширять свое влияние, опираясь на размеры, яркость красок и свободную доступность. Надо подчеркнуть, что, каким бы ни был мурал-арт, будь то послание властей людям, а, может, наоборот, художника властям, будь то проблема, стоящая на периферии общественного сознания или память истории, или личности, а, может, обычная реклама или пропаганда, но в любом случае нельзя отрицать того, что он является переносчиком сообщений, коммуникатором информации между художником и народом, смысл которой, конечно, не всегда удается сразу разгадать. Современные же технологии помогают донести эту информацию и коммуницировать с огромными аудиториями.

 

Список литературы

1. Бартлетт Э. Стрит-арт: за свободным искусством по миру. – М: Эксмо, 2017. – 224 с.

2. Mural – The History and the Meaning // Widewalls. – URL: https://www.widewalls.ch/what-is-a-mural-the-history-and-meaning (дата обращения 12.10.2019).

3. Эстетика стрит-арта: сборник статей / под общ. ред. К. А. Куксо. – СПб.: СПбГУПТД, 2018. – 96 с.

4. Ходж А. Н. История искусства: Живопись от Джотто до наших дней. – М.: Кучково поле, 2017. – 208 с.

5. Поносов И. Искусство и город: Граффити, уличное искусство, активизм. – М.: Игорь Поносов, 2016. – 208 с.

6. Сэм Бейтс: новая фотореалистичная фреска на кирпичной стене старого здания в Глазго // Музей дизайна. – URL: https://museum-design.ru/sam-bates-novaja-fotorealistichnaja-freska-na-kirpichnojj-stene-starogo-zdanija-v-glazgo (дата обращения 12.10.2019).

7. Муралы для рекламной кампании Gucci // Интерьер+Дизайн. – URL: https://www.interior.ru/design/art/6781-fond-cartier-novyj-vzglyad-na-intellekt-rastenij.html (дата обращения 12.10.2019).

8. Монументальное уличное искусство. Мурал. // Excoda Magazine. – URL: http://excoda.ru/mural (дата обращения 12.10.2019).

9. Cтенография: о чем молчат муралы Киева? // 34travel. – URL: https://34travel.me/post/street-art-kyiv (дата обращения 12.10.2019).

10. Аргентинский проект, фиксирующий стрит-арт во всей Латинской Америке // GlovalVoices. – URL: https://ru.globalvoices.org/2019/04/27/82981/ (дата обращения 12.10.2019).

11. Вальде К. Мурал XXL. Монументальная настенная живопись. – М.: Искусство XXI век, 2016. – 192 с.

 

References

1. Bartlett E. Street Art [Srit art: za svobodnym iskusstvom po miru]. Moscow: Eksmo, 2017, 224 p.

2. Mural – The History and the Meaning. Available at: https://www.widewalls.ch/what-is-a-mural-the-history-and-meaning (accessed 12 October 2019).

3. Kukso K. A. (Ed.) Aesthetics of Street Art: Collection of Articles [Estetika strit arta: sbornik statey]. Saint Petersburg: SPBGUPTD, 2018, 96 p.

4. Hodge A. N. The History of Art: Painting from Giotto to the Present Day [Istoriya iskusstva: Zhivopis ot Dzhotto do nashikh dney]. Moscow: Kuchkovo pole, 2017, 208 p.

5. Ponosov I. Art and the City: Graffiti, Street Art, Activism. [Iskusstvo i gorod: graffiti, strit art, aktivizm]. Moscow: Igor Ponosov, 2016, 208 p.

6. Sam Bates: A New Photorealistic Mural on the Brick Wall of an OldBuilding in Glasgow [Sem Beyts: novaya fotorealistichnaya freska na kirpichnoy stene starogo zdaniya v Glazgo]. Available at: https://museum-design.ru/sam-bates-novaja-fotorealistichnaja-freska-na-kirpichnojj-stene-starogo-zdanija-v-glazgo (accessed 12 October 2019).

7. Murals for the Gucci Advertising Campaign [Mural dlya reklamnoy companii Guchi]. Available at: https://www.interior.ru/design/art/6781-fond-cartier-novyj-vzglyad-na-intellekt-rastenij.html (accessed 12 October 2019).

8. Monumental Street Art. Mural [Monumentalnoe ulichnoe iskussnvo. Mural]. Available at: http://excoda.ru/mural (accessed 12 October 2019).

9. Shorthand: What Are the Murals of Kiev Silent About? [Stenografiya: o chem molchat muraly Kieva]. Available at: https://34travel.me/post/street-art-kyiv (accessed 12 October 2019).

10. Argentine Project Fixing Street Art in All Latin America [Argentinskiy proekt, fiksiruyuschiy strit art vo vsey Latinskoy Amerike]. Available at: https://ru.globalvoices.org/2019/04/27/82981/ (accessed 12 October 2020).

11. Walde C. Mural XXL [Mural XXL. Monumentalnaya nastennaya zhivopis]. Moscow: Iskusstvo XXI vek, 2016, 192 p.

 
Ссылка на статью:
Гриднев В. А. Мурал-арт как способ коммуникации в современной культуре // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 2. – С. 56–66. URL: http://fikio.ru/?p=4024.

 
© В. А. Гриднев, 2020.

УДК 94 (470.23–25)_061(=162.1)“1918–1929”

 

Работа выполнена при поддержке Центра польско-российского диалога и взаимопонимания (договор №7/2019 от 19.06.2019 г.)

 

Смирнова Тамара Михайловна – федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения», кафедра истории и философии, профессор, доктор исторических наук, профессор, Санкт-Петербург, Россия.

Email: mokva@inbox.ru

190000, Россия, Санкт-Петербург, Большая Морская ул., д. 67,

тел.: 8(812)708-42-05.

Аннотация

Состояние вопроса: Светская культурная жизнь национальных меньшинств, проживающих в мегаполисах, недостаточно изучена. Деятельность национальных клубов и дома просвещения – организованных форм светской культуры советских поляков Петрограда – Ленинграда в предвоенный период – была разнообразной и интересной, хотя находилась в рамках государственной идеологии. Становление этих учреждений отражает культурную и национальную политику России 1920-х гг.

Результаты: Обширные архивные материалы и другие источники позволяют воссоздать основные направления деятельности польских культурных организаций Петрограда – Ленинграда. Первоначально это были: в дореволюционную эпоху – Дом польский «Огниско» и польский клуб «Промень», затем с 1918 года – Польский Народный Дом, в котором, в свою очередь, базировались клуб польских коммунистов «Третий Интернационал», Польский культурно-просветительный Союз инвалидов. Здесь же находились бесплатные курсы чтения, письма и счета, а также профессиональные курсы и был открыт Народный университет. Национальные клубы и дом просвещения имели целью воспитание советского поляка – гражданина СССР, интернационалиста, атеиста, активного участника общественной жизни страны – при сохранении национальной идентичности и родного языка.

Выводы: Проведенное исследование показывает, что взаимодействие национальной культуры, идеологических постулатов, социально-экономической реальности и политики в эту эпоху было неоднозначным и противоречивым.

 

Ключевые слова: Санкт-Петербург; Петроград; Ленинград; Полония; польская диаспора; клуб; дом просвещения; коренизация; культурно-просветительная работа.

 

The Formation of Soviet Polish Clubs and the House of Education

in Petrograd – Leningrad (1918–1920s)

 

This work was supported by the Center for Polish-Russian Dialogue and Mutual Understanding (Contract No. 7/2019, 19 June 2019).

 

Smirnova Tamara Mikhailovna – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of History and Philosophy, Professor, Doctor of History, Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: mokva@inbox.ru

67, Bolshaya Morskaya st., Saint Petersburg, 190000, Russia,

tel.: 8 (812) 708-42-05.

Abstract

Background: The secular cultural life of national minorities living in megalopolises is not well understood. The activities of national clubs and the House of Education – organized forms of secular culture of the Soviet Poles in Petrograd – Leningrad during the prewar period – were diverse and interesting, although they were part of the state ideology. The formation of these institutions reflects the cultural and national policies of Russia in the 1920s.

Results: Extensive archival depositories and other sources allow us to recreate the main activities of Polish cultural organizations in Petrograd – Leningrad. These include Polish House “Ognisko”, Polish club “Promen”, Polish People’s House, in which, in turn, the club of Polish Communists “Third International”, the Polish Cultural and Educational Union of the Disabled were founded. There free courses in reading, writing and arithmetic, as well as some professional courses were run and the People’s University was established. National clubs and the House of Education aimed to educate the Soviet Poles – citizens of the USSR, internationalists, atheists, active participants in the country’s public life, while maintaining their national identity and native language.

Conclusion: The study shows that the interaction of national culture, ideological postulates, socio-economic reality and policy in this epoch was ambiguous and controversial.

 

Keywords: Saint Petersburg; Petrograd; Leningrad; Polonia; Polish diaspora; club; education house; indigenization; cultural and educational work.

 

Санкт-Петербург исторически является центром российской полонии – польской диаспоры на Востоке. В столице империи в конце XIX – начале XX в. издавались польские газеты, активно работали многочисленные польские общества – благотворительные, досуговые, культурно-просветительные, спортивные, корпоративные, женские. Светская культурная жизнь петербургской полонии концентрировалась в Доме польском «Огниско» на Троицкой ул., 13. В Петербурге работал также единственный легальный рабочий клуб – польский клуб «Промень» за Нарвской заставой. В годы Первой мировой войны, когда польское население Петрограда выросло с 65 до 100 тыс. человек за счет беженцев, открылись школы с польским языком преподавания, Высшие польские курсы, два польских театра. Февральская и Октябрьская революции 1917 г. значительно активизировали политическую жизнь польского Петрограда, усиленную с 1918 г. репатриационными процессами.

 

Советская национальная политика провозглашала развитие культур всех народов страны на родных языках (политика коренизации), для чего создавалась система государственных учреждений – учебные заведения разного уровня, клубы, издательства, библиотеки и т. п. Большое внимание уделялось клубной работе «на советской платформе» среди взрослого населения разных национальностей.

 

Первым советским польским учреждением клубного типа в Петрограде, созданным частично на принципах общественной самодеятельности, стал Польский Народный Дом, открытый 5 мая 1918 года на Моховой ул., 34. Официальным организатором Дома был Польский отдел Комиссариата по делам национальностей (Комнац) Союза коммун Северной области (СКСО) – территориального областного объединения восьми губерний с центром в Петрограде. Коллегия Комнаца определила цель работы Дома: «Объединение и сплочение всех отдельных культурно-просветительных пролетарских организаций и сосредоточение культурной, художественной и умственной части жизни польских рабочих масс, находящихся в пределах влияния польского нацотдела» [ЦГА СПб, Ф. Р-75, Оп. 2, Д. 1, Л. 6].

 

Польский Народный Дом был преемником рабочего клуба «Промень» и Польского Дома «Огниско» и пользовался поддержкой широких масс трудящихся и военнослужащих поляков Петрограда, став на некоторое время центром польской культурной жизни города. В Народном Доме работало несколько организаций: 30 мая 1918 г. здесь был открыт клуб польских коммунистов «Третий Интернационал» (совместный клуб двух партий – Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ) и левого крыла Польской социалистической партии (ППС-левица), в июне – Польский культурно-просветительный Союз инвалидов. Здесь же находились бесплатные курсы чтения, письма и счета, а также профессиональные курсы и открыт Народный университет. Задачами Народного университета отдел культуры и просвещения Польского комиссариата считал демократизацию науки, то есть «доступность знания широким массам, познание мира, жизни вообще и общества, прав и возможностей, которые превращают человека в сознательного творца будущего». К обучению на курсах и в Народном университете приглашались рабочие, солдаты и беженцы. Лекции читали В. Матушевский, Б. Мандельбаум, Нойдинг, Влошевский и другие. В духе времени Польский Народный дом назывался также Польским Пролеткультом [см.: 1, с. 31; 2, с. 4; 3, с. 7; 4, с. 5; 5. с. 7; 6, прил.; 7, с. 7; 8; 9; ЦГА СПб, Ф. Р-75, Оп. 2, Д. 1, Л. 6 об.; Ф. 143, Оп. 4, Д. 8, Л. 29; ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10632, Л. 15, 25].

 

Классовая ориентированность Народного Дома всячески подчеркивалась его руководством. Польский Народный Дом был оформлен «художниками-пролетариями», была организована постоянная выставка творчества польского пролетариата. Для ее формирования администрация Народного Дома в июле 1918 г. обратилась к трудящимся-полякам с воззванием, в котором говорилось о необходимости «пробудить к жизни» культурные силы польского пролетариата. Инструментом этой необходимой работы служит Народный Дом – новый очаг пролетарской культуры. Народный Дом приглашал присылать свои стихи, песни, рисунки, портреты, живопись, скульптуру и «вообще все, что могло бы иметь художественную ценность». При этом «неважно, если плоды вашей мысли и вдохновения не будут воплощены в идеальную форму или иметь недостатки. Все, что вы принесете, будет принято и найдет применение и использование на Постоянной выставке в Народном Доме, которая покажет культурную жизнь пролетария». Воззвание заканчивалось призывом: «Да здравствует Народный Дом, как очаг пролетарской культуры!» [10].

 

В 1918 г., по данным Наркомнаца, на Северо-Западе РСФСР было сосредоточено 200 тыс. поляков. Комиссариат по польским национальным делам зарегистрировал в том же году в Петроградской губернии 66002 польских беженца [см.: 11, s. 215, 223–224] (из примерно 1,5 миллиона на территории бывшей Российской империи [см.: 12, с. 8]), но уже к концу того же года петроградская польская диаспора значительно сократилась в результате начавшейся реэвакуации беженцев. Только за сентябрь 1918 года из Петрограда на родину было отправлено 14 составов с польскими беженцами и пленными, общей численностью 10 тыс. чел. [см.: 13]. Но в конце 1918 года массовая отправка беженцев на родину была прекращена «по политическим и техническим причинам» – имеется в виду комплекс различных мотивов: окончание мировой войны и революция в Германии, разгорающаяся гражданская война в Советской России, иностранная интервенция, недостаток средств и сил для реэвакуации и т. п.

 

В 1919 г. вместо Народного Дома, по тому же адресу – ул. Моховая, д. 34 – начал работать польский клуб имени Я. Тышки. В 1920 году действовали уже три польских клуба – оживление клубной работы среди поляков Петрограда было связано с советско-польской войной 1920 года, что потребовало усиление пропагандистской работы среди постоянного и временного (беженцы и военнопленные) польского населения. Все клубы носили имена видных деятелей польской социал-демократии: упомянутый им. Я. Тышки[1], им. Т. Фаберкевича[2], (Нарвский пр., д. 16 – в помещении бывшего клуба «Промень») и клуб им. Б. Веселовского[3] (Канатная ул., д. 22 – в бывшем Доме общества «Польская школьная Матица»). Некоторое время работал еще один польский клуб в доме 17 по Троицкой ул. [см.: 14; 15, с. 40; 16, с. 74; ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10755, Л. 12 об.; Д. 10649, Л. 3].

 

Все клубы назывались народными, но чаще – коммунистическими. Клубы работали «на советской платформе», их деятельность координировало Объединенное руководство польских народных клубов. При клубах работали школы грамоты и политшколы, библиотеки и читальни с литературой на родном языке и польскими коммунистическими газетами, а также художественные кружки.

 

3–5 июня 1920 г. в Петрограде проходила конференция польских коммунистов, на которой была принята специальная резолюция «О культурно-просветительных задачах», посвященная в основном вопросам школьного обучения и ликвидации неграмотности на родном языке. Культпросветработа определялась как один из видов партийной работы, так как борьба с невежеством широких масс должна была способствовать их политическому воспитанию: «Народная некультурность была всегда опасным врагом коммунизма, ныне, в период диктатуры пролетариата, она более грозна, чем когда-либо, особенно в момент, когда мы переходим от борьбы с внешним врагом к внутреннему строительству… Некультурность польских масс делает их элементом, враждебным Советской власти… борьба с несознательностью польских масс, подготовка их к сознательному участию в строительстве новой жизни, является долгом поляков-коммунистов… Коммунисты-поляки должны заботиться о детях польской бедноты, дать им школу, где преподавание велось бы на понятном им языке, школу, которая подготовила бы из них достойных граждан коммунистического общества». Культпросветработу следовало вести в тесной связи с политической, в связи с чем партийным органам, в том числе Центральному бюро Польской секции, вменялось наблюдение за просветительской работой и оказание необходимой помощи в ее проведении, а также подготовка новых кадров культпросветработников [15, с. 68–69].

 

В июле 1920 г. Объединенное руководство польских клубов Петрограда выпустило листовку на польском языке «Korzystajcie z Klubów Ludowych!» [ГМПИР, Ф. II, № 17783] («Пользуйся народными клубами!») (перевод мой. – Т. С.). Документ хорошо передает атмосферу времени, с его преувеличением классового подхода и пролетарской солидарности вместе с недооценкой национального чувства – несмотря на то, что «в большом мире» идет советско-польская война.

 

«Товарищи, граждане!

Без развлечения человек обойтись не может. Невозможен без него хороший отдых, который только и может дать силы для новых трудов.

Где же искать это развлечение? Развлечения разумного и честного, которое дает настоящий отдых? Где встретиться со знакомыми, поговорить о том, о сем, повеселиться и при этом научиться чему-нибудь интересному и полезному?

Прежде всего в народном клубе.

Когда-то, при старом порядке, клуб был для народных масс абсолютно недоступен. Это было место встречи, развлечений и отдыха привилегированных слоев, господ и властителей мира. Для народных масс оставалась тесная, смрадная нора, издевательски называемая жильем, улица и пивная, где человек, ища отдыха, находил лишь мгновение забытья своей нищеты, платя за это остатками здоровья.

Только октябрьская революция вместе с другими завоеваниями дала трудящемуся народу возможность разумного, веселого, настоящего отдыха. Ее детищем стали народные клубы, о которых идет речь. Нужно научиться пользоваться этой возможностью.

Польский трудовой люд, живущий здесь, в Советской России, меньше других умеет пользоваться всеми завоеваниями революции. А надо бы, чтобы пользовался ними хотя бы наравне с другими, если не больше. Кто здесь родился и хочет остаться тут навсегда, не должен ни в коей мере оставаться позади, не должен ни в коем случае по собственной воле быть какой-то золушкой, приткнувшись у дальнего угла стола, за который его пролетарская Великая Революция.

Кто намерен после окончания войны, после нашей победы над этим преступным шляхетско-капиталистическим правительством наемников мировой буржуазии, которое сейчас сидит в Варшаве на троне из штыков и массам беженцев закрывает путь на родину, тот должен помнить: когда он вернется к родному порогу, его прежде всего спросят: что ты нам принес из Советской России, из страны свободы трудящихся, принес, что ты сделал, чему научился, что видел.

Будут от нас требовать на родине, чтобы мы их научили, как работать для всеобщего счастья, как строить здание общей коммунистической жизни, будут в нас видеть людей, которые несут свет, отсюда воспринятый.

А кто этого не сможет принести с собой на родину из Советской России, на того будут смотреть, как на чудака или калеку, потому что таким он действительно и является.

Это тоже обязанность каждого поляка перед самим собой и перед отчизной, принимать самым активным образом участие в этой общей народной жизни, которую создала октябрьская революция.

А одним из очагов этой жизни и являются народные клубы.

Посети польские клубы на Моховой ул., 34, на Нарвском проспекте, 16, на Канатной ул., 22. Если будет нужно, откроем еще больше. Вы найдете в этих клубах богатые библиотеки и читальни, газеты, настольные игры. Найдете здесь науки, развлечения и отдых, беседы, лекции, театральные представления и концерты, общие экскурсии в музеи и за город. Запись и пользование всем этим – бесплатное.

Здесь ты увидишь и узнаешь лучше, чем где бы то ни было, что трудящиеся в Советской России – хозяева своей судьбы.

Так вступай массово в ряды постоянных членов клубов, пользуйся ими как можно шире, приходи на собрания, приходи в каждую свободную минуту, чтобы провести ее вместе с другими, а не спрятавшись, как улитка в своей скорлупе.

Пусть польский трудящийся люд сполна пользуется всеми завоеваниями революции. Это его право и обязанность. Этого ждет от него и Советская Россия, которая хочет иметь равных граждан, и наша отчизна, сегодня еще находящаяся в неволе кровавых приспешников Пилсудского, которая с нетерпением ждет минуты воссоединения с нами в общем труде для всеобщего счастья.

Пусть же польские народные клубы станут живым очагом мысли и просвещения, из которых над стеной штыков несется в Польшу призыв:

Да здравствует победа трудящихся во всем мире!

Да здравствует рабочая революция в Польше!

Да здравствует Советская власть! Пусть она скорее и в Польше восторжествует!

Объединенное Правление Польских Народных Клубов.

Петербург, июль 1920 года».

 

Из содержания листовки следует, что основной целью деятельности рабочих клубов было идеологическое воспитание на родном языке, а ее адресатами были как постоянно живущие в Петрограде и губернии поляки, так и польские беженцы и военнопленные мировой войны, ожидающие возвращения на родину. По данным губернского статистического отдела на 28 августа 1920 г., постоянного польского населения в Петрограде насчитывалось 24 793 чел. (3,4 % всех жителей города, которое равнялось 722 тыс.), в уездах губернии – 10 518 чел., всего 35 311 чел. Постепенно возобновлялась реэвакуация беженцев, и к осени 1920 г. из Петроградской губернии в целом было репатриировано 19 042 человек польских беженцев [см.: 17, с. 64–65; ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10758, Л. 8].

 

Основными видами работы польских клубов в этот период были собрания с политическими докладами, лекции, лекции-концерты и массовые концерты-митинги. Так, за одну неделю в октябре 1920 г. в польских клубах было проведено 6 лекций и 3 концерта-митинга, один из которых – «в пользу Запфронта» (т. е. польского фронта). На этом митинге было собрано: 2 шинели, 2 пары брюк, 1 гимнастерка, 1 теплая жилетка, 1 пара белья, 3 карандаша, 6 коробок спичек, 60 шт. папирос, 1 фунт табаку и 13 778 руб. деньгами [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10648, Л. 5 об.]. О многом говорит этот перечень подарков незнакомым воинам – ведь в городе уже давно голодно и холодно!..

 

Условия работы культурно-просветительных учреждений значительно осложнились к концу 1920 г., и в Петрограде в этот период осталось два польских клуба – им. Тышки и им. Фаберкевича. С 20 ноября по 31 декабря 1920 г. в первом из них было проведено 10 мероприятий, в том числе общее собрание членов клуба, собрание коммунистов, конференция заведующих политико-просветительных учреждений, доклад «История декабристов», митинги на темы «Что происходит в Польше», «Мирное строительство в Советской России», «Неделя ребенка», детский утренник «Что советская власть дала детям (Дети прежде и теперь)», лекции-концерты «Музыка Чайковского» и «Музыка Даргомыжского». Клуб им. Фаберкевича провел митинг о текущем моменте, с выделением темы «Что происходит в Польше», и театральный вечер [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10651, Л. 2–2 об.].

 

В марте – июне 1921 г. в Петрограде находился новый польский контингент – 4 тыс. польских военнопленных уже советско-польской войны [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10731, Л. 5–13]. В целом к концу 1921 г. поляков в Петроградской губернии, по данным польской секции РКП(б), насчитывалось около 45 тыс. чел., из них в Петрограде 30 тыс. чел., в губернии – около 15 тыс. чел. Эти данные включают также беженцев – около 23 тыс. чел. (в Петрограде – 10 тыс., в уездах – 13 тыс.). Из всего польского населения Петрограда и губернии в этот период совершенно не владели русским языком 5 %, а 30 % знали его плохо [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10755, Л. 12]. Однако есть данные о том, что в этот период в Петрограде и губернии насчитывалось около 70 тыс. поляков, не считая беженцев и военнопленных [см.: 18, с. 37].

 

Переход к нэпу вызвал спад финансируемой государством культурно-просветительной деятельности, и в первой половине 1921 г. в Петрограде работал только один польский клуб – им. Я. Тышки. В отчете Польского бюро агитации и пропаганды при Петербургском комитете РКП(б) перечислены мероприятия этого клуба: 6 февраля состоялся митинг «Отношения в Польше», в котором приняло участие 55 человек; 12 февраля – митинг-спектакль для военнопленных (220 чел.), а 28 февраля была устроена дискуссия «Почему польское правительство оттягивает заключение мира» (25 чел.) [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10731, Л. 1]. В мае в этом клубе был показан спектакль «Пролетариат и 1 Мая», присутствовало 250 чел. Польские военнопленные участвовали также в мероприятиях Клуба федерации иностранных Советов: так, 6 февраля митинг военнопленных в этом клубе собрал в целом 550 чел. [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10731, Л. 8].

 

В июне 1921 г. на Кирилловской ул., 19, в прекрасном учебном здании («Стеклянный дом», или Дом Кербедзя) закрытого к этому времени Воспитательно-ремесленного заведения ксендза А. Малецкого, был открыт Польский клуб коммунистической молодежи, при котором работали литературный и драматический кружки и библиотека [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10731, Л. 11–11 об.].

 

Между тем происходили изменения численности польского населения Петрограда. К сентябрю 1921 г. работа среди военнопленных была «почти закончена», они и основная масса беженцев репатриировались. Рижский мирный договор, заключенный 18 марта 1921 г. по итогам советско-польской войны между Россией и Украиной, с одной стороны, и Польшей, с другой, содержал специальную статью (ст. VI) об оптации иностранного гражданства бывшими подданными Российской империи, родившимися или жившими на территории бывшего Царства Польского или территорий, вошедших в состав Польши, а также их потомками, которые «ясно засвидетельствовали свою приверженность к польской нации» [19, с. 619–658]. На основании этого договора часть поляков, проживавших в Петрограде, репатриировалась в Польшу, однако многие остались в России, включившись в новую жизнь страны.

 

В декабре 1922 г. Польская секция (Польсекция) губернского комитета ВКП(б) среди своих национальных учреждений снова называет два клуба – им. Тышки и им. Фаберкевича, а также Центральную польскую библиотеку [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10758, Л. 8].

 

Постоянное польское население Петрограда по городской переписи 15 марта 1923 г. насчитывало уже 30704 чел. [см.: 20, с. 236], что составляло 2,9 % всех петроградцев (1 млн. 71 тыс. чел.). Первая Всесоюзная перепись 1926 г. дает цифру поляков-жителей Ленинграда 33 659 чел. (2,1 % от общей численности населения 1,6 млн. чел.), а в границах созданной в августе 1927 г. укрупненной из нескольких губерний Ленинградской области поляков проживало 50 974 чел. [см.: 21, с. 100–103]. При этом польский язык назвали своим родным языком около 43 % всех поляков СССР, русский же язык в качестве родного назвали 20 % поляков [см.: 22, с. 36].

 

Таким образом, в русле советской политики коренизации национальной культуры численность польского населения Ленинграда и преимущественное использование им родного языка делали необходимым функционирование специальных культурно-просветительных учреждений – национальных клубов. Однако с 1923 по начало 1925 г. такого клуба в городе не существовало.

 

Отчасти это связано с непродолжительным перерывом в деятельности Польской секции Губкома ВКП(б) в начале 1923 г. и переориентацией ее внимания на польские учебные заведения – школы и педагогический техникум, а также с ликвидацией Петроградского губернского отдела по делам национальностей (ноябрь 1923 г.), организационной неразберихой и недостатком квалифицированных кадров. Но отсутствие польского клуба в Петрограде отрицательно сказывалось на работе среди взрослого населения, и Польсекция добилась решения Губполитпросвета об открытии клуба с начала 1925 г. Однако еще в мае 1925 г. клуба не существовало, так как городской Отдел коммунального хозяйства не выделял для него помещения [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 10970, Л. 2, 5].

 

Наконец, летом 1925 г. в самом центре города, на проспекте Володарского (Литейном), 42, в бывшем особняке княгини З. Юсуповой, был открыт Польский клуб им. Ю. Мархлевского[4] (он именовался также Центральным польским клубом). На 1 февраля 1926 г. в польском клубе числилось 800 членов, работали кружки польского языка (12 чел.), хоровой (40), драматический (15), техники движения (45) и антирелигиозный (25) [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11008, Л. 2]. Через год в клубе, являвшемся уже частью домпросвета, насчитывалось 1057 членов, из них почти половину – 42 % – составляла молодежь [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11101, Л. 1]. Работой среди молодежи руководила юнсекция (юношеская секция) клуба.

 

Однако местоположение клуба, делавшее его равно доступным для всех районов, признавалось неудачным, так как находилось вдали от рабочих районов, и в клуб нужно было ехать на трамвае. При этом как-то не учитывалось, что клуб в любом «рабочем», то есть окраинном районе, будет гораздо недоступнее для жителей других окраинных районов. Но именно расположение клуба в центре называлось основной причиной того, что в конце 1920-х гг. основную массу его посетителей составляло «мещанство»: из 1278 членов клуба рабочих было только 451 чел., остальные – служащие (222 чел.) и 605 «прочих» [23, с. 219], то есть школьники, студенты, домохозяйки и т. п. (Правда, в других документах подчеркивается, что эти «прочие» – члены семей рабочих и служащих). Клуб, тем не менее, вызывал интерес со стороны польских рабочих – так, в апреле 1926 г. поляки – члены и кандидаты в члены ВКП(б) завода «Большевик» на своем организационном собрании интересовались записью в члены клуба им. Мархлевского [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11588, Л. 9].

 

* * *

С середины 1920-х гг. в Ленинграде создаются национальные дома просвещения (домпросветы, или ДПР) – государственные учреждения для идеологической работы среди национальных меньшинств на родном языке. Советизация национальных меньшинств требовала комплексного подхода, что выражалось в объединении в домпросвете разных направлений деятельности: от политического просвещения (низшего и высшего уровня, вплоть до школ пропагандистов), общеобразовательной подготовки (от ликвидации неграмотности и до курсов по подготовке в техникумы и вузы), антирелигиозной работы, военно-оборонной подготовки и т. п., а также культурно-просветительной работы, организации досуга и развития художественного творчества. Эта культурная, досуговая и творческая составляющие деятельности на первых порах выделялись в клуб, входящий в состав дома просвещения в качестве отдельного звена, со своим заведующим, подчиненным общему руководству ДПР. Но поскольку оба подразделения работали вместе и на одной материальной базе, на практике было не всегда возможным выделить деятельность каждого в отдельности, и в документах часто равноправно использовались оба названия – клуб и домпросвет. Однако клубная форма работы предусматривала членство и членские взносы, что было совершенно несвойственно политпросветработе, рассчитанной на самый широкий охват соответствующего национального контингента. По мере создания новых национальных домпросветов клубная работа организационно перестает существовать как отдельное направление и к концу 1920-х становится второй основной составляющей деятельности ДПР – национального советского политико- и культурно-просветительного учреждения. Постепенно из документооборота исчезает термин «клуб», и единственным официальным названием учреждения становится «дом просвещения», хотя в обиходе по-прежнему используется старое название.

 

Летом 1926 г. на базе клуба имени Мархлевского создается Польский Дом просвещения для работы среди польского населения Ленинграда. Преобразование клуба в домпросвет – комплексное учреждение более высокого уровня – требовало расширения и усложнения состава работников, так что их подбор продолжался еще в августе и сентябре [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11589, Л. 1–2].

 

Второе название (домпросвет) стало единственным только с начала 1930-х годов.

 

* * *

Осознание важности национальных клубов и домов просвещения вызывало пристальное внимание к ним со стороны партийных и советских органов, осуществлявших как идеологическое руководство, так и контроль деятельности этих политико-культурно-просветительных учреждений. Однако оценка работы польского клуба им. Мархлевского во второй половине 1920-х гг. была неоднозначной. Так, в феврале 1927 г. в «Итоговом докладе по обследованию клубов нацмен» Губполитпросвета констатируется, что «в Польском клубе, где аудитория избалована танцами, платными кино и художественной частью, лекции проходят слабо» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11108, Л. 3]. Польская секция подотдела нацмен Ленинградского губкома ВКП(б) в своем отчете в мае 1927 г., характеризуя уже почти годичную работу Польского домпросвета, настроена более оптимистично, хотя отмечает недостатки: массовая работа страдает однообразием форм, еще слаба организационно и в художественном отношении, несколько кружков распались, работа среди женщин в зачаточном состоянии, руководство юнсекцией неудовлетворительное. В то же время названы и некоторые достижения: проведено 20 вечеров с политическими докладами, 10 лекций на значимые научные и общественные темы, 10 кино-лекций, два семейных вечера, вечер вопросов и ответов, две экскурсии, шесть утренников для детей с художественной частью и демонстрацией кинофильма. Остались кружки, хорошо спаянные изнутри интересом участников (хоровой, драматический, музыкальный, кройки и шитья, спортивный), с общим количеством участников 211 человек. В библиотеке 500 читателей, в читальню выписывается 20 газет и журналов. Отмечаются все праздники «красного календаря» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11157, Л. 3].

 

Существовал и более критический взгляд на работу Польского клуба – домпросвета. Так, один из отчетов констатирует: «В основном и целом клуб работает довольно вяло и почти совсем не отрывает польских масс от костелов, не советизирует их и не ведет среди них массовой советской культ.-просв. работы». Отмечалось, что ксендзы ведут агитацию против клуба и запрещают верующим посещать его. Польское консульство в Ленинграде также «интересуется клубом… пыталось срывать работу клуба изнутри путем организации при нем кружков из числа преданных и завербованных людей». В клубной библиотеке (11 тыс. томов) имелось много польских дореволюционных изданий (вся художественная литература), что давало проверяющим основания назвать ее «контрреволюционной и национально-шовинистической литературой» и сделать опасный идеологический вывод «о наличии антисоветского элемента в составе администрации и членов клуба» [23, с. 219–220].

 

Следует отметить, что в связи со смешением в данный период понятий «клуб» и «домпросвет» не представляется возможным точно определить, к какому именно учреждению относится вышеприведенная оценка. Видимо, следует рассматривать их работу в целом. Собственно, таким и был подход Польсекции. Так, в резолюции совещания поляков-уполномоченных заводов и фабрик 15 сентября 1926 г. пункт 3-й гласил: «Оказывать всяческую помощь Домпросвету им. Мархлевского в его политпросветработе, вербовать членов клуба, библиотечки, читальни и кружков» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11586, Л. 6]. В осенне-зимний период 1927/28 гг. Польсекция дала задание фракции ВКП(б) в Польском ДПР «провести мероприятия по усилению и оживлению работы польдомпросвета» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11600, Л. 3].

 

Представители Польбюро информировали поляков – заводских уполномоченных о проведении всесоюзной переписи населения 1926 года, в ходе которой необходимо дать полные сведения о своей национальности: «Разъяснить рабочим массам, чтобы никто не уклонялся от регистрации и полнее давал сведения о себе для проведения правильной политики нацменьшинств, и не скрывал своей национальности» (курсив мой. – Т. С.). Последнее обстоятельство представляется странным, но объясняется распространенными опасениями: «имеются малосознательные, особенно женщины, которые боятся сокращения, если будут причислены к нацменьшинству» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11586, Л. 7 об. – 8].

 

На советских поляков возлагались большие надежды в духе идеологической «народной дипломатии». Так, 25 мая 1926 г. на общем собрании поляков, работающих на заводе «Большевик», с подачи представителя Польбюро было принято постановление: «Всем полякам проживающим в СССР необходимо поддерживать письменную связь с родственниками, проживающими в белой Польше – разъясняя им путь по которому идет Советская власть у нас и по которому ведет их панство-эксплуататоров. <…> Имеющийся в Ленинграде Центральный Клуб им. Мархлевского, через него и необходимо будет вести намеченную работу» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11588, Л. 10 об.] (орфография источника. – Т. С.).

 

Клуб обслуживал польский контингент не только на стационаре, но и на «периферии» – непосредственно на фабриках и заводах с компактной массой работающих-поляков. Клуб присылал докладчиков на общие собрания поляков, в том числе по требованию рабочих [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11588, Л. 11], артистов художественной самодеятельности [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 8, Д. 133, Л. 8], формировал библиотеки-передвижки [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11558, Л. 6] и т. п. Осенью 1927 г. работали 14 библиотечек-передвижек на заводах и предприятиях [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11594, Л. 5].

 

В ДПР проводились крупные районные мероприятия: так, 11 декабря 1926 г. агитационно-пропагандистский отдел Выборгского РК ВКП(б) провел в домпросвете совещание с повесткой дня: создание актива на местах; об участии в рождественской антирелигиозной кампании; о работе по усилению польской печати; перевыборы районной «тройки» по работе среди поляков; выделение представителя в антирелигиозную комиссию [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11586, Л. 13].

 

В июле 1927 г. в Ленинграде проходила «Неделя обороны», в ходе которой в Польском ДПР был торжественно открыт стрелковый кружок, а Польсекция подотдела нацменьшинств Губкома ВКП(б) провела в домпросвете тематический вечер с докладом. В это же время началась губернская кампания по сбору средств на сооружение танка «Феликс Дзержинский»[5] [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11157, Л. 6]. К декабрю 1927 г. комиссия по сбору средств провела около 50 собраний в домпросвете, на фабриках и заводах Ленинграда, работа продолжалась до февраля 1928 г. – до передачи танка государству [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 8, Д. 96, Л. 2–3; Д. 132, Л. 3].

 

В конце 1920-х гг. при Польдомпросвете начали работать общеобразовательные курсы.

 

* * *

Во всех национальных домах просвещения выпускались стенные газеты с материалами преимущественно на родных языках. «Стенная печать» рассматривалась в качестве младшего партнера «больших» средств массовой информации и агитации, важного средства политического воспитания. При этом у стенной печати даже были преимущества: она была ближе к своим читателям, в ней освещались местные вопросы, к ней проще было обратиться, она была доступна даже тем, кто не выписывал и не читал центральную прессу.

 

Однако на практике стенгазеты выпускались, как правило, к датам «красного календаря», редколлегия тщательно отбирала заметки, но, бывало, ей приходилось самой заполнять почти всю газету.

 

При оценке работы домпросветов обязательно учитывалось состояние стенной печати – периодичность выхода стенгазет, их содержание и оформление, наличие и качество материалов по вопросам текущей политики, подготовка рабкоров и пр.

 

В отсутствии ленинградской польской прессы стенгазета при клубе им. Мархлевского задумывалась как польский орган общегородского значения. На собраниях поляков-уполномоченных фабрик и заводов в ноябре 1926 г. ставилась задача собирать корреспонденцию от рабкоров и пересылать ее по назначению – в польские газеты «Свит», «Молот», «Серп», «Гвязда Млодежи», а материалы местного значения – в стенгазету клуба им. Мархлевского [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11586, Л. 7]. Вокруг стенгазеты ДПР планировали создать кружок корреспондентов, воспитывая рабкоров-сотрудников общесоюзной польской печати [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 8, Д. 134, Л. 5].

 

На стенгазету также возлагалась обязанность провести разъяснительную кампанию о Всесоюзной переписи населения 1926 года.

 

23–30 ноября 1926 г. в Ленинграде проводилась кампания печати «по польской линии» – по подписке на советскую польскую прессу (журналы «Свит», «Серп», «Гвязда млодзежи»), распространению и популяризации польской литературы. В плане кампании имелся отдельный пункт, обязывающий стенгазету Польского ДПР поместить статью и лозунг о кампании, при стенгазете организовать кружок корреспондентов, «вменив в обязанность распространение журналов» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11589, Л. 6]. Весной 1928 г. репертуар польской печати изменился: «Трибуна радзецка», «Серп», «Орка», «Глос млодзежи», «Будь готов». В ноябре 1928 г. в Польдомпросвете был проведен месячник польской книги [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 24, Оп. 8, Д. 134, Л. 4–5].

 

* * *

Открывшееся в Ленинграде в октябре 1926 г. Консульство Речи Посполитой Польской внимательно отслеживало настроения, религиозную ситуацию и культурную жизнь советских поляков, давая свою оценку происходящим процессам. В отчете о работе консульства за 1928 год, направленном в Министерство иностранных дел в Варшаве, есть несколько строк о Польском домпросвете: «…культивирование советским правительством польскости, а точнее, польского коммунизма происходит также с помощью польского дома просвещения им. Мархлевского… В доме просвещения работа наталкивается на огромные трудности из-за неприязненного отношения польского населения к коммунистическим лозунгам. Дискуссионные и пропагандистские вечера, очень редко к тому же проводимые (раз в 1–2 мес.), привлекают в зал немного людей, это тем более характерно, что они проводятся в воскресенье и листовки о них распространяются перед костелами св. Екатерины, св. Станислава и т. п., которые в воскресенье и праздники всегда переполнены» [ААН, Ф. 322, Д. 11769, Л. 23].

 

В отчете консульства подмечена самая характерная особенность польского населения: приверженность католицизму, который воспринимается неотъемлемо от национальной идентичности, является ее частью. Светская культура не могла полностью заменить, а тем более вытеснить это традиционное представление о польскости. Антирелигиозная пропаганда и даже репрессии по религиозному признаку оказались бессильными в борьбе с религиозностью польского населения. Но в работе Польского домпросвета всегда присутствовала антирелигиозная составляющая.

 

* * *

Польский клуб им. Мархлевского – Польский Дом просвещения открылся на проспекте Володарского (Литейный), 42. Этот двухэтажный особняк («Литейный дом») был построен как дворец княгини Зинаиды Юсуповой по проекту Г. Боссе и Л. Бонштедта в середине XIX в. Уже с начала ХХ в. особняк стал публичным пространством – в 1908 г. он был арендован Театральным клубом при Союзе драматических и музыкальных писателей, здесь работал театр пародии «Кривое зеркало». В годы Первой мировой войны в здании размещался госпиталь. После революции 1917 г. особняк принадлежал Петроградскому Пролеткульту, в 1921–1922 гг. здесь работал украинский театр-коллектив под управлением И. Зембулат-Попова.

 

С 1925 г. на пр. Володарского, 42, работали польский и корейский клубы. Польский клуб располагал 12-ю помещениями, корейский – тремя [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11101, Л. 1]. В 1928 г. Корейский домпросвет был преобразован в секцию Дома народов Востока и переведен по другому адресу, а его место на пр. Володарского в 1931 г. занял Литовский ДПР. В здании находились также и другие организации – так, 600 кв. метров (два больших зала и 13 комнат) занимала организация «Машиностройпроект». Но еще более серьезным огорчением оказалось переселение в 1932 г. на площади, занимаемые Польским и Литовским домами просвещения – третьего, Немецкого ДПР [см.: ЦГАЛИ СПб, Ф. 258, Оп. 8, Д. 1, Л. 21, 24 а], что значительно осложнило работу всех трех организаций.

 

Главным богатством Литейного дома был зал на 500 чел., в котором можно было демонстрировать кинофильмы и проводить массовые мероприятия. Но в домпросвете остро ощущался недостаток инвентаря, отсутствовал гардероб, долго не было буфета. Кроме того, помещения были переданы домпросветам в неудовлетворительном состоянии. Почти весь 1927 год шел ремонт. В мае Польская секция подотдела нацмен Губкома ВКП(б) отмечала, что «здание клуба было кое-как отремонтировано и на средства кино приобретена самая необходимая обстановка» [ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11157, Л. 3]. Но ремонт продолжался и осенью, была даже опасность срыва юбилейных Октябрьских торжеств [см.: ЦГАИПД СПб, Ф. 16, Оп. 11, Д. 11594, Л. 13]. Этого, разумеется, не произошло, и 10-летие Октябрьской революции было торжественно отмечено большой программой в Польском Доме просвещения.

 

* * *

К началу 1930-х гг. Польский Дом просвещения окреп, выработал систему своей деятельности и привлечения к работе активной части польского населения Ленинграда. Укрепились также организационные и финансовые основы деятельности домпросвета. Польский ДПР постепенно превратился в подлинный очаг национальной светской культурной жизни ленинградских поляков – но в рамках господствующей идеологии и политики. Однако в 1937 г., в связи с резким изменением советской национальной политики по отношению к национальным меньшинствам Польский Дом просвещения, как и другие национальные ДПР Ленинграда, был закрыт.

 

Список литературы

1. Ольский Я. Из жизни польской организации // Петроградская правда. – 1918. – 6 июня.

2. Извещения // Петроградская правда. – 1918. – 18 июня.

3. Извещения // Северная Коммуна. – 1918. – 9 июня.

4. Извещения // Северная Коммуна. – 1918. – 22 июня.

5. Извещения // Северная Коммуна. – 1918. – 30 июня.

6. Краткий отчет о деятельности Комиссариата по делам национальностей Союза коммун Северной области // Северная Коммуна. – 1918. – 25 августа.

7. Извещения // Северная Коммуна. – 1918. – 20 сентября.

8. Trybuna. – 1918. – 22 III.

9. Trybuna. – 1918. – 30 IV.

10. К трудящимся полякам! // Trybuna. – 1918. – 7 VII.

11. Spustek I. Polacy w Petrogrodzie. 1914–1917. – Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1966. – 465 s.

12. Wasilewski A. Polskie konsulaty na Wschodzie. 1918–1939. – Warszawa: Ministerstwo Spraw Zagranicznych RP, 2010. – 125 s.

13. Trybuna. – 1918. – 4 X.

14. Жизнь национальностей. – 1920. – 18 июня.

15. О культурно-просветительных задачах. Резолюция конференции польских коммунистов. 3–5 июня 1920 г. // Известия Петербургского Комиссариата по делам национальностей. – Петроград, 1920. – 191 с.

16. Романова Н. М., Михайленко В. В. Национальные общества Санкт-Петербурга. XVIII–XXI вв. – СПб.: Издательский Дом СПН, 2004. – 210 с.

17. Материалы по статистике Петрограда и Петроградской губернии. Вып. 5. – Петроград: Петроградский губернский отдел статистики, 1921.

18. Лебедева Н. Б. Документы Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга по истории Польши, российско-польских отношений и о жизни поляков в Петрограде – Ленинграде, губернии и области // Архивы России и Польши: актуальные проблемы развития и сотрудничества. – СПб.: Логос СПб, 1997. – С. 36–46.

19. Документы внешней политики СССР. Т. 3: 1 июля 1920 г. – 18 марта 1921 г. / Под ред. Г. А. Белова и др. – М.: Госполитиздат, 1959. – 702 с.

20. Материалы по статистике Ленинграда и Ленинградской губернии. Вып. 6. – Л.: Ленинградский губернский отдел статистики, 1925. – 276 с.

21. Янсон П. М. Национальные меньшинства Ленинградской области: Сборник материалов. – Л.: Издание Орготдела Ленинградского Облисполкома, 1929. – 104 с.

22. Национальная политика ВКП/б/ в цифрах. – М.: Издательство Коммунистической академии, 1930. – 165 с.

23. Костюшко И. И. Польское национальное меньшинство в СССР (1920-е годы). – М.: РАН, Институт славяноведения, 2001. – 222 с.

 

Архивные материалы

1. Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб). Фонд Р-75. – Отдел по делам национальностей Исполнительного комитета Петроградского губернского Совета (Петрогуботнац).

2. Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Фонд 16. – Ленинградский губернский комитет ВКП(б).

3. Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Фонд 24. – Ленинградский областной комитет ВКП(б).

4. Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб). Фонд 258. – Объединенный архивный фонд «Национальные дома просвещения г. Ленинграда».

5. Архив Государственного музея политической истории России. Ф. II.

6. Архив новых актов, Варшава (ААН). Фонд 322. – Министерство иностранных дел.

 

References

1. Olskiy Ya. From the Life of a Polish Organization [Iz zhizni polskoy organizatsii]. Petrogradskaya pravda (Petrograd Truth), 1918, 6 June.

2. Notifications [Izvescheniya]. Petrogradskaya Pravda (Petrograd Truth), 1918, 18 June.

3. Notifications [Izvescheniya]. Severnaya Kommuna (Northern Commune), 1918, 9 June.

4. Notifications [Izvescheniya]. Severnaya Kommuna (Northern Commune), 1918, 22 June.

5. Notifications [Izvescheniya]. Severnaya Kommuna (Northern Commune), 1918, 30 June.

6. Short Report on the Activities of the Commissariat for Nationalities of the Union of Northern Communes [Kratkiy otchet o deyatelnosti Komissariata po delam natsionalnostey Soyuza kommun Severnoy oblasti]. Severnaya Kommuna (Northern Commune), 1918, 25 August.

7. Notifications [Izvescheniya]. Severnaya Kommuna (Northern Commune), 1918, 20 September.

8. Trybuna, 1918, 22 III.

9. Trybuna, 1918, 30 IV.

10. To the Working Poles! [K trudyaschimsya polyakam!]. Trybuna, 1918, 7 VII.

11. Spustek I.Polacy w Petrogrodzie. 1914–1917. Warszawa, Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1966, 465 s.

12. Wasilewski A. Polskie konsulaty na Wschodzie. 1918–1939. Warszawa, Ministerstwo Spraw Zagranicznych RP, 2010, 125 s.

13. Trybuna, 1918, 4 X.

14. Zhizn natsionalnostey (Life of Nationalities), 1920, 18 June.

15. On Cultural and Educational Tasks. Resolution of the Conference of Polish Communists. 3–5 June, 1920 [O kulturno-prosvetitelnykh zadachakh. Rezolyutsiya konferentsii polskikh kommunistov. 3–5 iyunya 1920 g.]. Izvestiya Peterburgskogo Komissariata po delam natsionalnostey (Proceedings of the St. Petersburg Commissariat for Nationalities). Petrograd, 1920, 191 p.

16. Romanova N. M., Mikhaylenko V. V. National Societies of St. Petersburg. XVIII–XXI Centuries [Natsionalnye obschestva Sankt-Peterburga. XVIII–XXI vv.]. Saint Petersburg, Izdatelskiy Dom SPN, 2004, 210 p.

17. Materials on the Statistics of Petrograd and Petrograd Governorate. Issue 5 [Materialy po statistike Petrograda i Petrogradskoy gubernii. Vyp. 5]. Petrograd, Petrogradskiy gubernskiy otdel statistiki, 1921.

18. Lebedeva N. B. Documents of the Central State Archive of Historical and Political Documents of St. Petersburg on the History of Poland, Russian-Polish Relations and on the Life of Poles in Petrograd – Leningrad, the Province and the Region [Dokumenty Tsentralnogo gosudarstvennogo arkhiva istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga po istorii Polshi, rossiysko-polskikh otnosheniy i o zhizni polyakov v Petrograde – Leningrade, gubernii i oblasti]. Arkhivy Rossii i Polshi: aktualnye problemy razvitiya i sotrudnichestva (Archives of Russia and Poland: Actual Problems of Development and Cooperation). Saint Petersburg, Logos SPb, 1997, pp. 36–46.

19. Belov G. A. (Ed.) Documents of the USSR Foreign Policy. Vol. 3: 1 July 1920 – 18 March 1921 [Dokumenty vneshney politiki SSSR. T. 3: 1 iyulya 1920 g. – 18 marta 1921 g.]. Moscow, Gospolitizdat, 1959, 702 p.

20. Materials on the Statistics of Leningrad and Leningrad Governorate. Issue 6 [Materialy po statistike Leningrada i Leningradskoy gubernii. Vyp. 6]. Leningrad, Leningradskiy gubernskiy otdel statistiki, 1925, 276 p.

21. Yanson P. M. National Minorities of the Leningrad Region: Collected Materials [Natsionalnye menshinstva Leningradskoy oblasti: Sbornik materialov]. Leningrad, Izdanie Orgotdela Leningradskogo Oblispolkoma, 1929, 104 p.

22. National Policy of the AUCP(b) in Numbers [Natsionalnaya politika VKP/b/ v tsifrakh]. Moscow, Izdatelstvo Kommunisticheskoy akademii, 1930, 165 p.

23. Kostyushko I. I. Polish National Minority in the USSR (1920s Years) [Polskoe natsionalnoe menshinstvo v SSSR (1920-e gody)]. Moscow, RAN, Institut slavyanovedeniya, 2001, 222 p.

 

Archive Materials

1. CentralState Archives of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv Sankt-Peterburga]. Fond R-75 – Otdel po delam natsionalnostey Ispolnitelnogo komiteta Petrogradskogo gubernskogo Soveta (Petrogubotnats) (Fund R-75 – Nationalities Division of the Executive Committee of the Petrograd Provincial Council (Petrogubotnats)).

2. CentralState Archives of Historical and Political Documents of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga]. Fond 16 – Leningradskiy gubernskiy komitet VKP(b) (Fund 16 – Leningrad Governorate Committee of AUCP(b)).

3. CentralState Archives of Historical and Political Documents of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv istoriko-politicheskikh dokumentov Sankt-Peterburga]. Fond 24 – Leningrad Regional Committee VKP(b) (Fund 24 – Leningrad Regional Committee of AUCP(b)).

4. CentralState Archive of Literature and Art of St. Petersburg [Tsentralnyy gosudarstvennyy arkhiv literatury i iskusstva Sankt-Peterburga]. Fond 258 – Obedinennyy arkhivnyy fond “Natsionalnye doma prosvescheniya g. Leningrada” (Fund 258 – The Joint Archival Fund “National Education Houses of the City of Leningrad”).

5. Archive of the State Museum of Political History of Russia [Arkhiv Gosudarstvennogo muzeya politicheskoy istorii Rossii]. Fond II (Fund II).

6. Archiwum Akt Nowych, Warszawa. Fundusz. 322 – Ministerstwo Spraw Zagranicznych.



[1] Ян Тышка – польский псевдоним, настоящее имя Лео Йогихес (1867–1919), деятель польско-литовского и германского рабочего и коммунистического движения, убит в тюрьме.

[2] Збигнев Фаберкевич (псевдоним Т. Гневич) – видный деятель польского рабочего движения, сотрудник многих большевистских газет и журналов, убит в Польше в январе 1919 г.

[3] Веселовский (Весоловский) Бронислав (1870–1919) – деятель польского и российского революционного движения, член ВЦИК РСФСР, глава советской делегации Красного Креста по обмену пленными, расстрелян вместе с другими членами делегации в Польше в январе 1919 г.

[4] Юлиан Мархлевский (псевдонимы Карский, Куявский) (1866–1925) – польский политик, коммунист. В 1920 году возглавил Временный революционный комитет Польши в Белостоке. С 1922 года ректор Коммунистического университета национальных меньшинств Запада, председатель ЦК Международной организации помощи борцам революции (МОПР), созданной по его инициативе.

[5] Феликс Эдмундович Дзержинский умер 20 июля 1926 г. Советские поляки собрали средства на сооружение танка «Феликс Дзержинский» на основе итальянского Фиат-3000 и передали его государству в 10-ю годовщину Красной армии (февраль 1928 г.). Списки взносов на танк были опубликованы в газете «Трибуна радзецка».

 
Ссылка на статью:
Смирнова Т. М. Становление советских польских клубов и Дома просвещения в Петрограде – Ленинграде (1918–1920-е гг.) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 4. – С. 69–87. URL: http://fikio.ru/?p=3782.

 
© Т. М. Смирнова, 2019.

УДК 008; 18

 

Яковлева Елена Людвиговна – частное образовательное учреждение высшего образования «Казанский инновационный университет имени В. Г. Тимирясова», кафедра философии и социально-политических дисциплин, профессор, доктор философских наук, кандидат культурологии, доцент, Казань, Россия.

Email: mifoigra@mail.ru

420110, Россия, Казань, ул. Московская, д. 42,

тел.: +7 (843) 231-92-90.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Современное общество оказывается захваченным медиаобразами, что свидетельствует о визуальном повороте в культуре. Именно образы, привлекая внимание и соблазняя своей гиперэстетичностью, оказываются мощным средством манипулирования массовым сознанием. Данное обстоятельство делает актуальным специальное исследование современных медиаобразов, обладающих сюрреальным форматом.

Результаты: Новые медиа, получившие широкое распространение в социокультурном пространстве, стали своеобразным конвейером, продуцирующим образы. Анализ сущности современных образов позволил выявить в них сюрреальные черты. Не последнюю роль в этом сыграли многообразные функции новых медиа, отвечающие запросам времени. Медиаобраз, рождаемый из Ничто и нередко не имеющий аналогов в реальности, трансформируется в Нечто, претендуя на место в действительности и нередко пытаясь стереть, заместить ее. При создании медиаобраза все меньшую роль играет человеческое воображение, которое сегодня заменяют различные компьютерные программы. Комбинируя детали и элементы, они предлагают модель, обладающую гиперэстетичным видом и воспринимаемую массовым сознанием в качестве реальной.

Область применения результатов: Предложенный подход к пониманию медиаобраза расширяет знания о визуальном повороте современного общества и новомедийной среде, позволяя искать пути преодоления кризисных состояний, проектировать и прогнозировать дальнейшее развитие социосферы.

Выводы: Медиаобраз сюрреалистичен по своей природе. Совмещая в себе реальность и сверхреальность, дизайн и элементы искусства, культуру и технологии, он демонстрирует собственную сюрреальную природу, претендуя на место в действительности и воплощение массовым сознанием. Бесконечная игра с появлением и исчезновением медиаобразов оказывается довольно непредсказуемой в своем развитии, доставляя удовольствие массовому сознанию.

 

Ключевые слова: медиаобраз; новые медиа; сюрреализм; иллюзия; дизайнер; симулякр; копирование.

 

Surreal Nature of Media Image of Modernity

 

Iakovleva Elena Ludvigovna – Kazan Innovative University named after V. G. Timiryasov, Department of Philosophy and Socio-Political Disciplines, professor, doctor of philosophy, PhD (Culturology), Kazan, Russia.

Email: mifoigra@mail.ru

Moskovskaya str., 42, Kazan, 420110, Russia,

tel.: +7 (843) 231-92-90.

Abstract

Background: Modern society is captured by media images, indicating a visual turn in culture. It is the images that attract attention and seduce with their hyperesthetics and prove to be a powerful means of manipulating the mass consciousness. This circumstance led to the study of modern media images with a surreal format.

Results: New media, widely spread in the socio-cultural space, have become a kind of conveyor, producing images. Analysis of the essence of modern images revealed surreal features in them. Not the last role in this was played by the diverse functions of the new media that meet the demands of the time. A media image, born of Nothing and often unparalleled in reality, is transformed into Something, claiming the place in reality and often trying to erase it. When creating a media image, the human imagination plays a lesser role, which today is replaced by various computer programs. Combining parts and elements, they offer a model with a hypeesthetic look and perceived by the mass consciousness as real.

Research implications: The proposed approach to understanding the media image extends knowledge about the visual turn of modern society and the new media environment, allowing you to search for ways to overcome crisis conditions, to design and predict the further development of the sociosphere.

Conclusion: Media image is surreal in nature. Combining reality and superrealism, design and elements of art, culture and technology, it demonstrates its own surreal nature, claiming the place in reality and embodiment of the mass consciousness. The endless game with the appearance and disappearance of media images turns out to be quite unpredictable in its development, bringing pleasure to the mass consciousness.

 

Keywords: media image; new media; surrealism; illusion; designer; simulacrum; copying.

 

Визуальный поворот современности превратил образ в мощный компонент социокультурного и новомедийного пространства, управляющий бытием людей. Именно образы выступают ударной силой политики, экономики, науки, искусства, образования, повседневности, рекламируя и заставляя массовое сознание безоговорочно воспринимать преподносимое. Другое дело, что современный образ оказывается технологизированной конструкцией, сюрреальной по своей природе, но претендующей на действительное. Данный тезис требует аргументированного прояснения ситуации, что и стало объектом предпринятого исследования. Методологической основой статьи стали идеи Ж. Бодрийяра, В. Бычкова, Л. Мановича, М. Ямпольского, посвященные социосфере, сюрреализму, новым медиа и образу.

 

В современности наблюдается «общее движение нашей культуры от вербализируемых смыслов к смутным идеям аффектов» [6, с. 412], источником которых являются образы. Именно они, осуществив захват социокультурного пространства, выступили в качестве стратегического средства манипуляции массовым сознанием. Их неуправляемый поток привел к метафорическому потопу в этом пространстве. В результате массированной атаки образами у людей «остался только зрительный нерв» [1, с. 224], все остальные оказались атрофированными. Необходимо признать: сегодня образы сместили логос с пьедестала почета. Другое дело, встает вопрос: насколько современный образ способен быть квинтэссенцией онтологических смыслов и ценностей, задающим смысложизненные поиски массовому сознанию? Ситуацию осложняет новомедийная среда, оказывающаяся пространством массового конструирования привлекательных образов современности и их тиражирования.

 

Главенствующие позиции образа в современности неслучайны. Образ может принадлежать различным дискурсам (политическому, религиозному, психологическому, социологическому, эстетическому и пр.). Образ универсален: он способен нести любую информацию о мироздании, принимая различную конфигурацию в зависимости от стиля, дискурса, индивидуальных особенностей творца и/или воспринимающих его людей, эстетических идеалов культурно-исторической эпохи. Образ, являющийся результатом абстрагирования, воображения и реконструкции объектов (в том числе идеальных) в сознании личности, имеет наглядное воплощение. Безусловно, образ несет в себе черты субъективности творца, явно, прозрачно высвечивая его мир: «Это некая субъективная духовно-психическая (духовно-душевная) реальность, возникающая во внутреннем мире человека в акте восприятия им любой реальности, в процессе контакта с внешним миром» [2, с. 362]. Но при этом, согласно Аристотелю, образ способен формировать и новую реальность как область вероятного, художественного, существующего виртуально, параллельно действительности, а сегодня даже вместо нее. В современности происходит исчезновение реальности, ей на смену приходит виртуальность и новые медиа, в которых конструируется множество реальностей, обладающих сюрреальным характером и начинающих вторгаться в действительность. При этом сюрреального как реального «становится все больше и больше, потому что оно производится и воспроизводится с помощью симуляции», являясь «имитационной моделью» [1, с. 34].

 

Современный образ есть продукт новых медиа, созданный на основе программного обеспечения. В нем стирается четкая грань между реальным и сверхреальным, культурным и технологизированным, живым и мертвым. Новые медиа сближают «удаленные друг от друга реальности» (П. Реверди), соединяя несоединимое. Созданный ими медиаобраз оказывается мистичным: он поддерживает «веру в высшую реальность», «всевластие мечты» (А. Бретон). Огромное количество черт в медиаобразе имеют искусственный, технологизированный, сверхреальный характер. Сам медиаобраз представляет собой иллюзию (образная сверхреальность создается «методами компьютерного моделирования реальности за пределами ее визуальных характеристик» [4, с. 51]), которая при встраивании образа в социокультурное пространство теряет свою иллюзорность.

 

Процесс создания медиаобразов включает в себя несколько этапов. Первоначально образ есть Ничто, «первичная сцена отсутствия» (Ж. Бодрийяр). Но постепенно «следы первоначального состояния стираются» [1, с. 104]: пустота уничтожается, трансформируя Ничто в Нечто. Конечный результат, рождаемый благодаря логике цифровых изображений, являет сверхреальность эстетичного, то есть Нечто, которое вторгается в реальность. Подчеркнем: объект, превращающийся в образ, либо связан (частично) с реальностью, либо полностью создается при помощи компьютерных программ из множества модулей. В дальнейшем образ подвергается дигитализации, что позволяет «улучшить контрастность, установить нужные углы, изменить пропорции» и пр. [4, с. 61]. Различные технические функции новых медиа могут не только зафиксировать образ и связанный с ним эпизод, отредактировать их (создать эффект движения, «имитацию поведения, речи и языка»), сформировать множество версий, отвечающих принципу «производства по запросу» [4, с. 51], но и тут же опубликовать, пуская в тираж. Скорость передачи данных сюрреальна – она равна скорости света. Благодаря цифровой обработке образ приобретает высокую четкость изображения, что «обозначает переход от всякой естественной детерминации к операциональной формуле» [1, с. 54]. Он являет собой «эманацию генерирующего цифрового кода» [1, с. 55], лишающего его измерения реальности. Но именно техническое совершенство уничтожает в медиаобразе иллюзорность. «Образ больше не может вообразить реальное, поскольку он сам стал реальным, не может ее превзойти, преобразовать, увидеть в мечтах, потому что сам стал виртуальной реальностью» [1, с. 16]. Он, олицетворяя особый мир, созданный высокими технологиями, воспринимается в качестве реальности. Образ как Ничто и/или смерть тиражируется в социокультурном пространстве, являя парадокс, связанный с тем, что «смерть продолжает движение» и «больше нет возможности остановить процессы, которые отныне разворачиваются без нас, по ту сторону реальности» [1, с. 82–83].

 

При детальном анализе процесса конструирования медиаобразов оказывается, что его реальность симулятивна: она создается посредством компьютерных программ, свидетельствуя о сюрреальности. Лишенные гуманистической природы образы демонстрируют сюрреалистический «отказ практически ото всех традиционных ценностей – гносеологических, этических, эстетических, религиозных» [2, с. 412]. Эстетически сконструированный образ, совершенство которого принадлежит технологизированному порядку, рождает «неразличимость между искусством и реальностью» [1, с. 53]. Он является продуктом пост-культуры, где акцент на технически отполированной красоте приводит к чистой и безразличной форме искусства (Ж. Бодрийяр), в которой «Ничто разъедает формы», «пустота проникает в сердца, когда-то полные жизни, как все вокруг них тяготеет к смерти» [5, с. 202]. В этом обнаруживается парадоксальность ситуации. Образ, в котором ярко выражен «дрейф в сторону эстетизации» [2, с. 460], оборачивается смертью прекрасного. Современный образ являет сюрреальную картину, связанную с миром смерти как подреальности, но данный акцент ввиду гиперэстетичности и технологичности не замечается массовым сознанием, даже когда образы размещаются на фоне руин, разрушений, стихийных бедствий или их симулякров. Более того, нередко конструируемые образы имитируют смерть, обставляемую довольно эффектно, пафосно и театрально. Прозрачную иронию создателей образов о бренности жизни, тщетности усилий по изменению имиджа, постепенном старении и разрушении всего сущего, но главное – человека, массовое сознание не улавливает, принимая деструктивное за модную тенденцию. Посредством новых медиа происходит одухотворение неживого и/или мертвого, что свидетельствует в пользу сюрреальности. Другое дело, что одухотворенное на фоне неживого либо неживое на фоне одухотворенного, а чаще – неживое на фоне неживого, приводящие как к поглощению образа пространством, так и показу его гиперэстетичности, рождают новое поверхностное понимание красоты как красивости. Последнее играет роль точки бифуркации, становясь источником для дальнейших поисков в области конструирования новых образов. В этом отношении процесс моделирования медиаобразов напоминает бесконечную игру, в которой постоянно что-то формируется, переконструируется и исчезает в массовых архивах, к которым практически не обращаются.

 

Несмотря на техническую конструируемость образов, тем не менее, они создаются при участии личности, опирающейся на собственный и коллективные пласты бессознательного, что было когда-то присуще и сюрреалистам, подключающим к исследованию метафизических основ человеческого бытия собственный опыт. Ведущим принципом в игре с образами у сюрреалистов было автоматическое письмо, в основе которого лежал случай, указывающий на метод алеаторики. К нему обращался даже Леонардо да Винчи, рационально искавший вдохновение для создания «удивительнейших изобретений» в любом элементе мироздания [см.: 3, с. 79–80]. Но у сюрреалистов и современных творцов медиаобразов случайность, «свободная от рационального контроля», служит «непреднамеренному творчеству» в создании образов [см.: 5]. Дополнением к алеаторическому принципу создания образов выступает бриколажная техника, связанная с использованием подручных материалов при конструировании. Обращение к алеаторике и бриколажу у сюрреалистов и, в меньшей степени, у современных творцов медиаобразов нередко осуществляется спонтанно, автоматически, помогая вывести из субъективности пласты бессознательного, «по ту сторону человеческого» (Жан Арп) и выразить их в полотне и конструкции. Другое дело, что современные творцы медиаобразов, минимизируя собственный творческий потенциал и спонтанно обращаясь к данным техникам, прагматично используют их результаты. Неслучайно одной из составляющих медиаобраза является его сексуальность, преподносимая вульгарно, банально, либо изощренно, эпатажно, что помогает разжечь вожделение массового сознания и заставить его испытать «потаенное чувственное наслаждение, на которое были наложены “культурные запреты”» [2, с. 701].

 

Синтез искусства, науки и психоаналитических концепций, помогающих создать сюрреальное, характерен не только для сюрреалистов, но и для современных проектировщиков социального. Но если сюрреалисты, исходя из замысла, создавали своеобразную «надреальность» или «подреальность», то в современности конструируемый образ благодаря высоким технологиям смешивает разные пласты бытия (реальный, надреальный, подреальный), стирая грань между ними и предлагая новый вид реальности с техно-сюрреальной красотой. Ее интерпретации массовым сознанием приводят к появлению множества субъективных реальностей, демонстрирующих «трансформации черт, формы, смысла, даже сущности исходной реальности» [2, с. 364].

 

Сегодня к технологичности процесса моделирования медиаобраза добавляется (в меньшей степени) личная составляющая, базирующаяся на воображении, образовании, эстетическом вкусе и культурном опыте. В медиаобраз прозрачно внедряется субъективный мир операциониста-творца. Данная характеристика неслучайна. Сегодня мы все реже встречаем художников в прямом значении слова, потому что «в пост-культуре художник стал послушным инструментом», превратив творчество «в “продукт” техногенной цивилизации» [2, с. 353]. Он передоверяет свое воображение и творческий процесс технологиям. «Будто-Культурная деятельность (включая ее результаты)» современного операциониста-творца строится на сознательном отказе «от Великого Другого как трансцендентального центра Универсума» и стремится строить «нечто в культурно-цивилизационных полях с ориентацией только и исключительно на свой разум, материалистическое миропонимание и безграничность сциентистски-технократических перспектив» [2, с. 405]. Современный формат жизни закономерно делает ставку на дизайнеров, конструирующих из элементов в новомедийной среде разнообразные эстетические объекты, которые трудно назвать произведениями искусства. Дизайнеры моделируют по заданным компьютерным программам и алгоритмам, требующим от них определенных медианавыков и минимального количества знаний, нивелирующих полет воображения и критическое мышление. Как подчеркивает Л. Манович, «присущая человеку интенциональность (направленность сознания на определенный предмет» в современном мире «частично изъята из творческого процесса» [4, с. 66]. Более того, дизайнеры обращаются к разного рода программам, помогающим им в моделировании, что свидетельствует об автоматизации процесса. Благодаря программам новых медиа образу придают эстетизированный вид, вследствие чего сегодня «достаточно сложно провести границу между искусством и дизайном» [4, с. 47]. В целом, характеризуя дизайнеров, можно назвать их в духе Г. Маркузе «одномерными людьми», охваченными безудержным производством и неумеренным потреблением сконструированного.

 

Современное конструирование образов подтверждает тезис сюрреалистов о том, что «процесс познания исчерпан, интеллект не принимается больше в расчет, только греза оставляет человеку все права на свободу» [цит. по: 2, с. 564], – греза, позволяющая появиться образам, нередко олицетворяющим, с точки зрения классической эстетики, безумие. Но сегодня и греза уходит в небытие. Само сознание современного человека больше не интересуется аналитикой реальности, не продуцирует посредством воображения новое, а живет соблазняющими его иллюзиями в виде образов.

 

Гипертрофированная ставка на красоту в образах сюрреалистов и современных дизайнеров отлична. У сюрреалистов она – художественный плод «выражения и постижения “нового Смысла”» [2, с. 565]. Современная красота медиаобраза обладает пустым смыслом: ее вид как потенциальное пространство, соответствующее современным эталонам, постоянно заполняется чем-то. Но данная начинка оказывается кажимостью. Современный образ, не имеющий прообраза, представляет собой симулякр, сюрреальную видимость, «за которой не стоит никакой обозначаемой действительности», но данная пустота манифестирует «принципиальное присутствие отсутствия реальности» [2, с. 707], что само по себе сюрреально. В итоге сегодня красота медиаобраза демонстрирует «нейтральное молчание, ничто, вокруг которого клубится нечто в ожидании будущей актуализации центра» [2, с. 406]. Другое дело, возможна ли актуализация и появление смыслов в ней, потому что «мир ускоряет свой бег в странность и пустоту», превращаясь в мир-как-эффект [1, с. 98–99], а его медиаобразы довольно быстро исчезают, пропадая в массовом архиве забвения.

 

Современные люди до конца не осознают, что они обитают «в режиме витальной иллюзии, в режиме отсутствия, ирреальности, не-непосредственности вещей» [1, с. 21]. Сегодня массовое сознание испытывает иллюзию: оно «заблуждается насчет реальности», «принимает нереальное за реальное» [1, с. 87]. Современное взаимодействие с виртуальным миром и его образами представляет собой сюрреалистическую фантасмагорию, оборачивающуюся реальностью. Как известно, сегодня одной из задач дизайна является «погружение пользователя в вымышленную вселенную» [4, с. 51]. В ней необратимое исчезновение действительности превращается в ее демонстрацию, недостижимое становится реальным. Интересно заметить, что образ, проходя цифровую обработку, приобретает искаженный вид, созерцаемый массовым сознанием с мониторов экранов и принимаемый в качестве образца для подражания.

 

Сконструированный медиаобраз, пущенный в тираж, начинает жить своей самостоятельной жизнью. «Лишенный благодаря технике всякой иллюзии, лишенный всякой коннотации смысла и ценности», образ превращается в «странный аттрактор» [1, с. 121]. При восприятии медиаобраза как эстетической установки, в первую очередь, оказываются задействованными чувства и эмоции человека, нередко «не вполне определенных эмоционально-психических процессов общей позитивной тональности», вызывающие реальное «пере-живание совершенно иной жизни» в особом измерении [2, с. 242]. Чувственно-эмоциональная компонента приводит к интеллектуальной фазе – рецептивной герменевтике, чей потенциал сегодня востребован не в полном объеме. Объясняется подобное не только симулятивностью образа, но и поверхностностью взгляда массового сознания на медиаобраз, связанного с утратой критического мышления. Образы превращают массовое сознание в бездумную машину желания, в которой незаржавевшими остались только чувственные и телесные механизмы. Испытывая удовольствие от образов, но не катарсические состояния, массовое сознание «желает конкретизировать их для себя, то есть стать обладателем их эстетической ценности» [2, с. 241].

 

Необходимо подчеркнуть, в современности медиаобраз играет роль эстетического отравления сознания (Ж. Бодрийяр), магически воздействуя своей красотой на людей и притягивая внимание. Согласно сюрреалистической эстетике, красота, олицетворяемая в образах, манекенах, руинах, оказывается коллапсом «природного и культурного», «одушевленного и неодушевленного» [7, р. 21], естественного и технологизированного. В подобной оптике красота как эстетическая категория приобретает черты конвульсивности, рождаемые на пересечении «встречи движения с покоем», где обнажается «имманентность смерти в жизни» [7, р. 22]. Подобное завораживает массовое сознание сюрреальностью, вызывая желание привнесения в жизнь. Прозрачная манипуляция медиаобразами приводит к тому, что желание изменить собственный образ оказывается сегодня судьбой человека. При этом желание обладает амбивалентным характером: с одной стороны, это тяга к улучшению собственного образа, с другой стороны – избавление от себя. Копирование медиаобраза массовым сознанием представляет собой «упрощенную форму невозможного обмена», в котором «все труднее уловить кажимости» [1, с. 18]. Складывается сюрреальная ситуация: образ поглощает личность, потому что «не мы мыслим объект, это объект мыслит нас», навязывая «свое присутствие и свою алеаторную форму», «свою искусственную мгновенность» [1, с. 117, 121]. В итоге копирования массовое сознание оказывается не способным «идентифицировать даже собственное лицо, поскольку его симметричность искажает зеркало» [1, с. 20]. Конструируемый образ делает личность репликой Другого, не всегда созвучной с ней. Образ стирает индивидуальность и субъектность: он вытесняет личность из того, что она есть, освобождает от ответственности и ценностей, стирая ее следы. Но при этом образ защищает индивида от реальности существования, доставляя ему удовольствие.

 

В заключении отметим следующие моменты. В современном мире наибольшей силой влияния и манипуляции обладают образы, свидетельствующие о визуальном повороте культуры. Сегодня особую роль при конструировании образа играют новые медиа, что влияет на развитие общества и заставляет переосмыслить суть многих феноменов культуры, свидетельствуя о современной медиареволюции. Если сюрреалисты для воплощения сверхреальных миров прибегали к воображению, автоматическому письму, алеаторному методу и бриколажной технике, то сегодня дизайнеры активно используют новые медиа и их компьютерные программы, благодаря которым моделируются медиаобразы и создаются их многочисленные варианты, пускаясь в тираж. Сегодня новые медиа становятся средством переноса людей в сюрреальность, а их технологичность оказывается сама по себе сюрреальной.

 

Современный медиаобраз выстраивается без объекта или на основе комбинаций частей объектов; его создает субъект, у которого отсутствует (или присутствует в минимальном объеме) воображение, эстетический вкус и художественное образование. Моделируемый образ строится на перекрестке культуры и высоких технологий, дизайна и искусства, реальности и сверхреальности. Приобретая цифровой код, медиаобраз оживает. В его бытии стираются границы между реальным и сюрреальным, фантомным. Сконструированный посредством высоких технологий при (большем или меньшем) участии дизайнера, медиаобраз выступает в роли сюрреальной проекции на действительность, приобретая бытийственность и манипулируя массовым сознанием. Ввиду своей сюрреальности медиаобразы нивелируют многие аспекты действительности, увлекая массовое сознание своей технологизированной гиперэстетичностью. Медиаобраз, обладая сюрреальной природой и встраиваясь в действительность, вытесняет ее, привнося элементы сюрреального в массовое сознание. Но в данной парадоксальной ситуации обнаруживаются импульсы к дальнейшему развитию социального.

 

Список литературы

1. Бодрийяр Ж. Совершенное преступление. Заговор искусства. – М.: ПАНГЛОСС, 2019. – 347 с.

2. Бычков В. Эстетическая аура бытия. Современная эстетика как наука и философия искусства. – М.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. – 784 с.

3. Леонардо да Винчи. О науке и искусстве. – СПб.: Амфора, 2006. – 414 с.

4. Манович Л. Язык новых медиа. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2018. – 400 с.

5. Шик И. А. Эстетика разрушения в сюрреалистической фотографии // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – Тамбов: Грамота. – 2017. – № 3(77). – Ч. 1. – C. 201–205.

6. Ямпольский М. Изображение. Курс лекций. – М.: НЛО, 2019. – 424 с.

7. Foster H. Compulsive Beauty. – Cambridge: The MIT Press, 1993. – 313 p.

 

References

1. Baudrillard J. Committed Crime. Plot of Art [Sovershennoye prestupleniye. Zagovor iskusstva]. Moscow, PANGLOSS, 2019, 347 p.

2. Bychkov V. Aesthetic Aura of Being. Modern Aesthetics as a Science and Philosophy of Art [Esteticheskaya aura bytiya. Sovremennaya estetika kak nauka i filosofiya iskusstva]. Moscow, Center for Humanitarian Initiatives, 2016, 784 p.

3. Leonardo da Vinci. About Science and Art [O nauke i iskusstve]. St. Petersburg, Amfora, 2006, 414 p.

4. Manovich L. Language of New Media [Yаzyk novykh media]. Moscow, Ad Marginem Press, 2018, 400 p.

5. Shik I. A. Aesthetics of Destruction in Surrealistic Photography [Estetika razrusheniya v syurrealisticheskoy fotografii]. Istoricheskiye, filosofskiye, politicheskiye i yuridicheskiye nauki, kulturologiya i iskusstvovedeniye. Voprosy teorii i praktiki (Historical, Philosophical, Political and Law Sciences, Culturology and Study of Art. Issues of Theory and Practice), Tambov, Gramota, 2017, № 3 (77), Part 1, рр. 201–205.

6. Yampolsky M. Image. Lecture Course [Izobrazheniye. Kurs lektsiy]. Moscow, NLO, 2019, 424 p.

7. Foster H. Compulsive Beauty [Kompulsivnaya krasota]. Cambridge, The MIT Press, 1993, 313 p.

 
Ссылка на статью:
Яковлева Е. Л. Сюрреальный формат медиаобраза современности // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 3. – С. 72–81. URL: http://fikio.ru/?p=3687.

 
© Е. Л. Яковлева, 2019.

УДК 81’33

 

Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 17-29-09173 офи_м «Русский язык на рубеже радикальных исторических перемен: исследование языка и стиля предреволюционной, революционной и постреволюционной художественной прозы методами математической и компьютерной лингвистики (на материале русского рассказа)».

 

Гребенников Александр Олегович – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», кафедра математической лингвистики, кандидат филологических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: agrebennikov@spbu.ru

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11,

тел.: +7 (921) 300-02-91.

Скребцова Татьяна Георгиевна – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», кафедра математической лингвистики, кандидат филологических наук, доцент, Санкт-Петербург, Россия.

Email: t.skrebtsova@spbu.ru

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11,

тел.: +7 (921) 310-33-19.

Авторское резюме

Состояние вопроса: В настоящий момент на материале русского языка создан ряд частотных словарей отдельных писателей (Андреева, Чехова, Куприна, Бунина), дающих представление о ключевых темах их творчества и особенностях авторского стиля. Однако вплоть до последнего времени научное сообщество было лишено возможности делать подобные заключения относительно произведений разных авторов, относящихся к одной эпохе, поскольку отсутствовал репрезентативный, хорошо сбалансированный электронный корпус соответствующих текстов. Эту лакуну восполняет создаваемый в СПбГУ Корпус русских рассказов 1900–1930-х гг., насчитывающий несколько тысяч единиц и включающий произведения как известных, так и второстепенных писателей. Настоящее исследование строится на базе выборки из 100 рассказов, датированных 1900–1916 гг.

Цель: Работа направлена на анализ данной выборки с точки зрения жанровых особенностей. Выявление тематической, композиционной и стилистической специфики материала вскрывает отраженную в рассказе языковую картину мира, позволяя судить об общественно-политической атмосфере предреволюционной поры.

Метод: Для указанной выборки был построен частотный словарь, который сравнивается с данными частотных словарей отдельных авторов и частотного словаря русского языка. Строгость сопоставления обеспечивается опорой на ранги знаменательных слов, а не на их абсолютную частоту.

Результаты: Анализ верхних рангов частотного списка выявил ряд знаменательных слов, отличающихся повышенной частотностью на фоне данных как авторских словарей, так и словаря общего языка (например, толпа, дети, душа, сердце, чувство, бог, мысль, молчать). Предположительно, это связано с тематикой рассказов или, чаще, способом подачи содержательного материала.

 

Ключевые слова: электронный корпус текстов; русский рассказ; литературный жанр; стилеметрия; частотный словарь.

 

World through the Prism of the Early XX-Century Russian Short Stories

 

Grebennikov Alexander Olegovich – Saint Petersburg State University, Department of Mathematical Linguistics, PhD (Philology), Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: agrebennikov@spbu.ru

11, Universitetskaya emb., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel.: +7 (921) 300-02-91.

Skrebtsova Tatyana Georgievna – Saint Petersburg State University, Department of Mathematical Linguistics, PhD (Philology), Associate Professor, Saint Petersburg, Russia.

Email: t.skrebtsova@spbu.ru

11 Universitetskaya emb., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel.: +7 (921) 310-33-19.

Abstract

Background: A number of frequency dictionaries of Russian writers (Leonid Andreev, Anton Chekhov, Alexander Kuprin, Ivan Bunin) were created, meant to capture their key topics and individual language style. However, until quite recently there has been no way to expand the research to the works by numerous authors of the same period as there was no representative, well-balanced electronic corpus of their texts. Lately, this gap has been filled by the Corpus of the Russian Short Stories (1900–1930) encompassing a few thousand stories written by hundreds of both prominent and lesser-known authors. The present research draws on a 100-stories sample, dated from 1900 to 1916.

Aim: The paper examines the key features of the Russian pre-revolutionary short stories as a genre, including the prevailing topics, narrative structure and style. Taken together, they outline the “vision of the world” characteristic of the epoch and its social atmosphere, in particular.

Method: A frequency word list was made for the sample in question, which is set against the similar frequency word lists of particular writers and that of the Russian language in general. To ensure the adequacy of the results, the comparison draws on the word ranks rather than the absolute frequency.

Results: The analysis of the upper ranks of the list revealed a number of words of uncommonly high frequency (e. g. tolpa, deti, dusha, serdce, chuvstvo, bog, mysl, molchat). This may be due both to the short-stories content and the genre-specific way this content is presented.

 

Keywords: electronic text corpus; Russian short stories; literary genre; stylometry; frequency dictionary.

 

Корпус русских рассказов

Переломные моменты истории, время общественно-политических перемен, социальных революций неизменно привлекает внимание представителей гуманитарных наук. Их исследования обычно базируются на официальных документах, исторических свидетельствах, публицистике; иногда также привлекаются личные дневники, бытовые записи, частная переписка. Однако ценным источником информации в эпоху кардинальных исторических сдвигов может служить и художественная литература, чутко реагирующая на происходящее вокруг. Особенно это справедливо в отношении жанра рассказа, в котором (в силу его небольшого объема и, следовательно, короткого издательского цикла) оперативно отражаются актуальные события в социальной, политической и культурной жизни, а также проявляются изменения в употреблении языка. О важности и необходимости изучения языка художественной литературы хорошо сказал выдающийся лингвист, один из основателей корпусной лингвистики Джон Синклэр: «Литература является ярким примером использования языка; никакой систематический подход не может претендовать на описание языка, если он не охватывает также литературу; при этом она должна рассматриваться не как некое причудливое образование, но как естественное составляющее в системе языка» [цит. по: 6, с. 183].

 

Начало XX в. обернулось для России чередой социальных потрясений: русско-японская война, Первая русская революция, Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции 1917 г., Гражданская война, становление нового советского государства, НЭП, коллективизация, начало индустриализации. Революционные события драматическим образом повлияли на русский язык – огромный пласт «отжившей» лексики сменился новыми словами, которые отражали новые понятия и идеи; многие слова «из прошлой эпохи» приобрели или новые значения, или новые коннотации; существенные изменения затронули стилистику, произошла трансформация общепринятых речевых структур (в частности, поменялись частоты многих лексических единиц, сменился набор частотных коллокаций, появились новые синтаксические обороты и т. д.). Русские поэты и писатели реагировали на происходящие вокруг события, улавливали изменение языковых норм. Художественную прозу той поры можно считать надежным источником информации, не только в содержательном, но и в качественном аспекте [см.: 6, с. 181–182].

 

Масштаб произошедших языковых сдвигов возможно оценить только с опорой на репрезентативный объем текстов и применение количественных методов обработки материала. С этой целью в СПбГУ реализуется проект по созданию Корпуса рассказов русских писателей, охватывающего произведения возможно большего числа литераторов (не только столичных, но и региональных), написанные на русском языке с 1900 по 1930 гг. и опубликованные в периодических изданиях или отдельными брошюрами [подробнее о принципах построения корпуса см.: 6]. Представительность корпуса обеспечивается охватом практически всех литературных направлений и максимального числа творивших в то время литераторов: не только ведущих, но и множества второстепенных. Художественное наследие последних позволяет расширить представления ученых как о разных сторонах общественной и культурной жизни, так и о характерных особенностях языка того времени. На настоящий момент корпус насчитывает несколько тысяч единиц.

 

Историческим центром указанного периода является Октябрьская революция. Все остальные события и процессы рассматриваются или как преддверие перелома, или как его последствия. В связи с этим корпус разделен на три временных среза.

1) Начало XX века и предреволюционные годы, включая Первую мировую войну.

2) Революционные годы – Февральская и Октябрьская революции и Гражданская война.

3) Постреволюционные годы – с окончания Гражданской войны до 1930 г.

 

Важность исследования рассказов, относящихся к первому из этих периодов, обусловлена не только серьезными общественно-политическими событиями той поры, но и высказывавшимися предположениями о том, что стилистические изменения могут несколько опережать наступление кризиса и тем самым его прогнозировать [ср.: 12; 1]. Анализ корпусных данных начинается именно с рассказов, написанных в период 1900–1916 гг. Из них была сформирована выборка, включающая 100 рассказов (не более чем по одному произведению одного и того же автора) и служащая начальным полигоном для разностороннего изучения материала и выдвижения гипотез, которые в дальнейшем будут проверяться на более обширном массиве текстов. Она содержит рассказы многих широко известных писателей, а именно: Л. Н. Толстого, М. Горького, А. П. Чехова, И. А. Бунина, А. И. Куприна, Л. Н. Андреева, А. Белого, В. Я. Брюсова, К. Д. Бальмонта, В. Г. Короленко, Б. К. Зайцева, А. С. Серафимовича, Д. Н. Мамина-Сибиряка, А. Т. Аверченко, Н. Тэффи. Однако число имен, знакомых разве что специалисту по русской литературе этого периода, заметно преобладает. Настоящее исследование опирается на эту выборку.

 

Тематика русского рассказа начала XX века

Как известно, любой речевой жанр (необязательно литературный, но также и публицистический, научный, деловой, бытовой) характеризуется устойчивой тематикой, композицией и стилистикой [см.: 2, с. 237]. Это тем более верно, когда тот или иной жанр рассматривается на ограниченном временном срезе и в определенном национально-культурном контексте. В нашем случае это рассказы 1900–1916 гг. на русском языке, созданные писателями, проживавшими в тот период на территории Российской империи.

 

Тематика многих рассказов традиционна для этого жанра в силу его демократичности, адресованности широкой аудитории (не следует забывать, что многие рассказы изначально создавались для литературно-художественных журналов и были там опубликованы). Основные комплексы тем – это брак, семья, дети, с одной стороны, и любовь, страсть, ревность, измена, с другой (каждый составляет приблизительно по одной четверти от всего массива выборки); эти тематические блоки, впрочем, могут так или иначе пересекаться (наиболее частый случай – супружеская измена).

 

Из прочих семантических особенностей рассматриваемой выборки (как глобальных, так и локальных, побочных) следует отметить характерное для литературы конца XIX века пессимистичное и даже трагичное мироощущение, обусловленное неизбывностью серых будней, крахом надежд на лучшую жизнь, экзистенциальной тоской, безденежьем и нищетой. В этой связи упомянем многочисленные рассказы, так или иначе затрагивающие тему смерти (казнь, убийство, самоубийство, самопожертвование, естественная кончина): всего более четверти произведений от общего числа. К ним примыкают темы тяжелой болезни (7 рассказов) и сумасшествия (5 рассказов). Вопросы веры и религии нашли отражение в относительно небольшом числе произведений (9), что примечательно на фоне мистики и оккультизма, присутствующих в 4 рассказах; это тоже несомненная примета времени.

 

В русских рассказах указанного периода нашел отражение актуальный исторический контекст, связанный с ростом революционных настроений (присутствует в 13 рассказах), политическими выступлениями и последующим тюремным заключением (8 рассказов), обострением классовых и имущественных отношений (6 рассказов), русско-японской войной (3 рассказа), еврейским вопросом (4 рассказа). Показано, как обостряются противоречия между городом и деревней (3 рассказа), Петербургом и Москвой, с одной стороны, и провинцией – с другой (3 рассказа). Возникает (в связи с проектом освоения Сибири) новый вид населенного пункта – рабочий поселок (2 рассказа).

 

Традиционными для жанра рассказа (да и вообще художественной литературы) являются темы отношений человека с природой, памяти и воспоминаний, иллюзий и реальности, разочарования, одиночества и некоторые другие; они также присутствуют в рассматриваемых произведениях.

 

Композиционные особенности русских предреволюционных рассказов

Изучение композиции повествовательного текста, или нарратива, имеет давнюю традицию в филологических исследованиях. При некоторых несущественных разночтениях, его стандартная структурная схема выглядит как движение от завязки через развитие действия к кульминации и далее к развязке. Считается, что подобная организация текста является характерной особенностью повествования – в отличие от других функционально-смысловых типов речи, прежде всего описания и рассуждения.

 

При рассмотрении вышеупомянутой выборки, однако, оказалось, что эта традиционная схема нередко нарушается: лишь около 70 из 100 рассказов построены по классическому принципу. В исследовании, специально посвященном этому феномену, подробно анализируются альтернативные варианты композиции, причины отступления от привычной схемы, а также выявляются корреляции между нестандартной структурой повествования и его содержанием [см.: 7]. Вкратце выводы выглядят следующим образом.

 

Рассказы, характеризующиеся нарушением стандартной структурной схемы, можно разделить на несколько групп. В частности, отсутствие кульминации и развязки можно наблюдать там, где представлен внутренний монолог героя – его мысли, рассуждения, воспоминания. Таковы рассказы Ю. Балтрушайтиса «Капли» (1901) и Б. Никонова «Накануне отъезда» (1906). Другой вариант отсутствия кульминации и развязки представлен описаниями рутинного течения жизни – на примере конкретного дня (Б. Верхоустинский «Лесное озеро» (1912)), типичного дня (Ф. Крюков «У окна» (1909)) или более долгого периода (Г. Гребенщиков «Как гуляет Тихоныч» (1909)), череды событий и перипетий (В. Башкин «Потянуло» (1910), И. Бунин «Хорошая жизнь» (1911), З. Гиппиус «Сумасшедшая» (1903)). В каждом из этих рассказов можно выделить ряд эпизодов, однако в совокупности они не выстраиваются в привычную композицию, предполагающую поступательное развитие действия «по нарастающей» вплоть до некоего пика, после которого напряжение спадает и ситуация разрешается.

 

Интересный случай представляют собой рассказы, насыщенные действием и в то же время лишенные выраженной кульминации и, как следствие, развязки. Это характерно для произведений, в которых отражены предреволюционные настроения в российском обществе. Помещик обходит свое имение, опасаясь «красного петуха» (Л. Авилова «Власть» (1906)), солдаты усмиряют крестьянский бунт (В. Свенцицкий «Солдат задумался» (1906)), пристав умирает от пули студента (Л. Кармен «За что?!» (1904)). Герои нескольких рассказов участвуют в выступлениях и митингах (Б. Зайцев «Завтра!» (1906)) и попадают в тюрьму – это и студент (М. Горький «Тюрьма» (1904)), и гимназистка (Г. Яблочков «Баррикада» (1913)), и так называемые «политические» (Ф. Крюков «У окна» (1909)).

 

Анализируя причины отсутствия выраженной кульминации и развязки, можно предположить, что характер повествовательной структуры связан с тематикой рассказа (хотя мы, разумеется, далеки от того, чтобы утверждать прямую зависимость). Так, нарушения стандартной схемы часто обнаруживается в произведениях, повествующих о тоскливых серых буднях и неизбывной нищете, в которую погружены персонажи. Напротив, мы едва ли найдем эту особенность в произведениях, основным содержанием которых является любовь, ревность, измена, убийство или самоубийство.

 

Тот факт, что «ущербная» структурная схема наблюдается в рассказах, отражающих революционные настроения той поры, вероятно, можно объяснить неясностью, амбивалентностью тогдашней политической ситуации. Протест зреет, но еще не принимает массового характера и не приводит к результату; неразрешенность конфликта находит отражение в незаконченности композиции.

 

В этом же ряду – произведения на другие общественно значимые темы: о русско-японской войне (В. Вересаев «В мышеловке» (1906)) и переселении крестьян из черноземных областей на Урал (П. Заякин-Уральский «Переселенцы» (1912)). Несмотря на преобладание динамичных эпизодов, они лишены единой кульминации и развязки. Возможно, это связано со стремлением авторов передать свое отношение к соответствующим событиям. В некотором смысле здесь можно усмотреть параллель с исследованием Т. А. ван Дейка, обнаружившим отсутствие развязки в половине устных рассказов белых голландцев о мигрантах [4, с. 268–304].

 

Пытаясь найти объяснение достаточно частым отступлениям от стандартной схемы повествования, нельзя не принимать во внимание и закономерности литературного процесса. Так, в сравнительном исследовании, выполненном на материале рассказов американских писателей XIX и XX веков, было показано, что характер развязки исторически изменчив. Если в первой половине XIX века рассказы имели глобальную, объективную и четко выраженную сюжетную развязку (обычно смерть персонажа или решение ключевой проблемы), то в XX веке развязка становится более имплицитной, субъективной, связанной с локальными темами повествования [см.: 13]. Разумеется, периодизация русской и американской литературы различается, но в целом этот фактор не следует исключать из рассмотрения. Можно предположить, что выявленный нами процент нарушения структурной схемы повествования в русских рассказах начала XX века выше, чем у рассказов, скажем, начала или середины XIX века. Однако эта мысль, разумеется, нуждается в тщательной проверке.

 

Стилистика русского рассказа: лингвостатистическое исследование

Важный аспект изучения стилистических особенностей того или иного произведения – анализ его лексического своеобразия: именно лексика формирует то, что лингвисты называют языковой картиной мира. При совокупном рассмотрении репрезентативного набора текстов (будь то одного автора, одного жанра и т. п.) большое значение имеет частотное распределение слов, причем это касается прежде всего знаменательных частей речи (существительных, прилагательных, числительных, глаголов, наречий), поскольку употребление служебных лексем в целом не отличается разнообразием.

 

На сегодняшний день имеется ряд частотных словарей, отражающих особенности авторской стилистики, а именно словари А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна, И. А. Бунина [см.: 8–11]. Их материалы позволяют исследователям анализировать особенности мировосприятия того или иного писателя, выявлять ключевые темы его творчества.

 

Несомненный интерес представляет сопоставление верхних зон частотных словарей разных писателей (т. е. наиболее частотных единиц знаменательных частей речи). При различном объеме исходных выборок основным показателем при сравнении выступает не абсолютная частота слов, а их ранг. В статье [3] приведена таблица, содержащая по 50 наиболее частотных знаменательных слов, извлеченных из словарей А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна, И. А. Бунина. Даже этот, достаточно ограниченный, материал является весьма показательным. Нетрудно заметить, к примеру, что творчество И. А. Бунина отмечено большим числом лексических единиц, относящихся к миру природы (ветер, небо, поле, сад, море, лес, солнце, дорога), а в произведениях А. П. Чехова основное внимание уделяется миру людей (жена, муж, должный, нужный, доктор, слово). Трагическое мироощущение Л. Н. Андреева выражается в высоких рангах слов смерть, черный, темный, плакать [см.: 3]. Индивидуально-авторский характер подобных единиц подтверждается также их сопоставлением с материалами частотного словаря русского языка в целом [см.: 5].

 

В настоящем исследовании предпринята попытка проанализировать частотное ранжирование знаменательной лексики на материале выборки из 100 рассказов, принадлежащих перу различных авторов и датированных началом XX века. К сожалению, в силу отсутствия аналогичного электронного корпуса отечественных литературных произведений, относящихся к какому-либо другому историческому периоду, мы лишены возможности проводить масштабное сопоставление данных, позволяющее выявить лексическое своеобразие эпохи, обусловленное общественно-политической атмосферой и отражающее тенденции в языковом употреблении. Возможно лишь сравнить верхние ранги знаменательной лексики с соответствующими рангами писательских словарей и словаря языка в целом.

 

Таким образом, цель заключается в том, чтобы сравнить 100 знаменательных слов с наивысшими рангами из нашей выборки с: 1) аналогичными 100 словами из словарей А. П. Чехова, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна, И. А. Бунина и 2) аналогичными 100 словами из словаря языка в целом. При этом наше внимание обращено прежде всего на лексические единицы из нашей выборки, отсутствующие в списках, составленных по материалам других словарей (что, разумеется, не означает, что их вовсе нет в других словарях, просто они имеют более низкий ранг и не попали в верхний слой).

 

Результаты проведенного исследования выглядят следующим образом. В ходе первого сравнения были обнаружены следующие слова, вошедшие в 100 наиболее частотных знаменательных слов нашей выборки, но отсутствующие у всех четырех писателей: толпа, дети, уйти, никто, тело. Высокую частотность первых двух из них можно объяснить характерной тематикой рассказов тех лет (см. выше). Так, вхождение в список лексемы дети (57-й ранг), вероятно, связано с тем, что многие рассказы изначально создавались для публикации в периодических изданиях и были адресованы широкой аудитории – отсюда преобладание тематики, связанной с браком и семьей. Показательным является высокий ранг слова толпа (54-й ранг); можно предположить, что он обусловлен обострением социальных отношений, всплеском политических выступлений, которые нашли отражение в литературе тех лет. Присутствие в списке слов никто, тело и уйти (кстати, видовая пара уходить также не представлена в верхних рангах словарей писателей) едва ли является значимым.

 

В целом, частотный словарь, созданный на материале рассматриваемой выборки, выглядит гораздо более сбалансированным, чем словари отдельных писателей: индивидуально-авторские черты в нем нивелированы. В итоге некоторые его фрагменты непосредственно отражают смысловые связи между лексическими единицами, чего не наблюдается в словарях языка того или иного писателя. Так, в полученном частотном распределении непосредственно соседствуют слова видеть и смотреть, черный и темный, человек и люди, окно, комната и дверь; одинаковые ранги имеют слова ходить и улица; поблизости друг от друга расположены глаз, рука, лицо и голова.

 

Второе сопоставление дало гораздо более значительные расхождения. Это неудивительно, поскольку частотный словарь [см.: 5] построен на материалах Национального корпуса русского языка (НКРЯ), охватывающего широкий круг речевых жанров современного русского языка. Таким образом, сопоставляемые данные различаются и эпохой, и типом текста, что обусловливает высокий процент несовпадений (45 %) в верхних рангах знаменательной лексики. В целом, можно сказать, что частотное упорядочение лексем в словаре современного русского языка отражает актуальные внешние аспекты жизни общества (ср. российский, русский, проблема, вопрос, мир, страна, работа, деньги, машина, иметь, являться, система), в то время как русские рассказы начала XX века более сосредоточены на отдельном человеке – его мыслях, чувствах, отношениях с другими людьми (ср. душа, сердце, чувствовать, бог, мысль, молчать, хотеться, тело, молодой, старый, жена, мать, старик).

 

Возникает вопрос, какой из двух вышеупомянутых факторов обусловливает это различие. Едва ли на него можно дать однозначный ответ. В связи с этим стоит заметить, что далеко не все рассказы посвящены личной жизни отдельных персонажей: как отмечалось выше, драматические события начала XX века нашли отражение в целом ряде произведений. Однако эти события предстают перед читателем в индивидуальном преломлении, через призму автора или персонажа. Это принципиально отличается от способа подачи тех же событий в публицистике, удельный вес которой в НКРЯ довольно высок. Это дает основание предположить, что выявленное различие скорее связано с разницей в характере материала (разные типы текстов в НКРЯ vs. отдельный литературный жанр рассказа в нашем корпусе), чем со сменой эпох. Однако ввиду отсутствия сопоставимого корпуса современных русских рассказов эта гипотеза пока не может быть проверена.

 

Список литературы

1. Баранов А. Н. Политическая метафорика публицистического текста: возможности лингвистического мониторинга // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. – М.: Издательство Московского университета, 2003. – С. 134–140.

2. Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – С. 237–280.

3. Гребенников А. О. Индивидуально-авторский характер различных зон распределения в частотных словарях языка писателя // Структурная и прикладная лингвистика. Выпуск 11: Межвузовский сборник. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2015. – С. 100–110.

4. Дейк Т. А., ван. Язык. Познание. Коммуникация. – М.: Прогресс, 1989. – 312 с.

5. Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). – М.: Азбуковник, 2012. – 1112 с.

6. Мартыненко Г. Я., Шерстинова Т. Ю., Попова Т. И., Мельник А. Г., Замирайлова Е. В. О принципах создания корпуса русского рассказа первой трети XX века // Труды XV Международной конференции по компьютерной и когнитивной лингвистике «TEL 2018». – Казань: Издательство АН РТ, 2018. – С. 180–197.

7. Скребцова Т. Г. Структура нарратива в русском рассказе начала XX века // Международная конференция «Корпусная лингвистика – 2019». – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2019. – С. 426–431.

8. Частотный словарь рассказов А. П. Чехова / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 1999. – 172 с.

9. Частотный словарь рассказов Л. Н. Андреева / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 2003. – 396 с.

10. Частотный словарь рассказов А. И. Куприна / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 2006. – 551 с.

11. Частотный словарь рассказов И. А. Бунина / Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко – СПб.: СПбГУ, 2011. – 296 с.

12. Lasswell H. D. Style in the Language of Politics // Language of Politics: Studies in Quantitative Semantics. – 2nd ed. – Cambridge, MA: M.I.T. Press, 1965. – Pp. 20–39.

13. Lohafer S. A Cognitive Approach to Storyness // The New Short Story Theories. – Athens: OhioUniversity Press, 1994. – Pp. 301–311.

 

References

1. Baranov A. N. Political Metaphors in Mass-Media Discourse: Linguistic Monitoring Perspectives [Politicheskaya metaforika publitsisticheskogo teksta: vozmozhnosti lingvisticheskogo monitoringa]. Yazyk SMI kak obekt mezhdistsiplinarnogo issledovaniya (Mass-Media Language as a Subject of Interdisciplinary Research). Moscow, Izdatelstvo Moskovskogo universiteta, 2003, pp. 134–140.

2. Bakhtin M. M. The Problem of Speech Genres [Problema rechevykh zhanrov]. Estetika slovesnogo tvorchestva (The Aesthetics of Verbal Creation). Moscow, Iskusstvo, 1979, pp. 237–280.

3. Grebennikov A. O. Author-Specific Character of Distribution Zones in Author’s Frequency Dictionaries [Individualno-avtorskiy kharakter razlichnykh zon raspredeleniya v chastotnykh slovaryakh yazyka pisatelya]. Strukturnaya i prikladnaya lingvistika (Structural and Applied Linguistics), 2015, № 11, pp. 100–110.

4. Dijk T. A., van. Language. Cognition. Communication [Yazyk. Poznanie. Kommunikatsiya]. Moscow, Progress, 1989, 312 p.

5. Lyashevskaya O. N., Sharov S. A. Frequency Dictionary of Contemporary Russian Based on the RNC Data [Chastotnyy slovar sovremennogo russkogo yazyka (na materialakh Natsionalnogo korpusa russkogo yazyka)]. Moscow, Azbukovnik, 2009, 1112 p.

6. Martynenko G. Ya., Sherstinova Т. Yu., Popova Т. I., Melnik А. G., Zamiraylova Е. V. On the Principles of Creation of the Russian Short Stories Corpus of the First Third of the XX Century [O printsipakh sozdaniya korpusa russkogo rasskaza pervoy treti XX veka]. Mezhdunarodnaya konferentsiya po kompyuternoy i kognitivnoy lingvistike “TEL 2018” (TEL 2018. Proceedings of International Conference on Computer and Cognitive Linguistics). Kazan, Izdatelstvo AN PT, 2018, pp. 180–197.

7. Skrebtsova T. G. Narrative Structure of the Russian Short Stories in the Early XX Century [Struktura narrativa v russkom rasskaze nachala XX veka]. Mezhdunarodnaya konferentsiya “Korpusnaya lingvistika – 2019” (Proceedings of International conference “Corpus Linguistics-2019”). Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2019, pp. 426–431.

8. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Аnton Р. Chekhov [Chastotnyy slovar rasskazov A. P. Chekhova]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 1999, 172 p.

9. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Leonid N. Andreev [Chastotnyy slovar rasskazov L. N. Andreeva]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2003, 396 p.

10. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Alexander I. Kuprin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Kuprina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2006, 551 p.

11. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by Ivan A. Bunin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Bunina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt-Peterburgskogo universiteta, 2011, 296 p.

12. Lasswell H. D. Style in the Language of Politics. Language of Politics: Studies in Quantitative Semantics, 2nd ed., Cambridge, MA, M.I.T. Press, 1965, pp. 20–39.

13. Lohafer S. A Cognitive Approach to Storyness. The New Short Story Theories. Athens, Ohio University Press, 1994, pp. 301–311.

 
Ссылка на статью:
Гребенников А. О., Скребцова Т. Г. Языковая картина мира в русском рассказе начала XX века // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 3. – С. 82–92. URL: http://fikio.ru/?p=3668.

 
© А. О. Гребенников, Т. Г. Скребцова, 2019.

УДК: 130.3

 

Мефёд Марк Владиславович – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Оренбургский государственный университет», кафедра философии, культурологии и социологии, бакалавр, Оренбург, Россия.

Email: fleainmyhead@gmail.com

460018, Россия, Оренбург, просп. Победы, д. 13,

тел.: +7 (3532) 77-67-70.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Содержательный разбор понятия сверхчеловека Ф. Ницше проводился и раньше. Ему были посвящены множество статей и в тот период, когда впервые вышли работы автора на западе, и когда российские философы в начале прошлого века открыли для себя этого автора. Понятие богочеловека Ф. М. Достоевского тоже было предметом исследования для многих, преимущественно русских религиозных философов.

Результаты: В процессе работы было выяснено: в концепции богочеловека утверждается, что смысл развития человеческой природы – в Боге, в приобщении к нему, в существовании человека с опорой на Бога и божественные заповеди. Во всем этом выражается, по мысли Ф. М. Достоевского, человеческая свобода. Сверхчеловек же, наоборот, – это человек, который отказался от Бога как гаранта нравственной жизни, но при этом не впал в животную дикость, а преодолел ее и начал самоопределяться, конструктивно преобразовывать себя и окружающую действительность. Основой для концептуального различия этих понятий служила почва, на которой они произрастали. У Достоевского это сам Бог, у Ницше – воля к власти. Можно выделить положительные черты, которые присущи сверхчеловеку: признание посюстороннего мира как единственного реально существующего и важного, свобода от догм христианства, которые сдерживали творческую свободу человека.

Область применения результатов: Актуальность нашего исследования обусловлена однозначно положительной презентацией религии, распространением мнения о ней как о чем-то необходимом и неизбежном. Эта точка зрения, на наш взгляд, во многом навязывается обществу. Представляется, что полученные результаты могут быть использованы в качестве аргументации противоположной позиции по данному вопросу.

Выводы: Главным выводом из проделанной работы можно подытожить в утверждении: «Носителям разных, идейно противоположных взглядов нужно стараться понимать, что их мировоззрение не должно быть доминирующим. Они должны относиться терпимее к другим видениям этого мира». Второй, более частный вывод – своеобразная взаимосвязь, комплементарность концепций человека у Ф. М. Достоевского и Ф. Ницше. Первый разрабатывает подчеркнуто религиозную, второй – подчеркнуто светскую и антирелигиозную концепцию человека, пытаясь противоположными путями найти решения одних и тех же проблем человеческой личности в условиях европейской цивилизации XIX века.

 

Ключевые слова: богочеловек; человекобог; сверхчеловек; воля к власти; свобода.

 

Dostoevsky’s Concept of “The God-Man” and Nietzsche’s Concept of “The Overman”

 

Mefed Mark Vladislavovich – Orenburg State University, Department of Philosophy, Theory of Culture and Sociology, Bachelor of Arts, Orenburg, Russia.

Email: fleainmyhead@gmail.com

Prospekt Pobedy, 13, Orenburg, 460018, Russia,

tel.: +7 (3532) 77-67-70.

Abstract

Background: A substantive analysis of Nietzsche’s concept of “the overman” was carried out before. Many articles were devoted to it when the author’s works first appeared in the west and when Russian philosophers discovered this author for themselves at the beginning of the 20th century. Dostoevsky’s concept of “the god-man” was also the subject of study for many philosophers, mostly Russian religious ones.

Results: In the course of the study, it was found out that Dostoevsky’s concept of “the god-man” ascertains the fact that the meaning of the development of human nature is in God, in communion with God, in man’s existence based on God and the divine commandments. In these ideas, according to F. M. Dostoevsky, human freedom is expressed. By contrast, the overman is a man who renounced God as the guarantor of moral life, but at the same time did not fall into animal wildness, but overcame this condition and began to self-determine, effectively transforming himself and the surrounding reality. The source of the conceptual difference of these ideas was the basis of their development. According to Dostoevsky, it is God, and according to Nietzsche, it is “the will to power”. We have also identified the positive features that characterizes the overman: acceptance of this world as the only real and important one and freedom from the dogmas of Christianity, which restrain the creative freedom of man.

Research implications: The relevance of our research is due to the definitely positive presentation of religion, the spread of opinion about it as something necessary and inevitable. This point of view, in our opinion, is partly imposed on society. It seems that the results obtained can be used as reasoning opposite position on this issue.

Conclusion: The following statement can be considered the main conclusion of the work done: “Bearers of different, ideologically opposing views have to understand that their conception of the world should not be dominant. They need to be more tolerant of other’s visions of this world”. The second, more special conclusion is a peculiar interconnection, the complementarity of F. M. Dostoevsky and F. Nietzsche’s concepts. The first philosopher develops an emphatically religious, the second one – an emphatically secular and anti-religious concept of man. They try in opposite ways to find solutions to the problems of personality in the 19th century European civilization.

 

Keywords: god-man; man-god; overman; will to power; freedom.

 

Актуальность настоящей статьи обусловлена нынешней политической риторикой российского государства. Оно пытается абсолютно всем навязать свою установку, касающуюся религии в целом и религиозного сознания в частности, являясь при этом институтом светским. Церковь же тем самым начинает играть заметную роль в политической жизни страны или, по крайней мере, пытается это сделать. Л. С. Васильев говорит о том, что православная церковь сейчас хочет вернуть себе утраченный политический и экономический вес [см.: 3, с. 102].

 

Мы же на примере двух противоположных концептов ярких и своеобразных мыслителей XIX века хотим показать то, каким человеческое существо представляется человеку верующему, а также то, что этот человек может существовать и без религии.

 

Самым ярким произведением Ф. М. Достоевского, вершиной его творчества, как мы считаем, является роман «Братья Карамазовы», написанный им на закате жизни. Здесь в форме развернутой метафоры во время диалога дух братьев Ивана Карамазова и Алёши Карамазова выстраивается соотношение между понятиями богочеловека и человекобога. Иван рассказывает своему брату легенду о Великом Инквизиторе, через которую и происходит осмысление писателем этих двух концептов [см.: 4].

 

По поводу данной легенды Н. А. Бердяев говорит: «“Легенда о Великом Инквизиторе” – вершина творчества Достоевского, увенчание его идейной диалектики. В ней нужно искать положительное религиозное миросозерцание Достоевского. В ней сходятся все нити, и разрешается основная тема, тема о свободе человеческого духа» [1]. Кроме того, здесь сталкиваются понятия с противоположными идейными зарядами: «свобода и принуждение, вера в Смысл жизни и неверие в Смысл, божественная любовь и безбожное сострадание к людям, Христос и антихрист» [1].

 

Человека все время кто-то тянет на свою сторону – это или Великий Инквизитор, или Иисус Христос. Христианство представляется Достоевскому религией, в которой формируется образ богочеловека. Великий же Инквизитор отрицает богочеловека, который является местом соединения божественного и человеческого начала в свободе. Человек не выдерживает тяжелой ноши, великого испытания этой духовной свободы. Он требует удовлетворения желаний мирских, жаждет, чтобы зарезанный встал и обнялся с убившим его здесь и сейчас [см.: 4]. Добрая христианская свобода тяготит его, поэтому он и отрекается от нее.

 

Отказываясь от христианской свободы, человек открещивается как от трех искушений Христа, так и от тех положений, которые из них логически следуют.

 

Во-первых, Иисус «не захотел лишить человека свободы и отверг предложение» [4, c. 275] об обращении камней в хлеба. Он посчитал, что это уже не свобода, раз подчинение куплено материальной вещью. Да и не одним хлебом жив человек. Великий Инквизитор в ответ на это говорит, что «свобода и хлеб земной вдоволь вместе не мыслимы» [4, c. 275], поэтому рано или поздно человек, устав от тяжелой ноши свободы, попросит Антихриста поработить его, но при этом прокормить.

 

Во-вторых, искушение гордыней ничему не учит людей. Когда страшный дух сказал: «если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею» (Мф. 4:6), то Христос не стал бросаться вниз, ибо потерял бы всю веру в Господа. А если бы сошел вниз, то поработил человека чудом, а этого он не хотел. Великий Инквизитор переманивает на свою сторону человека, основывая подвиг Иисуса на «чуде, тайне и авторитете», снимая с людей тем самым «страшный дар» [4, c. 279].

 

Третье же искушение заключается в искушении веры. Великий Инквизитор предлагает взять меч кесаря и, таким образом, «восполнить все, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник» [4, c. 280]. Но и здесь Христос непоколебим, ибо служит одному Ему (Лк. 4:8).

 

И вот, отойдя от заветов Христа и встав на сторону Великого Инквизитора, человек превращается из богочеловека в человекобога, который желает только хлеба земного, хочет лишь разнообразных чудес и теряет свободу и веру, переставая думать о Боге.

 

Таким образом, человек, стремящийся к человекобожеству, отражается в глазах Достоевского как падшее животное. Так как, оказавшись во власти Великого Инквизитора, человек начинает на основе своего собственного своеволия противостоять Господу, ибо его душу греет идея о том, что он сам себе бог. Однако эта борьба оборачивается лишь порабощением: человек становится рабом антихриста.

 

Встав на сторону Антихриста, человек лишается божественной свободы, поэтому начинает руководствоваться своей собственной. Он превращается в самостоятельную тварь, которая живет, удовлетворяя сиюминутные и постоянно меняющиеся потребности. Великий Инквизитор, позволяя людям грешить («мы разрешим им грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить» [4, c. 281]), делает их независимыми от нравственных норм. Эта независимость оборачивается для человекобога проблемой выбора между добром и злом. Так как человек отрекся от бытия, то есть от Бога, он потерял надежную точку опоры и теперь не знает, где хорошее, а где плохое.

 

Выходит, что человекобог – это индивидуалист. В. С. Соловьев пишет по этому поводу: «Я для себя – бог; все для меня имеет значение лишь как мое средство; я не признаю в другом лице границы своего эгоизма: единственная граница для меня есть граница моего могущества» [14, с. 97]. Исходя из этого, выбор между нравственным долгом и личным счастьем разрешается в пользу последнего. А раз человекобог нацелен только на себя, стремясь максимально расширить свои права и свободы, то это несет с собой распад общества, по выражению М. Уэльбека [см.: 15], на «элементарные частицы»; на общество, в котором каждый сам за себя. Правда, критика Уэльбека направлена на экономический либерализм, однако в данном случае содержательно происходит примерно то же самое, что и тогда, когда человек у Достоевского отрекается от Бога.

 

Еще одним примером демонстрации неправильного жизненного направления является роман «Бесы». Здесь Кириллов идет по пути человекобога. Атмосфера Апокалипсиса концентрированно выражена в этом персонаже.

 

В «Бесах», по мысли Бердяева, «ставится последняя проблема человеческой судьбы» [1]. «Бyдeт нoвый чeлoвeк, cчacтливый и гopдый, –гoвopит Kиpиллoв, кaк бы в бpeдy, – кoмy бyдeт вce paвнo: жить или нe жить, тoт бyдeт нoвый чeлoвeк. Kто пoбeдит бoль и cтpax, тoт caм бoг бyдeт. A тот Бoг нe бyдeт» [5, с. 289]. «Kтo cмeeт yбить ceбя, тoт Бoг. Teпepь вcякий мoжeт cдeлaть, чтo Бoгa нe бyдeт и ничeгo нe бyдeт» [5, с. 290]. Kиpиллoв вepит нe в жизнь на небесах, a в земную вeчнyю жизнь. Для него «мир зaкoнчит» тoт, кoмy имя бyдeт «чeлoвeкoбoг». «Бoгoчeлoвeк?» – пepecпpaшивaeт Cтaвpoгин. «Чeлoвeкoбoг, – oтвeчaeт Kиpиллoв, – в этoм разница» [6, с. 31]. Кириллов реализует этим поступком свою волю, то есть самоубийством он отдается в руки не божественной свободе, а своеволию.

 

Таким образом, в своем творчестве Достоевский продемонстрировал, что идея человекобога является только бунтом против божественной природы, присущей человеку.

 

Но у Достоевского есть альтернатива этому пути – путь богочеловечества, который противополагаем человекобожию. Он имеет в себе смысл развития человеческой природы в Боге, в приобщении к нему.

 

Сопоставляя между собой эти два понятия в своих произведениях, мыслитель пытается определить меру онтологической самостоятельности человека. В конечном итоге он приходит к утверждению, что человек обретает свою реальную, истинную природу или бытие только посредством Божьих благ. Как пишет А. Л. Панищев, «только будучи мыслимым Богом через собственное помышление о Нём, через собственную веру в Него и через самоидентификацию своей самости с ним, человек обретает реальное вневременное онтологическое содержание» [13].

 

Приобщение человека к Богу возможно с помощью познания Христа. Христос, будучи единосущ вечному Отцу, является неким проводником и тропинкой, соединяющей вещественный мир с потусторонним, так как в нем содержатся обе природы: и человеческая, и божественная.

 

Богочеловек, таким образом, воссоединяется вне времени с Богом, к образу которого обращается непосредственно через Христа и ниспосланную им свободу.

 

Эта свобода, по мнению писателя, есть свобода человеческого духа, свобода совести. Христианство обращается к великому и всеобъемлющему понятию богочеловека и ждет от него исполнения заветов Христа. Богочеловек реализовывает все наставления Учителя и принимает всецело даруемую свободу.

 

А раз богочеловек следует заповедям, то счастье оказывается основанным на вере во всеобщее воскресение и преображение. Поэтому-то для него «личное счастье есть исполнение нравственного долга любви к ближнему, служения духу, а не плоти» [8].

 

В системе взглядов Достоевского богочеловек – это тот, кто верит в Бога, и тот, кто верит в самого человека, а также принимает полностью ту свободу, которой наделяет его Господь, и несет с огромной радостью и трепетом в сердце эту непосильную ношу.

 

Идея человекобога широко распространилась в западной философии Нового времени, так как в ней, говоря словами Ф. М. Достоевского, «умертвили бога». Человекобожеская цивилизация, по мнению великого русского писателя, придерживается установки индивидуальной ответственности: «каждый отвечает только за себя и за свою персонифицированную вину», как пишет Задворнов [8]. Идея же богочеловека несет с собой смысл того, что человек действует и живет через святость, принцип которой выражен в словах Дмитрия Карамазова: «Все за всех виноваты» [4, с. 633].

 

Мировоззренческие основания человекобога закладывались в европейском философском сознании, богочеловека – в русском. Если говорить о сверхчеловеке Ф. Ницше, то, как нам представляется, этот концепт является тем самым человекобогом, правда, моментами содержательно измененным.

 

Главной отличительной чертой концептов богочеловека и сверхчеловека является почва, на которой они произрастают. Разберемся же в том, что собой представляет эта почва.

 

Достоевский – это человек, строго придерживающийся христианских взглядов. Его мировоззрение религиозно по своей сути. Следовательно, и онтология его будет исходить из положений религии, являться религиозной.

 

В онтологии писателя подлинным бытием является Бог, как и в религиозных взглядах любого другого верующего. Категория бытия имеет психологическое значение, под которым подразумевается нравственный порядок. А это значит, что раз бытие есть Бог, то он и олицетворяет собой нравственный порядок, идеал. И раз так, то богочеловек Достоевского опирается на этот идеал, на божественное бытие. Богочеловек живет в нем, самоопределяется через него, действует в соответствии с его законами и вообще все свое существование строит, опираясь и отталкиваясь от Бога.

 

У Ницше же сверхчеловек опирается на другую категорию, которая лежит в основе взглядов мыслителя; он воплощает в жизнь самого себя, отталкиваясь от воли к власти как от жизненного принципа, как от иррационального, имманентного и естественного начала всего того, что есть в мире.

 

Воля к власти для него равна воле к жизни или, если быть еще точнее, утверждению своей жизни. По этому поводу философ говорит: «Когда власть над природой добыта, то этой властью можно воспользоваться, чтобы трудиться над дальнейшим развитием самого себя: воля к власти как самоповышение и усиление» [12, с. 185].

 

Жизнь для мыслителя есть становление, которое присуще всему сущему. И познать ее можно только как становление. Становление жизни для него – это постоянная напряженная борьба, в которой нужно каждый раз выстаивать. Чтобы существовать, необходимо каждый раз прилагать к этому усилия. Ибо все, что стремится к жизни, хочет жить, должно обладать стремлением и усилием для того, чтобы каждый раз совершать этот акт борьбы. Вот эту жажду человеческого становления, самосовершенствования, самореализации и самоактуализации человеческого существования мыслитель и схватывает в понятии воля к власти; жажду, когда человек призван сам управлять своими желаниями, тогда он должен хотеть властвовать над этой жизнью, принимать решения, исходя из собственных побуждений.

 

Таким образом, отличие содержания рассматриваемых понятий состоит в разных онтологических основаниях, задаваемых в соответствии со взглядами их создателей. У Достоевского основа и начало всего – это Бог; у Ницше же – воля к власти.

 

С точки зрения Достоевского, сверхчеловек Ницше, являющийся, как мы выше упомянули, усовершенствованным образом человекобога, предстает ничтожной тварью. Это имеет место потому, что сверхчеловек отказывается от Бога, то есть в системе русского писателя он тем самым отвергает свою подлинную природу. Однако для сверхчеловека это не проблема, ибо одной из его задач является переоценка всех ценностей, которая невозможна при наличии Бога, являющегося их гарантом, ведь «Бог – наименование сферы идеи, идеалов» [18]. «Бог умер! Бог не воскреснет!» – говорит Ницше, добавляя, что «вера в христианского бога стала чем-то не заслуживающим доверия» [10].

 

Ницше атакует христианскую мораль и хочет представить человеческой подлинности новые требования. То, чем раньше являлась свобода, становится в его понимании «творчеством». На место долга он ставит животную «природу», место христианской милости божьей и избавления от греха занимает «невинность становления» человека. И напоследок, как пишет К. Ясперс, на место того, что общезначимо для людей, он ставит историческую индивидуальность [см.: 19].

 

С. П. Знаменский считает, что по своей сути учение Ницше о сверхчеловеке представляет собой критику «ненормальностей современного уклада нравственной жизни» [9, с. 929], а также попытку указать «нормальный строй практической жизни и свойства истинной нравственности» [9, с. 929]. Ненормальный уклад нравственной жизни и основывался на христианской морали, от которой Ницше решает избавиться, о чем мы написали выше.

 

Однако эта революция, переоценка старых ценностей открывает новую опасность. Смерть Бога, победа над ним приносит еще более сильного врага – Ничто. Тотальный европейский нигилизм – «мировой яд» [7], по меткому замечанию Дугина, от которого тоже нужно избавиться и который нужно преодолеть. Собственно, сверхчеловек и делает это – или, по крайней мере, пытается сделать. На пустом месте после избавления от всех врагов он стремится установить новые ценности и законы, открывая тем самым новый путь, новую истину.

 

Казалось бы, что теперь, без Бога, человек станет полностью невоздержанным и распущенным, будто животное. Но в противовес этому мнению М. Хайдеггер пишет, что «сущность сверхчеловека – это не охранная грамота для буйствующего произвола. Это основанный в самом же бытии закон длинной цепи величайших самопреодолений, в течение которых человек постепенно созревает для такого сущего, которое как сущее всецело принадлежит бытию – бытию, что выявляет свою сущность воления как воля к власти» [18]. Продолжая мысль Хайдеггера, Знаменский указывает, что «идеалом практической деятельности, опирающейся на неиспорченные, природные инстинкты человека, является осуществление этого основного стремления человеческой природы», то есть воли к власти, которая проявляется во все своей полноте и совершенстве [9, с. 941].

 

Ницше пишет, что для улучшения природы человека нужно следовать «голосу здорового тела» [11, с. 22], то есть воли к власти – и это не означает возврат человека к животному состоянию. Это, наоборот, преодоление человеком животного в себе. Вместо того, чтобы утратить инстинкты и желания, сверхчеловек контролирует их, творя посредством этого сам себя. Он борется за человеческое в себе, в отличие от человека старого типа. Именно поэтому сверхчеловек есть нигилистично-историческая «сущность человечества, которое по-новому мыслит себя самого, то есть в данном случае как человечество, желающее именно себя», подчеркивает Хайдеггер [18, с. 257].

 

Таким образом, сверхчеловек предстает перед нами как «формальный нравственный образ» [16, с. 640], как нравственный идеал, по мнению С. Л. Франка. Он призывает людей к тому, чтобы преодолеть хотя бы частично самих себя. У Ницше он служит «тем безумием, которое должно быть привито людям», чтобы внушить всему обществу и каждому в отдельности жажду морального и интеллектуального самосовершенствования, приближающего человечество к этому образу.

 

Таким образом, по Ницше, человек ничего не сможет создать великого без сильных, подобных животным, страстей, без воли к власти. Только когда действия индивида основаны на нравственных импульсах, тогда они могут стать движущими моральными элементами.

 

Альтернативный подход Ницше заключается как раз в том, что если в системе Достоевского человек может потерять и в конечном итоге теряет все, отказавшись от Бога, то сверхчеловек только-только начинает с этой ступени свой путь наверх, к совершенству.

 

Сверхчеловек не впадает в отчаяние после смерти создателя. Он, говоря всему «да», теперь сам хочет действовать в своей жизни без опоры на постулаты религии.

 

Положительными аспектами этого преодоления являются следующие положения.

 

Во-первых, отказ от религии направляет взгляд сверхчеловека с потустороннего мира на посюсторонний. Он начинает заботиться не о своем неизвестном будущем, а о том, что происходит здесь и сейчас. Вместо отрицания этого мира он, наоборот, пытается им завладеть. Вместо презрения к своему телу и восхваления духа он превозносит тело, о чем мы говорили выше во втором разделе, и утверждает свои духовные потенции с помощью воли к власти.

 

И, во-вторых, свобода от оков христианства, которые сдерживали человека несколько тысячелетий, дарует свободу для раскрытия всех творческих потенций человека без рамок и ограничений.

 

* * *

На примере концептов Ф. М. Достоевского и Ф. Ницше было показано, что люди с соответствующими типами мировоззрения могут не понимать друг друга. Однако им следует быть более терпимыми по отношению друг к другу, принимая тот факт, что мы живем в мире, где господствует плюрализм. Государству тоже следует это понять и принять во внимание тот факт, что в нем живут люди с разными мировоззренческими установками.

 

Список литературы

1. Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского // Библиотека Русской религиозно-философской и художественной литературы «Вехи». – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.vehi.net/berdyaev/dostoevsky/08.html (дата обращения: 20.03.2019).

2. Библия: книги Священного Писания Ветхого и Нового завета. – М.: Российское Библейское общество, 1994. – 1378 с.

3. Васильев Л. С. История религий: в 2 т. // Т. 2: История религий. – М.: КДУ, 2016. – 432 с.

4. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2016. – 832 с.

5. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 12 т. // Т. 7: Село Степанчиково и его обитатели; Бесы; часть I. – М.: Мир книги, Литература, 2008. – 384 с.

6. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: в 12 т. // Т. 8: Бесы; части II и III. – М.: Мир книги, Литература, 2008. – 416 с.

7. Дугин А. Г. Фридрих Ницше – путь к Сверхчеловеку // Фридрих Ницше