Время назад: революционная культура как повседневность

УДК 008:392:930.85(470.2)

 

Карпов Александр Владимирович – Негосударственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Санкт-Петербургский Гуманитарный университет профсоюзов», кафедра искусствоведения, и.о. зав. кафедрой, кандидат культурологии, доцент.

E-mail: KarpovAV@gup.ru.

192238, Россия, Санкт-Петербург, улица Фучика, 15, ауд. 419,
тел.: +7(812) 268-70-64.

Авторское резюме

Статья посвящена феномену революционной повседневности. Революционная повседневность понимается как определенный тип культуры и форма общественного сознания и самосознания. Статья построена на основе материалов петроградской прессы октября 1917 года.

 

Ключевые слова: Петроград; революционная культура; революционная повседневность; Октябрьский переворот.

 

Turn Back Time: Revolutionary Culture as Everyday Life

 

Karpov Aleksandr Vladimirovich – Saint Petersburg University of Humanities and Social Sciences, Department of Theory and History of Art, Head of the Department, Ph. D. in Culture Studies, docent.

E-mail: KarpovAV@gup.ru.

192238, Russia, Saint Petersburg, 15, Fuchika st.,
tel:  8 (812) 268 70 64.

Abstract

The article is devoted to the phenomenon of the revolutionary everyday life. Revolutionary everyday life is understood as a specific type of culture and form of public consciousness and self-consciousness. Article is written based on materials of the Petrograd press October 1917.

 

Keywords: Petrograd; revolutionary culture; revolutionary daily; October revolution.

«Что быть могло, но стать не возмогло»

Н. М. Карамзин

 

Революционная повседневность как она есть

В самый разгар перестройки замечательным ленинградским историком Виталием Старцевым в журнале «Коммунист» была опубликована немыслимая ранее, но весьма созвучная перестроечной романтике, статья об альтернативах Октября 1917 года. Историк предложил своим читателям мысленный эксперимент – прочесть статьи российских газет осени-зимы 1917 года, в которых говорилось о торжественном открытии Учредительного собрания, однородном социалистическом правительстве, перемирии с немцами, расколе в партии большевиков, выходе Ленина и Троцкого из РСДРП (б), предотвращении гражданской войны и прочих «чудесах» альтернативной истории. «Вы правы, –  говорит Старцев потрясенным читателям, – это, конечно, фантазия, но основывающаяся на фактах, которые могли произойти, если допустить, что ход событий в октябре 1917 года пошел по другому пути» [32, c. 97].

 

В.И. Старцев писал о фактах политической жизни 1917 года, которые могли бы привести к иной исторической реальности, нежели той, которая нынче нам хорошо известна. Повернуть время вспять – пусть даже в нашей фантазии – по силам не только, а быть может и не столько сфере политической жизни, сколько сфере повседневности, в которой порой и не найти отголосков революционных метаморфоз.

 

В современных социально-гуманитарных исследованиях повседневность определяется как характеристика рутинной части жизни человека, которая в силу своей обыденности, тривиальности, утилитарности, внесобытийности остается практически незамеченной самим человеком и сознанием, как правило, не фиксируется. Повседневность противопоставляется либо празднику; либо торжественным, ритуальным, неутилитарным формам поведения; либо нерутинизированным сферам жизни общества; либо художественному, научному, религиозному опыту или же теоретическому сознанию. Повседневная культура – часть нашего бытия, имеющая свой временной ритм и пространственную локализацию, социальную дифференциацию и психологическую мотивацию [5, 29, 31].

 

В самом словосочетании «революционная повседневность», используемом в статье, содержится некий парадокс. Повседневность – это то, что обыденно, постоянно, каждодневно. Революционность – это сверхординарная событийность, ломающая привычный бег нити истории. Октябрьский переворот знаменовал собой радикальную смену социальных, культурных и, прежде всего, психологических координат. В основе революционной трансформации лежали идеи изменения не только государственного устройства, экономической системы, но и культурных норм, ценностных ориентаций, образцов поведения, моделей мышления. Неудивительно, что сфера повседневной культуры становилась своеобразным зеркалом социальных и культурных изменений, отражая в себе борьбу революционных и традиционных смыслов. Исследователи, характеризуя сломанный чрезвычайными обстоятельствами уклад жизни, именуют его «экстремальной повседневностью» [31, с. 113], когда аномалия становится обыденностью.

 

Весь 1917 год прошел для обывателя под знаком революционных потрясений. Такой плотности политических событий, многие из которых могли значительно изменить вектор социального развития, российская история прежде не знала. Падение монархии и трехсотлетней правящей династии, кризисы Временного правительства, июльское выступление большевиков, августовское наступление Корнилова, подготовка к выборам в Учредительное собрание, параллельное существование двух систем власти – Правительства и Советов, расследование в отношении царского правительства и дело «большевиков – немецких шпионов», постоянные митинги и демонстрации…

 

Все это происходило на фоне жесточайшей, и казалось, неостановимой, войны и резкой радикализации массового сознания. Неудивительно, что сфера повседневности становилось территорией революционных стихий. С другой стороны, рядовой обыватель, стремясь спастись от «разгулявшихся и расплясавшихся бесов» (М. Волошин) анархии и беспорядка, мечтал найти приют в «крепости» своей повседневности. И, действительно, многие события в повседневной жизни горожан отнюдь не указывали на грядущую революцию.

 

Но вот парадокс. При всей детальной изученности – буквально час за часом – событий революционного переворота в октябре 1917 в Петрограде, повседневная жизнь горожан в предреволюционные дни оставалась, за некоторым исключением, длительное время вне сферы исследовательских интересов [59]. Английский историк Э. Свифт, объясняя преимущественный интерес специалистов к политическим аспектам революционной эпохи, а не к событиям культурной жизни, пишет о нескольких причинах. Во-первых, изучение культурной жизни вряд ли способно объяснить падение Временного правительства и захват власти большевиками. Во-вторых, кратковременность данного периода затрудняет изучение культурной жизни; культурные изменения происходят намного медленнее, чем политические и их сложнее оценить [49, c. 394]. В принципе, эти соображения вполне применимы и к сфере повседневной культуры, к сфере еще более консервативной, чем мир искусства или культурная политика.

 

Каков же был повседневный фон революционных событий? Рассмотрим различные аспекты повседневного бытия Петрограда октября 1917 (продовольствие и торговля, мир криминала и мир искусства, досуг и развлечения, слухи и политика), понимая повседневность как достаточно замкнутую и обособленную систему. С другой стороны, будем исходить из того, что сама возможность существования повседневности обусловлена ее взаимодействием с другими мирами бытия, а ее автономность исторически детерминирована.

 

«Гоните рублики – купите бублики»

К осени 1917 года Временным правительством так и не был ликвидирован продовольственный кризис. Хлеб еще с марта распространялся по карточкам. С октября все жители получали по 0, 5 фунта хлеба по основной карточке, рабочие «тяжелого физического труда» имели сверх того дополнительную карточку еще на полфунта [43, 53]. Карточная система распространялась на основные виды продовольственных товаров. Обычным явлением стали очереди и спекуляция, в том числе продовольственными карточками. «Петроград – город обреченный, как по продовольствию, так и по топливу», – констатировал один из городских чиновников в октябре 1917 [41].

 

Власти пытались ограничить уровень оптовых и розничных цен на основные виды продовольствия, стремясь сохранить покупательную способность горожан. Например, в начале октября 1917 года Петроградская Городская дума приняла постановление, согласно которому устанавливались оптовые и розничные цены на сметану и творог. Сметану следовало продавать не более 70 рублей за пуд (опт) и 2 рублей за фунт (розница); творог – 35 рублей и 1 рубль соответственно [37]. Тем не менее, такие меры лишь провоцировали инфляцию (с февраля по август она составила 300%), дефицит, очереди, спекуляцию, подделку товаров и т.п. «Петроградский листок» сообщал 17 октября: «В виду почти полного отсутствия чая, кофе и др. <…> появилось много каких-то неопределенных личностей, продающих эти продукты из-под полы <…>. В лучшем случае чай <…> оказывается брусничным листом, а кофе – толчеными желудями» [48]. Впрочем, иногда случались и маленькие радости: в октябре город оказался завален яблоками. «Яблоки дороги», – отмечала одна из городских газет, но публика «усердно раскупает фрукты» [61].

 

Покупательная способность рубля упала до 6 – 7 копеек по сравнению с довоенным уровнем. Доверия к новым деньгам, в особенности к казначейским знакам достоинством 20 и 40 рублей, выпущенных Временным правительством, у населения не было. Иногда нелюбовь к «керенкам» – так прозвали эти купюры – приводила к курьезным случаям. Так, 22 октября в ресторане «Малоярославец», что на Большой Морской, один из посетителей, уплатив за обед сторублевой купюрой, отказался принимать сдачу казначейскими знаками, выражая, таким образом, по его же собственным словам, неуважение к Правительству [54]. Тем не менее, в октябре 1917 в Петрограде, как впрочем, и в другие времена, за деньги можно было достать все, что угодно [42].

 

Несмотря на продовольственный и товарный дефицит, деловая и торговая жизнь города не прекращалась ни на минуту. К продаже предлагалось все – от модных мехов и обстановок квартир до обувных подметок и дамских шляпок. Обратимся к октябрьским газетам. Газета «Петроградский листок» поместила объявления под заголовком «Барская квартирка», в котором к продаже предлагалась «обстановка на 4 комнаты <…> цена 12 тыс. рублей. Маклаков просьба не беспокоится. Ул. Гоголя, д.16, кв.18» [38, с. 1]. Не только любители «барских квартирок» могли «по случаю» приобрести престижные товары, но и поклонники «живого товара» имели «счастливую возможность» сделать «выгодную покупку»: «Настоящим товарищество “Проводник” объявляет, что 11 сего октября в 12 часов дня имеет состояться аукцион лошадей всего на 40 голов…»; 15 октября аукцион по продаже лошадей проводила Городская Аукционная камера на Конной площади [47; 38, c. 6]. В день переворота, согласно газетным объявлениям, можно было купить партию копченой свинины, черносмородиновое варенье в банках и бочках, шубу мужскую за 3000 рублей, револьвер системы «кольт» 45 калибра; воспользоваться услугами юриста, акушерки, учителя танцев; устроится на работу электромонтером, посудомойкой, кочегаром, няней, прислугой…[40, с. 6].

 

Не останавливал свою работу и крупный бизнес, пытаясь удержаться на плаву в пучине революционной стихии. «Вестник Временного правительства» сообщал в октябре: «Правление акционерного общества Ольховских золотых рудников осведомляет гг. акционеров, что вторичное общее собрание, назначенное на 15-е октября сего года, переносится на воскресенье 5-го ноября в 12 часов дня…» [47]. Неизвестно, состоялось ли общее собрание акционеров золотых рудников пятого ноября, но в любом случае это было уже другое время и другая страна.

 

Город – транспорт – пешеход

Основным видом транспорта в городе осенью 1917 были трамвай и извозчики. Конка закрылась еще в начале сентября из-за отсутствия фуража и истощения лошадей. Билет на трамвай с середины октября стоил 20 копеек для «обычных» пассажиров и 5 копеек для солдат [16]; трамвайное движение заканчивалось к 22 часам. Меры властей по повышению цены проезда (до октября проезд стоил 15 копеек и был бесплатным для солдат) активно обсуждались населением и прессой. В первый день было зарегистрировано несколько столкновений солдат с кондукторами, ибо солдаты поначалу отказывались платить «пятачок» за проезд: «Пускай буржуи платят!». Тем не менее, чиновники с удовлетворением отмечали, что «трамвайная выручка заметно поднялась», а «количество солдатских проездов значительно сократилась». В частности, газеты сообщали, что «ежедневная выручка достигла 198 тыс. рублей (раньше 150-160 тыс.), в том числе и от солдат 10 тыс