Tag Archives: Из истории отечественной науки

УДК 113; 141.2; 502.31

 

(доклад, прочитанный на юбилейных Чтениях, посвященных 120-летию А. Л. Чижевского в Русском географическом обществе 29 марта 2017 года; посвящается 100-летию Великого Октября)

 

Субетто Александр Иванович – Автономная некоммерческая организация высшего профессионального образования «Смольный институт Российской академии образования», советник ректора, доктор философских наук, доктор экономических наук, кандидат технических наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ, Лауреат Премии Правительства РФ, Президент Ноосферной общественной академии наук, Россия, Санкт-Петербург.

E-mail: subal1937@yandex.ru

195197, Россия, Санкт-Петербург, Полюстровский проспект, д. 59,

тел.: +7(812) 541-11-11.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Имя и идеи Александра Леонидовича Чижевского известны как в России, так и за ее пределами. Его часто сравнивают с такими великими русскими учеными, как Д. И. Менделеев, В. И. Вернадский, К. Э. Циолковский. Однако детальная оценка его места в истории отечественной науки еще не дана.

Результаты: Главные идеи гелиокосмической философии А. Л. Чижевского стали результатом развития русского космизма и легли в основу современного учения о ноосфере (ноосферологии). Эти идеи можно свести к семи основным группам:

(1) раскрытие особой роли солнечно-биосферных связей в циклической динамике живого вещества биосферы;

(2) доминанта циклического, или ритмологического мировоззрения;

(3) «энергетический космизм», раскрывший связь между космической, особенно солнечной энергией и энергией психических и социальных процессов;

(4) реабилитация идеи зависимости деятельности человека и общества от природных влияний;

(5) холизм космического мышления, идея гармонии как главного основания организации мироздания и его разумной части – человека, общества;

(6) универсальный эволюционизм, объединяющий в себе идеи цикличности, спиральности развития и полидетерминизма;

(7) соединение идей космизма и ноосферизма в наметившейся у А. Л. Чижевского концепции космоноосферы.

Область применения результатов: Исследование создает предпосылки для анализа внутренней связи и преемственности между дополняющими друг друга социально-философскими концепциями – идеями Великой Октябрьской социалистической революции, русского космизма и современного ноосферизма.

Выводы: А. Л. Чижевский входит в когорту гигантов русского Возрождения, обосновавших идеал ноосферного социализма и ноосферизма, то есть единственно возможную модель устойчивого развития цивилизации. Эта модель управляемой социоприродной эволюции на базе общественного интеллекта и научно-образовательного общества. Идеи Чижевского продолжают развитие социальной концепции, предложенной Великой Октябрьской социалистической революцией – отказ от ценностей частной собственности и поиск пути гармоничного развития природы, общества и ноосферы.

 
Ключевые слова: Александр Леонидович Чижевский; русский космизм; ноосферный социализм; Великая Октябрьская социалистическая революция; история русской науки.

 

A. L. Chizhevsky – the Titan of the Russian Renaissance and the Genius, Born in the Epoch of the Great October Socialist Revolution

 

Subetto Alexander Ivanovich – Smolny Institute of Russian Academy of Education, rector’s adviser, Doctor of Philosophy, Doctor of Economics, Ph. D in Technology, Professor, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: subal1937@yandex.ru

59, Polustrovsky prospect, Saint Petersburg, Russia, 195197,

tel: +7(812)541-11-11.

Abstract

Background: The name and ideas of Alexander Leonidovich Chizhevsky are known both in Russia and abroad. He is often compared with such great Russian scientists as D. I. Mendeleyev, V. I. Vernadsky, K. E. Tsiolkovsky. However, a detailed assessment of his place in the history of Russian science has not been made yet.

Results: The main ideas of heliocosmic philosophy of A. L. Chizhevsky were the result of the development of Russian cosmism and formed the basis for the co-temporal doctrine of the noosphere (noospherism). These ideas can be classified into seven main groups:

(1) The explanation of the crucial role of solar-biospheric relationships in the cyclic dynamics of living matter in the biosphere;

(2) The dominant of a cyclic, or rhythmological, worldview;

(3) “Energy cosmism”, revealing the connection between cosmic, solar energy in particular, and the energy of mental and social processes;

(4) Rehabilitation of the idea of the dependence of human and social activities on natural influences;

(5) The holism of cosmic thinking, the idea of harmony as the main basis of the universe organization and its rational part-man, society;

(6) Universal evolutionism, formulating the ideas of the cyclic character, the helicity of development and polydeterminism;

(7) A combination of the ideas of cosmism and noospherism in the conception of the cosmosphere developed by A. L. Chizhevsky.

Research Implications: The study creates prerequisites for analyzing the internal connection and continuity between complementary social and philosophical concepts, i. e. the ideas of the Great October Socialist Revolution, Russian cosmism and modern noospherism.

Conclusion: A. L. Chizhevsky is one of the giants of the Russian Renaissance who substantiated the ideal of Noospheric Socialism and Noospherism, i. e. the only possible model for the sustainable development of civilization. This is the model of managed social and natural evolution on the basis of the public intellect and the scientific and educational society. The ideas of Chizhevsky continue to develop the social concept proposed by the Great October Socialist Revolution – the rejection of the values of private property in a search for the harmonious development of nature, society and the noosphere.

 

Keywords: Alexander Leonidovich Chizhevsky; Russian cosmism; noospheric socialism; the Great October Socialist Revolution; the history of Russian science.

 

Вместо предисловия

Вместо предисловия к предлагаемой мною концепции «Александр Леонидович Чижевский – титан эпохи русского Возрождения» приведу ряд мыслей, высказанных нашими замечательными современниками по поводу гениального творчества А. Л. Чижевского:

 

– летчик-космонавт СССР П. П. Попович: «… гелиобиология была только одним из направлений творчества ученого. И в ряде других разделов науки А. Л. Чижевский был первопроходцем, что обусловило сложность его изысканий. Он предложил аэроионификацию народного хозяйства и еще в 30-х годах подчеркивал необходимость управления качеством окружающей среды…» [1, с. 5];

 

– известный ученый, создатель космоантропоэкологии, академик Академии медицинских наук СССР, затем РАН В. П. Казначеев: «А. Л. Чижевский показал, что солнечные циклы глубоко внедряются в жизнедеятельность всех уровней биосферы, начиная от урожайности растений, размножения животных и продолжаясь эпидемиями, вспышками психоэмоционального возбуждения, социальными потрясениями. В этногенезе это было подтверждено Л. Н. Гумилевым в проблемах антропологии. Речь идет о ничтожных энергетических и колоссальных информационно-резонансных влияниях гелиомагнитных сил на живые системы» [1, с. 398];

 

– в «Меморандуме о научных трудах профессора д-ра А. Л. Чижевского», принятом на «Международном конгрессе по биологической физике и биологической космологии в Нью-Йорке», проходившем 11–16 сентября 1939 года, так была охарактеризована личность Александра Леонидовича Чижевского, совместившая в себе и ученого, и художника, и поэта-философа: «… для полноты характеристики этого замечательного человека нам остается еще добавить, что он, как это видно из широкоизвестных его биографий, написанных проф. Лессбергом, проф. Реньо, проф. Понтани и др., является также выдающимся художником и утонченным поэтом-философом, олицетворяя для нас, живущих в XX веке, монументальную личность да Винчи» [1, с. 269].

 

Как-то сам А. Л. Чижевский так выразил свой взгляд на сущность гения и его роль в истории человечества: «Жизнь великого человека должна быть священной не только после его смерти, но и при самой жизни. Гений – это редчайшее из редчайших проявлений вида, что возносит человеческий род над всею природою, над бездною бездн, над мириадами живых существ, где бы они и когда бы они не жили!».

 

Таким великим русским гением, титаном эпохи русского Возрождения и был сам Александр Леонидович Чижевский.

 

1. Значение научного творчества А. Л. Чижевского с позиций ноосферизма XXI века

Александр Леонидович Чижевский был лично знаком с Николаем Александровичем Морозовым, Владимиром Ивановичем Вернадским, Владимиром Михайловичем Бехтеревым, Иваном Петровичем Павловым. Дружил с Константином Эдуардовичем Циолковским, несмотря на возрастное различие между ними в 40 лет. Эпоха великих потрясений в мире и в России, сразу взявшая энергичный старт с революции 1905 года в России, не дала ему времени на медленное восхождение к вершинам творчества. Он в таком же темпе, в каком «загорается пожар» революции, стал формировать в себе ученого, исследователя, мыслителя, сразу же с последнего класса Калужского реального училища, в котором он учился, в 1914 году, со встречи с К. Э. Циолковским, с его лекции, которую тот прочитал перед учениками по просьбе директора училища, «естественника, доктора зоологии» [2, с. 41] Федора Мефодьевича Шахмагонова. Как вспоминает Александр Леонидович, Циолковский так заявил о теме своей лекции: «Сегодня я расскажу вам, мои юные друзья, о возможности совершить путешествие в космическое пространство, то есть перелететь с Земли на Луну, Марс и другие планеты. Это будет не свободная фантазия, подобная рассказам Жюля Верна или Герберта Уэллса, а изложение научных данных, основанных на решении физических и математических проблем» [2, с. 42]. Эта лекция, как хорошие дрожжи, «заквасила тесто» творчества юного гения, и оно стало восходить к своим вершинам.

 

Творчество Александра Леонидовича пришлось в основном на первую половину XX века. На нем лежит печать трагизма советской истории, тех противоречий и субъективных, и объективных, которые были порождены самим масштабом исторических преобразований.

 

Александр Леонидович Чижевский – титан эпохи русского Возрождения, гений русского космизма XX века, трудившийся в одно время и параллельно с другими гениями, такими как Владимир Иванович Вернадский, Константин Эдуардович Циолковский, Николай Александрович Морозов, Павел Александрович Флоренский, Николай Дмитриевич Кондратьев, Владимир Михайлович Бехтерев, Иван Антонович Ефремов, Николай Иванович Вавилов, Сергей Павлович Королев и другие. Им заложены основы гелиобиологии и космобиологии, раскрыты солнечно-биосферные связи, влияние которых сказывается не только на живом веществе биосферы, по В. И. Вернадскому, но и на монолите разумного живого вещества – человечества. Хотя А. Л. Чижевский не пользовался категорией ноосферы и, судя по всему, не был знаком с работами Вернадского по ноосфере, по крайней мере, в 20-х – 30-х годах, но он опирался на учение о биосфере, впервые разработанное Вернадским, и фактически своими работами раздвигал рамки учения о ноосфере, закладывал фундамент для будущего ноосферно-ориентированного синтеза наук в XXI веке, который уже начался в XX веке с учения о биосфере и ноосфере В. И. Вернадского, с Российского общества любителей мировидения – с «птенцов гнезда Морозова», давшего столько ярких мыслителей и ученых России и миру [3, с. 46], творчества других русских энциклопедистов XX века.

 

Жизнь и творчество русского гения Александра Леонидовича Чижевского дает для истории мысли очень важный урок: гонители и хулители гения, в конце концов, сливаются историей «в унитаз истории», их имена остаются разве что для историков науки, а творческое наследие гения возрождается, словно мифическая птица Феникс из пепла, и востребуется его потомками. Жизнь гения продолжается в его мысли, беседующей с будущими поколениями людей.

 

Отто Юльевич Шмидт, выдающийся математик и убежденный большевик, и не менее знаменитый Петр Петрович Лазарев, первый директор и основатель Института физики и биофизики, ведут такой между собой разговор по поводу издания книг Чижевского (по пересказу П. П. Лазарева):

«Шмидт: И вы, в самом деле, думаете, что Чижевский стоит на грани большого научного открытия?

Лазарев: Да, думаю, более того, уверен, что это так и есть.

Шмидт: Вы, Петр Петрович, шутите… Ведь это нелепость: история – психология – массовые явления – Солнце.

Лазарев: А я считаю, что это самая передовая наука, и такого мнения придерживаются крупнейшие ученые у нас и за границей.

Шмидт: Нет, этого не может быть.

Лазарев: Но не противоречит ни философии, ни биофизике…

Шмидт: Да, но можно запретить!

Лазарев: Запрещайте! Науку не запретишь. Она возьмет свое через 50 или 100 лет, а над вами будут смеяться, как мы смеемся и, более того, негодуем, когда читаем о суде над Галилеем. А она все-таки вертится!

Шмидт: Так что ж, по-вашему, Чижевский – Галилей!?

Лазарев: Оценку его работам дадите не вы и не я, а будущие люди – люди XXI века. А вот самые культурные марксисты, такие, как Луначарский и Семашко, наоборот, считают, что исследования Чижевского заслуживают самого пристального внимания. Я говорил и с тем, и с другим. Вот, видите, как могут расходиться точки зрения у людей одной, так сказать, веры…

Во многом мы уже отстали от Запада и будем дальше отставать, если учиним беспощадный контроль над научной мыслью. Это будет крахом! Неужели вы этого не понимаете?

Мой собеседник, продолжал Петр Петрович, видимо, был взволнован этим разговором.

Он зажигал и тушил папиросу за папиросой и так надымил, что дышать стало нечем. Потом встал, начал ходить по комнате, раздумывая…

Шмидт: Да-с, наше положение трудное. Это верно. Запрещать мыслить – это, конечно, смешно. Но нарушать чистоту марксистского учения мы не можем. Поймите и меня, Петр Петрович… Если признать закон Чижевского верным, то, значит, рабочий класс может сидеть, сложа руки, ничего не предпринимать, и революция, придет сама собой, когда захочет того солнышко! Это в корне противоречит нашим основным установкам. Это – неслыханный оппортунизм.

Лазарев: Да разве учение Чижевского состоит в такой нелепице. Я знаю его диссертацию от первой до последней строчки, но никогда не мог бы, исходя из нее, прийти к такому более чем странному выводу. Чижевским установлена новая область знания – космическая биология, и он повсеместно признан ее основателем – «отцом». Судя по вашему настроению, вы собираетесь ликвидировать эту новую область науки, а над Чижевским учинить суд Галилея!.. Запретить ему заниматься наукой! Да, да, запретить! Неслыханно в XX веке. Побойтесь тогда хоть суда истории!..

С деятельностью Солнца и вам приходится считаться, даже если вы и устраните Чижевского. Если сейчас погаснет Солнце, через 8 минут 20 секунд начнется общее оледенение Земли, и ваши победы и новые законы не помогут! Солнце для вас и для “не вас” – общий грозный хозяин, и его “поведение” следует прилежно изучать, а не отмахиваться от этого изучения…» [5, с. 281–282].

 

Правда осталась за Петром Петровичем Лазаревым, а не за Отто Юльевичем Шмидтом.

 

При этом следует обратить внимание, что Чижевский, будучи энциклопедически образованным мыслителем, широко мыслящим ученым, в трудах которого ярко отразились та русская традиция широко, целостно, всеохватно мыслить и исследовать мир человека и космос – традиция, восходящая к творчеству Михаила Васильевича Ломоносова, был на стороне социализма, большевизма, понимая их историческую правоту в главном – в уничтожении эксплуатации человека человеком, в сотрудничестве, кооперации творческих усилий народов мира, и в раскрытии творческого потенциала человека. Даже после 16-летнего периода тюрем, лагерей и ссылки А. Л. Чижевский сохранил свое позитивное отношение к социализму, к его миссии в истории. Это видно по его оценкам в воспоминаниях о встречах с И. П. Павловым и В. М. Бехтеревым в 20-х годах XX века, когда он выполнял просьбу К. Э. Циолковского разбудить интерес крупных физиологов к проблеме физиологической реакции будущих космонавтов на резкое усиление сил тяжести и, наоборот, на состояние невесомости.

 

При встрече с Иваном Петровичем Павловым Александр Леонидович вдруг обнаруживает, что Павлов пришел к логическому выводу: «Надо помогать большевикам во всем хорошем, что у них есть. А у них есть такие замечательные вещи, которые и не снились там, за границей. Кто знает, может быть, это и есть “свет с Востока”, который предвидели прошлые поколения. Все это дело русских людей, хотя среди них много иноверцев, евреев. Но это тонкая прослойка. В основании большевизма лежит потребность русского духа к совершенству, справедливости, добру, честности, великой человечности. Маркс был еврей, но и Христос – тоже еврей. Большевизм в своем конечном счете многограннее и совершеннее христианства…». И далее Павлов бросил реплику: «…в моем возрасте уже ничто не страшно, но я следую своим убеждениям, и только».

 

Чижевский восклицает по поводу услышанного: «Я был потрясен словами Павлова: они не имели ничего общего с тем, что о нем говорили. Его политическое credo было неожиданным для меня – все его считали чуть ли не контрреволюционером, а он оказался почти что коммунист, и, во всяком случае, несравненно дальновиднее многих русских интеллигентов, которые шипели на Октябрьскую революцию, саботировали и показывали кукиш в кармане» [2, с. 355; 366].

 

А вот как происходил разговор между А. Л. Чижевским и В. М. Бехтеревым, когда была затронута тема социализма и большевизма.

 

Чижевский: «Представьте себе далее, что люди научатся управлять мгновенным превращением материи в энергию. Наконец, представьте себе, что у какого-нибудь безумца будет в распоряжении тысяча тонн радиоактивного вещества. Заложив это вещество в глубокую земную расщелину, можно разорвать земной шар на несколько кусков! Таковы «приятные» перспективы, если разумное начало не восторжествует во всем мире. Отсюда следует один обязательный вывод: в мире не должно быть вражды между странами. Если человечество хочет жить, эта истина является абсолютной, непререкаемой. И для этой цели должен быть создан всемирный союз народов на самой передовой социальной платформе».

Бехтерев: «На большевистской?».

Чижевский: «По-видимому, да. Ибо только это социальное устройство в принципе дает возможность неограниченного материального роста и усовершенствования человеческого рода».

Бехтерев: «Вы партиец, коммунист?

Чижевский: «Нет, в партии не состою. Логика и история подсказывает мне образ мыслей и действий, и только. История говорит о том, что целая эпоха заканчивает свое бренное существование, ибо она стала немощной и хилой: капитал не смог в открытом бою подавить революцию 1918–1920 годов. Это показательно. Следующая эпоха – эпоха коренных социальных преобразований, при бурном, неслыханном развитии науки и техники, которое подготавливается новой физикой, физикой атома. При таком овладении энергетическими ресурсами Земли только политически свободное общество может существовать на ней, т.е. очень строгие в смысле организации системы, а не стихийный индивидуализм общественных расслоений и классов. Большевики появились не потому, что этого захотел Ленин, а потому что история человечества вошла в новую эру. Новое историческое качество так же неизбежно, как ход времени, который нельзя ни остановить, ни замедлить. Секунда есть секунда».

Бехтерев: «Черт возьми! Неужели, и в истории существуют, железные законы, которым подчинены человек и все человечество?».

Чижевский: «Да, а что же вы думали? Это относится и к жизни отдельных обществ, и к жизни человечества в целом…» [2, с. 379–381].

 

Мы живем в XXI веке – в веке становления ноосферного, духовного, экологического социализма. Предупреждение Чижевского, прозвучавшее в разговоре с Владимиром Михайловичем Бехтеревым, о том, что эгоистический «разум», ведомый частным интересом получения прибыли, наживы, присвоения и накопления капитала любыми средствами, может в своем ослеплении уничтожить место жизни человечества – планету Земля (пусть с современных позиций модель Чижевского несколько наивна, но по существу, в плане возможности капиталистической гибели человечества вследствие хищнического природопотребления, она реальна), становится реальным в XXI веке.

 

Человечество стоит перед альтернативой: или капиталогенная гибель человечества в результате Глобальной экологической катастрофы уже к середине XXI века, или переход на стратегию управляемой социоприродной эволюции на базе общественного интеллекта и образовательного общества, т. е. на стратегию становления ноосферизма или ноосферного социализма. И логика истории, и здесь прав Александр Леонидович Чижевский, неотвратима, она предъявляет человечеству свои императивы, которые в XXI веке связаны с – или продолжением его жизни, прогресса, развития в форме социализма и соблюдения императивов социоприродной динамической гармонии, – или с его экологической смертью, сгенерированной рыночно-капиталистической формой хозяйствования.

 

В этом контексте творчество А. Л. Чижевского трудно переоценить. С позиций разрабатываемого автором ноосферизма, как новой формы синтеза наук, и нового качества бытия в XXI веке, открытые Чижевским направления научных синтезов в форме космобиологии и гелиобиологии, влияния циклики солнечно-биосферных связей на пульсирование «разумного живого вещества» человечества и через это пульсирование на циклический ход истории, а также другие его исследования и философские прозрения, становятся частью такого ноосферно-ориентированного синтеза наук в XXI веке. Одновременно, Чижевский как ученый мыслитель, «Леонардо да Винчи XX века», по определению «Меморандума о научных трудах профессора д-ра А. Л. Чижевского», принятого на Международном конгрессе по биологической физике и биологической космологии, проходившего в Нью-Йорке в США с 11 по 16 сентября 1939 года, предстает как яркая звезда в сонме русских мыслителей, ученых, деятелей культуры, составляющих содержание, смысл эпохи русского Возрождения с XVIII века по XXI век.

 

2. А. Л. Чижевский – яркая звезда «Вернадскианского цикла» эпохи русского Возрождения

Творчество Александра Леонидовича Чижевского, несмотря на его известность, особенно в 20-х – 30-х годах XX века, его плодотворную дружбу с Константином Эдуардовичем Циолковским, его мировое признание, зафиксированное в «Меморандуме о научных трудах профессора д-ра А. Л. Чижевского» (1939), зафиксировавшего его приоритеты, оставалось в СССР – России долгие годы неизвестным. Вот основные направления его научной деятельности:

(1) в области биофизики и электрофизиологии,

(2) в области медицины,

(3) в области продления жизни,

(4) в области физиологии дыхания, реорганизации зданий и городов,

(5) в основании новой отрасли физиологии,

(6) в области практического животноводства,

(7) в области практического растениеводства,

(8) в области лечения отравлений ядовитыми газами при химической войне,

(9) в области всемирного распространения метода аэроионификации,

(10) в области эпидемиологии,

(11) в области микробиологии,

(12) в области статистического изучения смертности, связанного с установлением мирового синхронизма между частотой смертности и гипотезой существования «нового вида биологически активных излучений при определенных электрических процессах на поверхности Солнца»,

(13) в области изучения внешних влияний на нервно-психическую деятельность,

(14) в области изучения мутаций и других явлений,

(15) в «открытии одного из самых универсальных законов в вегетативной жизни земного шара – “закона квантитативной компенсации”, охватывающего в математической формуле динамику растительного мира Земли»,

(16) во всемирном распространении своих биокосмических трудов, в том числе в раскрытии функции избирательного резонатора на определенные «курпускулярные и электромагнитные процессы внешней среды», обнаруженные в клетке,

(17) в «изучении биологического и физиологического действия пенетрантного излучения»,

(18) в открытии «органных ритмов», «органоритмологии»,

(19) в «основоположении новых наук» – «динамической биоэлектростатики, или науки о движении в крови, тканях и органах электростатических зарядов», «биологической космологии (космобиологии, биокосмики), или науки о влиянии космических и теллурических факторов на жизненные функции», «биоорганоритмологии, или науки о зависимых, и аутохронных ритмах в структурах живых организмов», «аэроионификации, или науки об искусственной регулировке и искусственном управлении электрическим режимом атмосферного воздуха» в помещениях и в целях стимуляции, терапии, профилактики,

(20) в микробиоклиматологии, теории психических эпидемий, в открытии роли электростатики в иммунитете и т. д.,

(21) в изобретениях в области гигиены, профилактической и терапевтической медицины,

(22) в исследованиях об эволюции точных наук в древнем мире, в капитальных многолетних исследованиях о периодах во всеобщей истории и др.

 

Здесь наблюдается сходство с судьбой трудов по ноосфере В. И. Вернадского, когда они почти на 20 лет после его смерти попали в «зону молчания» в пространстве научной отечественной мысли.

 

А. Л. Чижевский – яркая звезда вернадскианского цикла эпохи русского Возрождения.

 

Категория эпохи русского Возрождения впервые была введена и раскрыта автором в работе «Николай Яковлевич Данилевский…» (2007) [4]. Я ввел различение эпохи западноевропейского Возрождения и эпохи русского Возрождения, подчеркивая, что в отличие от акцента на «физическую телесность человека», на свободу и индивидуализм человека, на почве которых вырос западноевропейский, а позже – американский, капитализм, от акцента, характерного для «гуманистических установок» европейского Возрождения, акценты, ценностные ориентации эпохи русского Возрождения – другие: на «космическую телесность человека», на космическое предназначение человека, на его ответственность перед целостным мирозданием, с опорой на общинно-соборные, коллективистские, «всечеловеческие» начала бытия [4]. Эти акценты уже присутствуют в творчестве М. В. Ломоносова, отражаются в творчестве Ф. И. Тютчева, Н. Ф. Федорова, Ф. М. Достоевского, С. Н. Булгакова, К. Э. Циолковского, А. А. Богданова, Л. Н. Толстого, В. И. Вернадского, Н. Г. Холодного, Б. Л. Личкова и др.

 

Мною предложено выделять три парадигмальных цикла или этапа в эпохе русского Возрождения:

(1) «Петровско-Ломоносовский цикл» (1710-е годы – 1810-е годы),

(2) «Пушкинский цикл» (1810-е годы – 1910-е годы),

(3) «Вернадскианский цикл» (1910-е годы – начало XXI века).

 

Конечно, моменты перехода от одного цикла к другому расплывчаты.

 

«Вернадскианский цикл» есть цикл, в котором зрелость в развитии русского синтетизма (или холизма) трансформируется в зрелость космических устремлений гения русского народа. Думаю, что главным для этого периода «фигурами» являются:

– В. И. Вернадский, создатель учения о биосфере и ноосфере;

– С. Н. Булгаков, создатель учения о космической функции хозяйства;

– К. Э. Циолковский, создатель теории реактивного движения и ракетных полетов человека к другим планетам солнечной системы и к звездным мирам, освоения космического пространства и космической философии;

– А. Л. Чижевский, создатель космобиологии и гелиобиологии, влияния циклики солнечно-биосферных связей на пульсацию живого вещества Биосферы;

– Л. Н. Гумилев, создатель теории этногенеза и связей этносферы и биосферы Земли.

 

Конечно, эти выделенные мною 5 ключевых фигур «Вернадскианского цикла» эпохи русского Возрождения нисколько не умаляют другие значительные, масштабные вклады этого этапа в развитие русского Возрождения, которые обозначены творчеством А. А. Богданова, П. А. Флоренского, В. М. Бехтерева, Л. С. Берга, И. П. Павлова, И. А. Ефремова, Н. И. Вавилова, А. Г. Гурвича, П. К. Анохина, Н. Г. Холодного, С. П. Королева, Н. А. Козырева, Н. Н. Моисеева, В. П. Казначеева и других.

 

Таким образом, творчество Александра Леонидовича Чижевского в «Вернадскианском цикле» эпохи русского Возрождения носит системообразующий характер. Оно в значительных своих «измерениях» конгениально творчеству В. И. Вернадского и К. Э. Циолковского.

 

Автор определяет результаты, полученные А. Л. Чижевским в космобиологии и гелиобиологии, как существенный вклад в теорию живого вещества биосферы. Обнаруженная ритмология космо-биосферных, солнечно-биосферных связей нашла свое подтверждение в теории этногенеза Л. Н. Гумилева, в его исторической этнологии, в концепции пассионарных «толчков».

 

«Ядром» эпохи русского Возрождения служит русский космизм. Генезис русского космизма имеет намного большую «глубину» в «толще» исторического потока русско-славянской культуры, по сравнению с тем, как это принято считать современными исследователями русского космизма, ограничивающими начало его появления или творчеством Н. Ф. Федорова, или творчеством Одоевского. Именно глубокая историческая традиция космической философии русской культуры, восходящая к солнцепоклонству в космических воззрениях древних ариев и протославян, стала основанием космических устремлений эпохи русского Возрождения, породивших прорыв советской цивилизации (СССР) в Космос в 1957 г. (первый искусственный спутник Земли) и в 1961 г. (первый человек, облетевший вокруг Земли, – русский, советский, человек, коммунист Юрий Алексеевич Гагарин).

 

В работе «От астрологии к космической биологии (к истории вопроса о внешних влияниях на организм)», скорее всего, по оценкам В. Н. Ягодинского, написанной в 1928 г. (Архив РАН, фонд. 1703, оп. 1, д. 14), Чижевский приходит к выводу: «Таким образом, мы должны представить себе человека и его агрегаты, сообщества и коллективы как продукт природы, как часть её, подчиненную ее общим законам» [5, с. 49]. Вот оно – основание для будущих открытий Л. Н. Гумилева в области взаимодействий этногенеза и биосферы Земли.

 

Современные исследователи творчества В. И. Вернадского и А. Л. Чижевского И. Ф. Малов и В. А. Фролов предложили интересный синтез ряда их высказываний, которому присвоили имя «Меморандум Вернадского – Чижевского» или «Космический меморандум организованности живого мироздания» [6].

 

По оценке И. Ф. Малова и В. А. Фролова, этот «Меморандум» – «памятка всем нам, которая на долгие времена освещает направление исследований и пути познания, идущие по спирально-возрастному закону и осуществляющие великий синтез древнего знания и новой науки». Авторы соединяют мысль В. И. Вернадского о влиянии космических излучений на становление планеты Земля и биосферы и их развитие о том, что биосфера есть как «создание Солнца», так и «процессы Земли», что люди – это «дети Солнца», и что «Биосфера не может быть понята в явлениях, на ней происходящих, если будет упущена эта ее резко выступающая связь со строением всего космического механизма» [6, с. 65], и мысль А. Л. Чижевского, повторяющую независимо от мысли В. И. Вернадского те же императивы познания: «наружный лик Земли и жизнь, наполняющая его, являются результатом творческого воздействия космических сил»; «люди и все твари земные являются поистине «детьми Солнца»; «эруптивная (взрывная – ред.) деятельность на Солнце, и биологические явления на Земле суть соэффекты одной общей причины – великой электромагнитной жизни Вселенной» со своими «пульсом», периодами и ритмами; «…жизнь… в большей степени есть явление космическое, чем земное» и создана «воздействием творческой динамики Космоса на инертный материал Земли»; «перед нашими изумленными взорами развертывается картина великолепного здания мира, отдельные части которого связаны друг с другом крепчайшими узами родства» [6].

 

На базе этого «Меморандума Вернадского – Чижевского» И. Ф. Малов и В. А. Фролов формируют эвристическую модель целостного мироздания в виде вложенных друг в друга вертикальных «октав». Эту систему «октавных вложений» они назвали «Космической иерархической цепью», частями которой выступает «Геосферная иерархическая цепь» (октава) и «Биосферная иерархическая цепь» (октава).

 

Для нас важен смысл единения научного творчества Вернадского и Чижевского, олицетворенного самим названием «меморандума». В. И. Вернадский раскрыл основные положения выдвинутого им впервые в мире учения о биосфере в 1916 году, когда А. Л. Чижевский, только что кончивший Калужское реальное училище, делал только первые шаги на поприще науки. Через 10–12 лет А. Л. Чижевский по сути выдвинутых идей становится сподвижником Вернадского по развитию учения о биосфере.

 

Книга Вернадского «Биосфера» (1926) вызвала творческий энтузиазм у Леонида Александровича [7, с. 17]. Его идеи по «психосфере», по закону квантитативной компенсации биосферы вносят существенный вклад в учение о биосфере и ноосфере, разрабатываемое В. И. Вернадским, хотя сам Чижевский свою деятельность так не оценивал, видя в себе больше соратника и друга К. Э. Циолковского и Н. А. Морозова. Но таковым его сделала сама логика развития эпохи русского Возрождения в XX веке, которую я назвал «Вернадскианским циклом» этой эпохи.

 

3. Становление гения. Начало дружбы с К. Э. Циолковским. О расцвете российской школы, рождающей гениев эпохи русского Возрождения

Очевидно, интеллект многих поколений Чижевских отличался всеохватностью любознания и универсализмом в познании мира. В зрелые годы Александр Леонидович, вспоминая свое семейное раннее детство и воспитание в кругу отца, мамы, тети и бабушки (по отцу), подчеркивал, что основные магистрали его жизни были «заложены в раннем детстве и отчетливо проявили себя к девятому или десятому году жизни. Я жадно поглощал все, что открывалось моему взору, что становилось доступным слуху или осязанию. Не было и нет такой вещи, явления или события, которые не оставили бы во мне следа. Я не знаю, что такое “пройти мимо”. Я не знал и не знаю, что такое безразличие, пренебрежение или нейтралитет» [5, с. 14].

 

Большая отцовская библиотека, а потом и библиотека самого юного Александра, развивали любовь к чтению. Ученый упоминает таких своих любимых в детстве авторов как Лермонтов, Пушкин, Гете, Гейне, Байрон, Гюго. В это же время в круг его чтения попадают научно-популярные сочинения – «Популярная астрономия» Фламмариона и «Небесные тайны» Клейна, а также книги по физике и химии. Бабушка научила Сашу разным языкам с детства, в возрасте 4-х лет он учил наизусть не только русские, но и немецкие и французские стихотворения.

 

Учеба Саши началась в г. Бела Седлецкой губернии в 1906 году. Он поступил в гимназию. Отправляя сына учиться, Леонид Васильевич напутствовал его такими словами: «Рекомендую тебе, Шура, не подъезжать к самой гимназии, а выйти из экипажа раньше: ведь там учатся разные дети, среди них есть и бедные. Благороднее и лучше особенно ничем не выделяться» [5, с. 15]. Так воспитывал отец сына: благородство начинается с уважения ко всем людям, независимо от их социального положения.

 

Вот что не хватает современным «буржуйчикам» в России, ведущим паразитический образ жизни[1]. Чижевский воспоминает директора гимназии немца Евгения Эдуардовича Пфепфера, требовательного и одновременно «гуманного и симпатичного», учителя литературы, тоже немца, Якова Густавовича Миллера, впервые зародившего в нем любовь к немецкой классической поэзии, в частности к поэзии Гёте, Шиллера, Гердера и др.

 

В 1913 году Л. В. Чижевский получает назначение в Калугу. Семья приобретает дом на Ивановской улице – дом № 43. Ныне там располагается Дом-музей Чижевского. Молодой 16-летний Александр поступает в частное реальное училище Ф. М. Шахмагонова, «лучшее среднее учебное заведение города, отличавшееся хорошим преподаванием и отсутствием казенщины» [5, с. 16].

 

Отметим, что Чижевский влился в коллектив с уже начавшим крепнуть научным интересом к космогонии. В 1908–1909 гг. им был написан «научный труд» «Самая краткая астрономия д-ра Чижевского, составленная по Фламмариону, Клейну и др.». А ведь автору этого «обобщения» было всего 11–12 лет. Ныне бы исследователи, много пишущие о сверхгениальных детях «индиго», которые стали массово появляться в 90-х годах XX века, наверное, отнесли бы молодого Сашу к этому же «поколению индиго». Затем Саше купили телескоп, и он начал вести астрономические наблюдения, в частности, наблюдения за планетами Солнечной системы – Марсом, Юпитером, Сатурном, и др., в том числе и за Луной. «Именно Луна долгое время тревожила мое пылкое юношеское воображение» [5, с. 17], – вспоминал Чижевский.

 

К этому времени он прочел популярное сочинение Юнга «Солнце». «Встреча» с кометой Галлея, очевидно, вызвала у него мощный исследовательский интерес к Солнцу, который, по оценкам В. Н. Ягодинского, очевидно, сформировался к 1913–1914 годам, когда он уже вместе с семьей переехал в Калугу. «Теперь я стал солнцепоклонником! Все книги о Солнце, которые нашел в библиотеке отца, в Калужской городской библиотеке, были мною добросовестно изучены. Все, что можно, я выписал из крупнейших магазинов Москвы и Петрограда… Книги Юнга, Аббота, Аррениуса сделались моим настольными справочниками», – замечает Чижевский [5, с. 18].

 

Итак, старт к созданию гелиобиологии в виде изучения Солнца и его влияния на процессы на Земле был сделан, причем во время учебы. Гении взрослеют в интеллектуально-научном плане, в плане исследовательского интереса быстро. Это тоже своеобразная закономерность творческого человека – Homo Creator. В. Н. Ягодинский хоть явно об этой закономерности не говорит, но подмечает такую тенденцию: «…многие крупные научные исследователи периода XIX – начала XX в. именно так – с самообразования и самовоспитания – начинали свой путь в науку. Достаточно напомнить, что И. И. Мечников в семилетнем возрасте “читал лекции” своим сверстникам, даже выплачивал им за это “стипендию”, а в 14–16 лет уже почти на равных вступал в научные споры с преподавателями университета» [5, с. 18].

 

Отметим, что в Чижевском уже в молодом возрасте проявилось ломоносовское качество, о котором как о свойстве русских мыслителей-ученых размышлял С. И. Вавилов: «Умение оперировать сотнями фактов и анализировать сведения из многочисленных источников» [5, с. 19] (определение В. Н. Ягодинского). В своих мемуарах «Вся жизнь» Александр Леонидович так характеризует внутреннее качество своей работы: «В некотором глубоком-глубоком подсознательном отделе моей психики был заключен основной принцип жизни – ни одного дня без продуктивной работы, которая не вносила бы в фундамент будущей жизни нечто важное… Время во всех моих делах играло основную роль. Время было для меня всегда самым дорогостоящим фактором, и одной из основных целей моей жизни было сохранение его и использование его себе и своему мозгу на благо… С детства я привык к постоянной работе… Я принял работу как истинное благо, как обычное и обязательное явление жизни» [5, с. 19; 8, с. 80].

 

В 1915 году Чижевский заканчивает реальное училище. Учился он неровно, его отвлекали от занятий его увлечения астрономией, Солнцем, стихами, музыкой, живописью, физическими и химическими опытами. Он признавался, что «наслаждался дивной способностью ума познавать» [5, с. 20]. Но одновременно он понимал, что как бы ни казались ему школьные предметы не нужными, он должен «обязательно переехать среднее образование» [5, с. 19–20].

 

Уже перед самым выпуском, в начале апреля 1914 года, судьба подарила ему встречу с Константином Эдуардовичем Циолковским, которая стала для него и знаковой, и программной. Чижевский так вспоминает этот момент:

«Однажды, в начале апреля 1914 года, мы, ученики последнего класса Калужского реального училища, неожиданно узнали, что урок рисования отменяется и вместо него нам прочтет лекцию Константин Эдуардович Циолковский. О нем я уже слышал, что он большой оригинал, посвятивший всю жизнь вопросам воздухоплавания и имеющий в этой области самостоятельные работы. Калужане к нему относились снисходительно, часто с улыбкой, а то и с открытой насмешкой. Но нам директор, естественник, доктор зоологии Федор Мефодьевич Шахмагонов, предупреждая нас о лекции Циолковского, сказал: – Имейте в виду, господа, сегодня вы увидите человека выдающегося. Циолковский – ученый, изобретатель и философ. Внимательно слушайте его лекцию. Его идеям принадлежит большая будущность» [2, с. 41]. Наконец, началась лекция. Циолковский вошел в класс. «Большого роста, с открытым лбом, длинными волосами, – вспоминает Александр Леонидович, – и черной седеющей бородой, он напоминал поэтов и мыслителей. В то время Константину Эдуардовичу шел 57-й год…».

 

Так встретились 17-летний Чижевский и 57-летний Циолковский.

 

В той лекции Циолковский рассказывал о возможностях полета с Земли с помощью ракет на Луну, Марс и другие планеты и сопровождал свой рассказ научной аргументацией и соответствующими фактами. Весь класс был восхищен «от смелости его идей». Ученики восторженно приняли его предложение помогать ему впоследствии, когда станут «учеными, инженерами или деятелями на других поприщах» [2, с. 41]. Поскольку Циолковский после лекции пригласил учеников в ближайшее время к себе, Чижевский сразу же воспользовался таким приглашением и посетил его через неделю, в следующее воскресенье. К этому времени будущий выпускник училища был достаточно опытным исследователем, увлекавшимся не только астрономическими наблюдениями, но и «изучением циклической деятельности Солнца» [2, с. 44]. У него было много вопросов. «Знал лишь, что Солнце определяет собою жизнь и смерть на Земле. А вот эти циклы?.. Полярные сияния и магнитные бури связаны с ними. А дальше? В этом заключалась суть вопроса» [2, с. 44].

 

Циолковский встретил приход молодого человека словами: «…я очень рад вашему приходу, молодой человек. Во-первых, сегодня воскресенье – мой приемный день. – И он слегка улыбнулся. – А во-вторых, моими работами мало кто здесь интересуется, и посещениями не избаловали» [2, с. 47].

 

Начался разговор вокруг «идей космической биологии» [2, с. 47]. Именно так характеризует этот первый разговор Чижевский.

 

Так крупный русский и советский ученый, гений, стоящий у истока начал советской и мировой космонавтики, Эдуард Константинович Циолковский стал «повивальной бабкой», т. е. принял «роды» другого русского гения – Александра Леонидовича Чижевского. Поток русского космизма продолжал набирать силу.

 

Чижевский получил благословление от Циолковского подобно тому, как Пушкин, по его суждению, получил благословение от Державина.

 

В самой зачинающейся дружбе К. Э. Циолковского и А. Л. Чижевского проявилась закономерность системогенетики русского космизма как движения потоков идей. Космические идеи Циолковского вошли в «соприкосновение» с зарождающимися космическими идеями его молодого собеседника.

 

Подчеркну в этой связи особый расцвет российской школы, рождающей гениев эпохи русского Возрождения. В Калужском реальном училище работали преподаватели, профессора, которые или одновременно, или раньше преподавали в высшей школе, вели исследования. Встреча на последнем классе учеников с К. Э. Циолковским – только одно из свидетельств того внимания, которое ученые уделяли школе и отвечали на её просьбы. Здесь проявилась традиция выращивания в школе мыслящих людей, граждан России, ранее уже заявившая о себе в Царскосельском лицее, в котором учился А. С. Пушкин.

 

Такая стартовая позиция помогла А. Л. Чижевскому сразу одновременно с поступлением в высшую школу погрузиться в научные исследования. Становление Чижевского как ученого было стремительно-космическим, соответствующим объекту его исследования – взаимодействиям Земли, Солнца и Космоса.

 

В настоящее время над российской школой, над этой её традицией навис «домоклов меч» реформ, пытающихся превратить образование в рыночную организацию, поставляющую на рынок образовательные услуги. Фактически это капиталистическая смерть отечественного образования. Следует согласиться с профессором Р. Лившицем из Комсомольска-на-Амуре [9], когда тот, выступая против рыночной, «образовательно-услуговой» идеологии реформ, превращающей учителя в «голую функцию» продавца услуг, подчеркивал, что учитель, в первую очередь, – нравственный авторитет, что нужно спасать российское образование, обращаясь к национальным традициям в сфере образования, которые восходят к петровско-ломоносовской доктрине академического университетского образования, проходят через весь XIX век и начало XX века, всю систему советского образования. Именно это образование стало основанием эпохи русского Возрождения, в котором гении никогда не забывали о школе.

 

Сам пример становления и взросления Александра Леонидовича Чижевского в школе есть свидетельство высочайшего качества российской системы образования.

 

4. Первый цикл в творческой эволюции А. Л. Чижевского

1914 год – год окончания Чижевским реального училища и год начала Первой Мировой войны. Он подает заявление на продолжение учебы сразу в два московских вуза – Московский коммерческий институт и Московский археологический институт. При этом его выбор уже – не выбор ученика, а выбор зрелого исследователя, которому известно, какие знания ему надо развить у себя. Коммерческий институт ему был необходим для получения основательной подготовки по математическим наукам, а от Археологического института он предполагал получить широкую область знаний по гуманитарному циклу, в первую очередь по политической истории и истории материальной культуры, искусств и литературы.

 

Весной 1917 года Чижевский защищает в Археологическом институте кандидатскую диссертацию и по согласованию с профессорами Александром Ивановичем Успенским и Николаем Ивановичем Кареевым принимается за подготовку докторской диссертации «О периодичности всемирно-исторического процесса», которая была защищена в марте 1918 году на историко-филологическом факультете Московского университета.

 

В этой работе отразилось исследование по влиянию циклов «пятен» на Солнце на исторический процесс через процедуру синхронизации циклов на Солнце и циклов в историческом процессе, калибруемых крупными историческими потрясениями – революциями, войнами, восстаниями, массовыми движениями, морами.

 

Впоследствии Чижевский так определил ключевое значение для этой работы лета 1915 года: «Мною летом 1915 года был сделан ряд наблюдений, послуживших краеугольным камнем для всех дальнейших исследований. В указанное выше время я работал над изучением процесса пятнообразования, которое тогда поглотило всё моё внимание. Я изучил также соотношение между прохождениями пятен через центральный меридиан Солнца и рядом географических и метеорологических явлений: магнитными бурями, северными сияниями, грозами, облачностью и другими явлениями в земной коре и атмосфере…» [5, с. 22; 8, с. 41]. Технику астрономических наблюдений Чижевский, по его же признанию, освоил под руководством известного астронома С. Н. Блажко, который впоследствии, в 1929 году, получили звание члена-корреспондента АН СССР.

 

Чижевским первым в мировой науке было доказано, что роль Солнца для природы, живого вещества биосферы, если прибегнуть к этому понятию В. И. Вернадского, детерминируется не только постоянно излучаемой энергией, но и периодическими изменениями его активности. Если прибегнуть к системогенетической методологии (по автору настоящего доклада – [10; 11]), то можно сказать, что циклы активности Солнца (вспышек магнитно-электрической активности) выступают циклозадатчиками по отношению к циклике биологических, социобиологических, психических процессов на Земле, которые, в свою очередь, становятся внешними циклозадатчиками по отношению к историческим процессам, т. е. истории человечества.

 

Время революции и гражданской войны было голодным временем. В одной из бесед в семье отец Леонид Васильевич Чижевский сказал сыну: «…как раз я читаю роман “Боги жаждут”, в котором Франс сказал сакраментальную фразу: “Ветром Революции в каждом доме загасило плиту”. Точно так же это происходит и у нас: голодное существование вошло в свои права» [2, с. 83].

 

Тем более удивительно, что в эти голодные годы «Революции» русская наука не только не погибла, а, наоборот, рождала в своем лоне все новые и новые прорывы. Это показывает жизнь не только А. Л. Чижевского в эти годы, но и деятельность В. И. Вернадского, Н. А. Морозова, Н. Д. Кондратьева, П. А. Сорокина, К. Э. Циолковского, П. А. Флоренского, А. Е. Ферсмана и многих, многих других ученых. Пламя социалистической революции, если прибегнуть к этой метафоре, несло в себе не столько разрушительные, сколько созидательные импульсы. Неслучайно в эти годы, несмотря на голодные времена, открывались новые научно-исследовательские институты и культурные организации, рождались новые исследовательские проекты, организовывались экспедиции по линии Комиссии естественных производительных сил (КЕПС), организованной по инициативе В. И. Вернадского.

 

Думаю, что это «творческое пламя Революции» отражалось в творчестве юного Чижевского, которое само по внутренней сущности было революционным и интенсивным, несмотря на революционность и «голодность» времени.

 

Вот как ученый характеризует себя – того молодого, находящегося в начале научного пути:

«Уже с восемнадцатилетнего возраста во мне проявлялись некоторые положительные черты: это способность к обобщению и еще другая, странная с первого взгляда способность, или качество ума, – это отрицание того, что казалось незыблемым, твердым, нерушимым. Я считал также, что математика равноценна поэзии, живописи и музыке. Я считал, что плюс и минус – величайшие знаки природы. Природа оперирует с этими знаками, как хирург скальпелем… Я многого не принимал на веру… Все опыты я всегда ставил сам и всегда в таком масштабе и количестве, от которых все приходили в ужас. Я, смеясь, говорил: “Верю лишь одному закону – закону больших цифр”… я был весьма темпераментным. Если что-либо задумал и решил, то я так и действовал, и притом быстро. Откладывать своих решений я не любил и тотчас же старался привести их в исполнение» [2, с. 85].

 

Известна «формула», подтверждаемая историей: революцию делают молодые. Революцию в науке, как правило, тоже делают молодые умы. В лоне Великой Октябрьской социалистической революции, если ее рассматривать не как моментное действие, совершал свою революцию в мировой науке, будучи молодым, Александр Леонидович Чижевский.

 

Новый прорыв в подходе к логике истории, вернее к феномену её цикличности, зафиксированный в его докторской диссертации, сочетался и с новым открытием в подходе к верификации этой цикличности на базе составления синхронических таблиц. Этот метод можно назвать синхроническим методом или методом синхронии, в основу которого была положена синхрония между 11-летними циклами (точнее – 11,1 года) появления «пятен» на Солнце, с их прохождением через солнечный меридиан, за которыми стояли мощные периодические электромагнитные импульсы (потоки солнечных высокоэнергетичных электронов), и циклами в истории человечества, или в физиологической ритмике живого мира и людей, включая ритмику «эпидемиологических нашествий» в биосфере.

 

Фактически работы А. Л. Чижевского наряду с работами И. Ньютона и Н. А. Морозова, а в конце XX и в начале XXI века – работами Фоменко и Носовского, несмотря на продолжающиеся споры вокруг этих работ, можно рассматривать как основание создания «математической истории», будущее которой – еще впереди, возможно – в XXI веке, с учетом становления новой парадигмы математики – математики качества[2].

 

С 1915 года А. Л. Чижевский приступил к глубокой теоретической разработке своей идеи – исследовать действие аэроионов (он же ввел и понятие аэроиона, чтобы отделить «иона в воздухе» как предмет исследования, от иона в жидкостях, в электролитах) на биопсихические процессы в организациях животных и человека.

 

В разгоревшемся споре между отцом Л. В. Чижевским и М. С. Архангельским о научном приоритете своего сына первый поставил окончательную «точку» такими словами: «Приоритет – первенство, а профессор Соколов сам повторяет чужие мысли, мысли иностранных ученых, а это называется компиляцией, а не приоритетом. Нельзя путать одно с другим. А впрочем, прочтите это место в “Основах химии”. Вот что пишет Дмитрий Иванович Менделеев по поводу научного открытия: “Справедливость требует не тому отдать наибольшую научную славу, кто первый высказал известную истину, а тому, кто умел убедить в ней других, показал её достоверность и сделал применимую в науке”» [2, с. 91–92].

 

Так под «артобстрелом» недоброжелателей в науке начинались исследования А. Л. Чижевского по теории и практике аэроионизации, первенство в которых впоследствии, через 20 лет, было признано всем миром.

 

Экспериментальная группа на дому состояла из самого Александра Леонидовича, его отца – Л. В. Чижевского и его тети – О. В. Лесли-Чижевской. Опыты начались с осени 1918 года. Полученные за декабрь 1918 года данные о весе съеденного корма подопытными крысами, их смертности свидетельствовали о достаточной тщательности подбора опытной и контрольной групп животных.

 

Эксперименты шли весь 1919 год. «Весь 1919 год прошел в работе, – вспоминает Александр Леонидович. – Один опыт следовал за другим. К. Э. Циолковский периодически навещал наш дом и с присущим ему добродушием и теплотой интересовался ходом исследований. Он хвалил меня – опыты давали желаемые результаты» [2, с. 99].

 

Приоритет Чижевского состоит в том, и это – главное в теории аэроионизации, что он первым в науке обратил внимание на действие полярных аэроионов на организмы животных и человека: или только положительных, или только отрицательных, – и открыл положительное действие на биопсихические процессы отрицательных аэроионов.

 

В конце 1919 года А. Л. Чижевский заявляет: «Тайна знака разгадана». «Это была первая важная победа в боях за ту область, которую Константин Эдуардович несколько позднее впервые назвал “электронной медициной” – наименование, которое возродилось во всем мире, но уже в 50-х годах текущего столетия, т. е. через 35 лет. Это было провиденциально, как и многое, что сходило с уст Константина Эдуардовича Циолковского», – вспоминает Александр Леонидович.

 

Иными словами, становящаяся теория аэроионизации, её приложение к медицинским исследованиям можно считать зарождением электронной медицины в революционной, советской России, охваченной гражданской войной.

 

Поистине, революция социальная в России сопрягалась с революцией духовно-научной. Этот пласт великого синтеза как части эпохи русского Возрождения еще нужно исследовать и «поднять» ради нас же самих, ради ноосферного прорыва и человечества, и России в XXI веке.

 

Следует отметить большую позитивную роль Анатолия Васильевича Луначарского (1875–1933), известного советского государственного и партийного деятеля, соратника В. И. Ленина, теоретика литературы и искусства, писателя и драматурга, возглавлявшего тогда Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос), и Николая Александровича Семашко (1874–1949), первого наркома здравоохранения РСФСР, тогда заведующего кафедрой социальной гигиены 1-го Московского медицинского института, в судьбе А. Л. Чижевского в эти годы.

 

Именно Луначарский в это время снабдил ученого специальной «грамотой» за своей подписью, которая стала охранным документом от всяких наветов, вымыслов, злословий по поводу проводимых экспериментов над крысами в доме Чижевских в Калуге. Когда по Калуге пустили слухи, что Чижевский завёз крыс, которые вот-вот заразят население Калуги чумой, по указанию Н. А. Семашко было в одном из центральных медицинских институтов Москвы показано, что крысы в опытах и корабельные крысы есть разные крысы, и было выдано соответствующее разрешение на проведение опытов [2, с. 102].

 

В декабре 1919 года Чижевский докладывает результаты 8-и опытов в местном научном обществе Калуги. «Опыты позволили впервые точно установить, что отрицательные ионы воздуха действуют на организм благотворно, а положительные чаще всего оказывают неблагоприятное влияние на здоровье, рост, вес, аппетит, поведение и внешний вид животных. Полярность ионов постепенно разоблачалась в полном соответствии с моими теоретическими предположениями» [2, с. 103], – заключает ученый. Доклад Чижевский размножил на ротаторе и послал Сванте Аррениусу в Стокгольм (Швецию) при посредстве Леонида Борисовича Красина.

 

20 мая 1920 года С. Аррениус откликнулся письмом, в котором поддержал результаты исследований, высоко их оценил и пригласил к себе для продолжения исследований в его лаборатории. Письмо произвело большое впечатление на старших друзей Чижевского – профессора Московского университета, физика А. И. Бачинского и академика П. П. Лазарева, который состоял в переписке с С. Аррениусом. П. П. Лазарев уже тогда руководил Институтом биофизики Наркомздрава РСФСР, состоял профессором в ряде вузов и академиком с 1917 года. О нем так отзывается Александр Леонидович: «Со стороны Петра Петровича в течение ряда лет я встречал поддержку моих исследований и внимательное отношение. Он всегда с исключительной тщательностью прочитывал мои экспериментальные работы, иногда делал исправления или требовал более глубокой проработки того или иного вопроса» [2, с. 103].

 

П. П. Лазарев и его лаборатория стали учителями Чижевского в исследовательском деле, заложили исследовательскую культуру становящегося ученого-мыслителя. Здесь, по свидетельству самого ученого, он познакомился с будущими известными советскими учеными Н. К. Щедро, Т. К. Молодых, С. И. Вавиловым, Б. В. Ильиным, В. В. Шулейкиным, с сестрой знаменитого физика П. Н. Лебедева – Александрой Николаевной Лебедевой, работавшей в комнате-музее П. Н. Лебедева.

 

Тут же произошла и встреча с Алексеем Максимовичем Горьким, который поддержал Чижевского и, ознакомившись с содержанием и ходом его опытов, предложил свою помощь в организации выезда ученого в Швецию, к Аррениусу. На одной из встреч Горький сообщил Чижевскому, что после его разговора с Лениным и Луначарским последние согласились, «что просьбу Аррениуса следует уважить» и что «вы должны поехать в Стокгольм на два-три года» [2, с. 109]. Был готов и «проект поездки», связанный с намечаемым в Бергене Международным конгрессом по геофизике, на который «молодая Россия» собиралась послать профессоров А. А. Эйхенвальда, П. И. Броунова и А. Л. Чижевского в качестве секретаря. Но поездка потом, за несколько дней до отъезда, была запрещена в связи с подлой формой поведения поэта К. Д. Бальмонта, который написал «патетическую поэму о молодой стране Советов», получил через ходатайство А. В. Луначарского и Г. В. Чичерина заграничный паспорт и командировочные в золотой валюте и после торжественного банкета в Москве, «на котором он уверял собравшихся в своих лучших чувствах к молодой стране Советов», переехав через границу и очутившись на станции Нарва, собрал митинг и, по оценке Чижевского, «вместо поэмы, прославлявшей русский народ и новую власть, выплеснул на слушателей бочку словесного яда клеветы и лжи, направленных против советской власти» [2, с. 110].

 

А. Л. Чижевский этот срыв встречи с Аррениусом и возможности 2-х – 3-х летней работы с ним по-философски оценил так: «Так закончилось беспокойное лето 1920 года, и я не поехал за границу – и к лучшему. Судьба человека темна. Судьба слепа. Попав к Аррениусу, я мог увлечься какой-либо другой проблемой, или эта другая проблема могла быть мне поручена Аррениусом, отказаться от нее тоже было бы неудобно, и величайшая проблема о воздухе и до сих пор не была бы разрешена. Кто знает? Ведь могло бы быть и так. Кто может утверждать противное? Путь, ведущий к какой-либо цели, чаще всего бывает не прямым, а сложным, зигзагообразным…» [2, с. 111].

 

Но нет худа без добра. Благодаря ходатайству В. Я. Брюсова перед Луначарским, только двум калужанам – Чижевскому и Циолковскому – был назначен «академический паек» [2, с. 118]. Советская власть становилась на ноги, и она не забывала о помощи ученым, ведущим исследования.

 

17 марта 1922 года Чижевский по результатам двух циклов опытов пишет в научном докладе: «Отрицательные ионы воздуха способствуют поддержанию и продлению жизни животных, предохраняя их от преждевременной гибели. В будущем надлежит с чрезвычайной тщательностью изучить механизм этого действия ионов воздуха отрицательного знака. При условии подтверждения этого факта на большом материале, при условии общедоступности «ионификации» помещений будущий человек, пользуясь этим способом, может повести планомерную борьбу за свое долголетие» [2, с. 122].

 

Так в 1922 году А. Л. Чижевским была впервые сформулирована идея аэроионизации помещений и на этом пути – увеличения здоровья нации. Фактически, здесь, по моей оценке, просматриваются уже основания популяционной валеологии, ее аэроионизационного направления.

 

Сработала и связь с Аррениусом. Через американскую ассоциацию помощи Шведская Академия наук прислала, по ходатайству Аррениуса, посылки с продовольствием и одеждой, «очень красивый рентгеновский трансформатор», две выпрямительные лампы, счетчик ионов Эберта.

 

К опытам Чижевского стали присоединяться и медики. Таким соратником стал С. А. Лебединский, с которым на клинические опыты было заключено соглашение.

 

Были получены результаты по значительному приращению веса у подопытных животных, постоянно находящихся в атмосфере с отрицательными ионами. Крысы, страдающие рахитом, через 15–20 сеансов ионизации отрицательными ионами излечивались. Это открывало путь к повышению продуктивности сельского животноводства, к увеличению веса животных на единицу потребляемых кормов на основе «отрицательной» аэроионизации. «На этот факт мною впоследствии было обращено внимание сельскохозяйственных организаций, а выводы эти были подтверждены специальными исследованиям как у нас, так и за рубежом», – писал Чижевский [2, с. 128].

 

Третий цикл опытов Чижевский провел с конца июля до середины сентября 1922 года. Этот цикл был посвящен изучению влияния только положительных ионов на животных. Он показал, что это влияние губительно:

– смертность в опытных группах была катастрофично велика и составляла по отношению к первоначальному числу животных 58,3 %;

– средний вес животных в опытных группах неизменно падал;

– средний вес съеденного опытными группами корма непрерывно падал и в результате составил 75,2 % по сравнению с аналогичным показателем в контрольной группе.

 

5. Второй цикл в творческой эволюции А. Л. Чижевского. Открытие гелиогенетической циклики в истории человечества и становление гелиобиологии

Второй цикл в творческой эволюции Александра Леонидовича Чижевского начинается с того, что он приступает к последовательной разработке проблемы солнечно-биологических связей, правильнее даже было бы сказать – солнечно-биосферных (и соответственно, если воспользоваться понятием ноосферы по В. И. Вернадскому – солнечно-ноосферных) связей. Происходит становление гелиобиологии.

 

В 1922 году он утверждается профессором Московского археологического института. В 1924 году, благодаря помощи и рекомендации наркома просвещения А. В. Луначарского, поддержке П. П. Лазарева и К. Э. Циолковского, публикуется его книга «Физические факторы исторического процесса», в которой были отражены результаты его исследований, проанализированные в защищенной докторской диссертации в 1918 г.

 

Начинается работа над монографией по электронной медицине, которая была почти готова к публикации к моменту его ареста в 1942 году и безвозвратно была утеряна во время эвакуации его архива.

 

В. Н. Ягодинский в своей книге, уже неоднократно мною цитируемой, пишет: «И Луначарский, и автор (т. е. Чижевский – А. С.) понимали, что опубликование этой работы воззовет критику, особенно со стороны «вульгарных социологов» и историков. Так и произошло. «Сразу же ушаты помоев были вылиты на мою голову», – вспоминал Александр Леонидович. Была опубликована серия статей, в которых Чижевского называли и «солнцепоклонником», и мракобесом.

 

К. Э. Циолковский мгновенно встал на защиту научных результатов исследований своего друга.

 

В калужской газете «Коммуна» от 4 апреля 1924 года он публикует свою рецензию, в которой защищает в главном концепцию физических факторов исторических процессов. «В своей книге А. Л. Чижевский, – пишет Константин Эдуардович Циолковский, – кратко излагает достигнутые им после нескольких лет работы результаты в области установления соотношения между периодическою пятнообразовательною деятельностью Солнца – с одной стороны, и развитием массовых социальных движений, а также течением всемирно-исторического процесса за 25 веков – с другой. Для этой цели А. Л. Чижевскому пришлось выполнить целый ряд трудных исследований как в области всеобщей истории человечества, так и в области астрономии, биофизики и даже медицинской эпидемиологии. Статистический подсчет исторических событий с участием масс показал, что с приближением к максимуму солнцедеятельности количество указанных явлений увеличивается и достигает своей наибольшей величины в годы максимума солнцедеятельности (60 %). Наоборот, в минимум активности Солнца наблюдается минимум массовых движений (всего 5 %). Это иллюстрируется А. Л. Чижевским “кривыми всемирной истории человечества” за 2500 лет, охватывающими историю более 80 стран и народов. Данные кривые, метод построения которых впервые найден А. Л. Чижевским, навсегда должны будут сохранить за собой имя нашего исследователя. Затем А. Л. Чижевский устанавливает на основании синтеза огромного исторического материала, что с закономерными периодическими колебаниями в деятельности Солнца соответственно закономерно изменяется поведение масс, массовые настроения и прочее. Словом, молодой ученый пытается обнаружить функциональную зависимость между поведением человечества и колебаниями в деятельности Солнца и путем вычислений определить ритм, циклы и периоды этих изменений и колебаний, создавая таким образом новую сферу человеческого знания. Все эти широкие обобщения и смелые мысли высказываются автором в научной литературе впервые, что придает им большую ценность и возбуждает интерес. Книжку А. Л. Чижевского с любопытством прочтет как историк, которому все в ней будет ново и отчасти чуждо (ибо в историю тут врывается физика и астрономия), так и психолог или социолог. Этот труд является примером слияния различных наук воедино на монистической почве физико-математического анализа» [5, с. 36–37] (выдел. мною – А. С.).

 

Так писал великий русский космист XX века, основатель отечественной космонавтики и мировой космонавтики в целом К. Э. Циолковский.

 

Здесь я хочу обратить внимание на следующие моменты гелио-историко-системогенетического прорыва[3], выполненного в науке А. Л. Чижевским:

1) появление историометрии как исторической циклометрии[4], фиксируемой с помощью «кривых всемирной истории человечества»;

2) фиксация гелиогенетической колебательности в плотности исторических событий, которая может трактоваться как фиксация гелиогенетической цикличности социальной эволюции и соответственно эволюции монолита разумного живого вещества (в лице человечества), погруженного в живое вещество биосферы; К. Э. Циолковский правильно назвал как частную форму этой фиксации «функциональную зависимость между поведением человечества и колебаниями в деятельности Солнца»;

3) история человечества как форма его социальной эволюции наряду с имманентно ей присущими социальными законами и закономерностями находится под воздействием её биологического субстрата – биологического субстрата человечества, через который на ход истории влияют циклозадатчики Солнца и в целом Космоса как надсистем, в которые погружена Земля, биосфера и как ее часть – человечество, коллективный человеческий разум.

 

Последний момент вступал в конфликт со сложившимся взглядом на независимость истории от действия географического детерминизма, на отрицание организмоцентрического взгляда на социальные процессы, на общество как феномен. Поэтому издание книги «Физические факторы исторического процесса» вошло в конфликт с аксиоматикой исторического материализма и имело «большое (в основном – негативное) значение, – как правильно подводит итог В. Н. Ягодинский, – для дальнейшей научной и личной судьбы ее автора» [5, с. 37].

 

На самом деле, по моей оценке, книга Чижевского расширяла основания диамата и истмата, естественнонаучные основания марксизма. Но ученые – марксисты в советской науке 20-х годов не были готовы диалектически взглянуть на открытие Чижевского.

 

В этом проявился нарастающий догматизм советского марксизма, который ограничивал само поле понимания действия исторической диалектики. Позже это проявилось в учиненном властями разгроме советской генетики.

 

Ягодинский справедливо замечает по этому поводу, что идея синхронизации цикличности событийной логики истории (особенно в ракурсе экстремальных исторических событий – революции, войны, мора, голода, стихийных действий, особенно тяжких по своим последствиям) и цикличности солнечной активности рассматривалась большинством оппонентов Чижевского как реанимация «географического и вообще природного детерминизма» [5, с. 38] и отвергалась тут же на основаниях старой критики.

 

Сам Чижевский выступал против упрощенного понимания этой идеи и на этом настаивали такие знаменитые её сторонники, как, например, К. Э. Циолковский и П. П. Лазарев.

 

В монографии «Земное эхо солнечных бурь», которая была опубликована с большим запозданием только в 1973 году, Чижевский писал, что Солнце напрямую «не решает ни общественных, ни экономических вопросов», эти вопросы решает человек, но оказывает влияние на «биологическую жизнь планеты» [5, с. 38] и, соответственно, на биопсихосоциальную сферу деятельности человека, а через нее и на исторические процессы.

 

В лаборатории В. Л. Дурова Александр Леонидович в 20-х-годах выполнил специальное исследование по передаче мысли-образа на расстояние, о котором впервые стало известно только в 1991 году благодаря работе В. А. Чудинова «Чижевский как историк парапсихологии», опубликованной в сборнике докладов Межрегиональной научной конференции «Проблемы биополя» (Ростов Ярославский, 1991, с.98–106) [5, с. 48].

 

Эта работа Чижевского была написана им совместно с А. И. Ларионовым и В. К. Чеховским (хотя материал готовил только Чижевский) не ранее 1925 года на 18 страницах (Архив РАН, фонд 1703, оп.1, дело 4) [5, с. 50]. Рукопись осталась незаконченной, что-то прервало работу над ней. В ней дана история опытов по передаче мыслей на расстояние, охватывающая 7 периодов.

 

А. Л. Чижевским фактически была выдвинута научная гипотеза о том, что передача мыслей на расстоянии сопряжена с работой клеток как радиопередающих устройств.

 

Они резонируют с ноосферными, по моей оценке, высказываниями Н. К. Рериха: «Предполагается, что мысль, посланная из определенного места, будет принята также в определенном месте, где её ожидают, но, подобно радиоволнам, эти же мысли-образы будут восприняты подходящими приемниками и во множестве других мест. Это простое соображение еще раз напоминает нам, как велика ответственность человека за мысль и в каком контексте может находиться эта мысленная нервная энергия и с космическими явлениями величайшего масштаба» [5, с. 53].

 

Монография В. И. Вернадского «Научная мысль как планетное явление», которая подчеркивает ответственность человеческой мысли, её планетарную преобразующую силу, включает в том числе и идею о культурных, психических энергиях, влияющих на процессы в биосфере.

 

В. П. Казначеев со своими учениками, начиная с экспериментальных исследований в 70-х годах, доказал существование дистантной формы передачи информации между клетками, показал, что существует сложная форма реализации передачи мыслей на расстоянии между людьми на основе концепции живого пространства и «пространства Козырева» («зеркал Козырева») [13].

 

Здесь важно подчеркнуть, что у истоков этого направления отечественной научной мысли, имеющего ноосферно-ориентированный характер, стоит наряду с фигурами В. И. Вернадского, В. М. Бехтерева, Н. К. Рериха, В. Л. Дурова и гений А. Л. Чижевского.

 

6. Мировое признание. «Земля в объятиях Солнца»

Мировая слава Чижевского начинает оформляться и расти. Ученые друзья во Франции, по его же собственному признанию, – основоположник теории биолюминесценции профессор Рафаэль Дюбуа и профессор-медик Жюль Реньо способствовали избранию его в Тулонскую академию наук. Об этом событии известие пришло к Чижевскому в одном из писем в 1929 году. По этому поводу ученый-мыслитель грустно замечает: «Звание академика значило признание моих заслуг за рубежом, в то время как эти работы еще не вызывали у многих отечественных ученых положительной оценки» [2, с. 348]. Затем последовали награждения «дипломами члена» наиболее крупных медицинских обществ Франции – Общества сравнительной патологии и общей гигиены Парижского, Рейнского и других медицинских обществ, Общества электротерапии и радиологии Франции, Медико-биологического общества в Монпелье и других. Растет и интерес к творчеству Чижевского и в научной среде США. Колумбийский университет в Нью-Йорке в 1929 году одним из первых откликается на работы по аэроионификации и приглашает ученого для чтения курса биофизики. Профессор В. П. де Смитт сделал в Нью-Йоркской академии наук и других американских научных обществах ряд докладов по работам Чижевского. Поступили приглашения для чтения лекций по биологической физике и космической биологии от Принстонского, Иельского, Гарвадского, Станфордского и других университетов США.

 

Представитель крупнейшей медицинской ассоциации США К. Андерсен-Арчер была в июне 1930 года командирована в СССР для знакомства с работами и экспериментальной базой исследований Чижевского. Ей были показаны соответствующие результаты опытов и соответствующие «базы» в лаборатории Дурова, в лечебнице доктора В. А. Михина, материалы опытов и истории болезней, представленные ветеринарным врачом Тоболкиным. Нагруженная копиями материалов, К. Андерсен-Арчер вернулась в Нью-Йорк и сделала доклад в Институте по изучению туберкулеза им. Трюдо, в результате чего два виднейших американских специалиста направили председателю Совнаркома СССР и Председателю Всесоюзного общества культурных связей с заграницей Ф. Н. Петрову письма с приглашением Александра Леонидовича в США на 8 месяцев. «Широкая пресса Америки, особенно Ассошиэйтед Пресс, в необычных масштабах разнесла вести об этих работах (по аэроионификации – А. С.) по всему миру…» [2, с. 350].

 

Но было и критическое отношение, например, в Великобритании, со стороны учеников Резерфорда. Однако после ответов Чижевского на их критические замечания они признали его правоту. В августе 1930 года (на страницах «Британского журнала актинотерапии и физиотерапии» (том 5, № 5) появляется доброжелательная статья доктора К. Морелла «Лечение легочных заболеваний ионизированным воздухом», которая закрепляла, по признанию самого же Чижевского, «приоритет советской науки в области аэроионификации» [2, с. 352]. Результатом этого стало то, что «лед недоверия на берегах Темзы был сломан» [2, с. 352], и по личному поручению Эрнеста Резерфорда, вице-президента организационного комитета VI-го Международного конгресса по физической медицине, Чижевский был избран почетным членом этого оргкомитета. Его доклад на тему «Искусственная ионизация воздуха как терапевтический фактор» оказался единственным докладом в этой области [2, с. 353]. Великобританская ассоциация по изготовлению медицинской аппаратуры (Лондон) сделал предложение Чижевскому о продаже патента. «Настойчивые требования английской фирмы, – пишет Александр Леонидович – принудил Комитет по изобретениям 16 сентября 1930 года выдать мне авторское свидетельство за № 24387, но, конечно, не для того, чтобы продавать его англичанам» [2, с. 353].

 

Что же показал Чижевский к этому времени в своей теории аэроионификации?

1) В воздухе есть аэроионы – «витамины воздуха» – ионы воздуха отрицательной полярности, без которых даже чистейший воздух смертелен. Это было гениальное, эпохальное открытие.

2) Аэроионизация может стать мощным средством в решении проблемы сохранения здоровья и продления жизни человека.

3) Необходима аэроионизация отрицательными ионами воздуха закрытых помещений, в котором таких отрицательных ионов не хватает и в котором большинство людей проводит большую часть жизни.

4) Разработал аэроионизационный аппарат, получивший название «люстры Чижевского».

5) Между человеческим организмом и воздушной средой осуществляется электрообмен, в котором дыханию принадлежит первостепенное значение. Наблюдения 1925–1929 гг. над людьми и животными показали, что униполярно («отрицательно») ионизированный воздух оказывает определенное воздействие на функцию дыхания и становится лечащим фактором по отношению к легочным заболеваниям.

6) Ионы кислорода по Чижевскому являются ничем иным, как биокатализаторами, воздействующими на окружающие молекулы и поднимающими их энергетический уровень.

 

Данные положения послужили основой для следующего цикла исследований в данном направлении.

 

В этот же десятилетний период с 1922 по 1932 год шло активное становление гелибиологии и космобиологии по Чижевскому, вносящих существенный вклад в учение о биосфере В. И. Вернадского и, соответственно, в систему научных воззрений на ноосферу, которая мною в 90-х годах была названа ноосферизмом.

 

Ключевой работой в этом направлении является работа «Земля в объятиях Солнца» (697 с.), написанная уже к 1931 году [7, с. 6]. Она объединила все работы Чижевского по солнечно-биосферным (солнечно-земным) связям. Отдельный фрагмент этого капитального труда увидел свет в 1928 году в парижском издательстве «Гиппократ» под названием «Les Epidemies et les perturbations electromagnetiques du milien exterieur», а затем уже, спустя 25 лет, эта работа на родном, русском языке была издана в издательстве «Мысль» в 1973 году под названием «Земное эхо солнечных бурь» (2-е издание – в 1976 году). Собственно говоря, эта работа развивала монографию «Физические факторы исторического процесса», поднимала уровень обобщений ученого на новую высоту.

 

Большую роль в поддержке этого направления исследований и в его защите на официальных уровнях советской власти сыграл первый народный комиссар здравоохранения Н. А. Семашко. Вторым человеком, поддержавшим гелиобиологические исследования Чижевского, в частности, в области влияния Солнца на периодичность возникновения эпидемий гриппа, стал известный советский врач-инфекционист Глеб Александрович Ивашенцев, автор знаменитой книги «Курс инфекционных болезней». В 1931 году выходит во «Врачебной газете» его обширная статья «К проблеме этиологии и эпидемиологии гриппа», в которой он оценил исследования Чижевского в области космической эпидемиологии как «величайшую научную вершину» [2, с. 528].

 

У Чижевского имелись сотни тетрадей и сотни зарисовок поверхности Солнца. Он регулярно получал бюллетень солнечных данных из Цюрихской лаборатории, создал микробиологический «кабинет» с отличным микроскопом Цейса, чашками Петри, термостатом и т. д. и уже, по его же признаниям, с 1925 года вел эксперименты по воздействию солнечных лучей на микробы.

 

Предмет исследований эпидемиологии охватывает разнообразные явления и объекты биосферы. Микробы и вирусы, служащие первопричиной возникновения инфекционных заболеваний, составляют огромную часть микромира биосферы, пронизывающее её живое вещество.

 

По моей оценке, микро-вирусная составляющая живого вещества биосферы служит мощной «обратной связью» в системе биотической регуляции в рамках её гомеостатических механизмов, в частности, поддерживающей определенные интервалы пропорций между биомассами «царств» в биотаксономической «пирамиде» биосферы. Именно в рамках этого утверждения я предполагаю, что появление эпидемии СПИДа обусловлено чрезмерным «антропогенным давлением» на функционирование гомеостатических механизмов.

 

В этом контексте пандемия СПИДа есть сигнал-реакция биосферы на антропогенное давление, уже представшее к концу XX века в виде первой фазы Глобальной экологической катастрофы. Замечу по ходу изложения, что сама полицикличность («поликолебательность») функционирования биосферы является формой проявления действия гомеостатических механизмов и периодические эпидемии (пандемии) – часть действия механизмов «неравновесного динамического равновесия» биосферы.

 

В. Г. Ягодинский правильно заостряет мысль, что «…эпидемический… процесс является интегральным выражением целой совокупности изменений социальной, природной и биологической среды во всех их взаимосвязях и на всех уровнях организации биосферы» [5, с. 95].

 

Нужно отметить, что на ход рассуждений, сам тип мышления Чижевского, его теоретический дискурс, понятийный аппарат огромное влияние оказала книга В. И. Вернадского «Биосфера», вышедшая в 1926 году. Л. В. Голованов в своей вводной статье «Космический детерминизм Вселенной» к книге А. Л. Чижевского «Космический пульс жизни. Земля в объятиях Солнца. Гелиотараксия» (1995) подмечает этот факт [7, с. 17].

 

«Земля в объятиях Солнца» – это фундаментальное произведение Чижевского – мощно дополняло учение о биосфере и ноосфере В. И. Вернадского, в первую, очередь по линии воздействия космо-гелио-системогенетических связей на эволюцию биосферы, в том числе и в ее новом состоянии – ноосферы, когда человеческая мысль по своей энерго-преобразующей силе сравнялась с геологическими факторами биосферной эволюции.

 

Поражает уровень и глубина обобщения. Это действительно была презентация, уже по моей оценке, опыта ноосферно-ориентированного синтеза наук, который становится ключевым моментом новой волны синтеза наук в форме ноосферизма XXI веке.

 

Главные итоги в работе Чижевского сводятся к следующему.

 

1) Концепция циклики солнечно-биологических связей в ее развернутом виде становится основанием гелиобиологии и космобиологии.

 

2) Периодичность возмущений на Солнце (цикличность пятнообразования) имеет определенный параллелизм с цикличностью эпидемических катастроф. Этот вывод получил аргументацию в новой, хорошо обдуманной концепции «эпидемических катастроф». «При объяснении этих совпадений ученый придерживается той точки зрения, что в эпохи напряжений в деятельности Солнца, когда повышается его корпускулярная и электромагнитная продукция, вся Земля с ее атмо-, гидро-, лито- и биосферой испытывает на себе влияние усиленного скачкообразного прилива от Солнца» [5, с. 95].

 

3) Чижевским были предложены методы оценки количественной связи между периодическими процессом энергетической активности Солнца и периодическими процессами в разных областях системы «Земля – Биосфера – Общество – Человек», будь то массовые стихийные движения в истории человечества, будь то эпидемии, будь то землетрясения, другие природные катастрофы, будь то «психические эпидемии» (понятие Чижевского), базирующиеся на сравнении статистических рядов и их сглаживании с помощью гармонических функций. Эти методы, тривиальные для нынешнего времени, тогда, в первой трети XX века, были новаторским нововведением, как справедливо замечает В. Н. Ягодинский [5, с. 100].

 

4) Гелиобиологическая концепция по Чижевскому есть одновременно и космобиологическая концепция. Последняя выражается в том, что в полицикличности процессов в биосфере на планете Земля в целом отражается «биение общемирового пульса» [5, с. 88], «космический пульс жизни». В этом «пульсе» проявляется «иерархия циклов земных процессов в зависимости от аналогичных периодов магнитной возмущенности и солнечной активности (измеряемой числами Вольфа и другими индексами). Хорошо известны 5–6, 11, 22, 33–35- летние, а также 90-летие солнечные и климатические циклы, находившие отражение в динамике биосферы (засухи, наводнения и т. п. и их, например, биологические последствия)» [5, с. 88–89].

 

Именно в этом контексте А. Л. Чижевский, если прибегнуть к языку системогенетики [10], прослеживает системогенетическую связь между «астрологической» формой рефлексии над действием космических циклозадатчиков и теоретической (гелио- и космобиологической) рефлексией, представленной в его научно-теоретической системе.

 

7. Концепция психических эпидемий

К заслугам этого периода в жизни Чижевского относится и разработанная им концепция психических эпидемий как неотъемлемая часть гелиобиологии. Он доказательно продемонстрировал, что периодические «пожары» (моя метафора – А. С.) в форме психических эпидемий отражали воздействия солнечно-энергетической цикличности на нервную систему и психику людей, в целом на социальную психологию масс людей. Причем, чем ниже культура масс, чем больше они подвержены влиянию «темных чувств», тем больше это влияние (как бы изнутри), через психобиологический субстрат людей, их «бессознательное».

 

Вполне возможно (это уже мое предположение!), что в «бессознательном» как в эволюционной памяти [14] хранится память такого периодического воздействия и соответствующих психических реакций. «Дорого обходятся человечеству эти периодические массовые реакции. Миллионы жизней гибнут в этой борьбе обнаженных инстинктов» [2, с. 641]. Но, как замечает ученый, «с ростом культуры в массовые движения вкладывается всё большая и большая организованность, несколько затушевывающая их непосредственно стихийный характер. Взрослое человечество будет, по-видимому, считать массовые движения ненормальностью и прибегать к ним лишь в исключительных случаях» [2, с. 641]. А я замечу, что «взрослое человечество» с позиций ноосферизма и есть ноосферное человечество.

 

Заслуга Чижевского состоит в том, что он первый убедительно показал наличие циклического гелиобиологического детерминизма в самом потоке исторической событийности на основе метода (таблиц) синхронизации солнечной циклики и историко-событийной циклики. Эта линия отечественной мысли получила подтверждение в исторической этнологии Л. Н. Гумилева, в открытом им действии «космического пульса жизни» в виде «пассионарных толчков» в процессах этногенеза (этносферы) во взаимодействии с биосферой [15].

 

Вопрос, стоящий перед современниками, стоит в том, чтобы не впасть в биологизаторство оснований истории, это будет крупной методологической ошибкой, а соблюсти меру диалектической логики, в которой и учитывалось бы воздействие «того огромного биологического вихря», о котором пишет Чижевский.

 

8. Закон квантитативно-компенсаторной функции биосферы – открытие А. Л. Чижевского

В обобщающей работе «Земля в объятиях Солнца» Чижевский открывает закон квантитативно-компенсаторной функции биосферы. Именно так назвал этот «закон Чижевского» В. П. Казначеев (1991) [16]. Сама эта квантитативно-компенсаторная функция есть отражение действия гомеостатических механизмов биосферы, «тренировка» которых находится под постоянным циклическим воздействием гелиотараксии (ἥλιοταραξία)[5] – «солнечного возмущения» [17, с. 659].

 

Закон квантитативной компенсации впервые был сформулирован А. Л. Чижевским 31 января 1929 года в докладе «Закон количественной компенсации в вегетативной функции земного шара», прочитанном в практической лаборатории зоопсихологии, возглавляемой В. Л. Дуровым. Александр Леонидович раскрывает «взаимодействие структур биосферы и неодинаковость проявления связи биосферного механизма с колебаниями солнцедеятельности» [5, с. 81] и показывает, что «местные геофизические и метеорологические особенности вносят своеобразие в характер действия космических факторов на органический мир» [5, с. 81].

 

Чижевский обнаруживает систему разных фазовых сдвигов (отклонений от точек минимума и максимума) по отношению к кривой солнечной активности, наблюдаемых применительно к разнообразным процессам живой природы, в том числе и в «живой природе» человечества. Поиск причины этих «сдвигов» и привел ученого к формулировке «закона квантитативной компенсации в функциях биосферы в связи с энергетическими колебаниями в деятельности Солнца» [5, с. 81]. Его суть состоит в «формуле»: «количественные соотношения в ходе того или иного явления на очень больших территориях имеют тенденцию к сохранению путем периодических компенсаций, давая в среднем арифметическом одну и ту же постоянную величину или близкую к ней» [5, с. 81].

 

А. Л. Чижевский придавал этому закону в своей системе гелиобиологии больше значение. Он де-факто рассматривал Землю задолго до концепции Земли-Геи как живого организма Дж. Лавлока как некий целостный организм[6].

 

В ноосферизме закон Чижевского был прямо проинтерпретирован мною как закон гомеостатических механизмов биосферы как суперорганизма, взаимодействующий с законами Бауэра-Вернадского (формулировка в объединительном смысле этих законов предложена В. П. Казначеевым), в которых отражается способность живых систем производить негэнтропию в окружающей среде.

 

Объединяя разные уровни действия этих законов применительно к уровневой организации биосферы, можно говорить о комплексном законе Бауэра-Вернадского-Чижевского [18; 19]. Появление первой фазы Глобальной экологической катастрофы на рубеже XX и XXI веков свидетельствует о том, что человечество в своем антропогенном давлении на гомеостатические механизмы биосферы подошло к порогу их компенсационных способностей (в соответствии с действием «Закона Чижевского»).

 

Закон квантитативно-компенсаторной функции биосферы – крупное открытие А. Л. Чижевского и его весомый вклад в становящуюся в XXI веке научно-мировоззренческую систему ноосферизма.

 

Концепция этого закона Чижевского меняется, насыщается современным содержанием. Впереди новые открытия в лоне действия этого закона, которые отразят более «тонкие механизмы» в логике устойчивого развития биосферы.

 

В терминологии Чижевского атрибут «квантитативная» несет смысл «метрологическая», количественно-мерная [17, с. 679].

 

В наше время этот атрибут получает новое, неожиданное звучание. Он отражает квантовую форму действия механизма компенсации в биосфере – форму компенсации квантами, что корреспондируется по смыслу с циклической природой компенсаторных процессов в биосфере. Квант и есть «квантитативная единица», причем энергетическая единица, о которой рассуждает Александр Леонидович.

 

9. Второй период второго цикла в творчестве А. Л. Чижевского. Концепция органического электрообмена. Становление аэроионотерапии

Второй период второго цикла в творчестве Чижевского охватывает десятилетие с 1932 по 1942 годы. Этот цикл характеризуется большим акцентом в работе ученого на научно-организационную деятельность. К этому периоду Александр Леонидович окончательно формулирует проблему аэроионификации как народнохозяйственную задачу.

 

10 апреля 1931 года в «Правде» и «Известиях» было опубликовано постановление Совета народных комиссаров СССР о научных работах А. Л. Чижевского. Его наградили премией Совнаркома и премией Наркозема СССР. Одновременно была учреждена Центральная научно-исследовательская лаборатория ионификации (ЦНИЛИ) с целым рядом филиалов, директором которой был назначен Чижевский. Это было официальное признание результатов исследований Чижевского и его победа в той дискуссии, которая велась вокруг его приоритетов. Хотя враги, также как и профанаторы его идей, никуда не исчезли и только притаились.

 

Кроме того, с 23 марта 1931 года Чижевский состоял профессором на кафедре климатологии и ионификации Института птицеводства и птицепромышленности и одновременно заведующим отделом ионификации в НИИ птицеводства Наркомзема СССР.

 

Правительством были отпущены на деятельность ЦНИЛИ финансовые средства, которые позволили привлечь к работе видных зоотехников, врачей, физиологов и биохимиков. В исследованиях, выполненных в лаборатории или по ее заданию, участвовало до 50 научных работников [5, с. 177].

 

По итогам исследований в ЦНИЛИ уже в 1933 и 1934 гг. были опубликованы два капитальных тома, которые в скором времени были переведены на ряд иностранных языков. Кроме того, были написаны рукописи по законченным исследованиям, «которые должны были составить содержание еще двух томов» [5, с. 178].

 

Организацией научно-практических работ по аэроионификации птичников руководил В. А. Кимряков (совхоз «Арженка», Воронежский сельхозинститут). Биологическое отделение ЦНИЛИ возглавлял А. А. Передельский, в будущем ставший доктором биологических наук. Он со своей группой научных сотрудников изучал влияние аэроионов отрицательной и положительной полярности на эмбриональное развитие, определял значение дозировок, первичные механизмы биологической реакции на аэроионы, влияние отрицательных и положительных аэроионов на митогенетический режим, сахар, щелочной резерв крови и т. д. Исследования группы Передельского подтвердили выводы Чижевского, сделанные им еще в результате первых циклов опытов во время Гражданской войны, – это противоположное влияние отрицательных и положительных ионов на организм, а также важную роль легочного аппарата как первого приемника аэроионов в организме.

 

А. В. Леонтович как старый коллега Александра Леонидовича, будучи профессором Сельхозакадемии им. Тимирязева, курировал исследования по влиянию на животных. Профессор зоологии МГУ Г. А. Кожевников консультировал опыты над пчелами в совхозе «Марфино». Профессор К. П. Кржишковский с сотрудниками изучал вопрос о влиянии отрицательных аэроионов при различных авитаминозах.

 

Консультантом-физиологом выступал профессор Л. Л. Васильев, руководивший тогда отделом в Институте экспериментальной медицины в Ленинграде. В течение 1932–1936 гг. группа под его началом на средства ЦНИЛИ выполнила целый ряд работ по расшифровке механизма действия униполярных аэроионов. Были выполнены исследования по газообмену, хронаксии, физико-химии крови, которые снова подтвердили (на более высоком экспериментальном уровне) противоположное действие отрицательных (положительное действие) и положительных (отрицательное действие) ионов воздуха на организм.

 

Летом 1932 года на Воронежской станции по аэроионификации в птицеводстве на материале ЦНИЛИ совместно А. Л. Чижевским и Л. Л. Васильевым впервые была экспериментально обоснована концепция органического электрообмена, которая позволила приблизиться к пониманию механизмов физиологического действия униполярных аэроионов.

 

Фактически это было развитием идей электронной медицины, которые были сформулированы Александром Леонидовичем еще в 1919 году в рукописной работе «Морфогенез и эволюция с точки зрения теории электронов».

 

Теперь эти исследования по электронной медицине возобновились. Исследования по электрообмену продолжались в 1933–1936 гг. и затем в 1939–1941 гг., когда под руководством Чижевского были созданы при Управлении строительства Дворца Советов две лаборатории аэроионификации, а Л. Л. Васильев принял участие в ряде экспериментов. По программам ЦНИЛИ также работали профессора А. И. Божевольнов, А. Б. Вериго, А. П. Поспелов, Л. Н. Богоявленский, а также В. И. Жиленков, Б. Я. Ямпольский, А. С. Путилин.

 

В это же время осуществляются опыты по использованию аэроионов в медицине, в частности, для лечения ряда болезней.

 

Одновременно расширяется применение отрицательных аэроионов за рубежом. «В 30-х годах фундаментальные руководства по физиотерапии, климатологии, климатотерапии, биофизике, гигиене, как правило, уже имели специальные главы, посвященные действию аэроионов на организм человека» [5, с. 179]. Это было всемирное признание теории аэроионизации Чижевского.

 

В содружестве с ЦНИЛИ работали врачи в Москве, Воронеже, Ленинграде, Киеве, и «эта совместная работа принесла определенную пользу» [5, с. 179].

 

Чижевский очень щепетильно относился к техническому базису аэроионификации и активно выступал против случаев профанации этого метода, число которых нарастало. Здесь важно соблюсти меру в генерации отрицательных аэроионов кислорода, при этом нейтрализовать негативное явление наполнения воздуха «псевдоаэроионами» – электризованными частицами (мелкими капельками воды, металлическими пылинками, копотью, веществами радиоактивного распада (радон), озоном и т. д.). Именно этими недостатками страдали альтернативные ионизаторы, не выдерживающие конкуренции с «электроэффлювиальным методом», материализацией которого была «люстра Чижевского».

 

Это дало основания для перехода к использованию аэроионификации в валеологических целях (если воспользоваться современным понятием валеологии как науки о здоровье) и в целях повышения эффективности лечебных процессов.

 

Известный писатель П. Павленко, автор романа «Счастье», страдавший легочным заболеванием, неоднократно встречался с ученым и пользовался его помощью. Даже в одно время он мечтал написать книгу о Чижевском. По крайней мере, идеи Чижевского нашли отклик в романе.

 

Происходило становление аэроионотерапии.

 

В конце 1938 года Чижевскому было предложено организовать две лаборатории аэроионификации при строительстве Дворца Советов. Эти лаборатории возглавил В. К. Варищев (третий Московский государственный медицинский институт, кафедра общей и экспериментальной гигиены) и Л. Л. Васильев (Ленинградский государственный педагогический институт). А. Л. Чижевский состоял в штате проектной мастерской и возглавлял «группу при авторе», «в которой изучались: биологическое действие дезионизированного (профильтрованного) и ионизированного воздуха; очищающее (стерилизирующее) действие искусственной аэроионизации на пыль и бактерии воздуха; физиологическое действие аэроионов обоих знаков; распыляющие и ионизирующие свойства гидроэлектрического генератора аэроионов» [5, с. 190].

 

За время работ на строительстве Дома Советов ученый подготовил ряд трудов [5, с. 191]:

– трехтомник «Аэроионы»;

– трехтомник «Труды по ионификации».

 

Потом 7 томов трудов ученого «Аэроионы» (1937–1939 гг.) и 4-х-томник А. Л. Чижевского, Л. Л. Васильева и других под названием «Аэроионификация как гигиенический фактор» (1939–1940 гг.), были представлены перед самым началом войны на соискание премии им. И. В. Сталина [5, с. 190].

 

К 1941 году были решены многие практические и технические вопросы аэроионификации, но война и затем арест в 1942 году прервали эту работу. Чижевский вернулся к ней только в конце 50-х годов.

 

10. Мировые приоритеты титана эпохи русского Возрождения

1939 год – вершина мирового признания Чижевского и его научной славы. Она выразилась в форме признания его заслуг на «Международном конгрессе по биологической физике и биологической космологии» в Нью-Йорке, проходившем с 11 по 16 сентября 1939 года, на котором был принят «Меморандум о научных трудах д-ра А. Л. Чижевского».

 

Сам по себе этот факт беспрецедентен в истории мировой науки. По моей оценке, этот акт значит даже больше, чем присуждение Нобелевской премии. Хотя, по свидетельству А. Л. Чижевского, его представляли к Нобелевской премии. Но в те дни «к нему пришли двое незаметных товарища и «попросили» отказаться о премии [5, с. 291]. В этом «меморандуме» закреплялись 22 мировых приоритета Чижевского, которые уже раскрывались выше.

 

22 мировых приоритета! Это действительное мировое признание универсальности гения Александра Леонидовича Чижевского, достойного представителя вернадскианского цикла эпохи русского Возрождения.

 

В «Меморандуме» подчеркивались капитальные исследования Чижевского [5, с. 363–364]:

– по микробиоклиматологии;

– о психологических эпидемиях;

– о физикохимии воспалительных процессов;

– о роли электростатики в иммунитете;

– об авитаминозах и витаминах;

– об олигодинамических явлениях;

– о графической регистрации сна в норме и при патологии;

– о вредности алюминиевой посуды;

– об аэроионостерилизации воздуха;

– по морфогенезу и эволюции форм;

– об электростатическом распылении жидкостей в целях ингаляции;

– об электричестве выдохнутого воздуха;

– по теории злокачественных образований и др.

 

Само избрание А. Л. Чижевского Почетным президентом Конгресса было также актом признания его заслуги в областях гелио- и космобиологии, биофизики, теории аэроионификации, электронной медицины перед всем мировым научным сообществом. К сожалению, власти А. Л. Чижевского на Конгресс не пустили. Кто-то, кого считал Чижевский своим таинственным недругом, продолжал ему пакостить.

 

Но эпоху русского Возрождения было невозможно приостановить, также как и невозможно погасить исследовательскую мысль настоящего человеческого разума, обращенного к добру, к повышению качества жизни и установлению ноосферной гармонии.

 

А. Л. Чижевский внес и свой вклад в методологию научных обобщений. Здесь его метод близок к методу В. И. Вернадского, к тому, что он назвал «эмпирическим обобщением».

 

Статистические связи между цикличностью энергетической активности излучений Солнца и цикличностью биопроцессов в биосфере и цикличностью исторических процессов на уровне массовых экстремальных событий, раскрываемые Чижевским на основе построения синхронических таблиц, представляли собой несомненно «эмпирическое обобщение» по В. И. Вернадскому.

 

Сам Александр Леонидович так оценивал свой вклад в эту область: «Не только Н. А. Семашко, Г. А. Ивашенцев и С. Т. Вельховер, но и многие другие видные ученые поддержали или интересовались моим исследованиями, отнюдь не считая их фантастическими гипотезами. Эти ученые уже в то время знали, что статистические закономерности совершенно равноценны лабораторному эксперименту. В числе таких ученых были акад. В. И. Вернадский, акад. А. В. Леонтович, К. Э. Циолковский, проф. А. А. Садов, чл.-корр. АН СССР проф. Г. Д. Белоновский, проф. А. В. Репрев, акад. В. Я. Данилевский и другие, которые устно или печатно высказали свое положительное мнение об этих исследованиях [17, с. 730]. Именно на этом пути ученый впервые показал, что «колебания общей смертности достаточно хорошо следуют за кривой циклической деятельности Солнца. В годы максимальной активности Солнца обычно наблюдается большой пик смертности, в годы минимума – тоже пик, но значительно меньшей высоты» [17, с. 732].

 

Чижевский вводит понятие гелиотараксии, под которой понимают циклическое – возмущающее (или циклически-возбуждающее) действие Солнца («гелиоса») на Землю с ее биосферой как органическое целое.

 

Возмущающее ритмо-циклическое действие Солнца как в моменты повышения своей активности как бы увеличивает амплитуду напряженности протекающих социально-исторических процессов. «Энергия солнечных бурь, достигая Земли, тем или иным путем повышает возбудимость нервно-психического аппарата, чем и способствует более резким ответам организма на социальные раздражители. Если таковые имеют место в данном сообществе» [17, с. 702].

 

11. Третий цикл творческой эволюции А. Л. Чижевского. Наперекор судьбе

С января 1942 г. до середины 1944 г. Чижевский, будучи осужденным на 8 лет лагерей, находился в Челябинске и в Ивделе, работал в кабинетах аэроионотерапии и клинических лабораториях.

 

С 1944 по 1945 гг. был научным консультантом лаборатории в Кучине под Москвой. Затем несколько лет (с 1945 по 1950 гг.) провел в Долинке и Спасском под Карагандой.

 

С 1950 по 1957 гг. проживал в Караганде, сотрудничая в различных медицинских учреждениях как ссыльный [5, с. 278].

 

Во всех местах заключения, где был Чижевский, он умел поставить себя так, что с ним считались и везде, не прекращая, он проводил научные исследования.

 

Математик Павел Гаврилович Тихонов вспоминает, что первая встреча с ученым у него произошла во внутренней тюрьме НКВД в 1942 году в Челябинске, поскольку их арестовали одновременно. Вторая встреча состоялась в 1947 году в Спасске, примерно в марте. Он оказался лежачим больным в палате главврача Григоровича и мог часто наблюдать за Александром Леонидовичем, который «сидит в лаборатории», «что-то пишет или смотрит в микроскоп». «В клинической лаборатории он оставался иногда и на ночь. В углублении в виде лоджии едва помещалась его койка» [5, с. 278].

 

П. Г. Тихонов стал соратником Чижевского в исследованиях «по оседанию крови» и производил математические расчеты, разрабатывал математические модели гидродинамики крови.

 

Помогал Чижевскому в математической части исследований и Георгий Николаевич Перлатов, ставший соавтором Александра Леонидовича в книге, подводившей итоги исследованиям структурного анализа движущейся крови [5, с. 274].

 

Г. Н. Перлатов отмечал в Чижевском «мягкость, чувствительность, но одновременно стойкость в убеждениях. В этих чертах его характера есть какое-то сходство с Герценом» [5, с. 294], – писал он в своих воспоминаниях. «В поэзии он отражал движение самой природы. Эгодисперсия – полное растворение, слияние с природой, как у Тютчева» [5, с. 294]. «В живописи он был солнцепоклонником. Любил Рериха (прошлое воплощалось в настоящем)» [5, с. 294].

 

Ирина Николаевна Кулакова вспоминает образ Чижевского уже в 1953 году, когда он был почти в том возрасте, в котором увидел впервые Циолковского в 1914 году: «…Я повстречала гражданина выше среднего роста, в телогрейке, кирзовых сапогах. Обращала на себя внимание длинная густая седая борьба, но на лице было написано благородство, интеллигентность». Ему тогда исполнилось 56 лет, а Циолковского он описал, когда тому было 57 лет. «Я хотя и считалась его начальницей, но не уставала называть себя его ученицей. Я боготворила его. За короткий срок им была написана на основе исследований, проведенных в лаборатории, монография «Биофизические механизмы реакции оседания эритроцитов». Издана в Новосибирске в 1980 году [5, с. 294].

 

В лагерях Чижевский встретил вторую свою любовь в лице Нины Вадимовны Энгельгардт.

 

Нина Вадимовна Энгельгардт, ставшая второй женой Александра Леонидовича – из знатного рода Энгельгардтов, его смоленской ветви, которая дала России много известных деятелей. Николай Федорович Энгельгардт (1799 г. р., т. е. родившийся в один год с А. С. Пушкиным), прадед Нины Вадимовны, командовал пехотной дивизией в Севастопольскую компанию (1854–1855). Другой предок – Александр Николаевич (1832–1893) был сначала артиллерийским офицером, а потом знаменитым землевладельцем. Его сыновья Михаил и Николай стали известным писателями.

 

Нина Вадимовна родилась 30 марта 1903 года в родовом имении Климово. Любимая ее сестра воевала на стороне «белых» в Крыму, выносила раненных с поля боя во время сражения на Перекопе, была потом арестована, подверглась пыткам и расстреляна.

 

Нина тоже прошла 5-летнюю высылку на Соловки. После освобождения стала актрисой в ансамбле под руководством Е. Перешкольника. Потом ее снова арестовали по обвинению в шпионаже. Была на грани смерти. Выжила.

 

С Александром Леонидовичем Чижевским была знакома с детства. Её любовь не раз спасала вспыльчивого и бескомпромиссного Чижевского в трудные годы лагерной жизни.

 

Нина Вадимовна поддерживала мужа и помогала в его исследованиях, требовавших беззаветной самоотдачи. И сама была такой же, как и муж, беззаветной, самоотверженной, стойкой и прошла остаток жизни Чижевского рядом с ним, не только как супруга, но и как друг, соратник, последователь его идей.

 

Чижевский был тем «пассионарием», о которых писал Л. Н. Гумилев, создавая в теории этногенеза концепцию пассионарности и пассионарного толчка. Он создавал вокруг себя поле высочайшего и духовного, и творческого, мыслительного напряжения, которое притягивало к нему всех, кто оказывался рядом. Так было и на воле, и в заключении. Многие из притянувшихся к нему в годы неволи стали его соратниками и даже со-творцами по проводимым исследованиям, которые велись в течение всех лет заключения, а потом ссылки.

 

Чижевский осознавал это своё свойство – свойство бескомпромиссного борца или воина, идущего всегда навстречу врагам и наперекор судьбе. О себе гениальный мыслитель России писал так: «Поведение ученого, борющегося за свои идеи и убеждения, может быть двояким: либо ученый становится в непримиримую оппозицию по отношению к своим противникам и начинает войну за свои идеалы, либо, следуя дипломатическому кодексу, ведет «игру», принимая компромиссы, чтобы, в конце концов, выиграть или проиграть. Выбор поведения зависит от темперамента и уверенности в своих силах. Но нельзя также быть в такой мере уступчивым, чтобы получать пощечины. Принципиальность – это основная линия поведения ученого, а метод борьбы, наступательный или выжидательный, – дело душевного склада и тактики человека… война лучше подлого и позорного мира. Лучше смерть, чем ярмо раба и вечные галеры… я выбрал борьбу до последней капли крови и потому пострадал, но в то же время я всегда чувствовал себя победителем и, наконец, победил на самом деле. Вечный позор лег на имена моих врагов» [2, с. 491].

 

Период заключения и ссылки с 1942 по 1958 гг. оказался периодом тяжелого испытания всех свойств Чижевского. И он заслужил право на эти оценки. Он показал такую духовную и душевную стойкость, такую верность своим научным идеям, что уже одно это ставит его в один ряд с такими мировыми мыслителями прометеевского склада, какими были Джордано Бруно, Томмазо Кампанелла, Галилео Галилей, Иван Посошков, Кибальчич, Николай Александрович Морозов.

 

12. «Гемодинамический вектор» исследований. Разработка основ электронной гематологии

«Гемодинамический вектор» исследований А. Л. Чижевского в клинических лабораториях в эти годы продолжил уже ранее сформировавшийся интерес исследователя в области электронной медицины.

 

В. Н. Ягодинский отмечал, что в военные годы Чижевский не переставал думать о проблемах аэроионификации, в 1943 году подготовил ряд докладов, которые свидетельствует о широте его непрекращающегося поиска, – о методах ускорения заживления ран, о теоретических предпосылках аэроионификации помещений большой кубатуры, об экспериментах по очистке воздуха от микроорганизмов и др.

 

Однако «круг научных интересов ученого в эти годы перемещается в новую для него область – в гематологию. Переход на новую тематику был отчасти обусловлен сложившейся обстановкой, в которой он не мог продолжать прежних исследований. Вместе с тем Чижевским уже с начала 30-х годов владела мысль о необходимости выяснения роли гемодинамики в “электрообмене” организма со средой. Проницательный ум Чижевского нащупал важнейший компонент организма, определяющий его жизненную активность и четко улавливающий внешние воздействия, наиболее целесообразно реагируя на них своими структурными и химическими изменениями, – кровь» [5, с. 209].

 

Чижевский был готов к этому повороту в своем исследовательском интересе предыдущей своей творческой историей.

 

В 1933 году была подготовлена статья о действии аэроионов на кровь. Затем эта тема нашла отражение в статьях (совместно с Л. Л. Васильевым) по органическому электрообмену, восходящих по своей постановке к прорывной работе Чижевского 1919 года «Морфогенез и эволюция с точки зрения теории электронов», путь к публикации которой преградил О. Ю. Шмидт, а также в специальных работах 1934 и 1941 гг. по электрической характеристике крови.

 

«В 1944 г. он делает доклад с математическими доказательствами симметричного расположения эритроцитов в крови (мой комментарий: еще один принцип симметрии, открытый Чижевским, который развивает принципы симметрии Пастера-Кюри-Вернадского!!!), в 1947 г. – о концепции пространственного строения движущейся крови и в 1949 году – об экспериментальных исследованиях в данном направлении. И только в 1951 г., т. е. спустя 10–15 лет после начала работ по крови, в «Вестнике Академии наук Казахской ССР» и «Бюллетене экспериментальной биологии и медицины» публикуются результаты этих исследований. Свое дальнейшее развитие они нашли в статьях 1953–1955гг.» [5, с. 210].

 

Перечислим эти работы [5, с. 423]:

1951 г.:

– «Структурный анализ движущейся по сосудам крови» (Вестник АН КазССР, № 12, с. 58);

– «Структурные образования из эритроцитов и движущейся по сосудам крови» (Бюллетень экспериментальной биологии и медицины, № 12, с. 443);

1953 г.:

– «Ориентация и кинематика эритроцитов в крови» (Известия АН СССР. Серия биология, № 5, с. 72);

– «Электрореакция оседания красных кровяных телец (ранняя диагностика)» (Клиническая медицина, № 31, с. 60);

1954 г.:

– «Об истинной величине диаметра нормоцита крови человека» (Доклады АН СССР, т. 94, № 3, с. 565);

1955г.:

– «Образуются ли эритроцитные монетные столбики вне организма?» (Бюллетень экспериментальной биологии и медицины, № 11, с. 70, соавтор – Г. К. Трофимов).

 

Все эти исследования позволили Чижевскому к 1959 году обобщить их и издать в виде капитальной научной монографии «Структурный анализ движущейся крови» (М.: Изд-во АН СССР, 266 с.). Рецензентами по монографии выступили: директор Института биофизики АН СССР профессор Г. М. Франк, директор Института биохимии АН СССР академик А. И. Опарин, заведующие лабораториями Института морфологии животных АН СССР доктора биологических наук А. Н. Студитский и А. П. Коржуев, а также дали положительные отзывы ряд ученых Математического института им. В. А. Стеклова АН СССР.

 

Книга насыщена математическими формулами, хотя её текстовая часть позволяет врачам и биологам разобраться в существе вопроса, в основных теоретических выводах и практических приложениях.

 

Что же главное внес ученый в науку о крови – гематологию?

1) Предложил теорию движущихся радиально-кольцевых структур эритроцитов.

2) Раскрыл механизмы электростатического взаимодействия эритроцитов и их эволюции.

3) Раскрыл электрические и магнитные свойства эритроцитов, что позволяло в будущем оценить механизмы гелиовоздействия на кровь (уже в логике гелиобиологии).

 

Одновременно, по моей оценке, монография может быть отнесена к сфере математической биологии, становлению которой, наряду с А. А. Любищевым, способствовал уже своими первыми исследованиями А. Л. Чижевский. При сравнении возможных моделей ориентации эритроцитов и выборе среди них оптимальной модели ученый вместе со своими соратниками и помощниками – математиками П. Г. Тихоновым и Г. Н. Перлатовым использовал:

– вероятностные методы (Гауссово распределение, геометрические вероятности);

– формулы интегральной геометрии (формулы Сантала, результаты А. Пуанкаре о числе выпуклых областей определенного вида, пересекающих замкнутый контур с заданным периметром, и др.) [5, с. 211].

 

Потом, спустя 14 и 21 год, уже после смерти Александра Леонидовича вышли еще две его книги, развивающие и дополняющие идеи и теоретическую систему этой работы:

– «Электрические и магнитные свойства эритроцитов» (Киев: Наукова думка, 1973, 94 с.);

– «Биофизические механизмы реакции оседания эритроцитов» (Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1980, 177 с.).

 

В. Н. Ягодинский справедливо замечает, что эти три академических издания отражают крупный вклад ученого в гематологию и одновременно в биофизику.

 

Чижевский и в методе исследования обогнал свое время. Можно сказать, что Чижевский закладывал основы электронной гематологии как части электронной медицины. Он показал, что «электрическая система крови» [5, с. 214], находится в «непрерывном и многообразном движении по кровеносным сосудам разного диаметра, а, следовательно, и разного режима движения» [5, с. 214].

 

Это шло развитие идей электронной медицины, тех ранних утверждений Чижевского, за которые ему пришлось «вынести тьму упреков», по которым «основная энергия, – как формулировал сам автор, – возникает в организме на конечных этапах окисления органических веществ, при переносе электронов на кислород, полученный при дыхании и поставляемый кровью во все, самые отдаленные уголки нашего тела… клеточное дыхание является самым важным актом в жизнедеятельности организма» [2, с. 237].

 

Электромагнитная динамика движущейся крови с синусоидально-вихревыми эффектами приводит, в моей оценке, к гипотезе о существовании электрической и магнитной асимметрий правой и левой нижних конечностей человеческого организма, что расширяет представления о лево-правополушарном диморфизме человеческого организма и формирует дополнительную базу для физической картины широтно-меридианальных энергетических потоков в человеческом теле (в рамках представлений восточной медицины).

 

Чижевский считал, что «для организма небезразлична величина электрического заряда эритроцитов, более того – эта величина является одним из важных факторов транспортно-обменной работы всего кровяного русла» [5, с. 216].

 

Им раскрыт механизм седиментации эритроцитов. В ходе экспериментов Чижевский искал роль воздействия аэроионов отрицательной полярности на свойства крови и её седиментационные механизмы. Полученные им результаты показали, что электрокинетический потенциал частиц органических и неорганических коллоидов может быть изменен искусственно с помощью униполярного ионного потока. «Есть основания предполагать, что, подвергая кровь в специальной стерильной камере воздействию ионного потока отрицательной полярности, можно будет добиться усиления стабильности её морфоэлементов и коллоидных частиц» [5, с. 233].

 

Ягодинский очень верно подводит итоговую оценку этому циклу работ Чижевского: «…все обилие разнородного материала в работах Чижевского по крови не являются набором не связанных друг с другом фактов, а объединяются в единое целое концепцией структурности красной крови как при движении её по сосудам, так и в процессе оседания и концепцией комплекса биофизических факторов, способствующих поддержанию этой структуры» [5, с. 225].

 

13. Время подведения итогов

Вернувшись в Москву, в период с 1958 по 1964 гг. Чижевский активно продолжал свои работы, в том числе и над проблемой солнечно-биосферной ритмологии, и проблемой аэроионификации.

 

В 1959 году выходит монография «Аэроионификация в народном хозяйстве» (М.: Госплан СССР, 758 с.). В 1963 году в обществе «Знание» издается его брошюра «Солнце и мы» (М.: «Знание», 1963, 48 с.).

 

В 1964 году – в год его смерти вышли из печати работы:

– «Атмосферное электричество и жизнь» («Земля во Вселенной», М.: Мысль, 1964, с. 422–442);

– «О мировом приоритете К. Э. Циолковского» («Земля во Вселенной», 1964, с. 480–489);

– «Об одном виде специфически-биоактивного или Z-излучения Солнца» («Земля во Вселенной», 1964, с. 342–372);

– «Физико-химические реакции как индикаторы космических явлений» («Земля во Вселенной», 1964, с. 378–381) [5, с. 423].

 

Жизнь подходила к концу. По-видимому, А. Л. Чижевский это осознавал и спешил оформить свои воспоминания, которые представил перед взором читателя в 1995 году в виде книги «А. Л. Чижевский. На берегу Вселенной. Годы дружбы с Циолковским. Воспоминания (Составление, вступительная статья, комментарии, подбор иллюстраций Л. В. Голованова)».

 

Оглядываясь на вершины творчества гения А. Л. Чижевского и трагические повороты в его судьбе, нельзя не заметить тонкую травлю его научных работ со стороны скрытых «западников».

 

Здесь уместно вспомнить высказывания К. Э. Циолковского во время беседы у него на дому, по случаю его 75-летия, Владимира Алексеевича Кимрякова, коллеги Чижевского по исследованиям в области аэроионификации, его супруги Татьяны Сергеевны и самого Чижевского.

 

Циолковский: «…Травля научных работ вредит не только ученым, но и государству. Это тонко замаскированное вредительство, корни которого могут лежать даже вне нашего государства… А задумывались ли вы над этим вопросом поглубже? Я задумывался, и не один раз, как только обнаруживал одну удивительную закономерность».

Чижевский: «А именно?»

Циолковский: «Представьте себе, друзья, что как только мне удавалось кое-что сделать в области ракетного движения, так начиналась травля моих работ – травля исподтишка, скрытая, завуалированная и в то же время явная… мне возвращали рукописи, но мои идеи уже оказывались в обработанном виде – либо в Германии, либо в Америке… Так было не раз. Кто-то волком бродит вокруг моих работ о ракетах и буквально рвет их у меня из рук… Мы не болваны, а вот негодяев, продающих нашу мысль оптом и в розницу посторонним государствам, убивать мало. Их надо казнить…».

Чижевский: «Да травля идет не для приятного времяпрепровождения, а за злато!..».

Циолковский: «Живи я в средние века – уже давно поджарили бы на костре… Несдобровать и Цандеру. Уж слишком он рвется вперед!» [2, с. 687–688].

 

Александр Леонидович Чижевский прожил великую жизнь, которую отдал служению науке и Отечеству. Его вклад в науку огромен, энциклопедичен, универсален. Его творчество – часть той ноосферной революции в системе глобального научного мировоззрения, идущей из России, которую в 90-х годах назвали «Вернадскианской», и которая продолжается в XXI веке, внося свой вклад в Ноосферную социалистическую революцию XXI века [20].

 

14. Гелиокосмическая философия А. Л. Чижевского как продолжение философии русского космизма и основание ноосферизма

Философско-мыслительная субстанция, скрепляющая синтетическую научную картину мира – обязательный атрибут любого крупного научного синтеза. Он, собственно говоря, без этой субстанции и немыслим. При этом, если речь идет о синтезе наук, затрагивающем и естественно-научный, и гуманитарный «блоки знаний», а вернее все пять макроблоков единого корпуса научных знаний – естествознание, человекознание, обществознание, технознание и метазнание (а именно такой синтез провел в своем творчестве Чижевский) философско-мыслительной субстанцией обязательно становится космическая философия.

 

Русский космизм как феномен и как определенное измерение русской культуры и русской философии, по моей оценке [21], корнями уходит далеко в глубину прошлого, отражая важное измерение русского, проторусского и прото-восточно-славянского, в целом российско-цивилизационного, архетипа, – измерение общинное, соборное, макро-хронотопическое, северное, связанное с суровыми условиями воспроизводства жизни на территории российской Евразии, требующими космической духовности, терпения, физической выносливости, всеохватного мировоззрения, философии любви, добра, взаимопомощи, холистического (целостного) мышления.

 

Это все есть в русском космизме, у его таких гениальных представителей, какими были М. В. Ломоносов, А. С. Пушкин, Ф. М. Достоевский, Н. Ф. Федоров, Д. И. Менделеев, С. Н. Булгаков, К. Э. Циолковский, А. А. Богданов, П. А. Флоренский, Н. А. Морозов, В. И. Вернадский, Н. Г. Холодный, И. А. Ефремов, Л. Н. Гумилев.

 

Таким же представителем русского комизма и стал А. Л. Чижевский. В его творчестве русский космизм нашел свое концентрированное выражение, но выражение особое – солнцеликое.

 

Эта гелиокосмическая доминанта связывает Чижевского с глубинными корнями русского космизма, восходящими к солнцепоклонничеству древних ариев.

 

Русский космизм – сердцевина эпохи русского Возрождения, главной доминантой которой, выделяющей ее из логики мировой истории человечества, является космическая телесность человека, его прозрения своей сущности, на новом витке системной спирали всемирной истории, как космической сущности, как космического разума, несущего в себе ответственность за сохранение жизни на Земле, за продолжение биосферной-ноосферной эволюции в форме управляемой динамической социоприродной гармонии.

 

Ноосферизм в XXI веке, который я определяю как новую научно-мировоззренческую систему, новую идеологию в XXI веке, ориентированную на реализацию императива выживаемости в виде управляемой социоприродной эволюции на базе общественного интеллекта и образовательного общества – императива выхода из первой фазы Глобальной экологической катастрофы и одновременно как эпоху «ноосферы будущего», эпоху ноосферного экологического, духовного социализма, – вытекает из этой «Вернадскианской революции», предстает прямыми преемником эпохи русского Возрождения, опирается на её потенциал. Он есть своеобразный итог «Вернадскианского цикла» этой эпохи в XX веке – и научное наследие Чижевского, его гелиокосмизм, легший в основу гелиобиологии и космобиологии, его гелио-космологический взгляд на цикличность как в «живом веществе» биосферы, так и в «монолите живого вещества» человечества, входит в этот своеобразный итог.

 

Определение А. Л. Чижевского как ноосферно-космического философа выражает стержневую линию его философско-мыслительной субстанции, пронизывающей всё его творчество.

 

В 1943 году, находясь в заключении в Челябинске, философ-поэт Чижевский написал «Гимн Солнцу (Египетский памятник XV в. до н. э.)» [17, с. 28], мысленно реконструируя молитву древнего египетского священнослужителя, поклоняющегося Атону – «Богу-Солнцу». В этом своеобразном, иносказательном произведении звучит нота света, лучистости, оптимизма.

 

«Чудесен, восход твой, о Атон, владыка веков вечно сущий.

Ты – светел, могуч, лучезарен, в любви бесконечно велик,

Ты – бог сам себя пожелавший; ты – бог сам себя создающий,

Ты – бог все собой породивший; ты – все оживил, все проник.

 

Ты создал прекрасную Землю для жизни по собственной воле

И все населил существами: на крыльях, ногах, плавниках;

Из праха поднял ты деревья; хлеба ты размножил на поле,

И каждому дал свое место – дал пищу, покой, свет и мрак.

 

Ты создал над всем Человека и им заселил свои страны;

В числе их Египет великий; границы провел ты всему,

Все славит тебя, всё ликует, и в храмах твоих музыканты

Высокие гимны слагают – живому творцу своему.

 

Приносят державному жертвы – угодные жертвы земные,

Ликуя и славя, о Атон, твой чистый и ясный восход,

Лучей золотых, живоносных не знают светила иные:

Лик Солнца единобессмертный все движет вперед и вперед.

 

Я – сын твой родимый, о Атон, взносящий священное имя

До крайних высот мирозданья, где в песнях ты вечно воспет;

Даруй же мне силы, о Атон, с твоими сынами благими

Дорогой единой стремиться в твой вечно ликующий свет».

 

Л. В. Голованов охарактеризовал космическую философию Чижевского как «космический детерминизм Чижевского» [7, с. 5–27]. В работе «Земное эхо солнечных бурь» ученый писал: «Мы привыкли придерживаться грубого и узкого антифилософского взгляда на жизнь как результат случайной игры земных сил. Это, конечно, неверно. Жизнь же, мы видим, в значительно большей степени есть явление космическое, чем земное. Она живет динамикой этих сил, и каждое биение органического пульса согласовано с движением космического сердца – этой грандиозной совокупности туманностей, звезд, Солнца, планет» [22, с. 33].

 

Здесь мы видим единство взглядов А. Л. Чижевского и В. И. Вернадского на витально-космическую организованность всего мира. Это воззрение можно назвать витализмом, «следы» которого пытались искать в творчестве Чижевского его враги в 20-х – 30-годах, когда утвердилась линия на борьбу с витализмом, но витализмом особым – космическим витализмом, восходящим к воззрениям Александра Гумбольдта, утверждающим «всеоживленность» Космоса.

 

Л. В. Голованов предлагает работу «Земля в объятиях Солнца» назвать «Манифестом космической экологии» [7, с. 6]. Что ж, это название резонирует с названием, предложенным Маловым и Фроловым – «Космический меморандум живого мироздания».

 

В чем же состоят главные особенности или характеристики космической философии Чижевского?

 

1) В ее солнечности, т. е. в доминанте понимания особой роли солнечно-биосферных связей в циклической динамике живого вещества биосферы. Поэтому эту философию можно назвать гелио-космической. Гелиоцентризм переходит в космоцентризм и, наоборот, космоцентризм проявляется через гелиоцентризм.

 

«Лишь Солнце, освещающее разум,

Дает права существованию

Единой философии –

Природы…

Она – в движении… Вещей застывших нет.

Весь мир – лаборатория движений:

От скрытых атомных вращений

До электрического ритма

Владыки – Солнца…»

– так рефлексирует свою философию Александр Леонидович в «Этюде о Человечестве» [5, с. 242].

 

Можно очевидно говорить о тотальной «Солнечности» или «гелиоцентричности» космической философии Чижевского, его мировоззрения.

 

2) Вторая особенность этой философии – это доминанта циклического (или ритмологического) мировоззрения. Эта особенность делает философию Чижевского близкой циклическому мировоззрению Н. Д. Кондратьева, чей пик творчества приходится на 20-е годы и начало 30-х годов.

 

Чижевский считал, что Космос «не знает истощения, ему присуща вечная жизнь, обусловленная ритмом, отбиваемым колоссальным космическим маятником» [5, с. 244].

 

3) Третья особенность – это «энергетический космизм» [5, с. 245] Чижевского. Здесь сходство взглядов А. Л. Чижевского, В. И. Вернадского и Л. Н. Гумилева значительно. Чижевский подчеркивает момент превращения космической, прежде всего – солнечной, энергии в энергию психических и социальных процессов. В. И. Вернадский в аналогичном контексте писал о связях геохимической энергии и «энергии культуры». Л. Н. Гумилев пытался открыть воздействие космической энергии на этноисторические (этногенетические) процессы в форме пассионарных толчков.

 

По Чижевскому, крупные бури на Солнце, испускающие мощные энергетические потоки на Землю, эхом отзываются в виде влияния «на нервно-психическую сферу» людей, особенно на состояние нервно-психической сферы «нервно- и душевно-больных» [17, с. 412].

 

Он пишет о «переизбытке жизненной энергии» как источнике экзальтационных состояний [2, с. 565]. Что это, как не та же «пассионарность», которую как понятие ввел Л. Н. Гумилев 40 лет спустя. Циклы энергетической активности Солнца переходят в циклы энергетической формы проявления активности человека в истории, что особенно выпукло отражается в периодичности стихийных массовых движений.

 

«Энергетический космизм» нашел, по моей оценке, свое развитие в последующем в теории «физического времени» Н. А. Козырева, в теории этногенетических циклов Л. Н. Гумилева и в работах других отечественных ученых.

 

Следует отметить также большое влияние энергетического мировоззрения К. Э. Циолковского – его постулата, в соответствии с которым количество процессов, ведущих к рассеянию энергии равно числу процессов, приводящих к ее концентрации [2, с. 411].

 

4) Четвертая особенность – это космический витализм, соединенный с географическим детерминизмом, с антропогеографией. Чижевский реабилитирует зависимость жизнедеятельности человека, особенностей хозяйствования от природных влияний. Он, анализируя взгляды Реклю, Шрадера, Майо-Смита, Пенка, Л. Мечникова, Н. Бухарина и других, ставит вопрос о значимости географического детерминизма, который становится основой антропогеографии.

 

Гелио-космический витализм как форма отражения циклики солнечно-биосферных связей, влияющих на жизнь на Земле, на ее энергетический базис, имеет регинальную дифференциацию. Именно в этой логике происходит возвращение к географическому детерминизму. Чижевский, цитируя Шмоллера, подчеркивает, что развитие культуры и техники не освобождает человека от природы, снова напоминая слова Бэкона: «Природой можно повелевать, только подчиняясь ей» [17, с. 524].

 

Если для Чижевского этот тезис раскрывается через влияние «внешней природы» на энергетику «различного рода согласованных коллективных движений» [17, с. 524], то в системе ноосферизма на рубеже XX и XXI веков показано, что географический детерминизм имеет место в контекстах социологии и экономики через действие «закона энергетической стоимости», который связывает между собой затраты энергии на единицу валового продукта в зависимости от климата, средней годовой температуры, инсоляции территории в разных сезонах года, продуктивности биоценозов [18; 19].

 

5) Пятая особенность, главная характеристика космической философии Чижевского – это холизм его космического мышления, который является также характерной чертой русского космизма в целом.

 

А. Л. Чижевский как истинный человек-гармонитель воспроизводит в своих взглядах императив гармонии как главного основания организации мироздания, обращенный к человеку как части – разумной части этого мироздания. Но человек, к сожалению, в своей настоящей форме хозяйствования выступает как фактор антигармонизирующей направленности. Поэтому «природа все больше отторгает людей от себя» [5, с. 247].

 

Здесь проявилось предвидение, пусть в обобщенной форме, возможного наказания со стороны её величества Природы. И это наказание наступило в конце XX века в виде первой фазы Глобальной экологической катастрофы, согласно моей оценке» [18].

 

Чижевский писал:

«О, внешний мир! Неистовый Адам

Готов сгноить в темницах все живое,

И все попрать, и все свалить к ногам

В стенанье, вопле, скрежете и вое» [5, с. 247].

 

6) Шестая особенность воззрений Чижевского, его космической философии – это универсальный эволюционизм, который в чем-то сопрягается с глобальным эволюционизмом в работах В. И. Вернадского. Главные черты эволюционистского взгляда – цикличность, спиральность развития, полидетерминизм. На универсальный эволюционизм как свойство космизма Чижевского указывает В. Н. Ягодинский [5, с. 248].

 

7) Седьмая особенность космической философии Александра Леонидовича – ее ноосферность. Чижевский, познакомившись с работой Вернадского по биосфере, сразу же включил это понятие в свой теоретический дискурс. Он всегда в своих работах делал акцент на роль человеческого разума в гармонизации его отношений с природой, используя стратегию, в которой должна учитываться циклика солнечно-биосферных связей.

 

Хотя категория ноосферы у Чижевского отсутствует, но имплицитно ноосферная концепция, как её выстраивал В. И. Вернадский, присутствует в его работах, в его философской системе. Неслучайно И. Ф. Малов и В. А. Фролов указывают, что «меморандум Вернадского-Чижевского» предстает одновременно как меморандум космоноосферы – будущей космоноосферной организации системы «Человечество – биосфера Земли – Земля – Солнечная система – Космос». При этом Чижевский принимает гипотезу «расширения Земли» [2, с. 704], ставит вопрос, что нужно «вслушиваться в таинственный говор земных недр» [2, с. 705].

 

Но чтобы ноосферный императив реализовался, т. е. человечество перешло к управляемой социоприродной, ноосферной гармонии, необходима сама «человеческая революция» (о которой в «Человеческих качествах» писал Аурелио Печчеи в начале 70-х годов XX века). Именно к этому постоянно возвращались в своих беседах Чижевский и Циолковский. Особенно это касается человека в науке. Важно, чтобы к «верхам науки» не пробирались «самонадеянные люди, люди такого ограниченного интеллекта, что, не будь они химиками или физиками, – как размышлял К. Э. Циолковский, – они занимали бы в обществе последнее место» [2, с. 696].

 

15. Творчество гигантов эпохи русского Возрождения, в том числе А. Л. Чижевского, в контексте императива ноосферной революции XXI века

Чижевский умер в 1964 году от тяжелого заболевания – рака дна полости рта, но до конца своей жизни продолжал работу, результатом которой стала книга его воспоминаний «На берегу Вселенной. Годы дружбы с Циолковским» [2].

 

Проходит время. Наступил XXI век. Наступила новая эпоха его жизни после смерти, жизни его наследия, его мыслей и его идей. Чижевский живет своей второй жизнью – жизнью бессмертия. Он – наш современник.

 

Гелиобиология и космобиология, гелиоэпидемиология, нашедшая свое развитие в трудах В. Н. Ягодинского, теория связи циклов солнечной активности и циклов в функционировании и развитии живого вещества биосферы, в том числе разумного живого вещества в лице человечества, теория аэроионификации, электронная медицина и электронная гематология, входят в золотой фонд учения о биосфере и ноосфере, в осуществляющийся ноосферно-ориентированный синтез наук в форме ноосферизма.

 

Космобиология по Чижевскому нашла свое развитие в космоантропоэкологии и в концепциях живого пространства, интеллекта как космического феномена человека в трудах В. П. Казначеева, А. В. Трофимова и других представителей «научной школы В. П. Казначеева». Об этом в частности свидетельствует книга В. П. Казначеева и А. В. Трофимова «Интеллект планеты как космический феномен» (1997) [13].

 

«Гелио-космический вектор» исследований проявился в трудах Л. Н. Гумилева в объяснении циклов жизни этносов, зарождение которых он связал с энергетическими импульсами теллуро-космического происхождения, природа которых в его оценке еще нуждается в раскрытии. Он назвал эти импульсы «пассионарными толчками», а само явление «пассионарностью».

 

Чижевский – яркий пример человека-творца, Homo Creator’a. Он параллельно Вернадскому (для которого творчество в эволюции биосферы и в становлении ноосферы как нового состояния биосферы, в котором человеческий разум начинает выполнять роль энерго-творческого и одновременно гармонизирующего фактора, было одним из ключевых в системе понятий) также пишет о творчестве Космоса, о творческой линии взаимодействий космического пространства с живым веществом биосферы.

 

В XXI веке императив гармонизации творчества человека с творчеством природы становится ведущим. Это другое «измерение» императива выживаемости человечества в XXI веке, выхода его из «пропасти» первой фазы Глобальной экологической катастрофы. Исходя из других оснований (системной иерархии мира, системогенетики и теории циклов, в частности – концепции законов дуальности управления и организации систем, закона спиральной фрактальности системного времени, в соответствии с которым любая прогрессивная эволюция есть эволюция, запоминающая самую себя) мною были введены понятия креативной онтологии, онтологического творчества, раскрыта роль творчества как эволюционного феномена, но не в субъективном плане, в плане психологизации самой эволюции, а в объективном, в плане понимания творчества как фундаментального свойства эволюции Космоса [23]. Думаю, что эта линия является развитием творческо-энергетической доминанты во взглядах А. Л. Чижевского.

 

Будучи на 40 лет моложе своего друга К. Э. Циолковского, Чижевский стал вровень с ним как гений, он конгениален Циолковскому в становлении и защите космической философии и космического мировоззрения. Два гиганта эпохи русского Возрождения навсегда останутся в памяти потомков.

 

Удивительный факт: Вернадский, Циолковский, Чижевский предстают рыцарями науки, демонстрируя огромную высоту духа, нравственности, морали, чистоты помыслов в своей битве за будущее человечества. И все три были «воинами Духа». В одном из бесед К. Э. Циолковский сказал своему другу: «…работайте, крепитесь, ждите. Вы стоите у штурвала большого линкора, который рвется в бой. Тактика и стратегия должны стать вашими руководителями. Сами в бой не вступайте. Но не отказывайтесь от него. Принимайте бой во всеоружии ваших знаний и вашего опыта. Вас будут ругать – крепитесь, вам будут угрожать – не сдавайтесь. Вы верите в свое дело, как и я свое. Значит, мы победили» [2, с. 607].

 

И они победили!!!

 

Из России поднимается новая волна ноосферной революции. На фоне глобальной экологического кризиса в бытии человечества, на фоне жестко действующего императива смены ценностей рыночно-капиталистической цивилизации, Россия, опираясь на опыт советской истории и советского социализма, на всю логику оснований своего исторического развития как самостоятельной, евразийской, общинной, северной цивилизации, на русский космизм, на творчество всех гигантов русского Возрождения – М. В. Ломоносова, Д. И. Менделеева, В. В. Докучаева, В. И. Вернадского, К. Э. Циолковского, А. Л. Чижевского, Н. Д. Кондратьева, Н. И. Вавилова, С. П. Королева, Н. Н. Моисеева, А. Л. Яншина, В. П. Казначеева и др. – предлагает человечеству идеал ноосферного социализма или ноосферизма, под которым понимается единственная модель устойчивого развития – управляемой социоприродной эволюции на базе общественного интеллекта и научно-образовательного общества. Для этого нужна «человеческая революция», о необходимости которой писал первый директор Римского клуба Аурелио Печчеи, направленная, уже по моей оценке, на Великий отказ от ценностей частной собственности, культа денег, свободы капитала, свободы рынка, направленного на получение собственной выгоды, эгоизма. Без этого Великого отказа, вне ноосферного социализма рыночно-капиталистическое человечество уже к середине XXI века, с моей точки зрения, ждет экологическая гибель.

 

Обращение к творческому наследию Чижевского – часть такого осознания, попытка его ускорить. Чижевский всегда будет в памяти человечества, пока оно будет жить и осваивать космическое пространство. Его творчество – призыв к человечеству, к русскому народу, к России, – призыв к гармонии как внутри бытия человека, так и вовне, во взаимодействии с Природой!

 

Литература

1. Ягодинский В. Н. Александр Леонидович Чижевский (1897–1964). – М.: Наука, 1987. – 304 с.

2. Чижевский А. Л. На берегу Вселенной. Годы дружбы с Циолковским. Воспоминания. – М.: Мысль, 1995. – 715 с.

3. Субетто А. И. Творчество и бессмертие Николая Александровича Морозова: от прошлого – к настоящему – и от него к будущему. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2007. – 58 с.

4. Субетто А. И. Николай Яковлевич Данилевский: философ истории, предтеча «евразийства» как течения русской философской мысли, цивилизационного подхода к анализу социокультурной динамики и раскрытия логики мировой истории. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2007. – 40 с.

5. Ягодинский В. Н. Александр Леонидович Чижевский (1897–1964). – М.: Наука, 2005. – 438 с.

6. Малов И. Ф., Фролов В. А. Космический меморандум организованности живого мироздания // Дельфис. – 2006. – № 4 (48). – С. 65–75.

7. Голованов Л. Космический детерминизм Чижевского // Чижевский А. Л. Космический пульс жизни. Земля в объятиях Солнца. Гелиотараксия. – М.: Мысль, 1995. – С. 5–28.

8. Чижевский А. Л. Вся жизнь. – М.: Советская Россия, 1974. – 208 с.

9. Лившиц Р. О путинофилии // «Отечественные записки» (приложение к «Советской России»). – 2007. – Вып. № 132. – 7 июня. – С. 3–9.

10. Субетто А. И. Системогенетика и теория циклов. В 2-х книгах – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 1994. – 248 с.; 260 с.

11. Субетто А. И. Социогенетика: системогенетика, общественный интеллект, образовательная генетика и мировое развитие – М.: Исследовательский центр проблем качества подготовки специалистов, 1994. – 168 с.

12. Субетто А. И. Проблемы методологии циклометрии и анализ социокультурной динамики. – СПб. – М. – Красноярск: Изд-во Красноярского краевого центра развития образования, 1999. – 12 с.

13. Казначеев В. П., Трофимов А. В. Интеллект планеты как космический феномен. – Новосибирск: МИКА, 1997. – 110 с.

14. Субетто А. И. Бессознательное. Архаика. Вера. – СПб. – М.: Исследовательский центр проблем подготовки специалистов, 1997. – 138 с.

15. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера земли. – Л.: ЛГУ, 1989. – 495 с.

16. Казначеев В. П., Спирин Е. А. Космопланетарный феномен человека. – Новосибирск: Наука, 1991. – 304 с.

17. Чижевский А. Л. Космический импульс жизни. Земля в объятиях Солнца. Гелиотараксия. – М.: Мысль, 1995. – 768 с.

18. Субетто А. И. Сочинения. Ноосферизм. Том I. Введение в ноосферизм. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2006. – 644 с.

19. Субетто А. И. Сочинения. Ноосферизм. Том IV. Ноосферное или неклассическое человековедение: поиск оснований. – Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2006. – 1000 с.

20. Субетто А. И. Ноосферная социалистическая революция XXI века: основания теории. – СПб.: Астерион, 2016. – 139 с.

21. Субетто А. И. Россия и человечество на «перевале» Истории в преддверии третьего тысячелетия. – СПб.: Астерион, ПАНИ, 1999. – 827 с.

22. Чижевский А. Л. Земное эхо солнечных бурь. – М.: Мысль, 1976. – 368 с.

23. Субетто А. И. Самосозидание через научное познание (опыт автогносеургии). – СПб.: Астерион, 2017. – 110 с.

 

References

1. Yagodinskiy V. N. Aleksandr Leonidovich Chizhevskiy (1897–1964) [Aleksandr Leonidovich Chizhevskiy (1897–1964)]. Moscow, Nauka, 1987, 304 p.

2. Chizhevskiy A. L. On the Shore of the Universe. Years of Friendship with Tsiolkovsky. Memories. [Na beregu Vselennoy. Gody druzhby s Tsiolkovskim. Vospominaniya]. Moscow, Mysl, 1995, 715 p.

3. Subetto A. I. Scientific Work and Immortality of Nikolay Aleksandrovich Morozov: From the Past – to the Present – and from This to the Future [Tvorchestvo i bessmertie Nikolaya Aleksandrovicha Morozova: ot proshlogo – k nastoyaschemu – i ot nego k buduschemu]. Kostroma, KGU imeni N. A. Nekrasova, 2007, 58 p.

4. Subetto A. I. Nikolay Yakovlevich Danilevskiy: A Philosopher of History, a Forerunner of “Eurasianism” as a Trend of Russian Philosophical Thought, Civilizational Approach to the Analysis of Social and Cultural Moving Forces and Disclosure of World History Logic [Nikolay Yakovlevich Danilevskiy: filosof istorii, predtecha “evraziystva” kak techeniya russkoy filosofskoy mysli, tsivilizatsionnogo podkhoda k analizu sotsiokulturnoy dinamiki i raskrytiya logiki mirovoy istorii]. Kostroma, KGU imeni N. A. Nekrasova, 2007, 40 p.

5. Yagodinskiy V. N. Aleksandr Leonidovich Chizhevskiy (1897–1964) [Aleksandr Leonidovich Chizhevskiy (1897–1964)]. Moscow, Nauka, 2005, 438 p.

6. Malov I. F., Frolov V. A. Cosmic Memorandum of the Living Universe Organization [Kosmicheskiy memorandum organizovannosti zhivogo mirozdaniya]. Delfis (Delfis), 2006, № 4 (48), pp. 65–75.

7. Golovanov L. Cosmic Determinism of Chizhevskiy [Kosmicheskiy determinizm Chizhevskogo]. In: Chizhevskiy A. L. Kosmicheskiy puls zhizni. Zemlya v obyatiyakh Solntsa. Geliotaraksiya (In: Chizhevskiy A. L. The Cosmic Pulse of Life. Earth in the Arms of the Sun. Heliotaraksiya). Moscow, Mysl, 1995, pp. 5–28.

8. Chizhevskiy A. L. The Whole Life [Vsya zhizn]. Moscow, Sovetskaya Rossiya, 1974, 208 p.

9. Livshits R. About Putinphilia [O putinofilii]. Otechestvennye zapiski (Patriotic Notes), 2007, № 132, June 7, pp. 3–9.

10. Subetto A. I. System Genetics and the Theory of the Cycles. In 2 Books. [Sistemogenetika i teoriya tsiklov. V 2 knigakh]. Moscow, Issledovatelskiy tsentr problem kachestva podgotovki spetsialistov, 1994, 248 p; 260 p.

11. Subetto A. I. Social Genetics: System Genetics, Social Intelligence, Educational Genetics and World Development [Sotsiogenetika: sistemogenetika, obschestvennyy intellekt, obrazovatelnaya genetika i mirovoe razvitie]. Moscow, Issledovatelskiy tsentr problem kachestva podgotovki spetsialistov, 1994, 168 p.

12. Subetto A. I. Problems of Methodology in Cyclometry and Analysis of Social and Cultural Moving Forces [Problemy metodologii tsiklometrii i analiz sotsiokulturnoy dinamiki]. Saint Petersburg, Moscow, Krasnoyarsk, Izdatelstvo Krasnoyarskogo kraevogo tsentra razvitiya obrazovaniya, 1999, 12 p.

13. Kaznacheev V. P., Trofimov A. V. The Planet Intellect as a Cosmic Phenomenon [Intellekt planety kak kosmicheskiy fenomen]. Novosibirsk, MIKA, 1997, 110 p.

14. Subetto A. I. The Unconscious. The Archaic. The Belief [Bessoznatelnoe. Arkhaika. Vera]. Saint Petersburg – Moscow, Issledovatelskiy tsentr problem podgotovki spetsialistov, 1997, 138 p.

15. Gumilev L. N. Ethnogenesis and the Biosphere of Earth [Etnogenez i biosfera zemli]. Leningrad, LGU, 1989, 495 p.

16. Kaznacheev V. P., Spirin E. A. Cosmoplanetarian Human Phenomenon [Kosmoplanetarnyy fenomen cheloveka]. Novosibirsk, Nauka, 1991, 304 p.

17. Chizhevskiy A. L. The Cosmic Pulse of Life. Earth in the Arms of the Sun. Heliotaraxia [Kosmicheskiy impuls zhizni. Zemlya v obyatiyakh Solntsa. Geliotaraksiya]. Moscow, Mysl, 1995, 768 p.

18. Subetto A. I. Works. Noospherism. VolumeI. Introduction to Noospherism [Sochineniya. Noosferizm. Tom I. Vvedenie v noosferizm]. Kostroma, KGU imeni N. A. Nekrasova, 2006, 644 p.

19. Subetto A. I. Works. Noospherism. Volume IV. Noospheric or Nonclassical Human-Study: The Search of Foundations [Sochineniya. Noosferizm. Tom IV. Noosfernoe ili neklassicheskoe chelovekovedenie: poisk osnovaniy]. Kostroma, KGU imeni N. A. Nekrasova, 2006, 1000 p.

20. Subetto A. I. Noospheric Social Revolution of the XXI Century: The Foundations of the Theory [Noosfernaya sotsialisticheskaya revolyutsiya XXI veka: osnovaniya teorii]. Saint Petersburg, Asterion, 2016, 139 p.

21. Subetto A. I. Russia and Humanity on the “Pass” of History on the Threshold of the Third Millenium [Rossiya i chelovechestvo na «perevale» Istorii v preddverii tretego tysyacheletiya]. Saint Petersburg, Asterion, PANI, 1999, 827 p.

22. Chizhevskiy A. L. The Terrestrial Echo of Solar Storms [Zemnoe ekho solnechnykh bur]. Moscow, Mysl, 1976, 368 p.

23. Subetto A. I. Self-Creation through the Scientific Cognition (The Expierence of Autognosioseurgy) [Samosozidanie cherez nauchnoe poznanie (opyt avtognoseurgii)].Saint Petersburg, Asterion, 2017, 110 p.



[1] Профессор Рудольф Лившиц (из Комсомольска-на-Амуре) в статье «О путинофилии» («Советская Россия» – «Отечественные записки», 2007, 7 июня, выпуск №132, с. 3–9) пишет на с. 6: «Фантазия существа вида “гомо куршавелис” способна подняться до того, чтобы заполнить ванну шампанским по цене 27 тыс. евро за бутылку».

[2] Заметим, что в Калуге во времена К. Э. Циолковского жил историограф Д. И. Малинин, который ненавидел математику и говорил: «История – антогонист математике и никогда не подчинится ее мертвым формулам. Единственная область человеческого знания – история – всегда останется свободной от вмешательства математики» [2, с. 205].

[3] Мною вводится понятие гелио-историко-генетического прорыва, в котором отражается роль Солнца как циклозадатчика (в терминологии системогенетики) по отношению к истории, его влияние на историко-генетический аспект в виде наложения циклов солнечной (гелио) активности на «системогенетический процесс» внутри истории, т. е. внутри социальной эволюции

[4] Понятие циклометрии введено мною в ряде работ в 1990-х годах, см. [12].

[5]Ἥλιος – Солнце: ταραξία – смущение, беспорядок, политическое волнение, раздор, распри, восстание.

[6] В. Н. Ягодинский так формулирует этот момент во взглядах Чижевского: «Система биологических процессов Земли рассматривалась как нечто единое, подобно целостному организму» [5, с. 81].

 

© А. И. Субетто, 2017

УДК 159.924.2

 

Забродин Олег Николаевич – Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,
тел.: +7 950 030 48 92.

Авторское резюме:

Цель: Анализ влияния книги В. Оствальда «Великие люди» на формирование представлений В. С. Дерябина о творческой личности ученого.

Результаты: В статье представлены положения книги В. Оствальда «Великие люди», касающиеся психических качеств гениальных ученых (их психограммы), а также условия, способствующие или препятствующие созданию великих произведений. Книга В. Оствальда произвела неизгладимое впечатление на известного физиолога и психиатра В. С. Дерябина (1875–1955), которого интересовали психические и психофизиологические особенности творческой личности научного работника. Книга В. Оствальда и общение с учителем – гениальным физиологом И. П. Павловым, способствовали формированию представлений В. С. Дерябина о творческой личности ученого. Эти представления нашли отражение в 1926 г. в статье «Задачи и возможности психотехники в военном деле» и в 1949 г. при написании воспоминаний об И. П. Павлове и «Письма внуку».

Выводы: Основные положения книги В. Оствальда, общение с учителем – И. П. Павловым и собственный жизненный опыт способствовали формированию представлений В. С. Дерябина о творческой личности ученого, которые он воплотил в последующих работах.

 

Ключевые слова: В. Оствальд; психограмма гениальных ученых; психические и психофизиологические особенности творческой личности ученого.

 

The Influence of the Book “Great People” Written by V. Ostwald on the Formation of V. S. Deryabin’s Ideas on the Creative Personality of the Scientist

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – The First Saint Petersburg State Medical University Named after Academician Pavlov, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Research Worker, Doctor of Medical Sciences. Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8 Lew Tolstoy st., Saint Petersburg, 193232, Russia,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Purpose: Тo analyze the influence of the book “Great People” written by Ostwald on the formation of V. S. Deryabin’s ideas on the creative personality of the scientist.

Results: The article presents the postulates of V. Ostwald’s book “Great People” regarding the mental qualities of brilliant scientists (their psycho gram), as well as conditions that facilitate or hinder the creation of great works. The book has made an indelible impression on V. S. Deryabin (1875–1955), a famous physiologist and psychiatrist, who was interested in mental and physiological characteristics of the creative personality of the researcher. The book and the communication with I. P. Pavlov, the brilliant physiologist and his teacher, contributed to the formation of V. S. Deryabin’s ideas on the creative personality of the scientist. These views were reflected in the article “Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs” (1926), his memoirs about I. P. Pavlov and “Letters to Grandson” (1949).

Conclusion: The main postulates of the book, the communication with his teacherI. P. Pavlov and his own personal experiences have contributed to the formation of V. S. Deryabin’s ideas on the creative personality of the scientist, which he realized in the later works.

 

Keywords: V. Ostwald; a psycho gram of brilliant scientists; the mental and psychophysiological characteristics of the creative personality of the scientist.

 

Книга известного физикохимика, философа и общественного деятеля, лауреата Нобелевской премии Вильгельма Оствальда «Великие люди» [16] посвящена многостороннему анализу факторов, определяющих психологию великих ученых, и условий создания ими гениальных произведений. В этом отношении произведение В. Оствальда представляется маленькой энциклопедией гениальности. В связи со своей основной специальностью, В. Оствальд делал упор на гениальных исследователей в области химии, физики, математики и т. п. Следует отметить, что психограмма (сочетание психических свойств, определяющих значимость научных исследований) гениальных ученых и успешных и продуктивных научных работников весьма близка. Успешность научной деятельности В. Оствальд как философ «энергист», рассматривающий все явления природы как проявления различных видов энергии, оценивал с позиций затраченной энергии: влияния сопротивлений и содействия на сумму произведенных работ.

 

Так, он писал: «Формирование великого человека рядом с энергетическими законами определяется законами биологическими» [16, с. 305]. Из последних он выделял предпосылки, которые должны быть у родителей, и отмечал, что отцами великих людей часто бывают люди, которые наряду со своей специальностью занимаются свободной научно-технической работой. Также он писал, что чаще гениальные ученые происходили из семей среднего достатка, отличавшихся большим трудолюбием.

 

Школа всегда оказывалась упорным и неумолимым врагом гениального дарования, которое стремится, преодолев консерватизм средней школы, получить высшее образование.

 

Особенностью гения, по В. Оствальду, является противостояние порабощающему влиянию среды – в частности, школы с ее шаблонами. В этом проявляется независимость характера, самостоятельность мышления.

 

Далее автор отмечает у выдающихся ученых раннее психическое развитие и концентрацию внимания на любимом предмете. При этом великие люди очень рано умели находить свое призвание: или общее направление интересов, или одна работа, являющаяся как метеор. Они уже в молодости находили для себя руководящие научные проблемы, а в последующей жизни только разрабатывали их.

 

Признаком гениальных людей, по В. Оствальду, является их стремление вырваться из обстановки, не дающей заниматься любимым делом, и при этом не с целью увеличения своих доходов или улучшения внешнего положения, а с целью добиться возможности дальнейшего образования. К факторам, способствующим формированию мировоззрения гения, В. Оствальд относит стремление к самообразованию, к расширению знаний путем чтения широкого круга литературы. Известным примером тому является Максим Горький.

 

Среди психических свойств гениальной личности В. Оствальд отмечает нестандартность мышления, способность наблюдать факты и извлекать из них правильные выводы. Далее он приводит высказывание Ньютона о том, что к своим открытиям он пришел путем неустанного раздумья над проблемой. В конспекте книги В. Оствальда эти слова подчеркнуты В. С. Дерябиным. Они созвучны словам И. П. Павлова, которые он написал на своей книге «Лекции о работе больших полушарий головного мозга»: «Плод неотступного двадцатилетнего думанья».

 

В разделе книги «Великие произведения» В. Оствальд рассматривает влияние возраста исследователя на создание такого рода произведений и приводит высказывание Г. Гельмгольца о том, что молодые люди охотнее всего сразу принимаются за глубочайшие проблемы. Причиной является «живой, несколько односторонний интерес, сопряженный с действенной силой и мужеством» [16, с. 343]. Подобным образом Э. Блейлер (1927) писал о том, что ничего великого нельзя достигнуть без известной пристрастности и односторонности.

 

«Непринужденное мужество» юности, по выражению В. Оствальда, связано с тем, что ум остался свободен в схватывании предмета с той стороны его, с которой представляется возможным к нему приблизиться. «Это мужество еще не подавлено никакими неудачными опытами, а свежесть воззрений по отношению к новому порождает непринужденность в трактовке явлений, столь часто ведущую к простым решениям» [16, с. 343].

 

Средством решения большой проблемы, по В. Оствальду, является способность свести общую проблему к конкретному случаю, допускающему опытное решение. Как тут не вспомнить И. П. Павлова с разработкой им метода условных рефлексов, позволившего построить учение о высшей нервной деятельности!

 

С другой стороны, В. Оствальд отмечает следующие факторы, препятствующие новым открытиям.

1. Отсутствие положительных знаний о предмете; необузданная фантазия в заблуждениях.

2. Внешние влияния, мешающие работе.

3. Оценка значения нового завоевания в науке: хвалят известных, а не молодых, признавая их за дилетантов, «дикарей».

4. Недостаточная степень подготовленности «научной аудитории» (ученой и другой публики).

5. В оценку чисто теоретических работ специалистами очень легко вкрадывается чувство зависти, влекущее за собой позже несправедливое противодействие признанию новой идеи.

 

Особый интерес с позиций психофизиологии трудовой деятельности представляет раздел книги В. Оствальда «Классики и романтики». В нем автор проводит разделение исследователей по темпераменту, скорости умственных процессов на «классиков» (флегматики, меланхолики) и «романтиков (сангвиники, холерики)».

 

Классиков характеризует медленность психических процессов. Для классика сдержанность является не только основным правилом, но и личной необходимостью. Более кропотливый, уединенный, медлительный классик не так легко находит признание в своем ближайшем кругу.

 

Романтики по натуре эмоциональны, склонны желать внешнего одобрения и могут быть честолюбивыми. Они нуждаются во внешней обстановке, которая бы воспринимала исходящие от них импульсы, полны воодушевления и умеют передавать его другим. Такие романтики создают школы учеников. Сказанное во многом относится к И. П. Павлову.

 

Избыток идей, планов, проблем – признак романтика, прирожденного учителя.

 

У классиков есть черты, которые могут отталкивать учеников. У них есть эгоистическая черта – не доверять ученику, как себе. Они не склонны к преподаванию вообще, в особенности – к экспромтному, а романтики стремятся к нему.

 

Отличает романтиков от классиков и стиль научной работы. Романтики – те, кто революционизируют науку; классики обычно этого не делают, но результатом их работы довольно часто является коренной переворот в исследуемой области.

 

У романтика явления упадка наступают очень скоро и сказываются особо тяжелыми последствиями. Большая скорость реакций у романтика особенно легко доводит его до перенапряжения сил, до хищнического хозяйничанья со своей энергией. В свете современных представлений это можно объяснить истощением нервной системы и, в первую очередь, симпатического ее отдела, поддерживающего в организме трофику органов и тканей [11; 15].

 

В. Оствальд сравнивает классика со скучным медведем, который терпеливо и нежно лижет своего детеныша подобно тому, как классик предпочитает долго держать результат своих исследований, не публикуя, что говорит об отсутствии честолюбия.

 

В свете современного развития кибероружия особенно актуальным представляется высказывание В. Оствальда о том, что в состязании народов развитие отечественной науки играет несравненно более важную роль, чем сооружение военных кораблей и содержание армий.

 

Книга В. Оствальда «Великие люди» нашла отражение в исследованиях В. С. Дерябина (1875–1955), известного физиолога и психиатра, ученика и последователя И. П. Павлова [13; 14]. В. С. Дерябина на примере И. П. Павлова интересовала психограмма ученого, т. е. сочетание тех психических свойств, которые определяют успешность его научной деятельности.

 

Надо сказать, что многие черты выдающегося научного работника, отмеченные в книге В. Оствальда и характерные для И. П. Павлова, имелись и у В. С. Дерябина. Среди них следует отметить трудовое воспитание в семье, ранний интерес к познанию смысла жизни, к самопознанию, стремление расширить кругозор путем чтения литературы по самообразованию и нелегальной литературы, наличие учителя – И. П. Павлова – как примера служения науке. И. П. Павлов дал следующую характеристику В. С. Дерябину: «Сим свидетельствую, что знаю д-ра В. С. Дерябина по его работе по физиологии головного мозга в заведуемой мною физиологической лаборатории Института Экспериментальной Медицины. На основании этого знакомства должен рекомендовать его как в высшей степени добросовестного, наблюдательного и вдумчивого научного работника, каковые качества особенно выступили в трудной области исследования, которую представляет сейчас физиология больших полушарий, изучаемая по новому методу (условных рефлексов)» [12, с. 44].

 

Вся дальнейшая «линия жизни» его была подчинена познанию самого себя и «человекознанию» как науке. Свои работы «Чувства. Влечения. Эмоции» (2013); психофизиологические очерки «О сознании», «О Я», «О счастье» (Психология личности и высшая нервная деятельность, 2010); «О гордости» (Об эмоциях, связанных со становлением в социальной среде, 2014) он называл «начатками человекознания» [6–8].

 

К книге В. Оствальда В. С. Дерябин обращался несколько раз. Первый раз – в статье «Задачи и возможности психотехники в военном деле», написанной в 1926 г., но опубликованной в 2009 г. [5]. Есть основания полагать, что подробный конспект книги В. Оствальда, имеющийся в его архиве, и написание работ по прикладной психологии были осуществлены В. С. Дерябиным в одном и том же 1926 г.

 

В упомянутой выше статье, посвященной военной психологии, автор ссылается на приведенные В. Оствальдом данные о соотношении научного потенциала России и ведущих европейских государств. Сравнение оказалось не в пользу дореволюционной России. С тревогой В. С. Дерябин отмечает, что в условиях международной изоляции Советского Союза и в средине 20-х гг. ХХ в. научный потенциал нашей страны уступает таковому ведущих капиталистических стран и заключает следующее. «В настоящее время, когда мы находимся в состоянии изоляции, развитие своих собственных научных и технических ресурсов приобретает исключительное значение для нашей страны» [5, с. 2604].

 

В этой статье В. С. Дерябин важное место уделяет аффективности (чувствам, влечениям и эмоциям) военнослужащих, которая существенно влияет на мышление, двигательную активность и поведение в военной обстановке.

 

Следует полагать, что книга В. Оствальда внесла свой вклад в мировоззрение В. С. Дерябина и содержание его последующих работ. Однако исследование психограммы ученого было лишь средством к достижению большой цели, им поставленной. Целью В. С. Дерябина как последовательного ученика И. П. Павлова явилось изучение психофизиологической проблемы. Свои воспоминания об Учителе он завершает словами: «Он проложил дорогу “последней науке” – науке о материальных основах психической деятельности» [10, с. 142]. Работая у И. П. Павлова, В. С. Дерябин мог наблюдать, как психограмма великого физиолога была подчинена этой конечной цели исследования.

 

Психические черты великих ученых, подробно описанные В. Оствальдом в книге «Великие люди», – раннее психическое развитие и концентрация внимания на любимом предмете, стремление получить высшее образование, нестандартность мышления и др. – были отмечены у И. П. Павлова в его воспоминаниях об учителе. Однако, в отличие от В. Оствальда, В. С. Дерябин в воспоминаниях особое внимание уделил психофизиологическим свойствам личности ученого (темпераменту, типу высшей нервной деятельности, а именно, соотношению процессов возбуждения и торможения в деятельности коры головного мозга, а также конституции, хорошей психической и физической выносливости). Подробнее об этом писалось ранее [3; 12].

 

Деятельности творческого работника в области науки и культуры В. С. Дерябин уделил внимание в психофизиологическом очерке «О счастье», а именно – в разделе «Счастливая жизнь и активность» и в подразделе «Творческая деятельность». При этом он отметил, что высокая потребность в «гимнастике ума», в интеллектуальной активности может проявляться в творческой работе в области науки, литературы, живописи и других видах искусства [6, с. 155].

 

Концентрируя внимание на психофизиологических особенностях личности выдающихся ученых, В. С. Дерябин отметил их способность, несмотря на, как правило, сидячий «образ жизни», доживать до преклонных лет и сохранять высокую работоспособность. В этом он видел проявление динамогенного действия эмоций и адаптационно-трофической функции симпатической нервной системы [2].

 

В своих исследованиях аффективности человека ученый не устанавливал непреодолимой грани между т. н. нормой с одной стороны и конституциональными особенностями, связанными с ними отклонениями от нормы, и патологией с другой. Так, в работе «О счастье» он приводит следующие градации переживаний положительного чувственного тона: близкие по интенсивности и длительности переживания радости и веселья имеют место у «солнечных», жизнерадостных натур, у гипоманиакальных людей, у циклотимиков. Лишь при максимальной выраженности у больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом, эти переживания приобретают патологический характер и требуют помещения в психиатрическую больницу, «однако маниакальный симптомокомплекс представляет карикатурно увеличенный симптомокомплекс реакции веселья здорового человека» [6, с. 123].

 

В 1949 г., наряду с написанием воспоминаний об И. П. Павлове, которые необходимо было представить к апрелю того же года [10], В. С. Дерябин летом пишет «Письмо внуку» (Путевка в жизнь). «Письмо» уместно отнести к научному творчеству ученого, т. к. в нем он делится с внуком опытом в изучении науки «человекознание», а также жизненным опытом [3; 4; 12]. Не исключено, что при написании воспоминаний о И. П. Павлове и письма внуку, которые отделяют друг от друга всего несколько месяцев, В. С. Дерябин вновь обратился к книге В. Оствальда. Во всяком случае, содержание обеих его работ перекликается с положениями этой книги.

 

Основные черты творческого научного работника, подробно представленные в «Письме», В. С. Дерябин подытожил в конце его в виде напутствий внуку, некоторые из которых уместно привести здесь (в последующем курсив мой – О. З.).

 

«Желаю тебе получить и формальное образование (окончить среднюю школу и ВУЗ), и более широкое общее образование, расширяющее горизонт, дающее понимание жизни, людей и самого себя и своего места в жизни.

Желаю стать сознательной и положительной социальной величиной, быть в числе тех, кто строит жизнь и ведет ее вперед.

Широкое образование наложит свою печать на твой труд, какое бы направление деятельности ты не избрал. Оно сделает сознательным твой путь в жизни…

Желаю тебе найти ту специальность, посвятить себя тому труду, который всецело захватил бы тебя и слился с твоей жизнью.

Желаю тебе быстрее найти большую цель работы, к которой направятся многие годы твоего труда.

Желаю прямо, не отвлекаясь мелочами жизни, не блуждая по сторонам, идти к этой цели. Интерес к делу, труд и собственная голова пусть будут главнейшими средствами к достижению цели…

Человек, стремясь к большой цели впереди, может пройти мимо жизни в погоне за будущим… Жизнь физическая и умственная, жизнь в настоящем и стремление к далеко стоящей цели должны быть согласованы» [9, с. 204].

 

Таким образом, основные положения книги В. Оствальда, касающиеся качеств гениальных ученых, но вполне приложимые к выдающимся научным работникам наряду с общением с И. П. Павловым и собственным жизненным опытом вошли в мировоззрение В. С. Дерябина. Спустя многие годы эти представления нашли свое выражение в его воспоминаниях об И. П. Павлове и в напутствиях внуку.

 

Список литературы

1. Блейлер Э. Аффективность, внушаемость и паранойя. – Одесса, 1929. – 140 с.

2. Дерябин В. С. Эмоции как источник силы // Наука и жизнь. – 1944. – № 10. – С. 21–25.

3. Дерябин В. С. Письмо внуку. // Нева. – 1994. – № 7. – С. 146–156.

4. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – Vol. 11, № 3–4. – С. 57–78.

5. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9, В. 3–4. – С. 2598–2604.

6. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность (психол. очерки «О сознании», «О Я», «О счастье»). – Изд. 2-е, доп. М.: Изд. ЛКИ, 2010. – 202 с.

7. Дерябин В. С. Чувства. Влечения. Эмоции. О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. – Изд. 3-е. М.: Изд. ЛКИ, 2013. – 224 с.

8. Дерябин В. С. Эмоции, порождаемые социальной средой // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 3. – С. 115–146. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1203 (дата обращения 01.06.2017).

9. Дерябин В. С. Письмо внуку. Приложение к книге О. Н. Забродина «Психофизиологическая проблема и проблема аффективности: Викторин Дерябин: путь к самопознанию». – М.: ЛЕНАНД, 2017. – С. 179–206.

10. Забродин О. Н. Воспоминания В. С. Дерябина об И. П. Павлове. Опыт психофизиологического анализа творческой личности учёного // Физиологический журнал им. И. М. Сеченова. – 1994. – Т. 80. – № 8. – С. 139–143

11. Забродин О. Н. Фармакологические, иммунологические и медицинские аспекты симпатической стимуляции репаративной регенерации // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6. – В. 4. – С. 1341–1346.

12. Забродин О. Н. Психофизиологическая проблема и проблема аффективности: Викторин Дерябин: путь к самопознанию – М.: ЛЕНАНД, 2017. – 208 с.

13. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. О жизни и научных трудах В. С. Дерябина (К 120-летию со дня рождения) // Журнал эволюционной биохимии и физиологии. – 1998. – Т. 34. – № 1. – С. 122–128.

14. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. В. С. Дерябин – ученик и продолжатель дела И. П. Павлова // Российский медико-биологический вестник им. академика И. П. Павлова. – 2003. – № 1–2. – С. 200–207.

15. Орбели Л. А. О некоторых достижениях советской физиологии // Избранные труды. Т. 2. – М.–Л.: Изд. АН СССР, 1962. – С. 587–606.

16. Оствальд В. Великие люди. – Вятка: Вятское книгоиздательское товарищество, 1910. – 398 с.

 

References

1. Bleuler E. Affectivity, Suggestibility and Paranoia [Affektivnost, vnushaemost i paranoyya]. Odessa, 1929, 140 p.

2. Deryabin V. S. Emotions as a Source of Power [Emotsii kak istochnik sily]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1944, № 10, pp. 21–25.

3. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Neva (Neva), 1994, № 7, pp. 146–156.

4. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2005, Vol. 11, № 3–4, pp. 57–78.

5. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psihotehniki v voennom dele]. Psihofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, №. 3–4, pp. 2598–2604.

6. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity (Psycho-Physiological Essays “About Consciousness”, “About Ego”, “About Happiness”) [Psichologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost (Psichofiziologicheskie ocherki “O soznanii”, “O Ya”, “O schaste”)]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

7. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions. About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

8. Deryabin V. S. Emotions Provoked by the Social Environment [Emotsii, porozhdaemye sotsialnoy sredoy]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 3, pp.115–146. Available at: http://fikio.ru/?p=1203 (accessed 01 June 2017).

9. Deryabin V. S. Letter to Grandson. Supplement to the Book of O. N. Zabrodin “Psychophysiological Problem and the Problem of Affectivity: Victorin Deryabin: the Way to Self-Knowledge” [Pismo vnuku. Prilozhenie k knige O. N. Zabrodina “Psikhofiziologicheskaya problema i problema affektivnosti: Viktorin Deryabin: put k samopoznaniyu”]. Moscow, LENAND, 2017, pp. 179–206.

10. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Memories of I. P. Pavlov. Experience of the Psycho-Physiological Analysis of the Creative Person of the Scientist [Vospominaniya V. S. Deryabina ob I. P. Pavlove. Opyt psikhofiziologicheskogo analiza tvorcheskoy lichnosti uchenogo]. Fiziologicheskiy zhurnal imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal), 1994, Vol. 80, № 8, pp. 139–143.

11. Zabrodin O. N. Pharmacological, Immunological and Medical Aspects of Sympathetic Stimulation of Reparative Regeneration [Farmakologicheskie, immunologicheskie i meditsinskie aspekty simpaticheskoy stimulyatsii reparativnoy regeneratsii]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, № 4, pp. 1341–1346.

12. Zabrodin O. N. Psychophysiological Problem and the Problem of Affectivity: Victorin Deryabin: the Way to Self-Knowledge. [Psihofiziologicheskaya problema i problema affektivnosti: Viktorin Deryabin: put k samopoznaniyu]. Moscow, LENAND, 2017, 208 p.

13. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. About V. S. Deryabin’s Life and Scientific Works (To the 120 Anniversary since Birth) [O zhizni i nauchnyh trudah V. S. Deryabina (K 120–letiyu so dnya rozhdeniya)]. Zhurnal evolytsyonnoy biohimii i fiziologii (Journal of Evolutionary Biochemistry and Physiology), 1998, Vol. 34, № 1, pp.122–128.

14. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. V. S. Deryabin – a Follower and Successor of I. P. Pavlov [V. S. Deryabin – uchenik i prodolzhatel dela I. P. Pavlova]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2003, № 1–2, pp. 200–207.

15. Orbely L. A. About some Achievements of the Soviet Physiology [O nekotoryh dostizheniyah sovetskoy fiziologii]. Izbrannye trudy. Tom 2 (Selected works. Vol. 2). Moscow, AN SSSR, 1962, pp. 587–606.

16. Ostwald V. Great People [Velikie lyudi]. Vyatka, Vyatskoe knigoizdatelskoe tovarishchestvo, 1910, 398 p.

 

© О. Н. Забродин, 2017

УДК 101.8

Диалектический подход В. С. Дерябина к рассмотрению учения о прогрессивном параличе

 

Забродин Олег Николаевич – Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Первый Санкт- Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,

тел.: 8 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Рассмотрение В. С. Дерябиным эволюции во взглядах на нозологию и этиологию прогрессивного паралича и тормозящего влияния на неё формальной логики, осуществленные им в статье «Ошибки формальной логики в истории учения о прогрессивном параличе».

Результаты: На примере учения о прогрессивном параличе хорошо видно, какое тормозящее влияние на развитие научных знаний об этом заболевании оказала формальная логика, связанная с умозрительным, не опирающимся на опыт, образом мышления. Метафизическое мышление не может понять вариативность патологических процессов и рассматривает существующие представления о той или иной болезни как абсолютно полные, законченные и неизменные.

Выводы: На основании проведенного анализа эволюции взглядов на прогрессивный паралич как на отдельное заболевание, вызываемое сифилисом, автор приходит к выводу о том, что методом научных исследований в медицине должен быть диалектический метод единства теории и практики.

 

Ключевые слова: формальная логика; прогрессивный паралич; нозология; этиология; диалектический метод исследования.

 

The Dialectical Approach of V. S. Deryabin to the Consideration of the Doctrine of Progressive Paralysis

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – The First Saint Petersburg State Medical University Named after Academician Pavlov, Ministry of Public Health of Russian Federation, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Researcher, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8 Lew Tolstoy st., Saint Petersburg, 193232, Russia,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Subject of research: V. S. Deryabin’s consideration of the progress in views on nosology and etiology of progressive paralysis and the inhibitory effect of formal logic given in his article “The Errors of Formal Logic in the History of the Doctrine of progressive paralysis”.

Results: Using the doctrine of progressive paralysis as a specific example, the author convincingly shows that formal logic associated with a speculative, theoretical way of thinking has had an inhibitory effect on the development of scientific knowledge about the disease. Metaphysical thinking is not able to understand the variability of pathological processes and considers the existing knowledge of a particular disease as being absolutely full, complete and unchanged.

Conclusion: On the basis of the analysis of the evolution of views on the progressive paralysis as a separate disease caused by syphilis, the author comes to the conclusion that in medicine the research method should be the dialectical method of the unity of theory and practice.

 

Keywords: formal logic; progressive paralysis; nosology; etiology; dialectical method of investigation.

 

В архиве профессора В. С. Дерябина сохранилась рукопись его статьи: «Ошибки формальной логики в истории учения о прогрессивном параличе». Этой неопубликованной работе автор придавал значение, включив ее в общий список своих работ. По-видимому, время написания этой статьи следует отнести к 1934 г., когда в Восточно-Сибирском медицинском институте была развернута работа по изучению частоты сифилиса у больных психическими заболеваниями среди местного населения. В итоге был опубликован сборник работ института «Сифилис при душевных болезнях», под общей редакцией профессора В. С. Дерябина [2].

 

Приверженность методологии диалектического материализма В. С. Дерябин продемонстрировал в 1931 г. заключительными словами статьи «Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества»: «Диалектический метод мышления должен лечь в основу научной и практической работы членов общества» [1].

 

Предлагаемая читателю статья состоит из трех частей. В первой подробно изложены положения формальной логики и их отличия от логики диалектической. Во второй части представлена история формирования взглядов на прогрессивный паралич как на отдельное заболевание. В третьей части изложены противоречивые данные об этиологии этого заболевания. Автор отмечает, что прогресс научных знаний был ограничен метафизическим, основанным на умозрении, образом мышления.

 

С внешней стороны представлялось, что неврологические проявления паралича наслаиваются на уже имеющиеся психические расстройства, являющиеся проявлением отдельного заболевания. Выделение Бейлом прогрессивного паралича в виде отдельной нозологической единицы встретило многочисленные возражения исследователей с позиций формальной логики, склонной видеть проявления болезни в неизменной форме.

 

В связи с этим В. С. Дерябин пишет: «Представление о болезни как об однотипно протекающем процессе долго было препятствием к выделению основных нозологических единиц в психиатрии. Потребовалось много времени, прежде чем убедились, что в области душевных болезней более, чем, может быть, при других заболеваниях, одна и та же болезнь имеет разное течение и выявляется в чрезвычайно разнообразных формах».

 

Таким же тормозом метафизический образ мышления был и при решении вопроса об этиологии прогрессивного паралича. Автор приводит многочисленные противоречивые данные статистики частоты сифилиса у «прогрессивных паралитиков», отмечая, что в течение 40 лет статистика не приблизила вопрос к решению ни на шаг. При этом он приводит ряд аргументов против сифилитической этиологии прогрессивного паралича, базировавшихся на сложившихся представлениях о том, что между началом действия этиологического фактора – бледной спирохеты – и развитием заболевания проходит зачастую 15–20 лет, что намного превышает инкубационный период инфекционных заболеваний. Зависимость между действием этиологического фактора и патогенетического, связанного с поражением не только половой сферы, но и внутренних органов, включая головной мозг с его психической деятельностью, в течение длительного времени не усматривалась не только из-за недостаточности научных знаний, но и вследствие отсутствия диалектического образа мышления.

 

Статью ученый завершает следующими словами. «Каков же должен быть метод научного искания? Ответ один: метод, вытекающий из диалектического принципа «единства теории и практики». Критерием правильности логических построений является наблюдение, эксперимент и практическая применяемость теории…».

 

И в настоящее время можно привести немало примеров одностороннего, недиалектического подхода к изучению патогенеза многих заболеваний.

 

Характерным в этом отношении представляется взгляд на патогенез у человека острых стрессиндуцированных поражений слизистой оболочки (СИПСО) гастродуоденальной зоны (то есть зоны желудка и двенадцатиперстной кишки. – отв. ред.). Эти повреждения возникают вследствие т. н. стресс-реакции на различные чрезвычайные воздействия, в частности, после операций, проводимых в условиях неадекватной анестезии. Патогенез СИПСО сложен и включает ряд факторов агрессии и защиты. При рассмотрении упомянутого патогенеза авторы делают упор на решающую роль факторов агрессии. Это – повреждающее действие на СО желудка и двенадцатиперстной кишки кислого желудочного сока высокой переваривающей силы [4]. Вторым фактором, а, по мнению других авторов, первым по значению, является нарушение кровообращения в СО [5]. Односторонность такого распространенного взгляда может быть связана с особенностями психики человека: принимать во внимание наиболее простые объяснения, которые легко мысленно представить. Действительно, механистические объяснения – действия фактов агрессии – ацидопептического и нарушения кровообращения, микроциркуляции в СО желудка и двенадцатиперстной кишки, легко себе представить.

 

Факторы же резистентности тканей, в частности, желудка, авторы обычно представляют главным образом защитным слоем слизи, нейтрализующим кислый желудочный сок. Согласно учению о нервной трофике, такая резистентность определяется в первую очередь интенсивностью трофических (пластических и энергетических) процессов в тканях, в частности, в стенке желудка [3]. Эти биохимические механизмы могут быть сложны для понимания, зачастую требуют специального образования и поэтому, видимо, не привлекают внимания исследователей.

 

Таким образом, недиалектический, односторонний метод рассмотрения патогенеза СИПСО гастродуоденальной зоны состоит в абсолютизации факторов агрессии и недооценке факторов защиты.

 

Список литературы

1. Дерябин В. С. Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества // Советская медицина Восточной Сибири. – 1931. – № 4. – С. 3–7.

2. Дерябин В. С. Сифилис при душевных болезнях. Под общей редакцией профессора В. С. Дерябина. Вступление. Труды Восточно-Сибирского медицинского института. В.1. – Москва – Иркутск, 1934. – C. 3–12.

3. Забродин О. Н. Фармакологические и медицинские аспекты учения о нервной трофике в свете исследований С. В. Аничкова и его школы // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2004. – № 1–2. – С. 208–216.

4. Кубышкин В. А., Шишин К. В. Эрозивно-язвенное поражение верхних отделов желудочно-кишечного тракта в раннем послеоперационном периоде. – Consilium Medicum. – 2004. – № 1. – С. 29–32.

5. Spirt M. J. Stress-Related Mucosal Disease: Risk Factors and Prophylactic Therapy. Clinical Therapeutics. – 2004. – Vol. 26. – № 2, pp. 197–213.

 

References

1. Deryabin V. S. Problems of the East Siberian Regional Scientific and Medical Society [Problemy vostochno-sibirskogo nauchno-meditsinskogo obschestva]. Sovetskay medicina Vostochnoy Sibiri (Soviet Medicine of Eastern Siberia), 1931, № 4, pp. 3–7.

2. Deryabin V. S. Syphilis with Mental Illnesses. Entry. [Sifilis pri dushevnyh boleznyah. Vstuplenie]. Trudy Vostochno-Sibirskogo medicinskogo instituta. V. 1. (Proceedings of East-Siberian Institute of Medicine. Vol. 1). Moscow–Irkutsk, 1934, pp. 3–12.

3. Zabrodin O. N. Pharmacological and Medical Aspects of the Doctrine of the Trophic Nervous in the Light of Studies of S. V. Anichkov and His School [Farmakologicheskie i meditsinskie aspekty ucheniya o nervnoy trofike v svete issledovaniy S. V. Аnichkova i ego shkoly]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2004, № 1–2, pp. 208–216.

4. Kubyshkin V. A., Shishin K. V. Erosive-Ulcerative Lesions in the Upper Gastrointestinal Tract in the Early Postoperative Period [Erozivno-yazvennoe porazhenie verkhnikh otdelov zheludochno-kishechnogo trakta v rannem posleoperatsionnom periode]. Consilium Medicum, 2004, № 1, pp. 29–32.

5. Spirt M. J. Stress-Related Mucosal Disease: Risk Factors and Prophylactic Therapy. Clinical Therapeutics, 2004, Vol. 26, № 2, Pp. 197–213.

 

 

УДК 101.8

 

Профессор В. С. Дерябин

Ошибки формальной логики в истории учения о прогрессивном параличе

(Публикация О. Н. Забродина)

 

В обыденной жизни на основе практического опыта наряду с наблюдениями изменчивости явлений и предметов образуется представление о постоянстве их, и наряду с мнением, что «человеку свойственно ошибаться», создается вера в незыблемость вечных истин, добрый запас которых имеется у каждого гражданина. Петр Петрович есть Петр Петрович. Дом № 1 на Большой улице есть один и тот же дом. Сотни раз сотни людей видят Петра Петровича и дом № 1, и это все те же неизменные объекты. Представление о постоянстве предметов соответствует примитивному опыту. Черты тождества при повторных восприятиях выдвигаются на первый план, а медленно совершающиеся изменения остаются незамеченными или даже при примитивности наблюдения не могут быть восприняты.

 

Лишь немногие могут наблюдать метаморфозы, которые представляет в своей жизни Петр Петрович и имеют возможность убедиться, что в 30 лет он имеет более сходных черт с другими тридцатилетними мужчинами, чем с самим собой в 8 лет, что жизнь его была постоянным, хотя и медленным изменением, которое также незаметно и несомненно, как движение часовой стрелки. Время деформирует не только дом № 1, но и гранитные горы, но этого нельзя заметить ни сегодня, ни завтра.

 

На такой же ступени примитивного мировоззрения стояла наука при низком уровне своего развития. Предметы и мир считались неизменными, раз навсегда данными, как бы отлитыми в постоянную форму. Ф. Энгельс писал в «Диалектике природы» о том, что согласно этому взгляду, природа, каким бы путем она не возникала, раз она уже имеется налицо, остается всегда неизменной, пока существует. Планеты и спутники их, приведенные в движение таинственным «первым толчком», продолжают кружиться по предназначенным им орбитам во веки веков и до окончания всех вещей. Звезды покоятся навсегда неподвижные на своих местах, удерживая друг друга, благодаря «всеобщему тяготению». Земля остается от века (или от дня своего творения) одинаковой, неизменной. Теперешние 5 частей света существовали всегда, имели всегда те же самые горы и долины, те же реки, тот же климат, ту же флору и фауну, если не говорить об изменениях, внесенных рукой человека. Виды растений и животных были установлены раз навсегда при их возникновении. Гегель этот способ рассмотрения явлений и мира в целом неизменным назвал метафизикой.

 

Кроме учения об абсолютной неизменности природы метафизическая философия считала, что можно путем умозрительного познания достичь абсолютного, законченного знания мира, абсолютной истины. На основе метафизического мировоззрения возникла формальная логика как наука о формах и законах мышления. Понятия в суждениях формальной логики неподвижны и постоянны, как постоянны с метафизической точки зрения предметы. Первый же закон формальной логики – «закон тождества», гласит: а=а – Петр Петрович есть Петр Петрович. Другой закон – «закон исключенного третьего» формулируется так: а есть в или не в. Петр Петрович добр или не добр. Но ведь нет людей только добрых или только злых. В одном человеке уживаются противоположные качества, но формальная логика берет каждую логическую категорию изолированной и противоположной другим, исключая единство противоположностей.

 

Учение об абсолютной неизменности природы и вера в силу умозрения господствовали до ХVIII столетия включительно. Учение Дарвина об изменчивости видов и об эволюции организмов было сильнейшим ударом, нанесенным метафизическому мировоззрению. Маркс и Энгельс обосновали учение о социальных явлениях в их движении и нашли объяснение причин их происхождения и развития в движении производительных сил. Идея эволюции получила признание в самых различных областях знания как система рассмотрения мира в постоянном движении, оказалась тем методом, который наиболее соответствует научному рассмотрению явлений. Так, на смену отжившего метафизического мировоззрения и формальной логики явился диалектический материализм и диалектическая логика.

 

Неподвижность предметов оказалась фикцией. Но, если нет неизменных предметов, а есть вечно текущие процессы, то для адекватности понятий объективной реальности так же подвижны должны быть и понятия. Законы формальной логики оказываются действительны лишь в обыденной жизни, когда отвлекаются от факта изменчивости предметов. Но как только формальная логика прилагается к исследованию предметов в их развитии вследствие борьбы противоположностей, так законы ее могут оказаться ложными. При изучении явлений в развитии единственно правильным методом мышления является диалектическая логика, которая, по определению Ленина, есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития всех материальных, природных и духовных вещей.

 

Вместе с крушением взгляда на абсолютную неизменность природы оказалась подорвана и метафизическая вера в возможность путем одного умозрения постичь абсолютные истины. Стремительное развитие научного знания в XIX в. показало временное, ограниченное значение научных положений, кажущихся незыблемыми. Слова байроновского Манфреда: «наука – обмен одних незнаний на другие» могут иллюстрироваться историей любой науки. Одни гипотезы и теории сменяют другие. В настоящее время подвергаются сомнению даже законы Ньютона, просуществовавшие незыблемо 300 лет и казавшиеся окончательной истиной. Пределы истины каждого научного положения относительны, как говорил Ленин. Теории гибнут, факты остаются, а идущие на смену новые теории все более и более приближаются к пониманию объективных процессов.

 

Таков ход человеческой мысли.

 

Энгельс писал о том, что суверенность (самостоятельность, независимость – О. З.) мышления осуществляется в ряде крайне несуверенно мыслящих людей; познание, притязающее на безусловную истину, находится в ряде относительных заблуждений; как эта суверенность, так и это познание могут быть осуществлены лишь в процессе бесконечного существования человечества. Кроме того, человеческое мышление суверенно и неограниченно по своим задаткам, по своему назначению, по своим возможностям, по своей исторической цели; но оно не суверенно и ограниченно по отдельному осуществлению, по данной в то или иное время действительности.

 

Несмотря на опыт, проделанный научной мыслью за последнее столетие, метафизический образ мышления жив. Представление о постоянстве предметов и явлений, переоценка преходящих «истин» данного момента, вера в силу умозрения встречаются на каждом шагу. Операции с ложной предпосылкой, принимаемой за аксиому вследствие возведения ложного взгляда или положения, имеющих относительное значение, в абсолютную истину представляет старый и вечно новый источник ошибок.

 

В науке по-прежнему нередко переоценивается возможность умозрительным путем найти истину. Методом рассуждения теперь, как и прежде, часто является старая, домарксистская формальная логика, законы которой возникли на основе метафизического воззрения на мир.

 

Отличительной иллюстрацией опасностей, кроющихся в формальной логике, могут служить ошибки, сделанные в истории учения о прогрессивном параличе[1]. Еще в 1814 г. Эскироль [2] писал, что когда паралич «осложняет» душевные расстройства, то сначала затрудняется речь, затем появляется неловкость в движениях, далее следует непроизвольное выделение мочи и пр. (в последующем изложении взглядов на прогрессивный паралич В. С. Дерябин приводит авторов из книги Ю. В. Каннабиха, издания 1928 г. [2] – О. З.). В 1822 г. Бейль впервые описал прогрессивный паралич как самостоятельную болезнь, установив связь между экспансивной его формой и находимым на вскрытии воспалением паутинной оболочки. Его мысль встретила резкую критику. Общее настроение было против мнения Бейля. Прошло тридцать с лишним лет, пока мысль о нозологической[2] самостоятельности прогрессивного паралича одержала верх над дуалистической теорией, ведущей начало от Эскироля – теорией, по которой прогрессивный паралич есть лишь комбинация паралича с разными душевными болезнями, а не особая болезнь, и что Бейль, следовательно, принял за одну болезнь сочетание двух.

 

Бейарже, например, указывал, что паралич может быть без психических нарушений в виде бредовых идей или эмоционального расстройства, но при этом во всех случаях наблюдается слабоумие. По его мнению, слабоумие – не помешательство – «это вещи различные, которые не следует смешивать». Теперь мы знаем, что он наблюдал дементную (характеризующуюся слабоумием – О. З.) форму прогрессивного паралича и свое наблюдение пустил в ход как аргумент против мнения о нозологической самостоятельности этой болезни. В данном случае, как не раз было в истории психиатрии, сказалось стремление под болезнью понимать то, что выявляется в одной и той же неизменной форме.

 

Представление о болезни как однотипно протекающем процессе долго было препятствием к выделению основных нозологических единиц в психиатрии.

 

Потребовалось много времени, прежде чем убедились, что в области душевных болезней более, чем, может быть, при других заболеваниях, одна и та же болезнь имеет разное течение и выявляется в чрезвычайно разнообразных формах. Фикция простых, постоянных, неподвижных форм, свойственная метафизическому мировоззрению, препятствовала пониманию наблюдаемых явлений и была тормозом к поступательному движению научной мысли. Потребовалось более тридцати лет, чтобы мысль Бейля получила общее признание. Еще больше времени потребовал своего решения вопрос об этиологии болезни.

 

В 1863 г. шведский ученый Кбельберг впервые высказал взгляд, что сифилис есть единственная причина прогрессивного паралича. Но еще в 1897 г. вопрос не считался решенным. На международном съезде психиатров в Москве Крафт-Эбинг выступил с докладом, в котором он приводил как доказательство сифилитической природы прогрессивного паралича тот факт, что прививка сифилиса паралитикам дала отрицательный результат. Лишь с введением в 1906 г. реакции Вассермана как диагностического метода спор был кончен, а в 1913 г. Ногуши и Мор установили наличие спирохет в мозгу сифилитиков.

 

Против сифилитической этиологии прогрессивного паралича выдвигался целый ряд аргументов.

1. Анамнез о частоте инфекции в прошлом давал крайне разноречивые данные. Так, вскоре после заявления Кбельберга датчанин Исстерсен нашел сифилис в анамнезе (истории болезни – О. З.) паралитиков в 77 %, а по статистическим данным, опубликованным в 1900 г. Шпренглером, число установленного в анамнезе сифилиса у таких больных колебалось от 1,6 % до 93 %. Сам он получил положительные данные в 46,2 %. По опубликованным в том же году исследованиям Баера эта цифра равнялась 29,7 %. По данным Аптекмана, сифилис отмечался в анамнезе у 14,7 %, а алкоголизм – у 50,4 % паралитиков [1]. По цифрам последнего гораздо более оснований было ставить прогрессивный паралич в связь с алкоголизмом, чем с сифилисом. Таким образом, в течение 40 лет статистика не приблизила вопрос к решению ни на шаг. Как и всегда оказалось, что в науке важен не только метод, но и тот, кто им пользуется.

2. Говорилось, что какая же связь может быть между сифилисом и параличом, если между инфекцией и началом совершенно своеобразной болезни прошло 15–20 лет.

3. Ртутное лечение (лечение препаратами ртути – О. З.) при прогрессивном параличе не помогает. Отсюда делалось такое рассуждение: если ртуть при прогрессивном параличе не помогает – следовательно, это не сифилитическое заболевание.

4. Патологоанатомическая картина отличалась от наблюдавшейся при сифилисе мозга.

5. Частота прогрессивного паралича в разных местностях и странах не соответствует частоте распространения сифилиса.

 

В некоторых странах сифилиса много, а прогрессивного паралича мало или совсем нет [1]. Так, в Абиссинии сифилизация населения составляет 80 %, а прогрессивного паралича нет. Так же нет прогрессивного паралича и в Исландии, несмотря на наличие сифилиса. В Австрии «прогрессивные паралитики» составляли у венгров 17 % всех душевных заболеваний, у румын – 11 %, у саксов – 7,5 % при одинаковой сифилизации этих народностей. В Москве такого рода паралитики составляли 25 % всех душевнобольных мужчин и 12 % женщин, а в Ленинграде – только 10 % мужчин и 3 % женщин.

 

Отсюда делается вывод: как можно утверждать, что прогрессивный паралич вызывается сифилисом, если нет никакой пропорциональности между сифилизацией населения и частотой прогрессивного паралича.

 

Таким образом, целый ряд весьма основательных мотивов приводился против предположения, оказавшегося верным.

 

Формальная логика говорила за то, что сифилис не мог быть причиной прогрессивного паралича. Все аргументы сводились к тому, что предположение о люэтической (вызываемой сифилисом – О. З.) этиологии отвергалось на основании имевшихся представлений о сифилисе, которые считались за окончательную абсолютную истину. Появление своеобразного заболевания через 10–15 лет после инфекции настолько противоречило обычным представлениям, что казалось не только маловероятным, но невозможным. Имеющиеся знания о болезни рассматривались как уже окончательные. Если патологоанатомическая картина не соответствует обычно наблюдавшейся при сифилисе, если ртуть не помогает при прогрессивном параличе, то заключали – это не сифилис. Мысль о том, что может быть болезнь, отличающаяся от обычных форм, и что при этом неизвестном виде сифилиса может существовать особая патологоанатомическая картина и ртуть может быть бессильной, не появлялась, потому что к исследованию подходили с догмой, казавшейся несомненной истиной.

 

Ожидание пропорциональности между частотой сифилиса и прогрессивного паралича было также результатом влияния обычных представлений, по образцу которых мыслились все новые возможности. Так имевшиеся знания о болезни, принимаемые за полную и окончательную истину, и толкование фактов на основании привычных представлений вставали препятствием на пути научного исследования.

 

Тенденция переоценивать имеющиеся знания и принимать их за абсолютные истины сказывается в науке очень часто. Вместо многообразия процессов и изменчивости явлений последние мыслятся упрощенными. Текучие явления оказываются фиксированными в неподвижных формулах. Оценка новых мыслей с точки зрения переоцениваемого научного багажа вела и ведет к тому, что мысли, гармонирующие с общепризнанными, находят благоприятную встречу и высокую оценку, а чем более высказанная мысль отклоняется от обычного круга представлений, чем более идет в разрез признанной догме, тем более сильные возражения она встречает от людей, вооруженных «здравым смыслом» – формальной логикой.

 

История мысли показала, что мысли гения, опередившие понятия современников, получают отпор и признаются только после долгой борьбы, спустя много лет, иногда десятилетий. Достаточно вспомнить, сколько насмешек в свое время вызвала «нелепая» мысль, что земля шарообразна. Представление противоречило «здравому смыслу» и опровергалась целым рядом основательных аргументов.

 

Формальная логика для пользующихся ею создает «горе от ума». Прилипание мысли к проторенной тропе выхолащивает ее и делает бесплодной. Но в то же время необходимо помнить, что не всякая смелая мысль есть верная мысль. Новизна и оригинальность мысли не гарантирует ее правильности. Вера в возможность достичь знания умозрительным путем терпела и терпит жестокие удары, в частности, в медицине. Математика развивает свои логические построения, отправляясь от аксиом. Медицина обладает не незыблемыми аксиомами, отправляясь от которых она могла бы развиваться путем логического построения, а понятиями, имеющими ценность лишь относительного приближения к объективной истине.

 

Каков же должен быть метод научного искания? Ответ один: метод, вытекающий из диалектического принципа «единства теории и практики». Критерием правильности логических построений является наблюдение, эксперимент и практическая применяемость теории. Великий мастер эксперимента И. П. Павлов, являющийся стихийным диалектиком, в разговоре с одним из учеников, доказывавшим правильность своего предположения, сказал приблизительно следующее: «Вы рассуждаете, и умно рассуждаете, но это доказывает только, что вы не сумасшедший. Правильность же понимания фактов доказывается не рассуждениями, а другими фактами». Сознание относительной ценности наших знаний должно делать нас осторожными в критике новых мыслей. К новым теориям нужно подходить не с самоуверенностью, основанной на формальной логике, а поверять их новыми фактами.

 

Без дерзания мысли нет движения науки вперед, но новые идеи должны испытываться критерием единства теории и практики.

 

Список литературы

1. Дерябин В. С. Сифилис при душевных болезнях. Под общей редакцией профессора В. С. Дерябина. Вступление. Труды Восточно-Сибирского медицинского института. В.1. – Москва-Иркутск, 1934. – С. 3–12.

2. Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Государственное медицинское издательство, 1928. – 520 с.

 

References

1. Deryabin V. S. Syphilis with Mental Illnesses. Entry. [Sifilis pri dushevnyh boleznyah. Vstuplenie]. Trudy Vostochno-Sibirskogo medicinskogo instituta. V. 1. (Proceedings of East-Siberian Institute of Medicine. Vol. 1). Moscow-Irkutsk, Gosudarstvennoe meditsinskoe izdatelstvo, 1934, pp. 3–12.

2. Kannabikh Y. V. The History of Psychiatry [Istoriya psihiatrii].Leningrad, Gosudarstvennoe medicinskoe izdatelstvo, 1928, 520 p.

 


[1] Прогрессивный паралич – психоорганическое заболевание сифилитического происхождения, характеризующееся прогредиентным (неуклонным или с ремиссиями) нарушением психической деятельности с формированием стойкого дефекта вплоть до деменции (слабоумия).

[2] Нозологический – относящийся к конкретной форме патологии.

 

© О. Н. Забродин, 2017

УДК 811.161.1; 374

 

Гребенников Александр Олегович – федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский государственный университет», кафедра математической лингвистики, доцент; федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования «Санкт-Петербургский национальный исследовательский университет информационных технологий, механики и оптики», кафедра иностранных языков, доцент, кандидат филологических наук, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: agrebennikov@spbu.ru

199034, Россия, Санкт-Петербург, Университетская наб., д. 11,

тел: +7 (921) 300-02-91.

Авторское резюме

Состояние вопроса: Лексикография любого национального языка, находящегося на высокой ступени развития, представляет собой разветвленную систему словарей различных типов. Бурное развитие переживает лексикография русского языка на рубеже XX–XXI вв.: словарь является формой систематизации и хранения самых разнообразных знаний и сведений не только о языке, но и о мире, играет важную роль в межнациональном общении, в повышении культуры речи и регулировании норм литературного языка.

Результаты: Хотя лексикографические работы в области русского языка прослеживаются с XI века, собственно оформление толковой лексикографии приходится на XVII – начало XVIII веков. Несмотря на то, что толковый словарь является ведущим типом словаря национального языка, на сегодняшний день сложилась развитая система словарей русского языка различных типов, созданных на основе многообразия подходов к систематизации и анализу языка. Русская лексикография активно использует новые идеи современной лингвистики, что приводит к расширению словарной типологии и способствует выработке новых подходов к составлению словарей.

Выводы: Одним из главных направлений будущего развития русской лексикографии становится анализ глубинных семантических изменений и процессов на всех уровнях языка со все более активным использованием корпусных методов.

 

Ключевые слова: лексикография; русский язык; толковый словарь; частотный словарь; словарь языка писателя; словарь активного типа; ассоциативный словарь; корпус текстов.

 

The Lexicography of Russian: the History and Trends for Further Development

 

Grebennikov Alexander Olegovich – Saint Petersburg State University, Mathematical Linguistics Department, Associate Professor; Saint Petersburg National Research University of Information Technologies, Mechanics and Optics, Foreign Languages Department, Associate Professor, Ph. D. (Philology), Saint Petersburg, Russia.

E-mail: agrebennikov@spbu.ru

11, Universitetskaya emb., Saint Petersburg, 199034, Russia,

tel: +7 (921) 300-02-91.

Abstract

Background: The lexicography of any language is a highly-developed system of dictionaries. At the turn of the century the lexicography of Russian is being developed rapidly: dictionary is considered as a form of systematizing and presenting various information both about the language and the world, it plays an important role in multinational communication, in standardizing culture of speech and literary language.

Results: The first lexicographic works in Russian are traced back as early as in the XI century. Nevertheless, an explanatory lexicography took its shape in XVII – the early XVIII centuries only. Despite an explanatory dictionary being the major type of dictionary for Russian at present there exist a widely developed system of dictionaries for different purposes based on the diversity of approaches to the task of analyzing the language. Russian lexicography makes active use of new ideas in modern linguistics that results in the development of new dictionary types and contributes to the new approaches to dictionary making.

Conclusion: One of the major trends for further development of Russian Lexicography is the analysis of underlying semantic changes and processes on all levels of language, with corpora methods playing an increasing role.

 

Keywords: lexicography; the Russian language; explanatory dictionary; frequency dictionary; author dictionary; active dictionary; associative dictionary; corpora.

 

На протяжении всей истории своего развития русская лексикография неразрывно связана с особенностями исторического развития России, многочисленные драматические повороты которого напрямую отражались на затухании или всплеске лексикографических работ. Традиционное русское стремление к критическому переосмыслению прошлого привело к тому, что вместо системы серий словарей, характерной сейчас для лексикографии Западной Европы и Америки, мы чаще всего видим процесс создания новых отдельных словарей различных типов, основанных на самостоятельных теоретических принципах.

 

Первыми лексикографическими трудами стали дошедшие до нас с XI века глоссарии – неупорядоченные сборники глосс, авторских пояснений переписчиков богослужебных тексов на полях рукописей, применяемых, в основном, для иноязычных или же «непонятных» слов (т. н. «текстовая лексикография»). В дальнейшем, к XVII веку, упорядоченные по алфавиту глоссарии объединялись уже в азбуковники, используемые в школах для обучения грамоте. Одновременно появляются первые разговорники и то, что теперь мы бы назвали двуязычными словарями.

 

С начала XVIII века, с развитием реформ Петра, активным ростом международных связей России, учреждением Академии Наук и Университета, ростом книгопечатания наблюдается бурный рост словарных работ. В основной массе своей это словари двуязычные, специальные и словари иностранных слов. Первым словарем в современном понимании этого слова становится «Лексикон треязычный» Ф. Поликарпова-Орлова (славянско-греческо-латинский, 19 712 словарных статей) [10], которым пользовались вплоть до 70-х годов XVIII века. Одновременно, с момента своего учреждения, Императорская Академия наук неоднократно пытается создать толковый словарь национального языка, но только в 1789 году появился первый том «Словаря Академии Российской» [12] – первого нормативного толкового словаря русского языка, выработавшего нормы орфографии и заложившего основы системного многоаспектного описания лексики, созданного в период активного формирования единого литературного языка. Словарь содержал свыше 43 000 слов, большое фразеологическое собрание, множество цитат и уступал лишь немногим западноевропейским словарям того времени.

 

Со времени САР толковый словарь становится ведущим типом словаря национального языка. Одновременно метод создания словаря через выбор источников и создание картотеки карточек-цитат из них (бумажной или, уже в наши дни, электронной) для последующего анализа и упорядочивания является господствующим.

 

В XIX веке русская культура достигает своих классических высот, лексикография идет по пути отчетливого оформления словарей различных типов и создания новых толковых словарей, отражающих современное состояние языка. Постепенно вырабатывались принципы системного грамматического, стилистического и семантического описания лексики, которых, в основе своей, и придерживается русская академическая лексикография по сей день.

 

В 1847 году вышел из печати новый словарь – «Словарь церковнославянского и русского языка» [14], отразивший словарный состав не только живого русского языка, но и памятников письменности, причем как русского, так и церковнославянского языка.

 

С 1891 г. выходит «Словарь русского языка» под редакцией Я. К. Грота. Словарь включал общеупотребительную лексику, лексику литературного и делового языка со времён Ломоносова, иноязычные заимствования, неологизмы, научно-техническую терминологию. Из церковно-славянских и древнерусских слов включались те, которые употреблялись в русском литературном языке XIX вв. После смерти Я. К. Грота редактором словаря стал А. А. Шахматов, полагавший, что в Словаре должно найти отражение всё, что имелось в прошлом и наличествует в настоящее время в языке, составители не могут предписывать что-либо языку, они могут лишь констатировать употребление какой-либо формы и её реальное предпочтение сравнительно с другой. Таким образом, первая часть словаря представляет собой тип толкового нормативного словаря, а вторая («шахматовская») – тип ненормативного словаря-тезауруса. Словарь издавался отдельными выпусками до 1937 г.

 

Говоря о лексикографии XIX века, невозможно не упомянуть «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля [4], не имеющий аналогов уникальный памятник русской и мировой лексикографии. Построенный по алфавитно-гнездовому принципу, ненормативный словарь охватывает лексику письменной и устной речи 19 века, а также терминологию и фразеологию различных профессий и ремёсел. В основу словаря был положен живой народный язык с его областными видоизменениями. Он содержит более 200 000 слов и 30 000 пословиц, поговорок и т. п., служащих для пояснения смысла приводимых слов, а также, через толкование, огромное количество сведений о чертах и особенностях народного быта, традиций, праздников, верований и пр. Из них около 80 000 было единолично собрано автором в течении более чем 50 лет. Это самый большой по объему словника словарь русского языка.

 

События революции 1917 года, наряду с реформой орфографии, привели к возможно крупнейшей в истории русского языка смене лексико-стилистической системы и языковой нормы. Во все сферы языка и, прежде всего, в язык художественных произведений с небывалой силой вторглась разговорная стихия. Ранее изданные и издаваемые словари, таким образом, утратили свою актуальность и не могли быть завершены. Перед академической лексикографией вновь встали задачи выработки языковой нормы. Результатом этого стало появление «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова [18]. Данный четырёхтомный словарь (свыше 85 000 слов, основной состав общерусской лексики), охватывающий лексику литературного языка до 30-х гг. XX века, проникнут идеей нормативности на всех уровнях (отбор слов, многочисленные разъяснительные пометы касательно особенностей словоизменения, словоупотребления и даже произношения, демонстрация словоупотребления в образцовых текстах, подбор и разъяснение особенностей фразеологизмов и т. п.). Словарь стал эталонным и по сей день непревзойдённым по подробности разработки стилистической характеристики слова, как в устном, так и в письменном языке (около 30 стилистических помет). К сожалению, картотека словаря не сохранилась, и это снова привело к тому, что, когда после окончания второй мировой войны русский язык снова встал пред задачей лексикографической фиксации и оценки очередных языковых изменений, потребовалась разработка и создание нового словаря, во многом аналогичного по задачам словарю Ушакова. Им стал «Малый академический словарь» [13]. Он создавался на основе той же картотеки, что и «Большой академический словарь» (БАС) [2], ставший вершиной русской толковой лексикографии, о котором пойдёт речь далее.

 

БАС является самым полным толковым и нормативным словарем, охватывающим словарный запас русского литературного языка от Пушкина до наших дней. Нижняя хронологическая точка была и остаётся обусловлена актуальностью литературы XIX века в настоящее время. Первое издание словаря насчитывало более 120 000 слов. Таким образом, БАС вычленяет и исчерпывает лексическое ядро национального языка.

 

С 2004 года началось осуществление издания нового многотомного «Большого академического словаря русского языка». На сегодняшний день издан 21 том словаря (до буквы П), ожидается еще около 10, общий объем словаря, вероятно, превысит 150 000 слов (см. ниже).

 

БАС, будучи нормативным словарем с алфавитным расположением лексики, включает общеупотребительную лексику современного русского языка; неологизмы конца XX – начала XXI в.; научно-технические термины, профессионализмы и областные слова, проникающие в художественную литератору; широкоупотребительные просторечные слова, свойственные разговорной речи, собственные имена в нарицательном значении; общеупотребительные аббревиатуры; устойчивые сочетания и фразеологизмы и т. п. Фразеологизмы (с указанием факультативности состава) приводятся, как правило, в конце словарной статьи, за знаком ◊ при первом по порядку компоненте, у остальных слов фразеологизма дается отсылка.

 

Таким образом, в XX веке в русской лексикографии окончательно сложилась и закрепилась логически оправданная триада словарей, в целом сходная с общим системой толковых словарей в странах Западной Европы: однотомный – четырёхтомный – многотомный. Многотомный словарь, максимально широко представляющий все многообразие литературного языка и предназначенный прежде всего специалистам-филологам; средний, четырёхтомный словарь, представляющий стилистическое многообразие современного литературного языка; и краткий, однотомный словарь популярного типа, предназначенный максимально широкому кругу пользователей, предъявляющий общий актуальный лексико-фразеологический фонд языка, направленный на активную нормализацию современной речи.

 

Представителем последнего типа является единственный регулярно обновляемый и переиздаваемый «Словарь русского языка» С. И. Ожегова, однотомный нормативный словарь, цель которого – способствовать повышению культуры речи самых широких кругов населения. Объем словаря вырос с 51 000 слов в первом издании до 80 000 слов – в последнем [9]. В отличие от таких словарей, как словарь Ушакова или БАС, стилистическая и семантическая характеристика в словаре сведена к необходимому минимуму, что следует из его популярного характера: семантизация максимально лаконична и выразительна, оставлены лишь самостоятельные значения; большое внимание уделяется показу различных ограничений, связанных с реализацией значений в отдельных конструкциях; речения, использующиеся в качестве иллюстраций – минимальны и образцовы. Словарь не включает больше число профессиональной и областной лексики, грубое просторечие, неактуальные на момент выхода словаря слова.

 

В наше время, при составлении нового издания БАС, наряду с Большой словарной картотекой ИЛИ РАН, насчитывающей свыше 8 000 000 словоупотреблений, используется электронная база, появившаяся в конце 2008 года и насчитывающая в настоящее время 1,4 миллиарда словоупотреблений около 5 миллионов русскоязычных слов XVIII-XXI вв. Это открывает перед русской академической лексикографией в процессе подготовки к будущему изданию академического словаря, создаваемого с начала XXI века, перспективу лексикографии взаимосвязанных корпусов: корпус собственно БАС, корпус дополнений к БАС, корпус откликов и замечаний любого уровня, корпус источников, корпус истории фиксации слова в XII–XX веках, корпус исследований по истории и семантике отдельных слов и выражений [3].

 

Другим примером использования корпусных данных при создании словаря стал изданный в 2009 г. «Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка)», доступный как в бумажном, так и в электронном виде [6]. Словарь является логическим продолжением существующего исключительно в электронном виде «Частотного словаря С. А. Шарова» [24], построенного, в свою очередь, на основе представительной выборки общим объемом около 40 млн. словоупотреблений (причем художественная проза представляет чуть более половины объема) из текстов 1970–2002 гг.; большинство между 1980 и 1995 (пресса 1997–1999). Основанный на текстах Национального корпуса русского языка (www.ruscorpora.ru) объемом 100 млн. словоупотреблений, «Частотный словарь современного русского языка» включает наиболее употребительные слова современного русского языка (2-я половина XX – начало XXI вв.). Объем частотного списка – 20 000 наиболее употребительных лемм; алфавитного – около 50 000.

 

Интересно отметить, что помимо традиционной информации о частоте употребления той или иной леммы и ее ранге словарь приводит такие статистические показатели, как число текстов, в которых встретилось слово (число документов), коэффициент вариации, распределение употребления слова в текстах, созданных в разные десятилетия. Несомненным достоинством словаря является наличие большого числа приложений, в том числе: распределение лемм по функциональным стилям (включая список значимой лексики по жанрам), частотное распределение лексики по частям речи, частотность словоформ и букв и – что особенно ново и важно с лексикографической точки зрения – данные о частотности имен собственных и аббревиатур.

 

Так называемый «перестроечный» и «пост-перестроечный» периоды русской истории с 1985 года до наших дней явились свидетелями очередного драматического смещения лексических пластов русского языка и смены языковой нормы. Несметное количество заимствований для обозначения новых реалий общественно-политической, экономической и культурной жизни, возвращение в обиход множества дореволюционных понятий, исчезновение многих реалий советского времени поставило перед лексикографами сложную задачу отражения и активной нормализации существующих процессов.

 

В результате под редакцией Г. Н. Скляревской в Санкт-Петербурге появляется «Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения» [17]. Целью словаря, как явствуют из заглавия, было показать именно перемены, происходящие в русском языке с 1985 года. Для первого издания из созданной авторским коллективом Института лингвистических исследований РАН электронной картотеки объёмом около 2 млн. словоупотреблений (материалы прессы, публицистической, научно-популярной и художественной литературы, в последующих изданиях – спонтанная речь на радио и телевидении) было отобрано около 5500 слов и выражений. Для показа динамики словоупотребления используется набор графических знаков, которые последовательно приводятся почти у каждого слова или значения, а также последовательно повторяются подстрочным текстом на каждой странице словаря. Таких знаков пять, они квалифицируют различные типы языковых изменений: первая лексикографическая фиксация; зафиксировано в словарях последнего десятилетия; возвращение слова в актив; актуализация; уход в пассив; возможна и комбинация этих символов.

 

Словарь, имеющий нормативный характер, даёт обширную и разнообразную информацию о слове в традициях академической лексикографии: ударение, варианты написания, орфоэпическую и этимологическую характеристику (при необходимости), стилистическую характеристику, разбиение на значения, устойчивые сочетания (причем выделяются даже семантические сдвиги в речениях), богатый иллюстративный материал, ассоциативные связи. Словарная статья заканчивается справочным отделом, который содержит разные виды информации о слове: сведения из предшествующих словарей, системные связи и соотношения, энциклопедические сведения о слове. В последующих изданиях фиксируется даже комбинированное (латиницей и кириллицей) написание сложносоставных слов и слова, которые образованы от иноязычных по словообразовательным моделям русского языка.

 

Во второй половине XX века получает полноценное развитие зародившаяся на рубеже XIX–XX веков писательская лексикография. Одной из вершин в этом жанре стал «Словарь языка А. С. Пушкина» [16], что не случайно, учитывая главенствующее положение Пушкина в русской поэзии и литературе (аналогичное Шекспиру в английской) и выбор его периода как отсчетного при составлении академических толковых словарей русского языка.

 

«Словарь языка А. С. Пушкина» – это толковый, алфавитный словарь, который охватывает словарный состав различных текстов писателя (поэзии, прозы, драматургии, литературно-критических статей, писем и др.). Словарь полон по реестру слов (словнику) (кроме имен собственных, из которых фиксируются только мифологические), по грамматическим сведениям, по цитации (за несущественными и оговоренными исключениями, в нем учтены и указаны все случаи употребления каждого слова у Пушкина), но дифференциален в описании значений и дефектен по стилистическим сведениям. Семантические определения не даются при однозначных словах, а при словах многозначных намечены только те значения, каких нет у данного слова в современном (т. е. на момент выхода словаря) литературном языке; неописанные значения показываются (иллюстрируются) цитатами и некоторыми другими приемами (указаниями, к чему слово относится, от чего произведено, с каким еще словом сопоставимо и т. д.). От стилистической квалификации слов составители Пушкинского словаря совсем отказались. В словаре указывается частота употребления слова и распределение этой частоты употребления по значениям, в конце словарной статьи приводятся и объясняются устойчивые словосочетания, завершает статью свод форм слова, встретившихся в сочинениях Пушкина, с указанием произведений и страниц.

 

Наряду с этим выдающийся русский лингвист Б. А. Ларин выдвинул альтернативную идею т. н. стилистического словаря языка автора. Главной задачей Ларин считал разработку значений и употреблений слова, так как в преобразовании и усложнении семантики языковых единиц видел проявление сущности художественной речи, «стиля языка» писателя. В результате этого в СПбГУ был создан «Словарь автобиографической трилогии М. Горького» [11], являющийся началом полного словаря М. Горького – полного 1) по словнику; 2) по разработке значений и употреблений слов; 3) по цитации; 4) по грамматической и стилистической квалификации.

 

В настоящее время растет количество писательских частотных словарей [19–23], на фоне которых особняком стоит «Словарь языка Достоевского» [16], использующий методы частотного анализа для выделения так называемых идеоглосс, т. е. лексических единиц, являющихся повторяющимися ключевыми словами в текстах разных жанров (в словаре выделяются художественная проза (с разбивкой на отдельные произведения); публицистика; личные письма; деловые письма и документы) и выражающих основные для творчества писателя понятия, т. о., воспроизводя авторское видение мира.

 

Среди множества идей, питающих развитие русской лексикографии при создании словарей самых различных типов, безусловного упоминания заслуживают идеи академика Ю. Д. Апресяна. Стоит отметить, что в 1960-х – 1970-х гг. XX века Апресян активно сотрудничает с создателями теории «Смысл ↔ Текст» И. А. Мельчуком и А. К. Жолковским. Велась работа по составлению одного из главных компонентов теории – «Толково-комбинаторного словаря», призванного стать словарём нового типа, отражающим прежде всего нетривиальную сочетаемость лексем. Семантика слов в этом словаре описывается в виде развёрнутых формализованных толкований, использующих ограниченный набор единиц; семантически более сложные элементы толкуются через более простые, пока не доходит до использования неразложимых далее элементов – так называемых «семантических примитивов» [7]. Однако в настоящее время идеи Мельчука не разрабатываются в чистом виде при составлении словарей русского языка.

 

В 1979 г. под руководством Апресяна создаётся «Англо-русский синонимический словарь» [1]. Словарь содержит около 350 синонимических рядов английского языка. В каждой словарной статье дается толкование общего значения ряда на русском языке и его перевод, подробная характеристика сходств и различий между синонимами, анализ условий, в которых синонимы способны заменять друг друга, а также описание структуры синонимического ряда. Синонимические ряды иллюстрированы цитатами из классической и современной литературы на английском языке. Важное отличие данного словаря от обычных синонимических словарей состоит в том, что в нем описываются не только семантические и стилистические свойства синонимов, но также их конструктивные и сочетаемостные особенности, причем каждый из этих аспектов синонимического ряда описывается в особой зоне словарной статьи. Авторы стремились фиксировать не только все различия, но и все сходства синонимов в области стиля, значений, грамматических конструкций и лексико-семантической сочетаемости.

 

«Англо-русский синонимический словарь» послужил прообразом для составленного на основе машинного корпуса текстов «Нового объяснительного словаря синонимов русского языка» [8]. Во втором издании Словаря публикуются 354 синонимических ряда, представляющих основные разряды антропоцентрической лексики русского языка и – эпизодически – некоторые другие пласты лексики.

 

В основу создаваемого словаря положены три принципа лингвистического описания: 1) активность (систематизация средств выражения определённого смысла); 2) интегральность (максимально полный и согласованный учёт всех типов лингвистической информации, заключённой в слове); 3) системность (отношения между лексемами на основе тех или иных общих свойств). Новый объяснительный словарь синонимов – это словарь активного типа, реализующий принципы системной лексикографии и ориентированный на отражение языковой, или «наивной», картины мира. В Словаре последовательно отражаются семантические, референциальные, прагматические, коннотативные, коммуникативные, синтаксические, сочетаемостные, морфологические и просодические сходства и различия между синонимами, а также условия нейтрализации различий. Каждому подобному аспекту посвящена отдельная зона словарной статьи. Для выделения зон в тексте словаря разработан специальный метаязык. Условия употребления синонимов показываются на обширном материале цитат и речений. Все словарные статьи содержат также и обширные справочные зоны (до 10), в которых перечисляются фразеологические синонимы, аналоги, точные и неточные конверсивы, конверсивы к аналогам, точные и неточные антонимы и дериваты (включая семантические) к элементам данного синонимического ряда. В некоторых случаях указываются специальные лингвистические работы, посвященные одной или нескольким лексемам, входящим в данный ряд. Каждая словарная статья по содержащейся в ней разнообразной информации, по объёму (несколько страниц) представляет собой отдельное научное исследование.

 

Еще одним примером нетрадиционного лексикографического подхода является «Ассоциативный словарь русского языка», существующий также и в компьютерной версии в виде базы данных [5]. В первом томе – от стимула к реакции – содержится около 7 тыс. стимулов, а во втором – от реакции к стимулу – более 100 тыс. реакций. Общий массив материала – более миллиона словоупотреблений. Словарь строился по результатам массового эксперимента с носителями русского языка (студентов от 17 до 25 лет).

 

Как пишут авторы, «Ассоциативный словарь русского языка» не имеет аналогов в отечественной лексикографии, отражает живое словоупотребление, стихийный литературно-разговорный язык и в конечном итоге – речемыслительный портрет «усреднённого» носителя русского языка, его взгляд на мир, передающий особенности национального менталитета. В словарной статье прямого ассоциативного словаря после заголовочного слова-стимула приводятся слова-ассоциаты, расположенные по мере убывания их частоты, которая указывается в скобках после ассоциатов. В конце статьи приводятся цифры: первая – общее число реакций, вторая – число разных реакций, третья – число отказов испытуемых и четвёртая – число единичных реакций. Таким образом, словарная статья, наряду с типовыми ассоциативными отношениями, дает информацию о полисемии и сочетаемостных свойствах слова, об устойчивости тех или иных сочетаний и т. д.

 

Разумеется, данный обзор не может быть исчерпывающим. За его пределами остаются, например, исторические словари (хотя полного исторического словаря русского языка, такого как OED, не существует, словари отдельных периодов успешно создавались и продолжают создаваться); фразеологические, идеографические, терминологические, учебные и прочие виды словарей. Мы видим, что на протяжении своей истории русская лексикография накопила колоссальный опыт создания словарей самых различных типов, выработала систему многоаспектного описания и анализа слова. Каковы же, на наш взгляд, перспективы лексикографической деятельности в XXI веке? Лексикографические исследования последних лет, такие как новое издание БАС, словари под редакцией Г. Н. Скляревской или Ю. Д. Апресяна, показывают, что:

1) Русский язык должен рассматриваться в неразрывном единстве от Пушкина до современности.

2) Главным направлением лексикографии может и должно стать отражение не столько лексических, сколько глубинных семантических изменений и процессов в языке, будь то анализ современных лексических сдвигов, языка произведений автора, диалектов или терминосистем.

3 Национальные корпуса и корпуса отдельных словарей, рассматриваемые совместно с имеющимися и создающимися традиционными картотеками, будут играть все большую роль в процессе создания словарей различных типов; как уже отмечалось выше, академическая лексикография должна стать лексикографией системы корпусов.

4) При этом роль корпусных методов, позволяющих не только быстрее и отчётливее зафиксировать новые слова, значения и словосочетания, но и глубже проникнуть в природу и характер коллокаций, будет увеличиваться и в отраслевых лексикографиях, например – в писательской, в частности, при анализе стилеобразующих факторов, что ценно не только само по себе, но и в качестве источника для академических словарей.

 

Список литературы

1. Апресян Ю. Д., Ботякова В. В., Латышева Т. Э., Мосягина М. А., Полик И. В., Ракитина В. И., Розенман А. И., Сретенская Е. Е. Англо-русский синонимический словарь. – М.: Русский язык, 1979. – 544 c.

2. Большой академический «Словарь современного русского литературного языка». В 17 т. – М.: Издательство АН СССР, 1948–1965.

3. Герд А. С. Академическая лексикография как система корпусов // Труды международной научной конференции «Корпусная лингвистика – 2013». СПб.: СПбГУ, 2013. – С. 247–248.

4. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М., 1863–1866.

5. Караулов Ю. Н., Черкасова Г. А., Уфимцева Н. В., Сорокин Ю. А., Тарасов Е. Ф. Русский ассоциативный словарь. В 2 т. – М.: АСТ-Астрель, 2002.

6. Ляшевская О. Н., Шаров С. А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). – М.: Азбуковник, 2009. – 1112 c.

7. Мельчук И. А., Жолковский А. К., Апресян Ю. Д. Толково-комбинаторный словарь современного русского языка. Опыты семантико-синтаксического описания русской лексики. – Вена: Wiener Slawistischer Almanach, 1984. – 992 с.

8. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Под рук. Ю. Д. Апресяна. Москва; Вена: Языки славянской культуры; Венский славистический альманах, 2004. – 1488 с.

9. Ожегов С. И. Словарь русского языка – М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1949. – 968 с.

10. Поликарпов-Орлов Ф. П. Треязычный лексикон. – М., 1704.

11. Словарь автобиографической трилогии М. Горького с приложением Словаря имён собственных. Вып. 1–6. – Л.: ЛГУ, 1974–1990.

12. Словарь Академии Российской. В 6 т. – СПб: Императорская Академия Наук, 1789–1794.

13. Словарь русского языка: В 4 т. Под ред. А. П. Евгеньевой. 2-е изд. – М: Русский язык, 1981–1984.

14. Словарь церковно-славянского и русскаго языка. В 4 т. – СПб.: Императорская Академия наук, 1847.

15. Словарь языка Достоевского. Лексический строй идиолекта // Под. ред. Ю. Н. Караулова. – М.: Азбуковник, 2001. – 566 с.

16. Словарь языка Пушкина // Под. ред. В. В. Виноградова. В 4 т. – М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1956–1961.

17. Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения // Под. ред. Г. Н. Скляревской. – СПб.: Фолио-Пресс, 1998. – 700 с.

18. Толковый словарь русского языка: В 4 т. // Под ред. Д. Н. Ушакова. – М.: Государственный научный институт «Советская энциклопедия»; ОГИЗ; Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1935–1940.

19. Частотный словарь рассказов Л. Н. Андреева // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб: СПбГУ, 2003. – 396 с.

20. Частотный словарь рассказов И. А. Бунина // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. — СПб: СПбГУ, 2011. – 296 с.

21. Частотный словарь рассказов А. И. Куприна // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб: СПбГУ, 2006. – 551 с.

22. Частотный словарь рассказов А. П. Чехова // Авт.-сост. А. О. Гребенников; под ред. Г. Я. Мартыненко. – СПб: СПбГУ, 1999. – 172 с.

23. Частотный словарь языка М. Ю. Лермонтова // «Лермонтовская энциклопедия». – М.: Советская энциклопедия,1981. – С. 717–774.

24. Шаров С. А. Частотный словарь русского языка. // Сайт «Российский НИИ искусственного интеллекта» – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.artint.ru/projects/frqlist.asp (дата обращения 28.02.2017).

 

References

1. Apresyan Yu. D., Botyakova V. V., Latysheva T. E., Mosyagina M. A., Polik I. V., Rakitina V. I., Rozenman A. I., Sretenskaya E. E English-Russian Dictionary of Synonyms [Anglo-russkiy sinonimicheskiy slovar]. Moscow, Russkiy yazyk, 1979, 544 p.

2. Great Academic “Dictionary of the Modern Literary Russian Language” [Bolshoy akademicheskiy “Slovar sovremennogo russkogo literaturnogo yazyka”]. In 17 vol. Moscow, Izdatelstvo AN SSSR, 1948–1965.

3. Gerd A. S. Academic Lexicography as a System of Corpora [Akademicheskaya leksikografiya kak sistema korpusov]. Mezhdunarodnaya nauchnaya konferentsiya “Korpusnaya lingvistika – 2013” (Proceedings of the International Conference “Corpus Linguistics – 2013”). Saint Petersburg, 2013, pp. 247–248.

4. Dal V.I. Explanatory Dictionary of the Living Great Russian Language [Tolkovyy slovar zhivogo velikorusskogo yazyka]. In 4 vol. Moscow, 1863–1866.

5. Karaulov Y. N, Cherkasov G. A., Ufimceva N. V., Sorokin Y. A., Tarasov E. F. Russian Associative Dictionary [Russkiy assotsiativnyy slovar]. In 2 vol. Moscow, AST-Astrel, 2002.

6. Lyashevskaya O. N., Sharov S. A. Frequency Dictionary of Contemporary Russian based on the RNC Data [Chastotnyy slovar sovremennogo russkogo yazyka (na materialakh Natsionalnogo korpusa russkogo yazyka)]. Moscow, Azbukovnik, 2009, 1112 p.

7. Melchuk I. A., Zholkovsky A. K., Apresyan Y. D Explanatory Combinatorial Dictionary of Modern Russian. Semantico-syntactic Studies of Russian Vocabulary [Tolkovo-kombinatornyy slovar sovremennogo russkogo yazyka. Opyty semantiko-sintaksicheskogo opisaniya russkoy leksiki]. Wien, Wiener Slawistischer Almanach, 1984, 992 p.

8. Apresyan Y. D. (Ed.) New Explanatory Dictionary of Russian Synonyms [Novyy obyasnitelnyy slovar sinonimov russkogo yazyka]. Moscow, Wien, Yazyki slavyanskoy kultury, Venskiy slavisticheskiy almanakh, 2004, 1488 p.

9. Ozhegov S. I. Dictionary of the Russian Language. [Slovar russkogo yazyka] Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannykh i natsionalnykh slovarey, 1949, 968 p.

10. Polikarpov-Orlov F. P. Trilingual Lexicon [Treyazychnyy leksikon]. Moscow, 1704.

11. Dictionary of the Autobiography Trilogy by Maxim Gorky with Dictionary of Proper Names. [Slovar avtobiograficheskoy trilogii M. Gorkogo s prilozheniem Slovarya imen sobstvennykh]. Issue 1–6. Leningrad, Izdatelstvo LGU, 1974–1990.

12. Dictionary of the RussianAcademy [Slovar Akademii Rossiyskoy]. In 6 vol. Saint Petersburg, Imperatorskaya Akademiya Nauk, 1789–1794.

13. Evgeneva A. P. (Ed.) Dictionary of the Russian Language [Slovar russkogo yazyka]. In 4 vol. Moscow, Russkiy yazyk, 1981–1984.

14. Dictionary of the Church Slavonic and Russian Language [Slovar tserkovno-slavyanskogo i russkago yazyka]. In 4 vol. Saint Petersburg, Imperatorskaya Akademiya nauk, 1847.

15. Karaulov Y. N. (Ed.) Dictionary of Dostoevsky’s Language. Lexical Structure of Idiolect [Slovar yazyka Dostoevskogo. Leksicheskiy stroy idiolekta]. Moscow, Azbukovnik, 2001, 566 p.

16. Vinogradov V. V. (Ed.) Dictionary of Pushkin’s language [Slovar yazyka Pushkina]. In 4 vol. Moscow, Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannykh i natsionalnykh slovarey, 1956–1961.

17. Sklyarevskaya G. N. (Ed.) Explanatory Dictionary of the Russian Language of the End of XX Century. Language Changes. [Tolkovyy slovar russkogo yazyka kontsa XX veka. Yazykovye izmeneniya]. Saint Petersburg, Folio-Press, 1998, 700 p.

18. Ushakov D. N. (Ed.) Explanatory Dictionary of the Russian Language [Tolkovyy slovar russkogo yazyka]. In 4 vol. Moscow, Gosudarsvennyy institut “Sovetskaya entsiklopediya”; OGIZ; Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannykh i natsionalnykh slovarey, 1935–1940.

19. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by I. A. Kuprin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Kuprina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 2006, 551 p.

20. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by А. Р. Chekhov [Chastotnyy slovar rasskazov A. P. Chekhova]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 1999, 172 p.

21. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by L. N. Andreev [Chastotnyy slovar rasskazov L. N. Andreeva]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 2003, 396 p.

22. Grebennikov A. O., Martynenko G. Ya. (Ed.) Frequency Dictionary of the Short Stories by I. A. Bunin [Chastotnyy slovar rasskazov A. I. Bunina]. Saint Petersburg, Izdatelstvo Sankt Peterburgskogo universiteta, 2011, 296 p.

23. Frequency Dictionary of Lermontov’s Language [Chastotnyy slovar yazyka M. Yu. Lermontova]. Lermontovskaya entsiklopediya (Lermontov’s Encyclopedia). Moscow, Sovetskaya Entsiklopediya, 1981, pp. 717–774.

24. Sharov S. A. Frequency Dictionary of the Russian Language. [Chastotnyy slovar russkogo yazyka]. Available at: www.artint.ru/projects/frqlist.asp (accessed 27 February 2017).

 

© А. О. Гребенников, 2017

УДК 159.91; 159.98; 612.821

 

Забродин Олег Николаевич – Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук.

E-mail:ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,
тел.: 8 950 030 48 92

Авторское резюме

Предмет исследования: Обзор и анализ исследований В. С. Дерябина 20-40-хх гг. ХХ в. области медицинской, военной психологий и психологии труда ученого.

Результаты: Выполненные В. С. Дерябиным в середине 20-х гг. ХХ в. исследования психических нарушений у больных эпидемическим энцефалитом привели его к убеждению о важной роли аффективности (чувств, влечений и эмоций) в психической деятельности и поведении человека. С этих позиций он подошел в 1926 г. к написанию статьи «Задачи и возможности психотехники в военном деле». Главный вывод этой работы: в военной психотехнике оценка качеств военнослужащих только на основании показателей интеллекта представляется недостаточной и необходима разработка и оценка в экспериментальных условиях эмоционально-волевой сферы, в частности, влияния испуга на скорость психических и двигательных реакций. В отличие от традиционного мнения психологов, что психофизиологические показатели (темперамент, тип высшей нервной деятельности, конституция) не относятся к характеристике личности, В. С. Дерябин на примере воспоминаний об учителе – И. П. Павлове – показал значение этих показателей для творческой личности ученого.

Выводы: В. С. Дерябин в своих приоритетных работах в области прикладной психологии реализовал психофизиологический метод исследования и показал ведущее значение аффективности (чувств, влечений, эмоций) для психической деятельности и двигательных реакций.

 

Ключевые слова: прикладная психология; психофизиологический анализ; аффективность.

 

The Psycho-Physiological Approach of V. S. Deryabin to the Study of Applied Psychology

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – The First Saint Petersburg State Medical University Named after Academician Pavlov, Ministry of Public Health of Russian Federation, Anesthesiology and Resuscitation Department, senior collaborator, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8 Lew Tolstoy st., Saint Petersburg, 193232, Russia,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Subject of research: A review and analysis of V. S. Deryabin’s research in the 1920-1940s in the field of medical, military and occupational psychology of the scientist.

Results: In the middle of the 1920s V. S. Deryabin conducted the study of mental disorders of patients suffering from epidemic encephalitis. These investigations led him to the conviction that affectivity (feelings, inclinations and emotions) plays an important role in mental activity and human behavior. Using the data obtained, he wrote the article “Challenges and opportunities of psychotechnique in military affairs” in 1926. He drew to the conclusion that in military psychotechnique the evaluation of servicemen’s qualities only on the basis of IQs seemed to be insufficient. The development and assessment of emotional-volitional sphere and the effects of fear on the speed of mental and motor responses, in particular, were required under experimental conditions. The traditional view of psychologists consists in negation of psychophysiological parameters (temperament, type of higher nervous activity, constitution) in the characteristics of the individual. V. S. Deryabin, on the basis of the memoirs about his teacher – I. P. Pavlov, emphasized the importance of these indicators for the creative individuality of the scientist.

Conclusion: V. S. Deryabin in his priority works in the field of applied psychology adopted a psychophysiological method of research and stressed the importance of affectivity (feelings, inclinations, emotions) for mental activity and motor responses.

 

Keywords: applied psychology; psychophysiological analysis; affectivity.

 

В. С. Дерябин (1875–1955) – известный физиолог и психиатр, ученик и продолжатель дела И. П. Павлова. В его научных исследованиях ведущей была психофизиологическая проблема, изучение соотношения психического и физиологического в сознании и поведении человека. К изучению этой проблемы ученый подходил с позиций материалистического монизма и психофизиологического единства [7, 9, 10–13].

 

Согласно его представлениям и работам, проводимым с середины 20-х гг. прошлого века, для решения психофизиологической проблемы важнейшим является изучение аффективности – чувств, влечений и эмоций, поскольку они представляют собой по сути явления психофизиологические [см.: 9]. Хотя парадигмой психофизиологических исследований В. С. Дерябина является учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности (ВНД), им были выполнены также исследования в различных областях психологии. К области теоретической психологии принадлежат его монографии: «Чувства Влечения Эмоции» [4], первое издание которой относится к 1974 г., и «Психология личности и высшая нервная деятельность» [5], впервые опубликованная в 1980 г.

 

К 1926 г. – моменту написания работ В. С. Дерябина – прикладная психология была еще в зачаточном состоянии. Еще не существовало ее разделов – таких, как инженерная, медицинская, военная психология; они носили общее название «психотехника». Основы психотехники были заложены в начале ХХ века в Германии психотерапевтом А. Шаквитцем, который описал методику оценки психологической устойчивости вагоновожатых, включающую в себя, в частности, отсортировку тех, кто заведомо был не способен к этой профессии [1].

 

Статьи В. С. Дерябина, написанные в 1926 г.: «Задачи и возможности психотехники в военном деле», «Психотехническое обследование дорожного мастера», «Психотехническое обследование стрелочника» не были в свое время опубликованы. В. С. Дерябин в это время работал заместителем главного врача по медицинской части областной психиатрической больницы г. Томска и старшим ассистентом кафедры нервных и душевных болезней Томского государственного университета. При кафедре им была организована экспериментально-психологическая лаборатория, в которой была выполнена работа «О восприятии объемов», изданная в виде одноименной монографии [2]. Работа была выполнена с целью выяснения роли осязательных восприятий в развитии представлений пространства. С этой целью исследования были проведены у зрячих и слепых испытуемых. Было обнаружено, что у последних осязательные ощущения существенно не отличались от таковых у зрячих.

 

Интерес В. С. Дерябина к проблеме аффективности усилился в результате изучения им психических нарушений у больных с краевой патологией – исходных состояниях эпидемического энцефалита, поражающего стволовую часть мозга. У этих больных сохранялись такие показатели психики, как восприятие, устойчивость внимания, память, суждения и умозаключения. Однако глубокие нарушения были выявлены в эмоционально-волевой сфере: отсутствие высших интересов, равнодушие к родным – т. н. «эмоциональная тупость», пассивность [3].

 

Исследования, которые уместно отнести к области медицинской психологии, привели его к убеждению, что субстратом эмоций являются подкорковые образования головного мозга (ствол мозга), которые оказывают активирующее влияние на кору больших полушарий, мобилизуя тем самым интеллектуальные процессы и являясь, по выражению И. П. Павлова, «источником силы» [17] для нее.

 

Из этих позиций он исходил при написании статьи, посвященной военной психологии – «Задачи и возможности психотехники в военном деле» [6]. В. С. Дерябин отмечал, что психотехника в Красной Армии в средине 20-х гг. находилась «на пороге к делу». Психотехника имеет две главные задачи. Первая – анализ психофизиологических и физических требований, предъявляемых к различным видам военных профессий (авиация, артиллерия, пехота и др.). Вторая задача – выявление у военнослужащих качеств, необходимых для военной службы в различных родах войск, т. е. речь идет о профориентации, определении рода войск, в которых оптимально проявятся психические и физические качества испытуемых. Если до него упор делался в основном на такие психические свойства военнослужащих, как внимание, память, общее интеллектуальное развитие, быстроту реакции, то заслугой В. С. Дерябина является включение в этот набор эмоциональных, волевых и моральных качеств, что представляется особенно важным в военных условиях.

 

В. С. Дерябин поставил вопрос об изучении в военной психологии физиологии эмоций, в частности, состояния вегетативной нервной и эндокринной систем.

 

У животных в экстремальных ситуациях отмечены три вида реакций:

1) «двигательная буря» или борьба,

2) оцепенение, «затаивание» или «рефлекс мнимой смерти»,

3) бегство от опасности.

 

Эти реакции, выработанные эволюцией с целью победить врага или избежать опасности, являются проявлением базовых эмоций – страха, ярости и связаны с гиперактивацией симпатико-адреналовой системы [14].

 

У людей тормозная реакция – оцепенение, связанное с повышенным мышечным тонусом, физический и психический паралич, наблюдались во время землетрясений [19]. В военных условиях под влиянием страха отмечается тенденция к проявлению описанных выше реакций. Страх способен подавляться высшими эмоциями – чувствами долга и патриотизма. Поэтому В. С. Дерябин [6] приходит к выводу о том, что в военной психотехнике оценка качеств военнослужащих только на основании показателей интеллекта представляется недостаточной и необходима разработка и оценка в экспериментальных условиях эмоционально-волевой сферы, в частности, влияния испуга на скорость психических и двигательных реакций (курсив мой – О. З.).

 

Таким образом, ученый подчеркивает важность психофизиологической характеристики военнослужащих при определении их пригодности к несению военной службы в различных родах войск. При этом уделяет большое внимание соотношению эмоциональной и мыслительной сферы испытуемых, подчеркивая как положительную, так и отрицательную роль эмоций, которые могут способствовать успеху в минуту военной опасности, а могут и затормозить принятие быстрых решений.

 

К сожалению, статья «Задачи и возможности психотехники в военное время», написанная в 1926 г., была опубликована только в 2009 г. Статья получила признание в Интернете (на сайте «Русская семерка» в блоге: «Психотехники спецназа: как это работает»), где писалось следующее: «Первым из наших ученых, кто, опираясь на учение Шаквитца, занялся вопросами военной психотехники, был физиолог и психиатр В. С. Дерябин. Он доказал, что физические способности не всегда отражают потенциал солдат. При этом он писал: “Во время войны (Первой мировой – О. З.) на моих глазах два солдата, служившие нестроевыми, попали в команду разведчиков. Один оказался очень дельным на новом месте, а другой – выдающимся, до дерзости предприимчивым. И это сразу же изменило обстановку на данном участке фронта”. Ученый-психиатр сделал вывод, что в будущих войнах роль психотехники может стать решающей, особенно, когда речь идет о бойцах, выполняющих особо важные боевые задачи».

 

При подготовке статьи о военной психологии В. С. Дерябин детально ознакомился с книгой Вильгельма Оствальда «Великие люди» [15]. Книга, изданная периферийным Вятским издательством в 1910 г., давно стала библиографической редкостью и заслуживает переиздания. В ней представлен подробный анализ факторов, способствующих или препятствующих научной деятельности, а также условий работы исследователя, позволяющей делать великие открытия. В. С. Дерябина привлекла позиция автора книги – известного физикохимика, философа, лауреата Нобелевской премии, который считал, что как материя, так и психика являются проявлением различных видов энергии, что лишает их непреодолимой грани. В. Оствальд писал по этому поводу следующее. «Допущение психической энергии позволяет без натяжек и скачков присоединить психические явления к ряду других процессов природы, и применение основных законов энергетики к психическим явлениям делает возможным интегрирующую систематизацию последних» [15, с. 298]. Такая позиция могла быть близка В. С. Дерябину как последователю идеи психофизиологического единства. К сожалению, в книге известного психолога Михаила Григорьевича Ярошевского «История психологии» [18] нет даже упоминания об В. Оствальде.

 

Книга В. Оствальда оказалась полезной для В. С. Дерябина несколькими моментами. В. Оствальд убедительно показал бесполезность экспериментальной психологии для понимания человеческих поступков, которое (понимание) базируется скорее на жизненном опыте, чем на экспериментальных данных.

 

Другим важным моментом явился анализ предпосылок плодотворных научных исследований в различных странах, наличия в них государственных и общественных институтов, способствующих научной деятельности. В. Оствальд писал: «Наука отстает везде, где отсутствуют такие формы гражданской жизни, которые освобождали бы человека науки от повседневных забот. Университеты страдают от общей ограниченности бюджета, мешающей профессорам свободно отдаваться научной деятельности» [15, с. 313]. Это высказывание, сделанное в начале ХХ в., представляется актуальным и в наше время.

 

В. С. Дерябин рассматривал «человекознание» как науку о человеке, поэтому ему было близко высказанное В. Оствальдом в его книге представление о существовании известной совокупности опытных законов распознавания человека, которые можно собрать и привести в известный систематический порядок для создания базиса соответствующей науки.

 

Наряду с ролью государства и общества в развитии науки В. Оствальд в своей книге уделил большое внимание психограмме ученого, т. е. совокупности психических свойств, определяющих значимость и успех его научной деятельности. К этим свойствам он относил: ранние физическое и психическое созревание, пробуждение интереса к будущему предмету исследования (эмоциональная заряженность – О. З.), связанные с таким интересом наблюдательность, пытливость, также независимость суждений, определяющуюся независимостью характера, способность наблюдать факты и делать из них правильные выводы, высокую работоспособность, обусловленную хорошим физическим развитием, способность к длительной концентрации внимания, неустанное раздумье над проблемой. Гениальность В. Оствальд рассматривал как мозаичную совокупность благоприятных наследственных и социальных факторов. Но и при таком благоприятном сочетании наличие даже одного «слабого звена» портит всю картину и не дает «избраннику» создать гениальные произведения.

 

Взгляды В. Оствальда оказались близкими В. С. Дерябину, однако в описанной психограмме в своих работах он особое внимание уделил тем качествам выдающихся ученых, которые имеют психофизиологическую основу. Все эти качества в общем виде можно представить как проявление доминанты, ведущей потребности – докопаться до истины, понять сущность вещей. Эта потребность свойственна не всем людям и далеко не сразу реализуется в конкретной области науки.

 

В своей главной книге «Чувства. Влечения. Эмоции» [4] В. С. Дерябин изложил основы учения о физиологических основах аффективности и писал о том, что аффективность, сигнализируя о доминирующей потребности, интегрирует восприятие, внимание, отбор ассоциаций, память, психическую и двигательную активность с целью удовлетворения этой потребности. Сказанное в полной мере уместно отнести к потребности ученого «во всем дойти до самой сути».

 

Психограмма творческого работника, в частности, ученого, т. е. совокупность психических и психофизиологических свойств, определяющих значимость и успешность научной деятельности, о которой писал и В. Оствальд, давно интересовала В. С. Дерябина. Эта тема занимала его еще в средине 20-х гг., но к работе над ней он вернулся в 1949 г. при подготовке воспоминаний об учителе – Иване Петровиче Павлове [7]. Указанные исследования в наше время возможно отнести к области «психологии труда» в определении, данном в Большой советской энциклопедии 19691978 гг.: «Психология труда – отрасль прикладной психологии, изучающая психологические аспекты и закономерности трудовой деятельности человека».

 

Если психологи (Мясищев В. И., Платонов К. К. и др.) психофизиологические особенности человека – темперамент, тип ВНД, конституцию – не относили к характеристике личности, то В. С. Дерябин на примере И. П. Павлова показал важность этих свойств для успеха научных исследований.

 

В. С. Дерябин в своих воспоминаниях писал по этому поводу: «В психотехнике важно знать не только психограмму, то есть качества, которые требует данная работа, но и те личности, те психофизические конституции (курсив мой – О. З.), которые наиболее удачно справляются с данным видом труда. <…> Если изучается мозг ученых как субстрат умственной работы, то не меньший интерес имеет изучение психофизической личности (курсив мой – О. З.) великих ученых, ибо из такого изучения должен быть сделан ряд практических выводов, имеющих большое общественное значение.

 

У Ивана Петровича было пикническое сложение тела, хорошее здоровье, пламенный страстный характер с наклонностью к веселью и юмору, пламенная воля… Он говаривал, что чувство удовлетворенности от удачной мышечной работы, которое иногда носило характер «мышечной радости», было значительно ярче удовольствия от решения каких угодно умственных задач… Уже при игре в городки сказывался огромный азарт. Элемент активности, борьбы слишком глубоко был заложен в его натуре, и это сказывалось даже в мелочах и шутках. С детства у него наблюдалось сильное упорство в преследовании поставленной цели, какова бы она не была. В его увлечениях и играх сказывались существенные черты характера, которые и помогли ему в дальнейшем достигнуть блестящих результатов. Прежде всего, большой темперамент вызывал чрезвычайную страстность ко всякому делу, но эта страстность всегда сдерживалась и контролировалась. Ясно, что процессы сильного возбуждения достаточно хорошо регулировались собственным торможением» [7, с. 140–141]. Уместно сопоставить наиболее благоприятный в жизни и работе сангвинический темперамент И. П. Павлова с исследованным им сильным, уравновешенным и подвижным типом ВНД у собак, при котором сила процессов возбуждения уравновешивалась развитыми процессами торможения.

 

Сам И. П. Павлов в «Письме к молодежи» [16] отметил главные качества ученого, определяющие успех научной деятельности и в полной мере присущие ему самому: страстность в искании истины, скромность, объективность в оценке результатов своих трудов и в особенности – последовательность в накоплении знаний и фактов, в проведении научных исследований, основанную на бесконечном терпении. Нетрудно заметить, что описанные качества имеют психофизиологическую основу, что особенно подчеркивал В. С. Дерябин при анализе личности И. П. Павлова.

 

Литература

1. Баумгартен Ф. Психотехника. Исследование пригодности к профессиональному труду. Ч. I. – Берлин: Бюро иностранной науки и техники, 1922. – 248 с.

2. Дерябин В. С. О восприятии объемов. – Иркутск: Издательство Иркутского университета. – 1928. – 32 с.

3. Дерябин В. С. Эпидемический энцефалит в психопатологическом отношении // Сибирский архив теоретической и клинической медицины. – 1928. – Т. 3. – № 4. – С. 317–323.

4. Дерябин В. С. Чувства, влечения, эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. – М.: ЛКИ, 2013. – 224 с.

5. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность: Психологические очерки. – М.: ЛКИ, 2010. – 202 с.

6. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9. – В. 3–4. – C. 2598–2604.

7. Забродин О. Н. Воспоминания В. С. Дерябина об И. П. Павлове. Опыт психофизиологического анализа творческой личности учёного // Российский физиологический журнал им. И. М. Сеченова. – 1994. – Т. 80. – № 8. – С.139–143.

8. Забродин О. Н. «Письмо к молодежи» И. П. Павлова и три условия долголетия // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2000. –№ 1–2. – С. 207– 212.

9. 3абродин О. Н. Психофизиологическая проблема – сквозная в творчестве В. С. Дерябина // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. № 1 (3). – С. 128–146. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=949 (дата обращения: 01.12.2016).

10. Забродин О. Н. О жизненном и научном пути В. С. Дерябина (к 140-летию со дня рождения) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2015. – № 4 (10). – С. 84–114. – [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1923 (дата обращения: 10.12.2016).

11. Забродин О. Н. Психофизиологическая проблема и проблема аффективности: Викторин Дерябин: Путь к самопознанию – М.: ЛЕНАНД, 2017. – 208 с.

12. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. О жизни и научных трудах В. С. Дерябина (К 120-летию со дня рождения) // Журнал эволюционной биохимии и физиологии. – 1998. – Т. 34, № 1. – С. 122–128.

13. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. В. С. Дерябин – ученик и продолжатель дела И. П. Павлова // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2003. –№ 1–2. – С. 200–207.

14. Кеннон У. Физиология эмоций. – М. – Л.: Прибой, 1927. – 173 с.

15. Оствальд В. Великие люди. – Вятка: Вятское книгоиздательское товарищество, 1910. – 398 с.

16. Павлов И. П. Письмо к молодежи. Полное собрание сочинений. Т. 1. – М. – Л.: АН СССР, 1950. – С. 22–23.

17. Павлов И. П. Физиология и патология высшей нервной деятельности // Полное собрание сочинений. Т. 3. Кн. 2. – М. – Л.: Издательство АН СССР, 1950. – С. 383–408.

18. Ярошевский М. Г. История психологии. – М.: Мысль, 1985. – 576 с.

19. Störring G. Psychologie des menschlichen Gefühlslebens. – Bonn: Verlag von Friedrich Cohen, 1922. – 289 s.

 

References

1. Baumgarten-Tramer F. Psychotechnique. Professional Labor Fitness Research. Part 1 [Psikhotekhnika. Issledovanie prigodnosti k professionalnomu trudu. Ch. I.]. Berlin, Byuro inostrannoy nauki i tekhniki, 1922, 248 p.

2. Deryabin V. S. On the Perception of the Volumes [O vospriyatii obemov]. Irkutsk, Izdatelstvo Irkutskogo universiteta, 1928, 32 p.

3. Deryabin V. S. Epidemical Encephalitis in the Psychopathological Relation [Epidemicheskiy entsefalit v psikhopatologicheskom otnoshenii]. Sibirskiy arkhiv teoreticheskoy i klinicheskoy meditsiny (Siberian Archive of Theoretical and Clinical Medicine), 1928, Vol. 3, № 4, pp. 317–323.

4. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii: O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

5. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity: Psycho-Physiological Essays [Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost. Psikhologicheskie ocherki]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

6. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psikhotekhniki v voennom dele]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, № 3–4, pp. 2598–2604.

7. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Memories of I. P. Pavlov. The Experience of the Psycho-Physiological Analysis of the Creative Personality of the Scientist [Vospominaniya V. S. Deryabina ob I. P. Pavlove. Opyt psikhofiziologicheskogo analiza tvorcheskoy lichnosti uchenogo]. Rossiyskiy fiziologicheskiy zhurnal im. I. M. Sechenova (Russian Journal of Physiology), 1994, Vol. 80, № 8, pp. 139–143.

8. Zabrodin O. N. “Letter to the Young” by I. P. Pavlov and the Three Conditions of Longevity [“Pismo k molodezhi” I. P. Pavlova i tri usloviya dolgoletiya]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2000, № 1–2, pp. 207–212.

9. Zabrodin O. N. Psycho-Physiological Problem Is a Fundamental Problem in V. S. Deryabin’s Works [Psikhofiziologicheskaya problema – skvoznaya v tvorchestve V. S. Deryabina]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 1 (3), pp. 128–146. Available at: http://fikio.ru/?p=949 (accessed 01 December 2016).

10. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Life and Research (To Mark the 140-th Anniversary of His Birth) [O zhiznennom i nauchnom puti V. S. Deryabina (k 140-letiyu so dnya rozhdeniya)]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2015, № 4 (10), pp. 84–114. Available at: http://fikio.ru/?p=1923 (accessed 01 December 2016).

11. Zabrodin O. N. Psycho-Physiological Problem and the Problem of Affectivity: Victorin Deryabin: The Way to Self-Knowledge. [Psikhofiziologicheskaya problema i problema affektivnosti: Viktorin Deryabin: put k samopoznaniyu]. Moscow, LENAND, 2017, 208 p.

12. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. About V. S. Deryabin’s Life and Scientific Works (To the 120 Anniversary Since Birth) [O zhizni i nauchnykh trudakh V. S. Deryabina (K 120-letiyu so dnya rozhdeniya)]. Zhurnal evolyutsionnoy biokhimii i fiziologii (Journal of Evolutionary Biochemistry and Physiology), 1998, Vol. 34, № 1, pp. 122–128.

13. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. V. S. Deryabin – a Follower and Successor of I. P. Pavlov [V. S. Deryabin – uchenik i prodolzhatel dela I. P. Pavlova]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2003, № 1–2, pp. 200–207.

14. Cannon W. B. Physiology of Emotion [Fiziologiya emotsiy]. Leningrad, Priboy, 1927, 173 p.

15. Ostwald V. Great People [Velikie lyudi]. Vyatka, Vyatskoe knigoizdatelskoe tovarischestvo, 1910, 398 p.

16. Pavlov I. P. Letter to the Young [Pismo k molodezhi]. Polnoe sobranie sochineniy, T. 1 (Complete Works. Vol. I). Moscow – Leningrad, AN SSSR, 1950, pp. 22–23.

17. Pavlov I. P. Physiology and Pathology of Higher Nervous Activity. [Fiziologiya i patologiya vysshey nervnoy deyatelnosti]. Polnoe sobranie sochineniy, T. III, Kn. 2 (Complete Works, Vol. III, Book 2). Moscow – Leningrad, AN SSSR, 1951, pp. 383–408.

18. Yaroshevsky M. G. History of Psychology [Istoriya psihologii]. Moscow, Mysl, 1985, 576 p.

19. Störring G. Psychology of Human Emotional Life [Psychologie des menschlichen Gefühlslebens]. Bonn, Verlag von Friedrich Cohen, 1922, 289 p.

 

© О. Н. Забродин, 2016

УДК 303.822.3; 612.821

 

Забродин Олег Николаевич – Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. акад. И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6/8,

тел.: +7 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Анализ личности В. С. Дерябина – физиолога и психиатра – ученика И. П. Павлова, ученого и человека.

Результаты: Мировоззрение В. С. Дерябина с юности формировалась под влиянием революционных демократов Чернышевского, Добролюбова, Писарева, для которых были характерны естественно-научный образ мышления и гуманизм. Гуманизм определил его стремление к познанию закономерностей психической жизни и поступков людей с целью уберечь их от многих иллюзий и ошибок в построении своей жизни. Любовь к страждущему человеку определила для него выбор специальности – психиатрии. Научное мировоззрение В. С. Дерябина было связано, в первую очередь, с работой у И. П. Павлова. Дальнейшие его научные исследования постоянно связаны с учением И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и о роли в ней подкорковых образований головного мозга с их функцией – чувствами, влечениями и эмоциями (аффективностью). Научной парадигмой В. С. Дерябина являлся диалектический материализм. Для личности ученого был также характерен патриотизм, проявившийся в особенности во время Великой Отечественной войны, а также в его психофизиологических работах («О Я», «О счастье» и др.). Единство научной личности В. С. Дерябина проявилось в том, что он последовательно применил системный психофизиологический метод исследования к изучению аффективности, проблем психологии и социальной психологии.

Выводы: Единство личности В. С. Дерябина, человека и ученого, проявилось в конечной цели его научных исследований – через познание закономерностей психической жизни человека уберечь его от многих заблуждений и ошибок.

 

Ключевые слова: личность; гуманизм; диалектический материализм; психофизиологический метод исследования; патриотизм.

 

V. S. Deryabin as a Person and a Scientist

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – Pavlov First Saint Petersburg State Medical University, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Research Worker, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6/8 Lva Tolstogo str., Saint Petersburg, Russia, 197022,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Subject of research: Analysis of personality of V. S. Deryabin as a scientist and a person. He is the physiologist and psychiatrist – pupil of I. P. Pavlov.

Results: The worldview of V. S. Deryabin from his youth was influenced by the revolutionary democrats Chernyshevsky, Dobrolyubov, Pisarev, which were characterized by natural-scientific way of thinking and humanism. Humanism has defined his aspiration to cognition of the laws of mental life and actions of people. Deryabin’s aim consists in the protection of people from the many illusions and errors in the construction of his life. The love to suffering man determined his choice of specialization in psychiatry. The scientific worldview of V. S. Deryabin has been associated primarily with the work in I. P. Pavlov’s laboratories. His further researches were connected constantly with the doctrine of I. P. Pavlov about the higher nervous activity and with the role of sub cortical structures of the brain and its functions – feelings, inclinations and emotions (affectivity). A scientific paradigm of V. S. Deryabin was dialectical materialism. The personality of scientist was also characterized by patriotism, manifested in particular during the Great Patriotic war, as well as in his psycho physiological works (“About Ego”, “About happiness”, etc.). The unity of scientific personality of V. S. Deryabin was evident in his apply of a systemic psycho physiological method to the study of affectivity, as well as to problems of psychology and social psychology.

Conclusion: The unity of personality of V. S. Deryabin manifested in the final goal of his research – to through the knowledge of the laws of human mental life in order to save people from many errors and mistakes.

 

Keywords: personality; humanism; dialectical materialism; psycho physiological method of research; patriotism.

 

Викторин Сергеевич Дерябин – известный физиолог и психиатр, вслед за своим учителем И. П. Павловым посвятивший научную жизнь изучению физиологических основ психической жизни человека [11–13].

 

Психофизиологический компонент личности В. С. Дерябин отразил в работах 40-х годов ХХ века: в очерке «О Я» [3; 7], а также в воспоминаниях об И. П. Павлове [9]. Хотя В. С. Дерябин в очерке «О Я» не употребляет термин «личность», однако этой категории вполне соответствует его понимание Я в социопсихофизиологическом единстве последнего.

 

Прежде всего следует остановиться на семантике понятия «личность». В определениях этого понятия отразились противоречия между социологизмом и психологизмом в его трактовке. Согласно определению, данному в Новейшем философском словаре 1998 г., личность – сугубо социальное явление: «Личность – понятие, выработанное для отображения социальной природы человека, рассмотрения его как субъекта социокультурной жизни, определения его как носителя индивидуального начала, самораскрывающегося в контекстах социальных отношений, общения и предметной деятельности» [14, с. 109]. Другое определение понятия «личность» существует в психологии (см. Википедия): «Личность – это совокупность выработанных привычек и предпочтений, психический настрой и тонус, социокультурный опыт и приобретённые знания, набор психофизических особенностей человека, определяющих повседневное поведение и связь с обществом и природой». Обращает на себя внимание известная противоречивость приведенных дефиниций. Если первое определение – крайне социологизировано, то во втором уже отмечаются психофизиологические особенности человека.

 

В воспоминаниях о своем учителе в области физиологии И. П. Павлове В. С. Дерябин писал: «Личные воспоминания об ученом должны дать то, что не дают его труды – дать представление о личности. Жизнь ученого – его труды (курсив мой – О. З.)» [9, с. 140]. Данное им определение полностью относится и к самому автору этого определения. В его работах, посвященных изучению человека – «человекознанию», с особенной полнотой отразилась личность автора – гуманиста.

 

Примером анализа творческой личности ученого, проведенного В. С. Дерябиным, служат его воспоминания об И. П. Павлове [9]. И. П. Павлов был для В. С. Дерябина примером ученого, посвятившего жизнь познанию материальных основ психической жизни человека. В этом отношении В. С. Дерябин был поистине продолжателем дела своего учителя, воспринявшим многие черты его личности. Следует упомянуть, прежде всего, о большой целеустремленности В. С. Дерябина, сочетающейся с концентрацией внимания на решении конкретных задач исследования, самоотверженность, отсутствие тщеславия, стремление не останавливаться на достигнутом, не уставать учиться, узнавать новое по изучаемой проблеме и в науке в целом.

 

Вслед за И. П. Павловым В. С. Дерябин ставил перед собой большие цели: понять, что является двигателем человеческих мыслей и поступков; что такое «Я» в социопсихофизиологическом понимании; дать всесторонний научный анализ счастья как переживания и социального явления; ответить на вопрос о путях передачи социальных влияний на психику.

 

Постановка значительных целей контрастировала с ограниченностью возможности их достижения. Особенностью натуры Викторина Сергеевича явилась способность не впадать в депрессию при неудачах в работе, не унывать. В этом отношении он был близок к «солнечным натурам» по О. Бумке, о которых писал в очерке «О счастье», вошедшем в монографию «Психология личности и высшая нервная деятельность» [3; 7].

 

В качестве обязательного свойства Я – личности В. C. Дерябин отмечает единство психических процессов – внимания, аффективности (чувств, влечений, эмоций), мышления, памяти, воли, психической и физической активности. По В. С. Дерябину, интегрирующая роль при этом принадлежит аффективности.

 

Другим непременным свойством личности является непрерывность жизненного пути – «линия жизни». Такой непрерывности способствует постановка жизненной цели, «сверхзадачи» по К. С. Станиславскому, которая определяет психическую и физическую активность человека в течение всей жизни. Мне Викторин Сергеевич писал в связи с этим: «…кто ставит в жизни мелкие цели, тот мелочи и добьется» [4, с. 74].

 

По В. С. Дерябину, постановка цели, какой бы высокой она ни была, определяется аффективностью. Представляется, что и у В. С. Дерябина постановка цели определялась любовью к человеку, к конкретным людям, его стремлением избавить их от многих заблуждений и ошибок. Такой «сверхзадачей» для В. С. Дерябина, думается, послужил воспринятый им в юности призыв Сократа «Познай самого себя», а отсюда – и других людей. И этой, без преувеличения, великой цели были подчинены жизненные устремления ученого, и которые укладываются в понятие «линия жизни».

 

Другой непременной чертой личности В. С. Дерябина являлся патриотизм. Это свойство личности проявлялось не только в его убеждениях, но и в самоотверженной работе во время Великой Отечественной войны в качестве врача.

 

Хотя в личности В. С. Дерябина ученый и человек были едины, однако непосредственные воспоминания о нем могут дать представление о его личности в контексте трудного времени, в котором он жил. В этом отношении вспомнилось название книги воспоминаний об отце сына Ф. Д. Рузвельта Элиота «Его глазами», вышедшей в свет у нас в 1946 году [15]. Поистине, трудно короче и более емко назвать книгу воспоминаний о ком-то. Так и в воспоминаниях о В. С. Дерябине – человеке, для меня – моем деде, хочу представить его отношение к событиям современности, к людям, к искусству – литературе, театру, кино, музыке. Хотя эти воспоминания носят отрывочный характер, но, тем не менее, позволяют собрать мозаичную картину черт личности ученого и человека.

 

Готовя к печати работы Викторина Сергеевича, перечитывая их, невольно смотрел на них его глазами. Так было при написании статьи «Творчество Л. Н. Толстого в психофизиологосоциологических исследованиях В. С. Дерябина» [10]. Сходство В. С. Дерябина с Л. Н. Толстым во взгляде на человека как на природное существо поразило меня в «Эпилоге» В. С. Дерябина [5], в котором его взгляд на человека и его судьбу так схож с мыслями молодого героя «Казаков» Л. Н. Толстого Дмитрия Оленина.

 

Викторин Сергеевич, семья которого была близка к разночинной интеллигенции, наиболее ценил и знал русскую художественную литературу. Его знакомство с ней относится к 80–90-м годам ХIX в. и к началу ХХ в. В «Письме внуку» дед писал мне о том, что ряд поколений русской интеллигенции воспитывался на произведениях Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Л. Толстого. Разночинная интеллигенция зачитывалась Писаревым, Чернышевским, Добролюбовым, Некрасовым, в произведениях которых были отображены животрепещущие вопросы, стоявшие перед царской Россией.

 

Русская литература, проза, поэзия поистине неохватны, поэтому вспоминаются лишь эпизоды откликов, реакций В. С. Дерябина на те или иные произведения, отражавшие резонанс их содержания с его эмоциональным состоянием. Пушкина и Лермонтова он особенно любил мне декламировать. «Бориса Годунова» дед часто цитировал:

«Да, жалок тот, в ком совесть не чиста!».

«Учись, мой сын: наука

сокращает нам опыты быстротекущей жизни».

 

Порывисто вставая с постели, стараясь стряхнуть онемение и застой крови в ногах, он взбадривал себя пушкинскими словами:

«Царевич я. Довольно,

стыдно мне пред гордою полячкой унижаться».

 

С особенной проникновенностью он декламировал стихи Лермонтова. Читал для себя, но и для меня – 12–13-летнего, начиная с расстановкой:

«Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой…».

 

Затем, с нарастанием в голосе:

«Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой…».

 

И, наконец, голос его возвышался до патетического восклицанья:

«Но я люблю – за что, не знаю сам –

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям…».

 

Напротив, при сниженном, угнетенном настроении, характерном для него в последние годы жизни, он вспоминал:

«И скучно, и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…».

 

В ответ на концовку этого стихотворения:

«И жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг,

Такая пустая и глупая шутка…»,

я со своей детской непосредственностью к нему: «Дедушка, а кто это сказал?». И он в ответ, шутливо: «Это сказал один недотепа!» – отнюдь не как проявление неуважения к поэту, а как отрицание его негативного восприятия жизни.

 

Печально и задумчиво он читал, опять же, как бы для себя:

«Печально я гляжу на наше поколение

Его грядущее – иль пусто, иль темно

Меж тем под бременем познания и сомнения

До времени состарилось оно…».

 

Эти пророческие слова Лермонтова не раз приходят на память в наше время и, видимо, не мне одному…

 

Любил он читать для меня лермонтовскую «Песню про купца Калашникова». Яркие картины произведения представлялись моему воображению, а зримые формы их нашел в иллюстрациях к этой поэме Виктора Васнецова.

 

Когда в 5 классе «проходили» основы русской классической литературы, то дедушка, как я его называл, вспоминал свои любимые произведения. Для него они были не только источником эстетического наслаждения, но и содержали моральные основы человеческих отношений. При этом в качестве негативных примеров он приводил из Гоголя: «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Ревизора», «Мертвые души» «с их Чичиковыми и Сквозник-Дмухановскими».

 

Любил он с детских лет и Н. А. Некрасова, декламировал из «Железной дороги»:

«Все хорошо под сиянием лунным

Всюду родимую Русь узнаю…».

 

А со мой сообразно возрасту читал: «Генерал Топтыгин», «Дед Мазай и зайцы» и т. п.

 

В 40–50-е гг. прошлого века Ф. М. Достоевского в школах не проходили, и разговоров о нем с дедом не помню, но на него он неоднократно ссылался в своих работах, приводя примеры социальных эмоций: самолюбия, тщеславия, лести.

 

Близок ему был и И. С. Тургенев, «Записки охотника» – не только из-за художественных достоинств, но и потому, что дед в молодости был страстным охотником. И, конечно, – «Как хороши, как свежи были розы» из «Стихотворений в прозе». Это восклицание не раз слышал от представителей старшего, дореволюционного поколения. Из тех же «Стихотворений в прозе» («Собака») нашел в его «Письме» краткое изложение следующего высказывания Тургенева: «Смерть налетит, махнет… своим холодным широким крылом… И конец! Кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек?». Этот отрывок прозвучал в 1965 г. темным зимним утром в выступлении по радио известного исторического писателя Ольги Форш с ее рассказом о недавней поездке на Каменный остров к «Петровскому дубу». В том же году узнал о кончине О. Д. Форш. Таким образом, это выступление свидетельницы «Серебряного века», пережившей большинство своих современников, оказалось прощальным.

 

Всеволод Гаршин был одним из самых любимых писателей Викторина Сергеевича. Содержание его рассказа «Красный цветок» он воспринимал не только как аллегорию борьбы с «мировым злом», но и как психиатр. Мама вспоминала, что отец, Викторин Сергеевич, восхищался верным описанием состояния маниакального возбуждения у героя этого рассказа. Помню, как дед читал мне «Attalea princeps» В. Гаршина как символ самопожертвования в стремлении к свободе.

 

Особенно близок был В. С. Дерябину, взгляды которого формировались в 90-е годы XIX века, А. П. Чехов. На него он много ссылался в очерке «О счастье» в разделе «Иллюзии и самообманы во взглядах на счастливую жизнь». М. Горький был ему гораздо менее близок. Такое различие в восприятии обоих писателей представителями до- и послереволюционного поколений отметил А. И. Солженицын в рассказе «Случай на станции Кречетово».

 

В особенности ценил В. С. Дерябин В. Г. Короленко – продолжателя народнической традиции в литературе. Российская провинция 1890–1900-х годов XIX в. находилась под сильным влиянием народничества, а затем – эсеров, влияние которых испытал и В. С. Дерябин – питомец маленького западносибирского города Шадринска.

 

Одним из писателей, к которым неоднократно обращался В. С. Дерябин, был Викентий Викентьевич Вересаев. Он был близок В. С. Дерябину не только как писатель, но и как современник и врач. Книга В. В. Вересаева «Воспоминания» появилась в 1936 г., в разгар работы В. С. Дерябина над очерком «О счастье», в который, как и в очерк «О Я», он вставил отрывки из этой книги. Она оказалась близка В. С. Дерябину не только по работе, но и «по жизни». Близок этот писатель был деду и как обучавшийся в Дерптском (Юрьевском, Тартуском) университете (в котором через пять лет стал учиться и сам В. С. Дерябин) и как оставивший яркие воспоминания о лекциях и разборе психических больных Эмилем Крепелиным.

 

«Воспоминания» В. В. Вересаева были в известной мере и воспоминаниями В. С. Дерябина об общественной обстановке последней четверти XIX в. в России, ибо жили они и формировались как личности в мрачную эпоху царствования Александра III. Оба могли сказать о себе словами Александра Блока: «Мы – дети страшных лет России…». В наше время во взгляде на эту эпоху негативные ее стороны у нас в стране остаются в тени, а превалирует сугубо имперский аспект, выразившийся в словах Александра III: «У России нет союзников, кроме армии и флота».

 

В. В. Вересаев в своей книге вспоминает поэтов – кумиров студенческой молодежи 80-х годов – Надсона, Минского, писателей – Гаршина, Глеба Успенского. Дед любил время от времени, быть может, в порядке утешения меня, огорченного детскими неудачами, задумчиво декламировать, наверное, самое известное стихотворение Семена Надсона:

«Друг мой, брат мой,

усталый страдающий брат

Кто бы ты ни был, не падай душой…».

 

Cоветская литература 40–50-х годов XX века и ее представители – лауреаты Сталинских премий (Семен Бабаевский, Михаил Бубеннов, Елизар Мальцев, Федор Панферов и др.) были далеки от должного писательского профессионализма. Отмечал дед роман П. А. Павленко «Счастье», но не из-за его каких-либо художественных достоинств, а в связи с давнишним научным интересом к этому явлению. На сером фоне современных советских писателей, как вспоминала слова отца моя мама Нина Викториновна, В. В. Вересаев представлялся ему выдающимся писателем.

 

Романы Ильи Эренбурга, так популярные в 40–50-х годах – годы холодной войны – «Падение Парижа», «Буря» – он не любил, быть может, потому, что действия их происходили, главным образом, в отрыве от родной почвы. Как-то он обратил мое внимание на статью И. Г. Эренбурга в «Литературной газете» и отметил калейдоскопичность событий и мест, характерных для этого писателя.

 

Зарубежную художественную литературу дед знал значительно хуже и редко на нее ссылался. Как упоминалось, это отражало в известной степени круг художественных пристрастий провинциальной интеллигенции, из которой он вышел. Известным исключением из этой тенденции являлся Максимилиан Александрович Волошин, приехавший в Московский университет из Коктебеля, что поблизости от Феодосии – тогдашнего небольшого города Восточного Крыма. М. А. Волошин, как ярко вспоминала Марина Цветаева в своем эссе «Живое о живом», был воспитан на западной, и в первую очередь – французской литературе, язык страны которой он знал в совершенстве. Возможно, В. С. Дерябин встречался с М. А. Волошиным на Всероссийском съезде студенческих землячеств в Москве в 1899 году. За участие в этом съезде М. А. Волошин, как и другие студенты-бунтари, среди которых был и В. С. Дерябин, были исключены из Университета и высланы под гласный надзор полиции по месту жительства. Думается, поэзия Максимилиана Волошина, проникнутая болью за судьбы России, была близка В. С. Дерябину, хотя свидетельств этому, к сожалению, не сохранилось.

 

В первой половине 50-х гг. было, казалось, далеко от какого-либо обновления общественной жизни, а ведь дед не дожил всего один год до исторического февральского ХХ съезда КПСС 1956 года. Как бы он отнесся к этому историческому событию и разоблачению «культа личности Сталина и его последствий»? В. С. Дерябин вступил в КПСС только после выхода на пенсию, когда, по словам его, обращенным к племяннику Л. Н. Дерябину, он тем самым только оформил свои убеждения. И, действительно, его крупные научные работы основаны на марксистко-ленинской философии. Сам факт вступления в партию только в конце жизни косвенно говорит о том, что сделано это было отнюдь не из карьеристских побуждений, и о том, что не все в политике партии он одобрял.

 

Когда Сталин умер, то он сказал мне: «Ленин умер – ему построили мавзолей. Сталин умер – что ему построят – пирамиду?». В этих словах я почувствовал осуждение им возвеличивания Сталина. «Ссылку» маршала Г. К. Жукова в периферийный Одесский военный округ он связывал с тем, что Сталин не любил разговоров о том, что победе в войне мы обязаны в первую очередь Г. К. Жукову. Возможно, эта версия была подброшена «органами» и пущена в народ с целью оправдать опалу Г. К. Жукова. Вероятно, В. С. Дерябин принял подобную версию, как и большинство граждан страны в ту пору.

 

Не думаю, что он поверил в обоснованность обвинений и массового уничтожения «ленинской гвардии», в частности, Н. И. Бухарина. Работы его он высоко ценил, цитировал его слова на одном из выступлений в своей статье 1931 года «Задачи Восточно-Сибирского научно-медицинского общества» [1]. Моя тетя – Галина Николаевна Поршнева, студентка 1 курса Института иностранных языков в нашем городе, обратилась в 1949 г. к Викторину Сергеевичу с просьбой порекомендовать ей литературу по марксистко-ленинской философии. Он предложил ей из имеющихся у него книг «Философские тетради» Ленина под редакцией Н. И. Бухарина. В ответ на настороженную реакцию тети он ответил, что Бухарин был видным теоретиком марксизма.

 

Характерен пример, дающий представление о взглядах В. С. Дерябина, которые он вынужден был скрывать. Мой школьный друг Валерий, эрудицией которого я восхищался, похвалил А. Я. Вышинского, тогдашнего министра иностранных дел, за его высокую работоспособность: «Работал даже в самолете!». Когда я передал эти слова деду, тот задумчиво ответил: «История еще в этом разберется и все поставит на свои места!». Очевидно, он видел сфабрикованность судебных процессов против представителей «ленинской гвардии» и не верил в обвинения, которые были выдвинуты против Н. И. Бухарина и его товарищей. Убежден, что разоблачение сталинских репрессий он воспринял бы с полным пониманием. Думается, он хорошо понимал различие между Лениным, допускавшим проявления партийной демократии в виде дискуссий, и диктатурой Сталина.

 

Не могу не упомянуть еще об одном характерном эпизоде. По словам мамы, отец до войны выступал с популярными лекциями на темы: «Мозг и психика», «Душа и мозг» (последнее – название его статьи 1940 г.). В одной из лекций он назвал по какому-то случаю Петра I «Петром Великим». Его вызвали в соответствующие органы и отстали от него только тогда, когда он нашел у Маркса, что тот называл Петра подобным образом.

 

Доктор медицинских наук Б. Ф. Сергеев, автор многих книг по нейрофизиологии, с которым В. С. Дерябин работал в физиологическом отделе Естественно-научного института им. Лесгафта АПН СССР, вспоминал, что В. С. Дерябин проводил политинформации с сотрудниками отдела, проявляя большую эрудицию в вопросах философии, внутренней и внешней политики.

 

Не будет большим преувеличением сказать, что В. С. Дерябин был «человеком государственного ума», наделенным большим социальным чувством. Достаточно обратиться к его статьям 20–30-х годов: «Задачи и возможности психотехники в военном деле», 1926 [6] и «Задачи Восточно-Сибирского научно-медицинского общества» [1]. Уместно напомнить, что, будучи деканом лечебно-профилактического факультета Иркутского госуниверситета, он был одним из создателей Восточно-Сибирского медицинского института, а также Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества.

 

Это свидетельствовало о том, что В. С. Дерябин обладал способностями организатора научной и лечебной работы. К сожалению, они в дальнейшем не нашли применения. Следует отметить, что хорошие организаторские способности порой бывают свойственны людям, обладающим высоким честолюбием, которое, как и карьеризм, не были свойственны Викторину Сергеевичу. Честолюбие он порицал в очерке «О гордости» («Об эмоциях, порождаемых социальной средой») [8]. В «Письме» он, вспоминая работу у В. П. Сербского, осуждал выслуживание и карьеризм некоторых из его сотрудников.

 

Уже писал о том, что дед был прирожденным воспитателем, что я ощущал при непосредственном общении с ним и что особенно проявилось в «Письме». Насколько вынес из общения с дедом, он был лишен музыкального слуха. В «Письме» он почти не писал о музыке, хотя хорошо понимал ее значение в культурном развитии человека. Сам он иногда что-то напевал про себя. Вспоминаю: «Тореадор, смелеэеее…Тореадор! Тореадор!» из «Кармен» Ж. Бизе или русскую песню «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке».

 

Дед стремился меня, ребенка 7–8 лет, приобщить к музыке, опере и балету. Первым нашим посещением была Оперная студия Консерватории с «Царской невестой» Н. А. Римского-Корсакова. Сидели мы в одном из первых рядов и вспоминаются роскошные на мой детский взгляд декорации и костюмы, а музыка, которую впоследствии полюбил, совсем не запомнилась. Следующим посещением был «Щелкунчик» П. И. Чайковского в тогдашнем Театре оперы и балета имени Кирова (теперешнем Мариинском театре).

 

Видимо, балет ему был не особенно близок, в отличие от оперы, в которой он видел, в первую очередь, драматическое действие. В 50-е годы практиковались телевизионные трансляции оперных спектаклей из тогдашнего «Кировского» театра. Помню, дед во время одной из таких трансляций записывал слова из предсмертной арии Ивана Сусанина из одноименной оперы М. И. Глинки. Парадоксально, но в период перестройки и демократизации опере вернули предложенное Николаем I название «Жизнь за царя».

 

Влияние музыки на человека В. С. Дерябин рассматривал, в частности, как проявление «динамогенного действия эмоций» на организм. В статье «Эмоции как источник силы» [2] он приводит пример из рассказа В. М. Гаршина «Из воспоминаний рядового Иванова» о том, как строевая песня придавала силы уставшим солдатам во время Русско-Турецкой войны.

 

Всенародная популярность Леонида Утесова удивляла деда, и он стремился понять, в чем причина загадочной любви к певцу, наделенному слабыми вокальными данными. Видимо, секрет этот – опять же в эмоциональном восприятии: единстве задушевного, порой – надрывного голоса с прочувственным содержанием его песен.

 

В 40–50-е годы прошлого века кино у нас вмещало в себя ряд функций, и в первую очередь, – идеологическую, связанную с ней воспитательную и затем – развлекательную. В некотором роде кинотеатры в ту пору выполняли функцию храмов, где души очищались от негативных эмоций обыденной жизни. Представляется, что приобщение к кино было в ту пору уходом от жизни трудной, для большинства – бедной как в материальном отношении, так и скудной событиями. Тут следует добавить тревожную атмосферу холодной войны, от которой хотелось бежать в оазисы кинотеатров. В первое десятилетие после войны наших фильмов было очень мало, да и, появившись, они шли по две недели подряд в одних и тех же кинотеатрах. Повторяли старые довоенные фильмы, в особенности на киноутренниках, предназначенных для школьников: «Чапаев», «Богатая невеста», «Трактористы», «Семеро смелых» и др. Почти не было новых отечественных комедий, чем можно объяснить небывалый успех фильма «Карнавальная ночь» Эльдара Рязанова, появившегося в 1956 г.

 

Выходом из положения служила демонстрация «трофейных» – голливудских фильмов. Трофейными они назывались потому, что перед демонстрацией каждого из них шли титры: «Этот фильм взят в качестве трофея при освобождении Берлина Советской армией». Фильмы эти шли с субтитрами, дававшими далеко не полный перевод разговорного текста. Наряду с ними демонстрировались немецкие фильмы, снятые в фашистской Германии в 30-х и первой половине 40-х годов. Шли не только немецкие музыкальные комедии вроде «Девушки моей мечты», но и серьезные фильмы, обличающие английский империализм («Восстание в пустыне», «Школа ненависти», «Трансвааль в огне», «Гибель Титаника»), которые оказались востребованными в период «холодной войны». Фильмы эти, в отличие от голливудских, дублировались часто известными драматическими артистами. С дедом мы смотрели, в основном, советские фильмы, которые шли в кинотеатре «Баррикада», что был на углу ул. Герцена (ныне – Большая Морская ул.) и Невского. Ему это было удобно, потому что он с 1944 по 1948 гг. непосредственно работал в Институте физиологии им. Павлова АН СССР, что находится поблизости от кинотеатра – на набережной Макарова. Тогда-то после его работы мы смотрели большую часть фильмов. Были это: «Каменный цветок» по П. Бажову (один из немногих в ту пору цветных фильмов) с Тамарой Макаровой, «Белый клык» по Д. Лондону с Олегом Жаковым, «Сын полка» по В. Катаеву с Николаем Гриценко. В других кинотеатрах смотрели: «Рядовой Александр Матросов». «Миклухо-Маклай», «Крейсер Варяг». По поводу последнего фильма дед вспоминал, как после гибели героического крейсера капитана «Варяга» В. Ф. Руднева с командой торжественно встречали в Одессе. Уже название просмотренных фильмов говорит о том, что дед хотел воспитать во мне чувство патриотизма и расширить кругозор подростка. Из зарубежных фильмов запомнился немецкий фильм «Охотники за каучуком» 1938 г. о приключениях в джунглях Амазонки искателей каучукового дерева. Тогда в давке у кассы кинотеатра «Колизей» у деда украли бумажник с деньгами, паспортом и билетами в кино. Несмотря на это, в кинозал нас пропустили.

 

В последние годы жизни деда, – в 1951–1954-й, – запомнились передачи тогдашнего ленинградского телевидения. Телевизор у деда был одним из первых выпусков – «Т 2» с маленьким экраном, что требовало использования большой стеклянной линзы, наполненной водой. В телевизоре постоянно что-то ломалось, что требовало частого вызова «телевизионного мастера».

 

В 50-е годы по телевизору демонстрировали фильмы, только что вышедшие на экраны кинотеатров. При значительной посещаемости последних и малом количестве телевизоров не было конкуренции между этими двумя источниками информации. Вспомнился увиденный по телевидению фильм Рене Клемана «У стен Малапаги» и дед, сидящий в мягком глубоком кресле с подлокотниками в вязаной тюбетейке, прикрывающей лысину, которая у него мерзла, чего я по малости лет не мог понять. В ту пору преобладали фильмы итальянского неореализма: «Под небом Сицилии», «Нет мира под оливами», «Дорога надежды», «Рим в 11 часов» и другие. Наши зрители смотрели эти фильмы лучших режиссеров и от души сочувствовали бедным итальянцам, страдающим под гнетом мафии.

 

Тогда же появились фильмы-спектакли лучших московских театров по пьесам Грибоедова, Островского, Горького и др. С дедом смотрели «Анну Каренину» по Л. Н. Толстому и «Враги» А. М. Горького с участием Аллы Константиновны Тарасовой, к тому времени несколько располневшей. По воспоминаниям мамы, А. К. Тарасова казалась ей в исполнении Анны истеричной, что не соответствовало ее представлениям об Анне Карениной.

 

Незаметно от кино перешел к театру. Работая в Москве в качестве психиатра в клинике В. П. Сербского в 1910–12-х годах, В. С. Дерябин часто посещал московские театры – Большой, МХАТ, впечатления от игры актеров которого сохранились у него на всю жизнь. Незабываемое впечатление на него в ту пору произвела игра Ф. И. Шаляпина в «Борисе Годунове». Он показывал мне в учебнике психологии фото Шаляпина в этой роли и говорил, что по его игре можно наглядно судить о выражении душевных волнений – эмоций. О его любви к МХАТу говорит сохранившийся в его библиотеке «Ежегодник Художественного театра за 1947 год», посвященный 70-летию любимого актера – Василия Ивановича Качалова. Видимо, по совету деда мама свела меня на «Синюю птицу» Метерлинка во время гастролей МХАТа в Ленинграде.

 

Любил он в московский период бывать и в Третьяковской галерее, репродукции картин которой в виде открыток хранились у нас в альбоме. В особенности любил он Репина, Шишкина, Левитана. Айвазовского, Ярошенко. Дома на стене у него висели две репродукции под стеклом в бархатных рамах – «Черное море» Айвазовского и «Золотая осень» Левитана. К моему удивлению, он, воспитанный на традиционной русской живописи, с большим интересом отнесся к современной западной живописи, посещал Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (до революции – Музей изящных искусств им. императора Александра III). Там я увидел репродукции картин постимпрессионистов Гогена и Сезанна.

 

Хотел он приобщить меня и к живописи: часто мы посещали Русский музей, и он много рассказывал не только о содержании картин, но и об истории России.

 

В целом дед Викторин выступал как ненавязчивый воспитатель, отнюдь не ущемляя на то права родителей. В особенности запомнилось стремление его воспитать во мне внимание к конкретным людям, кто бы они ни были. Хорошо запомнился, казалось бы, незначительный эпизод. На даче в Зеленогорске, которую дед и мои родители снимали в 1954 г., гостили сестра мамы Ольга Викториновна с мужем Михаилом Власовичем (дядей Мишей) и двумя детьми – Леной и Ирой. Об Ольге Викториновне следовало бы написать особо: в 1941 г. она вместе со студентами и преподавателями Первого ЛМИ была эвакуирована в Кисловодск и позднее оказалась на оккупированной немцами территории. В 1947 г. она закончила Первый ЛМИ и по распределению была направлена в Казахстан, в город Кзыл-Орду, где, выйдя замуж, проработала в качестве окулиста более полувека в тяжелых климатических условиях. В частности, она боролась с трахомой, бытовавшей после войны среди местного населения.

 

Дядя Миша был страстным фотографом и приобщил меня, которому дед купил фотоаппарат «Зоркий», к этому своему увлечению. Однажды дядя Миша, стоя у окна, рассказывал что-то деду и мне, а я его не слушал и занимался своим делом. Потом дед меня строго отчитал: «Когда человек о чем-то говорит с тобой, нельзя не слушать его и отвлекаться. Это – неуважение к человеку!».

 

Понимаю теперь, что, приобщая меня к литературе, живописи, музыке, театру, он тем самым ненавязчиво прививал мне чувство патриотизма. Дерябин-патриот проявился, в частности, в одном характерном эпизоде. Я, подросток, иногда в разговорах с дедом повторял слова своего эрудированного друга Валерия, о котором писал выше. Он пренебрежительно отозвался о Козьме Минине – герое освободительной борьбы против польских захватчиков в начале XVII в., узнав где-то, что тот спился и закончил жизнь в кабаке. Дед был возмущен моим необдуманным пересказом и отметил ведущую роль Минина в собирании материальных ценностей и людей на борьбу с поляками.

 

Сам Викторин Сергеевич был большим патриотом. Это свойство личности проявилось у него в военное время, о чем писал ранее с особенной полнотой в «Письме внуку».

 

Список литературы

1. Дерябин В. С. Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества // Советская медицина Восточной Сибири. – 1931. – № 4. – С. 3–7.

2. Дерябин В. С. Эмоции как источник силы // Наука и жизнь. – 1944. – № 10. – С. 21–25.

3. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность (психофизиологические очерки «О сознании», «О Я», «О счастье»). – Л.: Наука, 1980. – 200 с.

4. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – Vol. 11. – № 3–4. – С. 57–78.

5. Дерябин В. С. Эпилог // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2007. – Vol. 13, № 1. – С. 143–148.

6. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле. // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9, В. 3–4. – С. 2598–2604.

7. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность. (Психофизиологические очерки «О сознании», «О Я», «О счастье»). Изд. 2-е, доп. – М.: Изд. ЛКИ, 2010. – 202 с.

8. Дерябин В. С. Эмоции, порождаемые социальной средой // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 3. – С. 115–146. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1203 (дата обращения 01.02.2016).

9. Забродин О. Н. Воспоминания В. С. Дерябина об И. П. Павлове. Опыт психофизиологического анализа творческой личности учёного // Физиологический журнал имени И. М. Сеченова. – 1994. – Т. 80, № 8. – С. 139–143.

10. Забродин О. Н. Творчество Л. Н. Толстого в психофизиолого-социологических исследованиях В. С. Дерябина // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2013. – Vol. 19, № 1. – С. 50–56.

11. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. О жизни и научных трудах В. С. Дерябина (к 120-летию со дня рождения) // Журнал эволюционной биохимии и физиологии. – 1998. – Т. 34, № 1. – С. 122–128.

12. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. В. С. Дерябин – ученик и продолжатель дела И. П. Павлова // Российский медико-биологический вестник. – 2003. – № 1–2. – С. 200–207.

13. Квасов Д. Г., Фёдорова-Грот А. К. Физиологическая школа И. П. Павлова. – Л.: Наука, 1967. – 300 с.

14. Новейший философский словарь / Сост. А. А. Грицанов. – Минск: Изд. В. М. Скакун, 1998. – 896 с.

15. Рузвельт Э. Его глазами / Пер. с англ. А. Д. Гуревича и Д. Э. Куниной. Под. ред. И. Е. Овадиса. Вступительная статья С. К. Бушуева. – М.: Государственное издательство иностранной литературы, 1947. – 256 с.

 

References

1. Deryabin V. S. Problems of the East Siberian Regional Scientific and Medical Society [Problemy vostochno-sibirskogo nauchno-meditsinskogo obschestva]. Sovetskay medicina Vostochnoy Sibiri (Soviet Medicine of Eastern Siberia), 1931, № 4, pp. 3–7.

2. Deryabin V. S. Emotions as a Source of Power [Emotsii kak istochnik sily]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1944, № 10, pp. 21–25.

3. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity: Psycho-Physiological Essays [Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost: Psikhofiziologicheskie ocherki]. Leningrad, Nauka, 1980, 200 p.

4. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2005, Vol. 11, № 3–4, pp. 57–78.

5. Deryabin V. S. Epilogue [Epilog]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2007, Vol. 13, №1–4, pp. 143–148.

6. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psikhotekhniki v voennom dele]. Psikhofarmakologiya i biologicheskay narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, № 3–4, pp. 2598–2604.

7. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity: Psycho-Physiological Essays [Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost: Psikhofiziologicheskie ocherki]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

8. Deryabin V. S. Emotions Provoked by the Social Environment [Emotsii, porozhdaemye sotsialnoy sredoy]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 3, pp. 115–146. Available at: http://fikio.ru/?p=1203 (accessed 01 February 2016).

9. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Memories of I. P. Pavlov. The Experience of the Psycho-Physiological Analysis of the Creative Personality of the Scientist [Vospominaniya V. S. Deryabina ob I. P. Pavlove. Opyt psikhofiziologicheskogo analiza tvorcheskoy lichnosti uchenogo]. Fiziologicheskiy zhurnal imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal), 1994, Vol. 80, № 8, pp. 139–143.

10. Zabrodin O. N. The Creativeness of L. N. Tolstoy in Psycophysiological and Sociological Researches of V. S. Deryabin [Tvorchestvo L. N. Tolstogo v psikhofiziologo-sotsiologicheskikh issledovaniyakh V. S. Deryabina], Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2013, Vol. 19, № 1, pp. 50–56.

11. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. About V. S. Deryabin’s Life and Scientific Works (To the 120 Anniversary since Birth) [O zhizni i nauchnyh trudah V. S. Deryabina (K 120–letiyu so dnya rozhdeniya)]. Zhurnal evolytsyonnoy biohimii i fiziologii (Journal of Evolutionary Biochemistry and Physiology), 1998, Vol. 34, № 1, pp.122–128.

12. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. V. S. Deryabin – a Pupil and Successor of I. P. Pavlov [V. S. Deryabin – uchenik i prodolzhatel dela I. P. Pavlova]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2003, № 1–2, pp. 200–207.

13. Kvasov D. G., Fedorova-Grot A. K. I. P. Pavlov’s PhysiologicalSchool [Fiziologicheskaya shkola I. P. Pavlova]. Leningrad, Nauka, 1967, 300 p.

14. Gritsanov A. A. (Comp.) The Newest Philosophical Dictionary [Noveyshiy filosofskiy slovar]. Minsk, Izdatellstvo V. M. Skakun, 1998, 896 p.

15. Roosevelt E. As He Saw It [Ego glazami]. Moskow, Gosudarstvennoe izdatelstvo inostrannoy literatury, 1947, 256 p.

 

© О. Н. Забродин, 2016

УДК 612.821; 303.822.3

 

Забродин Олег Николаевич – Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Россия, Санкт-Петербург.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

193232, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,

тел.: +7 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: В статье обсуждается работа В. С. Дерябина в качестве соискателя в руководимых И. П. Павловым лабораториях Императорской Военно-медицинской академии и Императорского Института экспериментальной медицины в Санкт-Петербурге над темой диссертации: «Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез». Представлены отдельные положения диссертации, защищенной в 1917 г. Воспоминания об учителе были написаны В. С. Дерябиным в 1949 г. в связи со 100-летием со дня его рождения в нескольких вариантах, но не были тогда опубликованы. Далее представлен обобщенный вариант воспоминаний с комментариями. В воспоминаниях В. С. Дерябин осуществил анализ творческой личности И. П. Павлова с учетом его психофизиологических черт (психофизическая конституция, темперамент, тип высшей нервной деятельности – гармоничное сочетание процессов возбуждения и торможения в центральной нервной систем).

Результаты: В. С. Дерябин показывает глубинную связь между физиологическим особенностями организма И. П. Павлова, особенностями его психической деятельности и уникальной результативностью научно-исследовательской работы. Иван Петрович обладал пикническим сложением тела, хорошим здоровьем и сильной волей, очень любил «мышечную радость» от физического труда, он всю жизнь проявлял широкий интерес к предметам и событиям окружающего мира, создавал в своей семье удивительно жизнерадостное настроение. Отличался скромностью, но при этом сильным волевым характером. У него отсутствовала какая-либо стереотипность или предвзятость мысли. В течение всего рабочего дня И. П. Павлов активно общался с сотрудниками своей лаборатории, принимая участие в их текущих экспериментах, с чрезвычайной страстностью относился к любому делу.

Выводы: На примере анализа личности И. П. Павлова В. С. Дерябин разработал системный социопсихофизиологический подход к изучению «психограммы» выдающихся ученых – качеств, определяющих успех их научной деятельности.

 

Ключевые слова: воспоминания об учебе и работе у И. П. Павлова; психофизиологический анализ личности ученого.

 

VSDeryabinI. PPavlovs Disciple and Successor. Psychophysiological Approach to the Analysis of the Teachers Personality

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – Saint Petersburg state medical University named after academicianI. P. Pavlov Ministry of health of the Russian Federation, Anesthesiology and Resuscitation Department, senior research worker, doctor of medical sciences, Russia, Saint Petersburg.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8, Lva Tolstogo str., Saint Petersburg, 193232, Russia,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Subject of research: The paper reflects the time when V. S. Deryabin worked on his dissertation ‘Some further data on physiology of time as conditional agent of salivary glands’. The research was carried out in the laboratories headed by I. P. Pavlov at the ImperialMilitaryMedicalAcademy and the Imperial Institute of Experimental Medicine in Saint Petersburg. Some statements of his dissertations submitted in 1917 are presented. V. S. Deryabin wrote the reminiscences about his teacher in 1949 in connection with the 100-th anniversary of Pavlov’s birth. They were written in several variants, but were not published then. A synthesis of these reminiscences with comments is given. In the memoirs V. S. Deryabin made the analysis of I. P. Pavlov’s creative personality, taking into account his psycho-physiological traits (psychophysical constitution, temperament and type of higher nervous activity – a harmonious combination of excitation and inhibition processes in the central nervous system).

Results: V. S. Deryabin showed a close interconnection of physiological characteristics of Pavlov’s organism and features of his mental activity with the unique effectiveness of his research work. I. P. Pavlov had an endomorphis somatotype, good health and strong will, he was fond of “muscular joy” at doing physical job, all his life he showed a keen interest in things and events of the surrounding world, he created in his family a surprisingly jovial mood. He was modest, but at the same time he was a man of character. He lacked any stereotyping or biased thoughts. During the working day I. P. Pavlov actively communicated with his co-workers in the laboratory, taking part in their experiments and in any investigations with extreme passion.

Conclusion: While analyzing I. P. Pavlov’s personality, V. S. Deryabin has developed a systematic socio-psychophysiological approach to the study of “psychogramme” of outstanding scientists – i. e. qualities that determine the success of their research activities.

 

Keywords: reminiscences about studying and work at I. P. Pavlov’s laboratory; psychophysiological analysis of the scientist’s personality.

 

В биографии В. С. Дерябина имеются моменты, сближающие её с биографией И. П. Павлова. В. С. Дерябин родился в далёком западно-сибирском селе Соровское Шадринского уезда Пермской губернии (ныне – в Курганской области) в семье священника, отличавшегося прогрессивными взглядами. В юности В. С. Дерябин, как в своё время И. П. Павлов, испытал на себе влияние революционных демократов Чернышевского, Добролюбова, Писарева, труды которых способствовали формированию у него материалистического мировоззрения.

 

В. С. Дерябин поступил на работу в физиологические лаборатории Императорской Военно-медицинской академии (ИВМА) и Императорского института экспериментальной медицины (ИИЭМ), которыми руководил И. П. Павлов, в качестве соискателя в декабре 1912 г. для выполнения исследований на соискание ученой степени доктора медицины. Предварительно – с сентября 1911 г. по февраль 1912 г. – он сдавал докторантские экзамены при Московском Университете. Как указывал А. Г. Иванов-Смоленский [24, с. 20], «Лишь один из учеников И. П. Павлова в этот период был психиатром, но и то оставившим психиатрию и избравшим своей новой специальностью физиологию (В. С. Дерябин)».

 

Сам Викторин Сергеевич писал о работе в павловских лабораториях так. «В конце 1912 года я, работавший в то время по психиатрии, обратился к Ивану Петровичу с просьбой провести под его руководством диссертационную работу и получил разрешение. В его лабораториях в то время “делали диссертации” не только физиологи, но и врачи самых разных специальностей. Иван Петрович однажды сказал, что прежде он считал диссертации излишней формальностью, но потом пришел к заключению, что проведение под опытным руководством систематического экспериментального исследования и обработка материала имеет для врача очень большое значение» [18, с. 142].

 

Поэтому И. П. Павлов охотно привлекал врачей для выполнения диссертационных тем по проблеме, целиком его занимавшей. Это себя полностью оправдывало – хотя далеко не все врачи в дальнейшем посвятили себя физиологии, но каждый в работе по своей специальности стал проводником идей нервизма и значения высшей нервной деятельности (ВНД) и ее нарушений в патологии.

 

И. П. Павлов очень требовательно относился к выполнению эксперимента начинающими сотрудниками, с допустившими в проведении опытов небрежность, невнимательность, без сожаления расставался. В. С. Дерябин – вдумчивый и педантичный в исследованиях – выдержал экзамен на право работать у И. П. Павлова. Об этом свидетельствует характеристика, данная ему И. П. Павловым 24 июня 1924 г. (личный архив О. Н. Забродина). «Сим свидетельствую, что знаю д-ра В. С. Дерябина по его работе по физиологии головного мозга в заведуемой мною физиологической лаборатории Института Экспериментальной Медицины. На основании этого знакомства должен рекомендовать его как в высшей степени добросовестного, наблюдательного и вдумчивого научного работника, каковые качества особенно выступили в трудной области исследования, которую представляет сейчас физиология больших полушарий, изучаемая по новому методу (условных рефлексов)».

 

Ко времени начала работы В. С. Дерябина в лабораториях И. П. Павлова уже проводилось изучение физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез [33; 34]. Работа В. С. Дерябина явилась продолжением этих исследований и получила название «Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез». Над выполнением порученного исследования В. С. Дерябин работал в 1913–1914 гг. Опыты проводились на двух собаках, у которых Ю. П. Феокритова выработала условные рефлексы на время с помощью метронома. У третьей собаки доктором М. М. Стуковой подобные рефлексы были выработаны с помощью кожно-механического раздражителя – кололки.

 

В связи с тем, что между действиями экспериментатора, предваряющими акт еды, и деятельностью слюнной железы собаки могла установиться временная связь, эксперименты были переведены из ИВМА в ИИЭМ в условия изоляции животных в специальных камерах, в которых они были лишены посторонних внешних воздействий. Эксперименты в условиях изоляции привели к исчезновению условных рефлексов на время и дифференцирование времени. Такие рефлексы восстанавливались только после продолжительной выработки.

 

Важным выводом работы явилось то, что «при выработке суммарного (на время и условный раздражитель) рефлекса дифференцирование времени собаками ведется так же правильно от одного раздражения, как и от суммарного раздражения».

 

Полученные экспериментальные данные послужили материалом для докторской диссертации В. С. Дерябина «Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез» [3], которую В. С. Дерябин успешно защитил на заседании Ученого Совета ИВМА в марте 1917 г. Оппонентами (тогда их называли цензорами) по диссертации выступали профессора И. П. Павлов, Н. П. Кравков и доцент Л. А. Орбели.

 

В конце текста диссертации автор благодарил «глубокоуважаемого профессора Ивана Петровича Павлова за предоставленную тему и руководство работой и за школу строго-научного исследования сложно-нервной деятельности центральной нервной системы». Там же он выражал глубокую благодарность ассистентам лаборатории И. П. Павлова Н. П. Тихомирову, В. В. Савичу, Л. А. Орбели и Е. А. Ганике. Знаменательно, что вслед за тем он искренне поблагодарил «за руководство первыми шагами моего психиатрического образования Владимира Петровича Сербского».

 

В ту пору наряду с обычными для диссертаций выводами в самом конце ее помещались «Положения», в которых диссертант мог проявить себя и как специалист более широкого профиля, и как общественный деятель. Знаменательно в этом отношении положение из докторской диссертации Василия Константиновича Анрепа: «Околоточные надзиратели, дворники и швейцары Петербурга обеспечиваются лучше служащих врачей».

 

В своих «Положениях» В. С. Дерябин выступает как врач-психиатр, озабоченный призрением душевнобольных. Особенно характерно для личности В. С. Дерябина следующее положение: «Классификация душевных болезней не может отлиться в окончательную форму до тех пор, пока остается невыясненной патологическая сущность значительного числа психических заболеваний». Цитированное положение он почти дословно повторил в автобиографической записке [25], обосновывая свой возврат из психиатрии к физиологии в 1933 г. В этом проявилось единство личности ученого, верного издавна поставленной цели – познанию закономерностей психической жизни человека и ее нарушений. Далее следуют положения, характеризующие время 1-й Мировой войны и В. С. Дерябина – старшего врача пехотного полка, заботящегося о гигиене и профилактике в войсках возвратного и сыпного тифа [3].

 

Уже работая с начала 20-х гг. ХХ в. в Томске в качестве психиатра, В. С. Дерябин не оставлял попыток проверить свои идеи в экспериментах, как когда-то у И. П. Павлова, на собаках. Но, как вспоминала дочь Викторина Сергеевича Нина Викториновна Дерябина, ввиду отсутствия надлежащих лабораторных условий попытки эти закончились неудачей. В связи с этим В. С. Дерябин обратился с письмом к И. П. Павлову с просьбой поработать в его лабораториях. В архиве В. С. Дерябина сохранился ответ И. П. Павлова, впервые опубликованный в журнале «Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова» за 2003 г. [20], который привожу здесь.

 

В письме сохранена старая орфография, которой оставался верен И. П. Павлов. Письмо написано на сдвоенном листе бумаги размером 9×11 см чёрными чернилами.

 

«1924 г., 24 марта

Многоуважаемый Викторин Сергеевич,

Конечно, я был бы рад Вас принять опять в лаборатории как отличного работника, но очень боюсь, что Ваша работа в силу чрезвычайной переполненности моей лаборатории будет очень затруднена. Теперь не то, что было раньше: работай хоть цельный день. Сейчас комнату занимают двое – трое, работать приходится по определённым часам. Да и с животными беда: нет достаточного помещения и не всегда хватает средств для их пропитания. Так и разсудите сами: есть Вам расчёт работать при таких условиях, или нет. Тема, о которой пишите в письме, не разрабатывалась дольше. Но надо сказать, что тот предмет далеко вперёд ушёл против Вашего периода во многих отношениях. Конечно, есть не малый интерес и просто только познакомиться со всем тем, что сейчас делается в лаборатории. Намечаются очень определённые и важные отношения нашей работы к нервным заболеваниям.

Итак, как хотите, но знайте, что дело с некоторым риском.

Преданный Вам

Ив. Павлов».

 

С учетом сказанного в письме, Викторин Сергеевич в ту пору не смог вернуться к физиологическому эксперименту. Возврат к работе в области физиологии произошел девять лет спустя, когда в декабре 1933 г. по рекомендации И. П. Павлова В. С. Дерябин поступил в руководимый Л. А. Орбели отдел специальной и эволюционной физиологии Всесоюзного института экспериментальной медицины.

 

В это время, учитывая давний интерес И. П. Павлова к проблеме корково-подкорковых взаимоотношений и собственный клинический опыт по изучению психических нарушений у больных в исходных состояниях эпидемического энцефалита, В. С. Дерябин выполняет экспериментальное исследование на собаках на тему: «Влияние повреждения thalami optici и гипоталамической области на высшую нервную деятельность», позднее опубликованное в виде статьи [7]. Проблеме корково-подкорковых взаимоотношений посвящены и последующие работы ученого с исследованием влияния алкалоида бульбокапнина на ВНД собак [4; 5].

 

Представления И. П. Павлова об активирующем влиянии подкорковых образований на кору головного мозга [31] В. С. Дерябин, вопреки господствующим в то время представлениям о доминирующей роли коры, развил в статье «Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности» [8].

 

В 1949 г. в связи со столетием со дня рождения И. П. Павлова Всесоюзное общество физиологов поручило академику К. М. Быкову сбор материалов в книгу воспоминаний об И. П. Павлове, которые необходимо было представить не позднее 1 апреля 1949 г. Среди учеников И. П. Павлова, к которым обратился К. М. Быков, был и В. С. Дерябин. Заканчивая письмо, К. М. Быков писал: «Всякие сведения лично знавших, работавших у Ивана Петровича или соприкасавшихся с ним в жизни, были бы весьма ценны для сборника» (Письмо К. М. Быкова В. С. Дерябину от 26.02.1949). Предполагалось издать солидный сборник подробных воспоминаний об И. П. Павлове многих учеников Ивана Петровича, включая и работавших у него ограниченный срок.

 

Есть основания полагать, что выходу в свет сборника помешала последовавшая в 1950 г. Объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященная физиологическому учению И. П. Павлова (т.н. «Павловская сессия»). На сессии были подвергнуты пристрастной и необъективной критике ведущие ученики И. П. Павлова: Л. А. Орбели, А. Д. Сперанский, П. К. Анохин и другие, а также И. С. Бериташвили и Л. С. Штерн. В этих условиях издание сборника воспоминаний учеников И. П. Павлова, ведущих из которых предполагалось подвергнуть суровой критике за «отклонение от линии» его учения, представлялось нежелательным.

 

28 сентября 1949 года, накануне 100-летия со дня рождения И. П. Павлова, Ю. А. Жданов, тогдашний зав. отделом науки ЦК ВКПб, сообщил И. В. Сталину о «серьёзном неблагополучии» в развитии павловского учения. Виновными он назвал Л. А. Орбели, И. С. Бериташвили и арестованную Л. С. Штерн. И. В. Сталин прокомментировал это сообщение следующим образом: «По-моему, наибольший вред нанес учению академика Павлова академик Орбели… Чем скорее будет разоблачен Орбели и чем основательней будет ликвидирована его монополия, тем лучше» [32].

 

О работе в павловских лабораториях Викторин Сергеевич оставил черновые наброски, которые он объединил в сокращенный текст 1,5 стр. машинописи, который был опубликован в 1980 г. в его книге «Психология личности и высшая нервная деятельность» [10; 14]. Сводный вариант воспоминаний о И. П. Павлове удалось опубликовать позднее [18].

 

В воспоминаниях об учителе В. С. Дерябин дает анализ творческой личности И. П. Павлова и вместе с тем обосновывает принципы анализа личности выдающихся ученых, которые могут быть применены в наше время при написании их биографий и исследовании научного творчества. Автор поставил перед собой важную задачу: определить, совокупность каких психических черт определяет эффективность работы человека науки. Подобными чертами в высокой степени обладал И. П. Павлов. Таким образом, речь шла об определении психограммы ученого. О важности знания психограммы работника В. С. Дерябин писал в статье «Психотехника в военном деле», 1926 г. [13], в которой подчеркивал важность психофизиологической характеристики военнослужащих при определении их пригодности к несению военной службы в различных родах войск (пехота, артиллерия, авиация). При этом он уделял большое внимание соотношению эмоциональной и мыслительной сферы испытуемых, подчеркивая как положительную, так и отрицательную роль эмоций, которые могут способствовать успеху в минуту военной опасности, а могут и затормозить принятие быстрых решений.

 

В «Воспоминаниях» В. С. Дерябин остается верен системному психофизиологическому подходу, включающему освещение роли наследственных факторов, темперамента, типа ВНД, соотношения процессов возбуждения и торможения и т. д. Таким образом, он поставил перед собой задачу, выходившую далеко за рамки изложения непосредственных впечатлений от повседневного общения с учителем. По-видимому, сам он хорошо понимал, что психофизиологический анализ личности И. П. Павлова окажется неприемлемым для составителей сборника с учетом тогдашних методологических установок, базирующихся на известном высказывании К. Маркса: «Личность есть продукт общественных отношений». Сам В. С. Дерябин разделял этот принцип, но не мог ограничиться им и исключить роль факторов наследственных, конституциональных. Есть основания полагать, что В. С. Дерябин хотел написать большую статью об Иване Петровиче, включающую вопросы не только психологии научного творчества, но и его психофизиологию. Однако он сознавал, что такая статья в его время опубликована не будет.

 

Уместно привести здесь расширенный вариант воспоминаний В. С. Дерябина об учителе c небольшими комментариями [18].

 

«Личные воспоминания об ученом должны дать то, что не дают его труды – дать представление о личности. Жизнь ученого – его труды. Труды работника в области естествознания – это наблюденные факты и их толкование, а это толкование есть приспособление мыслей к фактам. Мысли диктуются объективной данностью наблюдаемых явлений, за ними трудно угадать живую индивидуальность мыслителя. А между тем нам не только известно, но и важно знать личность исследователя.

 

В психотехнике важно знать не только психограмму, то есть качества, которые требует данная работа, но и те личности, но те психофизические конституции (курсив мой – О. З.), которые наиболее удачно справляются с данным видом труда (автор использует архаичный в наше время термин «психофизические конституции», вкладывая в него психофизиологическое содержание – О. З.).

 

И. П. (Иван Петрович – О. З.) по результатам своей 55-летней научной работы представляет в русской науке единственное, а, следовательно, исключительное явление… В чем же эта исключительность? Какими свойствами личности объясняется успех его работы? Что сделало его мировым ученым и чего, очевидно, недостает у других русских ученых? Какая разница в том, как работал И. П. и как работает масса… ученых? Что делает работу продуктивной и что обрекает ее на бесплодное топтание на месте? Ответ на этот вопрос должно дать изучение личности наиболее выдающихся ученых. Если изучается мозг ученых как субстрат умственной работы, то не меньший интерес имеет изучение психофизической личности (курсив мой – О. З.) великих ученых, ибо из такого изучения должен быть сделан ряд практических выводов, имеющих большое общественное значение. К сожалению, мы почти не имеем биографий выдающихся ученых, написанных с целью дать объективное изложение свойств и особенностей данного лица так, что они могли служить для установления психограммы научного работника.

 

Я два года работал у И. П., и мне кажется, что его личность, жизнь, способ работать представляют исключительный интерес. Знание его личности делает понятным успех его работы, указывает, как должно работать, и делает ясным дефекты обычной у нас работы.

 

У Ивана Петровича было пикническое сложение тела, хорошее здоровье, пламенный страстный характер с наклонностью к веселью и юмору, пламенная воля… Большинство этих качеств он наследовал от отца, у которого были также и крепкое здоровье, и сильная воля. Сила и здоровье создавали в семье Павловых удивительно жизнерадостное настроение…. В течение жизни у Ивана Петровича не остывал широкий интерес к окружающему. Все его радовало: и хорошая книга, и цветок, и бабочка, и игра в рюхи. Зато он сохранил умственную и телесную свежесть, несмотря на свои годы.

 

Самым счастливым моментом жизни Иван Петрович считал лето. В это время он много читал литературных новинок, исторических книг. В это же время он любил мышечную деятельность самого различного характера: работа в огороде или саду, занятия столярным или токарным делом, увлечения различными видами спорта, такими, как купание, велосипедная езда, физические упражнения в гимнастическом обществе и, конечно, игра в городки – любимое занятие еще с рязанской семинарии.

 

Он говаривал, что чувство удовлетворенности от удачной мышечной работы, которое иногда носило характер «мышечной радости», было значительно ярче удовольствия от решения каких угодно умственных задач…. Уже при игре в городки сказывался огромный азарт. Элемент активности, борьбы слишком глубоко был заложен в его натуре, и это сказывалось даже в мелочах и шутках. С детства у него наблюдалось сильное упорство в преследовании поставленной цели, какова бы она не была. В его увлечениях и играх сказывались существенные черты характера, которые и помогли ему в дальнейшем достигнуть блестящих результатов. Прежде всего, большой темперамент вызывал чрезвычайную страстность ко всякому делу, но эта страстность всегда сдерживалась и контролировалась. Ясно, что процессы сильного возбуждения достаточно хорошо регулировались собственным торможением…» [18].

 

Уделяя большое внимание в объяснении формирования личности И. П. Павлова психофизиологическим особенностям, В. С. Дерябин отдавал должное в этом процессе роли воспитания и среды: «Никакого высокомерия в общении, никаких искусственных мер к повышению себя в глазах других. Ему был чужд псевдонаучный, вычурный стиль речи и письма. В этом отношении оно имел много общих черт с И. М. Сеченовым. В этом сказались идеи революционных демократов. В юности, в период формирования личности и мировоззрения, на обоих оказали влияния почти одна и та же среда, одни и те же идеи». В этой связи В. С. Дерябин отмечает, что отличительной чертой И. П. Павлова была скромность. «Несмотря на бурный боевой характер, у Ивана Петровича не было и следа самовлюбленности людей, уверенных в своей непогрешимости. Вспоминается такой случай: Иван Петрович говорил с нами о физике Томсоне как о великом ученом. В оживленном разговоре один сотрудник невзначай назвал его (И. П. Павлова – О. З.) великим ученым. «Ну, уж, – великий ученый!» – воскликнул Иван Петрович, сделав отрицательное движение всем телом. Хотя, надо сказать, что он, конечно, сознавал все величие проделанной им работы» [18, с. 141].

 

В «Воспоминаниях» В. С. Дерябин последовательно показывает, как в формировании личности ученого принимают участие наследственные факторы-задатки и факторы социальные, создавая основу, на которой развертывается ее «психограмма». Можно заметить, что первая половина воспоминаний об И. П. Павлове содержит психофизиологическую характеристику личности ученого, характеристику его формальных черт, создающих обеспечение творческой деятельности. Диалектическое рассмотрение изучаемой проблемы со стороны формы и со стороны содержания было характерно для В. С. Дерябина. Так, в психофизиологическом очерке «О сознании» [10, 14] содержатся два подраздела: «О сознании с формальной стороны» и «О содержании сознания». В соответствии с таким подходом вторая часть воспоминаний посвящена раскрытию содержания «психограммы» И. П. Павлова – научного работника.

 

«В то время у него была такая система руководства. Ежедневно с 10 ч. утра до 6 ч. вечера (кроме часов лекций) он был в лаборатории и делал обход работающих. Заходил почти ежедневно к каждому, присутствовал на всех сколько-нибудь значительных опытах и помнил ход каждой работы так же хорошо, как непосредственный работник. Сидя около экспериментатора, Иван Петрович много и оживленно говорил как по данной теме, так и о других опытах, составляющих «злобу дня». Перед работником развертывался ход работы лаборатории. А Иван Петрович при этом повертывал обсуждаемый вопрос с разных сторон. Это был процесс «неотступного думания» вслух. В качестве рабочего предположения он высказывал иногда очень свободные суждения, но не торопился признавать верность своей мысли.

 

Для Ивана Петровича было характерно отсутствие стереотипности и предвзятости мысли. Всякая теория им без всякого колебания отвергалась, если не соответствовала фактам. Примат Иван Петрович отдавал факту, но и к факту относился критически. Полученные факты упорно проверялись. Работа повторялась неоднократно с различными вариациями факторов. Сотрудников нередко поражала его наблюдательность: он видел то, что ускользало от взгляда рядового работника. И. П. не признавал неудавшихся опытов. Неудачу опыта он считал результатом незнания фактов, обусловливающих явление. У него не было «отходов» научного производства. На неудачных опытах сосредоточивалось особое внимание, и «неудавшийся опыт» нередко становился началом открытия. То, что в окончательном виде выходило из его лаборатории, всегда было твердо и всесторонне изучено» [18, с. 142].

 

Примером тому могут служить исследования И. П. Павловым физиологии пищеварения у собак, с целью чего у них в различные отделы желудочно-кишечного тракта вживлялись фистулы для сбора пищеварительных соков. У оперированных собак возникали трофические нарушения: выпадение волосяного покрова, изъязвления кожи на лапах и слизистой полости рта и даже было отмечено у одной собаки развитие дистрофических изменений в миокарде. Эти «побочные явления» послужили для И. П. Павлова источником обобщенных представлений о рефлекторном характере трофических нарушений в органах и тканях. Об этом он указывал в статьях «Лабораторные наблюдения над патологическими рефлексами с брюшной полости» [29] и «О трофической иннервации» [30]. В последней статье он писал: «…описанные явления могли бы трактоваться как рефлексы с ненормально раздражаемых центростремительных нервов пищеварительного канала на особые задерживающие трофические нервы разных тканей» [30, с. 403].

 

Эти «лабораторные наблюдения» послужили в начале 50-х гг. ХХ в. стимулом к созданию экспериментальных моделей рефлекторных дистрофических повреждений слизистой оболочки желудка, печени, поджелудочной железы и миокарда, с целью фармакологического анализа механизмов их развития [17; 21; 22; 23; 26].

 

В конце «Воспоминаний» В. С. Дерябин писал: «Для великого экспериментатора гипотеза была ценна лишь постольку, поскольку она выдерживала испытания фактами. “Вы рассуждаете, и умно рассуждаете, но это доказывает только то, что Вы не сумасшедший. Правильность понимания фактов доказывается не рассуждениями, а другими фактами”, – сказал он одному сотруднику. “Сопоставлять факты, накоплять их, но не оставаться на поверхности фактов”, этому учил Иван Петрович. Путем “добывания” фактов он шел к решению великой проблемы. Со всей присущей ему страстностью он сделал науку главным содержанием своей жизни. Страстность создавала исключительную концентрацию на одной проблеме и порождала “неотступное думанье”. Иван Петрович отдавался сразу только одному делу. Занявшись высшей нервной деятельностью, он совершенно прекратил работы по пищеварению. В каждую область исследования, в которой начинал работать, он вносил великую страсть исследователя, ясный глубокий ум, ставил большие цели, вносил новый оригинальный метод исследования и создавал новую эпоху в исследуемой области. Сильный, “настоящий человек” в науке, он шел всегда прямым путем в жизни и науке. В итоге длинной творческой жизни И. П. Павлов стал princeps phisiologorum mundi (старейшиной физиологов мира) и гордостью русской науки. Его великая заслуга в истории человеческой мысли та, что он проложил дорогу “последней науке” – науке о материальных основах психической деятельности» [18, с.142].

 

Сам И. П. Павлов в «Письме к молодежи» [28] отметил главные качества ученого, определяющие успех научной деятельности и в полной мере присущие ему самому: страстность в искании истины, скромность, объективность в оценке результатов своих трудов и в особенности – последовательность в накоплении знаний и фактов, в проведении научных исследований, основанную на бесконечном терпении. Нетрудно заметить, что описанные качества имеют психофизиологическую основу, что особенно подчеркивал В. С. Дерябин при анализе личности И. П. Павлова.

 

В какой мере психофизиологические черты личности И. П. Павлова были характерны для самого В. С. Дерябина? Насколько для него самого применим психофизиологический метод анализа? В. С. Дерябин обладал многими психофизиологическими чертами, характерными для своего учителя: гиперстенической конституцией, хорошим физическим развитием, открытым веселым характером, ярко выраженным сангвиническим темпераментом, высокой работоспособностью и настойчивостью в достижении научных целей и т. д. Многое в методах проведения научных исследований В. С. Дерябин воспринял у самого И. П. Павлова, будучи его последовательным учеником: высокую наблюдательность, требовательность в проведении экспериментов, критичность в обсуждении полученных данных. Однако эти вторичные факторы лишь подчеркивают первичность влияния факторов психофизиологических.

 

На условиях, обеспечивающих успех в достижении поставленной цели, В. С. Дерябин особо останавливался в «Письме внуку» [11; 12]. В нем он приводит высказывания гениальных или выдающихся личностей, достигших в области науки или культуры необыкновенных результатов. При этом он подчеркивает, что гениальная одаренность еще не является обязательным фактором творческой продуктивности, если она не подкреплена психофизиологическими особенностями личности. Ими являются, по мнению В. С. Дерябина, высокая эмоциональность, длительная концентрация внимания на поставленной цели, бесконечное терпение в ее достижении, значительная работоспособность, связанная с хорошим физическим и психическим развитием, свойство выполнять черновую работу как средство к достижению конечной цели. К этому он добавляет необходимость наличия наряду с высоким профессионализмом широкого кругозора, способности ставить большие цели, эрудиции, нежелания размениваться на мелочи, поддаваться корыстолюбию, тщеславию. Все эти качества были присущи И. П. Павлову, их он воспитывал в своих учениках, они были характерны и для В. С. Дерябина.

 

Уделяя большое внимание проблемам научного творчества, В. С. Дерябин в «Письме» обратил внимание на то, что ученые с их зачастую сидячим, нефизиологическим образом жизни часто доживают до преклонного возраста. Причину такого физического и творческого долголетия ученый видел в динамогенном действии эмоций, связанных с творческой активностью и ее обеспечением симпатической нервной системой (СНС): «Возбуждение симпатической нервной системы… устраняет утомление в мышце, под влиянием его мобилизуются все запасные силы и функциональные способности повышаются в неожиданной степени» [15, с. 190]. Динамогенное влияние эмоций в настоящее время нашло свое объяснение в активирующем влиянии СНС и нейроэндокринной системы на энергетические процессы в скелетной и гладкой мускулатуре.

 

Будучи многолетним сотрудником Л. А. Орбели, В. С. Дерябин разделял его учение об адаптационно-трофической функции СНС. Согласно Л. А. Орбели, СНС оказывает адаптационно-трофические влияния на ЦНС, периферическую нервную систему, органы чувств, гладкую и скелетную мускулатуры, поддерживая их функции, а также способствуя их восстановлению после истощающих нагрузок [27]. О роли СНС в динамогенном действии эмоций В. С. Дерябин писал в статье «Эмоции как источник силы» [6], а также в разделе «О роли симпатической нервной системы при боли», к сожалению, не вошедшем в издания его монографии «Чувства Влечения Эмоции» [9; 15]. В этом разделе он представил обзор работ сотрудников Л. А. Орбели, посвященных изучению влияния СНС на функции головного мозга. В частности, он приводит результаты работы Э. А. Асратяна [2], в которой удаление верхних шейных симпатических ганглиев у собак сопровождалось значительным уменьшением величины выработанных условных рефлексов с преобладанием процессов торможения: собаки становились малоподвижными, увеличивалась продолжительность сна. Подобным уменьшением тонизирующих влияний СНС на кору головного мозга В. С. Дерябин объясняет отмеченное им угнетение ВНД у собак после повреждения у них таламуса и гипоталамической области с ее симпатическими центрами [7].

 

Представляется, что психофизиологические особенности И. П. Павлова, о которых писал В. С. Дерябин, одновременно являлись условиями его долголетия. К такому выводу привело сопоставление необходимых качеств научного работника, какими являлись страстность в исканиях истины, последовательность и терпение в достижении цели, самокритичность, т. е. гармоничное соотношение процессов возбуждения и торможения в центральной нервной системе, с адаптационно-трофическим влиянием на нее СНС. Следует полагать, что страстный темперамент И. П. Павлова находил свое энергетическое обеспечение благодаря высоким резервным возможностям симпатико-адреналовой системы.

 

В процессе старения организма животных и человека трофическая функция нервной системы, в частности, адаптационно-трофическая функция СНС, понижается. Это находит выражение в развитии трофических нарушений: выпадении волос, развитии изъязвлений кожи и подлежащих тканей, ослаблении функций важнейших систем организма и органов чувств. А. С. Догель [16] выдвинул теорию о том, что старение организма связано со старением СНС. В экспериментальных исследованиях [35] показано, что в процессе старения наступает ослабление энергетических процессов в нейроне, деструкция нервных, в том числе симпатических, окончаний. При этом в нейроне происходит снижение интенсивности нервной импульсации, интенсивности и качества аксонального тока «трофогенов», синтеза в нервных окончаниях медиаторов норадреналина и ацетилхолина. Согласно исследованиям указанных авторов, продлению жизни экспериментальных животных способствуют умеренное голодание, понижение температуры окружающей среды, а также дозированные физические нагрузки. Нетрудно заметить, что все указанные факторы способствуют активации адаптационно-трофической функции СНС.

 

Следует предположить, что в сангвиническом, характерном для И. П. Павлова, темпераменте генетически заложен высокий тонус СНС, который обусловлен интенсивным синтезом катехоламинов, связанным в первую очередь с активностью ключевого фермента синтеза катехоламинов тирозингидроксилазы, и наличием их значительных резервов в организме. Ярким примером такого гиперсимпатикотоника представляется Порфирий Иванов с его высокой устойчивостью к охлаждению. С воспитанием такой устойчивости, по-видимому, во многом связана развивавшаяся им система оздоровления.

 

Системный подход к анализу личности И. П. Павлова-ученого со специальным изучением роли его психофизиологических особенностей, осуществленный В. С. Дерябиным, представляется важным вкладом в исследование психологии творчества, имеющим несомненное практическое значение.

 

Список литературы

1. Аничков С. В., Заводская И. С., Морева Е. В., Веденеева З. И. Нейрогенные дистрофии и их фармакотерапия. – Л.: Медицина, 1969. – 238 с.

2. Асратян Э. А. Влияние экстирпации верхних шейных симпатических узлов на пищевые условные рефлексы собаки // Архив биологических наук. – 1930. – Т. 30. – Вып. 2. – С. 243–265.

3. Дерябин В. С. Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез: Диссертация на степень доктора медицины. – Петроград, 1916. – 159 с.

4. Дерябин В. С. Влияние бульбокапнина на пищевые условные рефлексы // Физиологический журнал СССР имени И. М. Сеченова. – 1936. – Т. 20, № 3. – 393–404.

5. Дерябин В. С. Влияние бульбокапнина на оборонительные (кислотные и двигательные) условные рефлексы // Физиологический журнал СССР имени И. М. Сеченова. – 1940. – Т. 29. – В. 5. – С. 401–412.

6. Дерябин В. С. Эмоции как источник силы // Наука и жизнь. – 1944. – № 10. – С. 21–25.

7. Дерябин В. С. Влияние повреждения thalami optici и гипоталамической области на высшую нервную деятельность // Физиологический журнал СССР имени И. М. Сеченова. – 1946. – Т. 32. № 5. – С. 533–548.

8. Дерябин В. С. Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности. – 1951. – Т. 1, В. 6. – С. 889–901.

9. Дерябин В. С. Чувства. Влечения. Эмоции. – Л: Наука, 1974. – 258 с.

10. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность (психофизиологические очерки «О сознании», «О Я», «О счастье».). – Л.: Наука, 1980. – 200 с.

11. Дерябин В. С. Письмо внуку // Нева, 1994. – № 7. – С. 146–156.

12. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – Vol. 11. – № 3–4. – С. 57–78.

13. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9, В. 3–4. – С. 2598–2604.

14. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность: Психофизиологические очерки / Изд. 2-е, доп. – М.: Изд. ЛКИ. – 2010. – 202 с.

15. Дерябин В. С. Чувства, влечения и эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций / Изд. 3-е. – М.: Изд. ЛКИ. – 2013. – 224 с.

16. Догель А. С. Старость и смерть. – Петроград: Мысль, 1922. – 45 с.

17. Забродин О. Н. Проблема нервной трофики в трудах С. В. Аничкова и его школы // Физиологический журнал имени И. М. Сеченова. – 1993. – Т. 79, № 12. – С. 109–114.

18. Забродин О. Н. Воспоминания В. С. Дерябина об И. П. Павлове. Опыт психофизиологического анализа творческой личности учёного // Физиологический журнал имени И. М. Сеченова. – 1994. – Т. 80. – № 8. – С. 139–143.

19. Забродин О. Н. «Письмо к молодежи» И. П. Павлова и три условия долголетия // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2000. – № 1–2. – С. 207–212.

20. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. В. С. Дерябин – ученик и продолжатель дела И. П. Павлова // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2003. – № 1–2. – С. 200–207.

21. Заводская И. С. Экспериментальная дистрофия стенки желудка и ее фармакотерапия. Автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора медицинских наук. – Л., 1958. – 21 с.

22. Заводская И. С., Морева Е. В., Новикова Н. А. Влияние нейротропных средств на нейрогенные поражения сердца. – М.: Медицина, 1977. – 192 с.

23. Заводская И. С., Морева Е. В. Фармакологический анализ стресса и его последствий. – Л.: Медицина, 1981. – 216 с.

24. Иванов-Смоленский А. Г. Пути взаимодействия экспериментальной и клинической патофизиологии головного мозга. – М.: Медицина, 1965. – 495 с.

25. Квасов Д. Г., Фёдорова-Грот А. К. Физиологическая школа И. П. Павлова. – Л.: Наука, 1967. – 300 с.

26. Корхов В. В. Нейрогенная дистрофия печени и ее фармакология. – Л.: Медицина. – 1974. – 216 с.

27. Орбели Л. А. О некоторых достижениях советской физиологии. Избранные труды. Т. 2. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1962. – С. 587–606.

28. Павлов И. П. Письмо к молодежи // Полное собрание сочинений. Т. 1. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1951. – С. 22–23.

29. Павлов И. П. Лабораторные наблюдения над патологическими рефлексами с брюшной полости // Полное собрание сочинений. Т. I. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1951. – С. 550–563.

30. Павлов И. П. О трофической иннервации // Полное собрание сочинений – Т. II. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1951. – С. 577–582.

31. Павлов И. П. Физиология и патология высшей нервной деятельности // Полное собрание сочинений. Т III. Кн. 2. – М. – Л.: Изд-во АН СССР, 1951. – С. 383–408.

32. Сталин И. В. Письмо Ю. А. Жданову 6 октября 1949 года // Полное собрание сочинений. Т. 18 / Составители тома: М. Н. Грачев, А. Е. Кирюнин, Р. И. Косолапов, Ю. А. Никифоров, С. Ю. Рыченков. – Тверь: Союз, 2006.

33. Стукова М. М. Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез. Диссертация на степень доктора медицины. – СПб., 1914. – 188 с.

34. Феокритова Ю. П. Время как условный возбудитель слюнных желез. Диссертация на степень доктора медицины. – СПб., 1912. – 174 с.

35. Фролькис В. В., Мурадян Х. К. Экспериментальные пути продления жизни. – Л.: Наука, 1988. – 248 с.

 

References

1. Anichkov S. V., Zavodskaya I. S., Moreva E. V., Vedeneeva Z. I. Neurogenic Dystrophy and Their Pharmacotherapyy [Neyrogennye distrofii i ikh farmakoterapiya]. Leningrad, Medicina, 1969, 238 p.

2. Asratyan E. A. The Influence of Resection of the Upper Cervical Sympathetic Nodes on Food Conditional Reflexes Dogs [Vliyanie ekstirpatsii verkhnikh sheynykh simpaticheskikh uzlov na pischevye uslovnye refleksy sobaki]. Аrkhiv biologicheskikh nauk (Archives of Biological Sciences), 1930, Vol. 30, Is. 2, pp. 243–265.

3. Deryabin V. S. Further Materials to Time Physiology as Conditional Activator of Salivary Glands [Dalneyshie materialy k fiziologii vremeni kak uslovnogo vozbuditelya slyunnych zhelez. Dissertatsiya doktorskaya]. Dissertation for Ph. D. Degree, Petrograd, 1916, 159 p.

4. Deryabin V. S. The Influence of Bulbocapnine on the Food Conditioned Reflexes [Vliyanie bulbokapnina na pischevye uslovnye refleksy]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova. (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1936, Vol. 20, №. 3, pp. 393–404.

5. Deryabin V. S. Influence of Bulbocapnine on the Defensive (Acid and Motor) Conditioned Reflexes [Vliyanie bulbokapnina na oboronitelnye (kislotnye i dvigatelnye) uslovnye refleksy]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova. (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1940, Vol. 29, № 5, pp 401–412.

6. Deryabin V. S. Emotions as Power Source [Emotsii kak istochnik sily]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1944, № 10, pp. 21–25.

7. Deryabin V. S. Influence of Damage of Thalami Optici and Hypothalamic Area on Higher Nervous Activity [Vliyanie povrezhdeniya thalami optici i gipotalamicheskoy oblasti na vysshuyu nervnuyu deyatelnost]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova. (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1946, Vol. 32, № 5, pp. 533–548.

8. Deryabin V. S. Affektivitet and Regularities of Higher Nervous Activity [Affektivnost i zakonomernosti vysshey nervnoy deyatelnosti]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti (Journal of Higher Nervous Activity), 1951, Vol. 1, № 6, pp. 889–901.

9. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations and Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psichologii, psichopatologii i fiziologii emotsiy]. Leningrad, Nauka, 1974, 258 p.

10. Deryabin V. S. Psyhology of the Personality and Higher Nervous Activity (Psycho physiological Essays “About Consciousness”, “About Ego”, “About Happiness”) [Psichologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost (Psichofiziologicheskie ocherki “O soznanii”, “O Ya”, “O schastii”)]. Leningrad, Nauka, 1980, 199 p.

11. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Neva (Neva), 1994, № 7, pp. 146–156.

12. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2005. Vol. 11, № 3–4. pp. 57–78.

13. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psikhotekhniki v voennom dele]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, № 3–4, pp. 2598–2604.

14. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity [Psichologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

15. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

16. Dogel A. S. Old Age and Death [Starost i smert]. Petrograd, Mysl, 1922, 45 p.

17. Zabrodin O. N. The Problem of Nervous Trophism in the Works of S. V. Anichkov and is School [Problema nervnoy trofiki v trudakh S. V. Аnichkova i ego shkoly]. Fiziologicheskiy zhurnal imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal), 1993, Vol. 79, № 12, pp. 109–114.

18. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Memories of I. P. Pavlov. Experience of the Psychophysiological Analysis of the Creative Personality of the Scientist [Vospominaniya V. S. Deryabina ob I. P. Pavlove. Opyt psihofiziologicheskogo analiza tvorcheskoy lichnosti uchonogo]. Fiziologicheskiy zhurnal imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal), 1994, Vol. 80, № 8, pp. 139–143.

19. Zabrodin O. N. “A Letter to the Young” by I. P. Pavlov and the Three Conditions Longevity [“Pismo k molodezhi” I. P. Pavlova i tri usloviya dolgoletiya]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2000, № 1–2, pp. 207–212.

20. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. V. S. Deryabin – a Pupil and Successor of I. P. Pavlov [V. S. Deryabin – uchenik i prodolzhatel dela I. P. Pavlova]. Rossiyskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2003, № 1–2, pp. 200–207.

21. Zavodskaya I. S. Experimental Dystrophy of the Stomach Wall and Its Pharmacotherapy. Abstract of the Thesis for the Ph. D. Degree (Medicine) [Eksperimentalnaya distrofiya stenki zheludka i ee farmakoterapiya. Avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni doktora meditsinskikh nauk]. Leningrad, 1958. 21 p.

22. Zavodskaya I. S., Moreva E. V., Novikova N. A. Influence of Neurotropic Drugs on Neurogenic Lesions of the Heart [Vliyanie neyrotropnykh sredstv na neyrogennye porazheniya serdtsa]. Moscow, Medicina, 1977, 192 p.

23. Zavodskaya I. S., Moreva E. V. Pharmacological Analysis of Stress and its Consequences [Farmakologicheskiy analiz stressa i ego posledstviy.]. Leningrad, Medicina, 1981, 216 p.

24. Ivanov-Smolenskiy A. G. The Ways of Interaction of Experimental and Clinical Pathophysiology of a Brain [Puti vzaimodeystviya eksperimentalnoy i klinicheskoy patofiziologii golovnogo mozga]. Moscow, Medicina, 1965. 495 p.

25. Kvasov D. G., Fedorova-Grot A. K. I. P. Pavlov’s PhysiologicalSchool [Fiziologicheskaya shkola I. P. Pavlova]. Leningrad. Nauka, 1967, 300 p.

26. Korkhov V. V. Neurogenic Dystrophy of the Liver and its Pharmacology [Neyrogennaya distrofiya pecheni i ee farmakologiya]. Leningrad, Medicina, 1974, 216 p.

27. Orbeli L. A. About Some Achievements of the Soviet Physiology [O nekotoryh dostizheniyah sovetskoy fiziologii]. Izbrannye trudy. Tom 2 (Selected works, Vol. 2). Moscow, Izdatelstvo AN SSSR, 1962, pp. 587–606.

28. Pavlov I. P. A Letter to the Young [Pismo k molodezhi]. Polnoe sobranie sochineniy, Tom 1 (Complete Works, Vol. 1). Moscow–Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 22–23.

29. Pavlov I. P. Laboratory Observation of Pathological Reflexes from the Abdominal Cavity [Laboratornye nablyudeniya nad patologicheskimi refleksami s bryushnoy polosti]. Polnoe sobranie sochineniy, Tom I (Complete Works, Vol. 1). Moscow–Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 550–556.

30. Pavlov I. P. About the Trophic Innervations. [O troficheskoy innervatsii]. Polnoe sobranie sochineniy, Tom 1 (Complete Works, Vol. 1). Moscow–Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 577–582.

31. Pavlov I. P. Physiology and Pathology of Higher Nervous Activity [Fiziologiya i patologiya vysshey nervnoy deyatelnosti]. Polnoe sobranie sochineniy, Tоm 3, Kniga 2 (Complete Works, Vol. 3, Book 2.). Moscow–Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 383–408.

32. Stalin I. V. A Letter to Y. A. Zhdanov, 6 October, 1949 [Pismo Yu. А. Zhdanovu 6 oktyabrya 1949 goda] Polnoe sobranie sochineniy, Tom 18 (Complete Works, Vol. 18). Tver, Soyus, 2006.

33. Stukova M. M. Further Data on Physiology of Time as Conditional Activator Salivary Glands. Thesis for the Ph. D. Degree (Medicine). [Dalneyshie materialy k fiziologii vremeni kak uslovnogo vozbuditelya slyunnykh zhelez. Dissertatsiya na stepen doktora meditsiny]. Saint Petersburg, 1914, 188 p.

34. Feokritova U. P. Time as Conditional Activator Salivary Glands. Thesis for the Ph. D. Degree (Medicine). [Vremya kak uslovnyy vozbuditel slyunnykh zhelez. Dissertatsiya na stepen doktora meditsiny]. Saint Petersburg, 1912, 174 p.

35. Frolkis V. V., Muradyan Kh. K. Experimental Ways to Extend Life [Eksperimentalnye puti prodleniya zhizni]. Leningrad, Nauka, 1988, 248 p.

 

© О. Н. Забродин, 2016

УДК 612.821; 159.91

 

Забродин Олег Николаевич – Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. акад. И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,

тел.: +7 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Освещение долгого пути к опубликованию результатов психофизиологических исследований В. С. Дерябина и причин их неприятия в 30–40-х гг. ХХ в.

Результаты: Исследования чувств, влечений и эмоций, выполненные В. С. Дерябиным и обобщенные им в одноименной монографии в 1928–1929 гг., опередили свое время. Этим были обусловлены три главные причины непринятия работ ученого к публикации. Первая из них – междисциплинарность, связанная с психофизиологическим подходом к изучению проблем психологии – сознания, самосознания, счастья и социальной психологии. Вторая причина – идеологические установки, согласно которым в мышлении и действиях советского человека ведущее место придавалось сознанию, а эмоциям отводилась второстепенная роль. Третьей причиной представляется нежелание ведущих авторитетов в изучении эмоций и влечений (мотиваций) признать приоритет своего предшественника В. С. Дерябина в исследуемых ими областях.

Выводы: Публикацию работ В. С. Дерябина значительно замедлили их междисциплинарность, психофизиологичность и приоритетность.

 

Ключевые слова: чувства; влечения; эмоции; междисциплинарность; идеологические установки; приоритетность.

 

The Fate of V. S. Deryabin’s Scientific Legacy

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – Pavlov First Saint Petersburg State Medical University, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Research Worker, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8 Lva Tolstogo str., Saint Petersburg, Russia, 197022,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract:

Aim: The analysis of the long way to go before V. S. Deryabin’s scientific results publication and the reasons for their rejection in the 1930–1940s.

Results: As a scientist, V. S. Deryabin was years ahead of his time when he first studied feelings, inclinations and emotions, and then summarized the results in his monograph under the same title (1928–1929). The reasons that his works were not published are as follows. The first one is the interdisciplinary type of his research connected with psychophysiological approach to the problems of psychology, i. e. consciousness, self-consciousness, happiness and social psychology. The second reason is ideological principles according to which in Soviet people’s thinking and actions consciousness was given a leading role while the supporting role was assigned to emotions. The third reason is the unwillingness of some researchers working in the same field to recognize the priority of their predecessor V. S. Deryabin.

Conclusion: The publication of V. S. Deryabin’s works was considerably slowed down by their interdisciplinary character, psychophysiological orientation and priority.

 

Keywords: feelings; inclinations; emotions; interdisciplinary; ideological principles; priority.

 

Судьба научного наследия Викторина Сергеевича Дерябина оказалась тесно связанной с приоритетностью его исследований. Это, в первую очередь, относится к его «труду жизни» – монографии «Чувства, влечения и эмоции», при издании – «Чувства Влечения Эмоции» [7]. В 1928–1929 гг. он пишет первый вариант этой монографии, которая в случае опубликования могла бы стать первой у нас в стране книгой на эту тему. В ней он развивает свои представления о связи чувств, влечений и эмоций, их общей роли в интеграции психических процессов в жизни животных и человека. Над этой книгой ученый работал с небольшими перерывами вплоть до кончины.

 

Изучение проблемы эмоций, которой занимался В. С. Дерябин, осложнялось тем, что у нас в стране она находилась под жестким идеологическим контролем. Связано это было с тем, что эмоции относили к подсознанию, которое изучалось З. Фрейдом и его последователями. Учение З. Фрейда о бессознательном, которое определяет мысли и поступки человека, критиковалось у нас как реакционное направление в буржуазной психологии. С конца 20-х гг. ХХ в. книги З. Фрейда у нас перестали издаваться.

 

Мешала признанию работ В. С. Дерябина и их междисциплинарность. Дочь В. С. Дерябина, Нина Викториновна Дерябина, вспоминала, что отец возмущался тем, что те, к кому он обращался за рецензией на «Чувства, влечения и эмоции», ссылались на междисциплинарность работы, которая якобы не давала им, специалистам в своей области, рекомендовать ее к печати. Примером может служить отзыв профессора К. И. Поварнина, известного психиатра и ученика В. М. Бехтерева, на рукопись монографии «Чувства, влечения, эмоции», представленную ему В. С. Дерябиным. В своей рецензии от 04.06.1936 г. он писал следующее: «Не понятно, между прочим, почему автор ввел в свое сочинение главу о классовой психологии, весьма ответственную, но не соответствующую целеустановке его книги. Для оценки труда автора с философской точки зрения необходим отзыв специалиста философа» (личный архив О. Н. Забродина).

 

Подготовленная автором к печати в 1949 г. монография «Чувства, влечения и эмоции» получила положительные отзывы известных физиологов и клиницистов – Л. А. Орбели, Л. Н. Федорова, Ф. П. Майорова, В. В. Строганова, П. А. Останкова, но отзыв влиятельного рецензента закрыл книге путь к изданию. Есть основания считать, что таким влиятельным рецензентом был академик АМН СССР Анатолий Георгиевич Иванов-Смоленский, наделенный в 40-50-х гг. широкими полномочиями в отношении изданий в области физиологии высшей нервной деятельности (ВНД), психологии и психиатрии.

 

Причиной негативного отношения к изучению эмоций у нас в стране, по-видимому, явились идеологические установки того времени, согласно которым советский человек должен был руководствоваться в своих действиях не эмоциями, а сознанием, мышлением. Несмотря на это, В. С. Дерябин продолжал отстаивать свою концепцию о значительной роли потребностей и сигнализирующей о них аффективности (чувствах, влечениях и эмоциях) в организации поведения.

 

В 1951 г. в ведущих физиологических журналах появляются две его статьи: «Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности» [4] и «О путях развития учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности» [5]. В них он, опираясь на представления И. П. Павлова о том, что «подкорка оказывает положительное влияние на кору больших полушарий, выступая в качестве источника их силы» [33, с. 403], привлекает внимание физиологов к изучению чувств, влечений, эмоций и их субстрата – глубоких структур головного мозга. Представления о значительной роли «подкорковых узлов» в формировании эмоций, в мышлении и поведении животных и человека сложились у В. С. Дерябина в результате исследования психических нарушений у больных в исходных состояниях эпидемического энцефалита [3; 12; 21]. Такой подход контрастировал с принятой в 1950 г. Объединенной сессией Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной научному наследию И. П. Павлова (т. н. «Павловской сессией»), установкой на изучение доминирующей роли коры головного мозга в регуляции всех жизненно важных функций организма.

 

Работу над монографией «Чувства, влечения и эмоции» оборвала скоропостижная смерть В. С. Дерябина, наступившая в январе 1955 г. В выступлении на Гражданской панихиде в связи с кончиной В. С. Дерябина академик Л. А. Орбели выразил стремление способствовать опубликованию его работ и в первую очередь монографии «Чувства, влечения и эмоции». Этому помешала смерть Л. А. Орбели, наступившая в декабре 1958 г.

 

Подобное же непонимание постигло и психофизиологический очерк «О счастье». В 1947 г. В. С. Дерябин предпринял попытку опубликовать «О счастье». Высокую оценку его работе дали директор ИЭМ АМН СССР член-корр. АМН СССР Л. Н. Федоров и зав. лабораторией физиологии высшей нервной деятельности Института физиологии им. И. П. Павлова профессор Ф. П. Майоров. Однако зав. редакцией философской литературы Гос. Издательства Политической Литературы (Госполитиздата) Каганов (имя и отчество в рецензии не приводятся) в своей рецензии на очерк «О счастье» отказал в его опубликовании на том основании, что в своей морально-философской части рукопись не выходит за пределы традиционной психологии. При этом он отметил, что «как психо-физиологическое исследование работа В. С. Дерябина, возможно, представит интерес для издательства типа Медгиза». По-видимому, как и в случае монографии «Чувства, влечения и эмоции», психофизиологический анализ переживания счастья, предпринятый В. С. Дерябиным, противоречил тогдашним философским и идеологическим взглядам на человека как на существо по преимуществу социальное. Очерк «О счастье» был опубликован в составе монографии В. С. Дерябина «Психология личности и высшая нервная деятельность» в 1980 г.[8].

 

Несмотря на неблагоприятные условия, Викторин Сергеевич писал свои научные труды «в стол», по-видимому, сознавая, что при жизни выхода их в свет не увидит. Упоминая о научном творчестве В. С. Дерябина, нельзя забыть его сестру Александру Сергеевну Дерябину, с которой он жил в последние годы в одной квартире по адресу ул. Декабристов, д. 30. А. С. Дерябина – учительница русского языка и литературы, не имевшая своей семьи, отдавала силы любимому делу и создавала благоприятные бытовые условия для работы брата. Свои основные работы теоретического плана он осуществлял в свободное от основной работы время или летом на отдыхе. Думается, что Викторин Сергеевич с его высокой требовательностью не только к содержанию, но и к форме написания своих работ, нередко советовался с сестрой по этому поводу.

 

Сам Викторин Сергеевич оставил посмертную публикацию своих работ на Л. Н. Дерябина – племянника и многолетнего сотрудника в проведении экспериментальных исследований. Л. Н. Дерябин после кончины В. С. Дерябина перешел на работу по другой тематике и защитил кандидатскую диссертацию: «Адаптационно-трофические влияния на сердце собаки в естественных условиях» [19]. Л. Н. Дерябин столкнулся с трудностями в опубликовании общих с В. С. Дерябиным и М. Дж. Кашкаем статей. С 1952 по 1959 г. их статьи по различным причинам не включали в «Сборник по эволюционной физиологии» Института эволюционной физиологии (ИЭФ) АН СССР. Это заставило Л. Н. Дерябина в 1959 г. обратиться с запиской на имя директора ИЭФ-а члена-корреспондента АМН СССР А. Г. Гинецинского с просьбой помочь в публикации статей, закончив ее словами: «Отношение к нашей работе мы считаем несправедливой и немотивированной дискриминацией». Благодаря помощи А. Г. Гинецинского, статья В. С. Дерябина, Л. Н. Дерябина и М. Дж. Кашкая «Действие ацетилхолина на мышцы задней конечности собаки при половинной перерезке спинного мозга» была опубликована в следующем году в Физиологическом журнале СССР им. И. М. Сеченова [6].

 

От года кончины В. С. Дерябина – 1955 г. – до момента опубликования книги «Чувства Влечения Эмоции» в 1974 г. прошло 20 лет. За это время исследования эмоций у нас в стране и за рубежом ушли далеко вперед. У нас в 1966 г. появилась первая монография на эту тему: «Что такое эмоция?» [35], а затем книги «Эмоциональный мозг» (1981) [36] и «Мотивированный мозг», (1987) [37] П. В. Симонова. П. В. Симонов – ученик Э. А. Асратяна, который являлся учеником И. П. Павлова. П. В. Симонов стал в 60-е гг. пионером, лидером и в последующем своеобразным монополистом в исследовании эмоций у нас в стране. Этому способствовало то, что он вслед за Э. А. Асратяном в 1982 г. стал директором Института высшей нервной деятельности РАН, а также главным редактором «Журнала высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова».

 

С целью найти пути к опубликованию «Чувств, влечений и эмоций» Л. Н. Дерябин и автор этих строк в июле 1969 г. обратились к профессору П. В. Симонову, которому выслали авторский текст монографии В. С. Дерябина. В октябре того же года в ответном письме П. В. Симонов дал ее оценку. «Я внимательно ознакомился с рукописью В. С. Дерябина. В свое время работа, несомненно, представляла большой интерес и способствовала материалистическому пониманию физиологических механизмов эмоций. Она и сейчас интересна для историков науки. Что касается сколько-нибудь широкого круга читателей, физиологов и психологов, то на их внимание рассчитывать трудно…издание рукописи представляется мне малоцелесообразным, оно вызовет недоумение у читателей. Разумеется, это мое мнение может быть и ошибочным. Не следует ли поговорить с товарищами из Научного совета по физиологии в Ленинграде (В. Н. Черниговский, К. А. Ланге и др.)?» (Личный архив О. Н. Забродина).

 

Таким образом, следует быть благодарным П. В. Симонову за высказанный совет, который способствовал опубликованию книги В. С. Дерябина. Оценка П. В. Симоновым исследований эмоций, проводимых в нашей стране, имела решающее значение, что, представляется, оказало, в конечном счете, негативное влияние на отношение к работам В. С. Дерябина (на них ни П. В. Симонов, ни авторы ряда книг и брошюр об эмоциях не ссылались) и отсрочило выход в свет его неопубликованных работ.

 

Следует особо отметить положительную роль доктора биологических наук Кирилла Александровича Ланге, который сразу высоко оценил значение «Чувств, влечений и эмоций» В. С. Дерябина, а в дальнейшем – его психофизиологических очерков «О сознании», «О Я» и «О счастье» и способствовал их быстрому изданию в виде монографии «Психология личности и высшая нервная деятельность» [8].

 

Книга «Чувства Влечения Эмоции» в значительно сокращенном варианте была опубликована в 1974 г. в издательстве «Наука» [7] и вызвала широкий читательский интерес, а также отклики физиологов и фармакологов [29] и психиатров [30]. Оригинальный авторский текст, насчитывающий 508 страниц машинописи и носивший первоначальное название «Чувства, влечения и эмоции», был сокращен более чем на треть. Был опущен подзаголовок монографии «Опыт изложения с психофизиологической точки зрения». Отчасти сокращения были связаны с ограниченным объемом издания. Значительное место (44 страницы) заняло редакторское предисловие, которое «потеснило» авторский текст.

 

Редакторы книги «Чувства Влечения Эмоции» В. М. Смирнов и А. И. Трохачев в кратком предисловии «Об авторе» писали»: «Книга эта – своеобразная энциклопедия человеческих чувств, систематизированное научное описание внутренних состояний и внешнего поведения людей, переживающих горе и счастье, и испытывающих ненависть, гнев, страх, материнскую любовь. Главное в книге В. С. Дерябина – семиология физиологических и патологических эмоций, чувств и влечений» [38].

 

Таким образом, редакторы в оценке монографии В. С. Дерябина делали упор на внешней, описательной стороне его работы, с чем трудно согласиться. В связи с таким подходом в принятый к опубликованию текст не вошли разделы, которым сам автор придавал принципиальное значение. К ним относятся: «Чувствительность внутренних органов», «Роль симпатической нервной системы при боли», раздел, посвященный социальной психологии, и некоторые другие. Кроме того, нередко и сохраненные разделы были существенно сокращены.

 

В 1949 г., к 100-летию со дня рождения И. П. Павлова, В. С. Дерябин пишет три статьи, в которых применяет психофизиологический метод исследования. Первой была статья, посвященная воспоминаниям об учителе – Иване Петровиче Павлове [20]. В «Воспоминаниях» В. С. Дерябин дает анализ творческой личности И. П. Павлова и вместе с тем обосновывает принципы анализа личности выдающихся ученых, включающие их психофизические конституции (курсив мой – О. З.), которые могут быть применены при написании их биографий и исследовании научного творчества.

 

Второй статьей явилась статья «Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова о “слитии” субъективного с объективным», которая была напечатана только в 2007 г. [14]. Можно предположить, что неопубликование статьи в свое время могло быть связано с междисциплинарным, в значительно степени – философским ее характером. В 40-х гг. философские проблемы – в частности, соотношения материального и идеального – находились под жестким контролем партийных идеологов: идеальное (психическое) ни в коем случае недопустимо было сводить к материальному, как это делали французские энциклопедисты, в частности, Ж. Ламетри, и их последователи – «вульгарные материалисты» (Л. Бюхнер, К. Фохт, Я. Молешотт).

 

Междисциплинарный характер статьи, по-видимому, явился причиной отказа в ее публикации и в 90-х гг., когда она была представлена мною в редакцию «Российского физиологического журнала им. И. М. Сеченова». Причиной отказа редколлегией журнала явилось «несоответствие профилю журнала» с рекомендацией направить статью в один из журналов философского профиля.

 

Третья статья В. С. Дерябина – «Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова “Об основных формах нервной и психонервной деятельности”» [13]. Статья посвящена критике представлений И. С. Беритова [1], отрицавшего возможность познания закономерностей психических процессов у животных и человека с помощью учения И. П. Павлова о ВНД. Есть основания полагать, что В. С. Дерябин отказался от публикации статьи, не желая участвовать в пристрастной критике академика И. С. Беритова, а также учеников И. П. Павлова, развернувшейся во время и после «Павловской сессии».

 

В статье, методологической по содержанию, В. С. Дерябин выдвигает положение о том, что движущей силой поведения животных и человека являются потребности, точнее – чувства, влечения и эмоции, которые сигнализируют о потребностях и побуждают психику и поведение к их удовлетворению. Возражая против представлений И. С. Беритова о якобы спонтанной деятельности головного мозга, В. С. Дерябин приводит примеры нервных, гуморальных и гормональных эндогенных влияний, активирующих психическую деятельность коры головного мозга.

 

Попытка опубликовать эту статью В. С. Дерябина и мою статью о ней «Представления В. С. Дерябина о путях разработки психофизиологической проблемы в свете его статьи “Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова “Об основных формах нервной и психонервной деятельности”» в конце 90-е гг. в «Российском физиологическом журнале им. И. М. Сеченова» также закончилась неудачей. В отзыве рецензента писалось: «Сама динамика разработки этой проблемы за истекшие 40 лет способствовала появлению многих новых психофизиологических критериев оценки соотношения объективного и субъективного компонентов поведения, которые в настоящее время используются при выполнении экспериментальных работ этого профиля. С учетом этого полагаю, что рецензируемая статья со временем утратила свою актуальность и рекомендовать ее к публикации потеряло смысл». В этой рецензии на работу, написанную за 50 лет до того, звучит оценка ее не с точки зрения приоритетности выдвинутых в ней положений, а с точки зрения прогресса научных знаний, накопленных за последующий период. В заключении редколлегия журнала предложила направить представленные работы «в один из исторических журналов, где они скорее найдут заинтересованных читателей».

 

Таким образом, для оценки работ В. С. Дерябина в 70–90-х гг. характерны два подхода, затруднявшие их публикацию. Первый связан с их междисциплинарностью, не позволявшей причислить их к одной из научных дисциплин – физиологии, психологии, философии. Второй подход, отрицавший приоритетность и актуальность работ, позволял отнести их в лучшем случае к истории науки.

 

После выхода в свет двух монографий В. С. Дерябина назрела необходимость опубликования его ненапечатанных работ психофизиологического содержания. В связи с этим автор этих строк в июне 1985 г. обратился к зав. отделом экологической физиологии ИЭМ АМН СССР профессору Николаю Николаевичу Василевскому с просьбой оказать содействие в этом деле. Н. Н. Василевский с большим интересом ознакомился с работами В. С. Дерябина и предложил издать их в виде тома избранных трудов под заглавием: «Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова». В своем обращении к директору ИЭМ АМН СССР академику Н. П. Бехтеревой от 10.06.1985 г. он писал следующее:

 

«В целом идею издания тома избранных трудов проф. В. С. Дерябина следует поддержать как нужную, прогрессивную, важную для современного исследования и как необходимую в деле пропаганды и защиты научных приоритетов выдающихся деятелей отечественной науки. В этом томе нам представляется целесообразным поместить следующие работы В. С. Дерябина:

1. Монографию “Психология личности и высшая нервная деятельность” (с сокращениями).

2. Части из монографии “Чувства, влечения, эмоции” (также с некоторыми сокращениями). Эти две работы могут составить первый базисный раздел, исключительно важный для современной науки.

3. Статью “Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова о слитии субъективного с объективным” (в рукописи).

4. Статью в журнале ВНД за 1951 г: “Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности”. Эти две статьи посвящены проблемам павловского наследия.

5. Статью “О некоторых законах диалектического материализма в психологии” (с сокращениями). Статья в рукописи.

6. Статью “О потребностях и классовой психологии” (в рукописи).

Эти две статьи следует опубликовать в томе как представляющие большой интерес с методологической точки зрения.

Таким образом, в томе избранных трудов можно будет выделить три раздела, полно отражающих творческий путь проф. В. С. Дерябина и содержащих не утратившие до сих пор актуальности научные трактовки ряда сложных явлений психической деятельности мозга человека и животных. Общий объем тома избранных трудов не превысит 25–30 п. л.».

 

Н. Н. Василевский предполагал его включение в план научных изданий ИЭМ-а за 1986 г., однако это не состоялось. С целью способствовать публикации трудов В. С. Дерябина, Н. П. Бехтерева посоветовала нам – Н. Н. Василевскому и автору этих строк – подготовить для нее проект письма к член-корр. АН СССР П. В. Симонову, возглавлявшему «Совет АН СССР по комплексным проблемам физиологии высшей нервной деятельности», с просьбой дать заключение о возможности публикации книги избранных трудов В. С. Дерябина. Подготовленный нами проект письма содержал следующее:

 

«Глубокоуважаемый Павел Васильевич!

Обращаюсь к Вам с просьбой – дать заключение о возможности опубликования книги профессора В. С. Дерябина (1875–1955) «Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова» через возглавляемый вами Совет АН СССР по комплексным проблемам физиологии высшей нервной деятельности.

Объединенные в книгу работы автора методологически едины с его книгами «Чувства Влечения Эмоции» (1974) и «Психология личности и высшая нервная деятельность» (1980). Работы написаны одним из старейших учеников И. П. Павлова в первой половине 50-х годов и посвящены изучению биологических и социальных аспектов психофизиологической проблемы в свете положений диалектического материализма и учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности. Большая часть их ранее не публиковалась. Содержание работ достаточно подробно освещено в прилагаемых «Плане-проспекте» и «Аннотации»… В целом издание книги В. С. Дерябина представляется важным для современного исследования и необходимым в деле пропаганды и защиты научных приоритетов выдающихся деятелей отечественной науки.

Проект письма составили профессор Н. Н. Василевский и д. мед. н. О. Н. Забродин. 15 февраля 1987 года».

 

Н. П. Бехтерева в целом одобрила содержание письма, и оно в июне того же года было направлено П. В. Симонову. В ответном письме П. В. Симонов предложил в качестве лучшего варианта осуществить депонирование работ В. С. Дерябина, что позволило бы «всем, интересующимся историей науки», ознакомиться с ними. С учетом того, что В. С. Дерябин писал свои работы психофизиологического содержания в основном в расчете на широкую читательскую аудиторию, на этот вариант Н. Н. Василевский и автор этих строк по понятным причинам пойти не могли.

 

Следующим этапом попыток опубликования избранных трудов В. С. Дерябина явилось моя заявка в январе 1988 г. в Ленинградское отделение издательства «Наука» с просьбой включить в план издательства книгу В. С. Дерябина «Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова», в которую были включены его упомянутые выше избранные труды. К заявке была приложена рецензия Н. Н. Василевского на авторский текст, предлагаемый к изданию. К сожалению, заявка эта не была удовлетворена.

 

Большие трудности возникли и при попытке к изданию социопсихофизиологической работы В. С. Дерябина «О потребностях и классовой психологии». Уже само название могло отпугнуть в годы начавшейся перестройки, когда понятия «классы», «классовая психология» были поставлены под сомнение или отменены.

 

В связи с подготовкой «Психологической энциклопедии СССР», организованной Институтом психологии АН СССР, в сентябре 1988 г. направил зав. группой истории психологии этого института Вере Александровне Кольцовой персоналий о В. С. Дерябине, архивные материалы о нем, оттиски его работ, в частности, неопубликованную статью «Психотехника в военном деле». В ответном письме В. Н. Кольцова заверила, что присланный персоналий о В. С. Дерябине соответствует требованиям, что же касается статьи «Психотехника в военном деле», то, несмотря на значительный интерес, который она представляет, опубликована она быть не может. Причина та, что прислана была копия статьи, а не авторский оригинал. В заключении В. Н. Кольцова предложила передать документы, касающиеся В. С. Дерябина, на хранение в Научный архив Института психологии АН СССР. На подобное предложение я не мог решиться, т. к. предполагал и в дальнейшем работать с этими документами. По-видимому, в связи с распадом Советского Союза работа над «Психологической энциклопедией СССР» была прекращена.

 

Ознакомление специалистов в области истории социологии с работами В. С. Дерябина началось в 2003 г. благодаря появившейся для меня возможности участвовать с докладами в ежегодных «Герценовских чтениях», проводимых в Российском государственном педагогическом университете (РГПУ) им. А. И. Герцена на кафедре истории социологических теорий, руководимой профессором А. В. Воронцовым.

 

В результате в сборниках «Герценовских чтений» в 2003–2010 гг. появились следующие мои статьи о работах В. С. Дерябина: «О работе В. С. Дерябина “О потребностях и классовой психологии”» (2003), «О работе В. С. Дерябина “Об эмоциях, связанных со становлением в социальной среде” и критике в ней теории Альфреда Адлера» (2004), «О приоритетности психофизиолого-социологических исследований В. С. Дерябина» (2008), «Работа В. С. Дерябина “Задачи и возможности психотехники в военном деле” и ее современные аспекты» (2010).

 

Существенную помощь в издании статей В. С. Дерябина оказал главный редактор журнала «Психофармакология и биологическая наркология» профессор Петр Дмитриевич Шабанов, который способствовал опубликованию в этом журнале статей: «О закономерности психических явлений» [12], «Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова “Об основных формах нервной и психонервной деятельности”» [13], «Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова о “слитии” субъективного с объективным» [14] и «Задачи и возможности психотехники в военном деле» [15].

 

Мои обращения в книжные издательства, специализирующиеся на издании психологической литературы, с целью переиздания книг В. С. Дерябина, например, в издательство «Питер», были неудачными. В последнем случае отказ был связан с опасениями главного редактора о том, что книга не будет реализована в достаточно короткий срок. Помощь пришла от давнего коллеги В. С. Дерябина по совместной работе у Л. А. Орбели в физиологическом отделении Естественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта АПН СССР доктора медицинских наук Бориса Федоровича Сергеева. Он порекомендовал обратиться в московское издательство URSS, в котором было издано несколько его книг, посвященных нейрофизиологии. В результате моего обращения в это издательство в 2008 г были заключены договоры на переиздание книг В. С. Дерябина «Чувства Влечения Эмоции» и «Психология личности и высшая нервная деятельность», которые вышли из печати в 2010 г., а «Чувства Влечения Эмоции» – третьим, дополненным изданием в 2013 г.

 

Социопсихофизиологические работы В. С. Дерябина «О некоторых законах диалектического материализма в психологии» и «О потребностях и классовой психологии» также долгое время не удавалось опубликовать. По этому поводу обращался к психологам, философам и даже к политическим деятелям. Весной 1984 г. обратился за рецензией на работу «О потребностях и классовой психологии» к признанному авторитету в области социальной психологии профессору Борису Дмитриевичу Парыгину, который в ту пору работал в Институте социально-экономических проблем в Ленинграде. Б. Д. Парыгин, которого считают основоположником научной социальной психологии в России, признал работу В. С. Дерябина приоритетной и согласился в случае ее опубликования написать предисловие.

 

Вместе с тем, известный психолог М. Г. Ярошевский, которому посылал на отзыв работу В. С. Дерябина «О потребностях и классовой психологии», в своем письменном отзыве не нашел для себя какой-либо связи между главами «Об органических потребностях» и «Классовая психология» этой работы. Подобное отношение, как представляется, отражает традиционные взгляды психологов на социальную психологию как науку, далекую от психофизиологии. Так, в известной монографии Б. Д. Парыгина «Социальная психология», 2003 [34] даже нет термина «психофизиология» и упоминания о нашем великом исследователе физиологических основ психической деятельности И. П. Павлове.

 

Историю попыток опубликовать работу «О потребностях и классовой психологии» продолжил, обратившись к первому секретарю Российской Коммунистической рабочей партии (РКРП) Виктору Аркадьевичу Тюлькину. Он любезно согласился ознакомиться с работой «О потребностях и классовой психологии» и предположил возможность ее опубликования в международном журнале «Марксизм и современность» (Киев). Позднее встречался и с приехавшей из Киева главным редактором этого журнала и Председателем Союза Коммунистов Украины Тамилой Иосифовной Ябровой. Однако по неизвестным мне причинам публикация труда В. С. Дерябина, основанного на принципах марксистской философии, так и не состоялась. В заключение при встрече В. А. Тюлькин сказал мне, что считает работу В. С. Дерябина трудной для понимания. По-видимому, необычный психофизиологический подход, далекий от общепризнанных, затруднял рецензентам понимание содержания этих работ.

 

Вторая работа В. С. Дерябина – «О некоторых законах диалектического материализма в психологии» – была закончена автором в 1954 г. и направлена в журнал «Вопросы философии». Ответное письмо зам. зав. отделом журнала И. Новинского пришло в январе 1955 г., вскоре после кончины В. С. Дерябина. В нем автор письма выражал заинтересованность в опубликовании статьи и вместе с тем отметил ее преждевременность. Для рецензента осталось неясным, «в чем выражается суть единства и борьбы противоположностей как движущей силы психического развития». В связи с этим он порекомендовал автору провести дальнейшую работу с целью подробнее осветить изложенные в статье «некоторые закономерности психических процессов», а также сократить объем статьи (53 стр.) страниц на 15.

 

По поводу публикации этой философской статьи В. С. Дерябина в мае 1988 г. обратился с письмом к главному редактору журнала «Вопросы философии» В. А. Лекторскому. В подробном письме писал о системном подходе В. С. Дерябина к изучению человека, лишенном крайностей биологизации и социологизации. Как пример философских взглядов автора одновременно послал в журнал его статью «Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова “Об основных формах нервной и психонервной деятельности”». В то же время обратился с вопросом о возможности рассмотрения редколлегией журнала статей В. С. Дерябина философской направленности. Краткий ответ научного консультанта журнала от 09.12.1988 г. гласил: «Присланный Вами материал рассматривался в отделе диалектического материализма. Сообщаем, что он не соответствует профилю нашего журнала, поскольку представляет собой именно психологическое исследование (курсив мой – О. З.). Поэтому публикация статей В. С. Дерябина в философском журнале не представляется целесообразной».

 

Вопрос о психофизиологических механизмах передачи социальных влияний на психику и поведение человека не исследовался советскими психологами в 50-е гг., когда были написаны последние работы В. С. Дерябина, не исследовался он психологами и в последующие десятилетия, что делает эти работы приоритетными и актуальными.

 

В целом, научное наследие В. С. Дерябина и, в первую очередь, учение о физиологических основах аффективности, основные положения которого изложены в его монографии «Чувства Влечения Эмоции», и в настоящее время не получило должного признания. Ведущие исследователи эмоций (П. В. Симонов) и мотиваций (К. В. Судаков) не ссылались на работы В. С. Дерябина даже в научно-историческом аспекте.

 

Свою историю имели и мои попытки опубликования письма В. С. Дерябина ко мне – «Путевка в жизнь» (далее – «Письмо»). Сокращенный вариант письма был опубликован в журнале «Костер» в адаптированном для подростков варианте в № 7 за 1987 г. [9]. В октябре 1987 г. был на презентации Даниилом Александровичем Граниным его книги «Зубр» в Доме Писателя еще до его пожара. После окончания презентации подошел к нему и подарил книгу В. С. Дерябина «Психология личности и высшая нервная деятельность», раздел которой «О счастье» мог заинтересовать писателя. Спустя год обратился к нему с письмом за советом о путях опубликования «Письма». В ответном письме от 15.11.1988 г. Даниил Александрович посоветовал: «Попробуйте послать письмо В. С. Дерябина в журнал “Аврора”. Это молодежный журнал, за последнее время он стал весьма неплохим. Обратитесь к главному редактору, который с интересом примет Ваше предложение. Д. А. Гранин».

 

Следуя совету уважаемого писателя, обратился к главному редактору «Авроры» Эдуарду Алексеевичу Шевелеву, однако редколлегия журнала отклонила его, посчитав недостаточно современным.

 

Следующим этапом явилось мое письмо, отправленное летом 1988 г. главному редактору журнала «Урал», находившегося в Свердловске, т. е. почти на родине В. С. Дерябина. В ответном письме, отклоняя публикацию, зав. отделом очерка и публицистики писал следующее: в «Письме» содержатся «вечномудрые истины», однако воспринимаются они как прописи, «отвлеченные поучения без конкретного жизненного фона… без активного вторжения во время. Тем более, когда речь идет о последних годах жизни нашей страны». В этой оценке, по-видимому, уже сказывались идеологические установки перестройки, а последние слова, к сожалению, оказались пророческими.

 

Не удовлетворившись подобным ответом, в том же 1988 г. связался с журналом «Юность», полагая, что «Письмо» обращено не только ко мне, но и к «юноше, обдумывающем житье». Отказ в публикации звучал так: «Портфель редакции катастрофически переполнен, и нам приходится отказываться даже от очень сильных материалов».

 

Попытки опубликования «Письма» привели меня в журнал «Нева» к его замечательному главному редактору и обаятельному человеку Борису Николаевичу Никольскому, с которым имел редкую радость общения в течение многих лет. Глубоко благодарен ему и редактору журнала Борису Соломоновичу Давыдову за внимательное отношение, редактирование и способствование опубликованию «Письма». Оно было напечатано в сокращенном варианте в № 7 журнала «Нева» за 1994 г [10]. Полный текст письма увидел свет в 2005 г. в отечественном журнале, носящем оригинальное название «Folia Otorhinolaryngologiaе et Pathologiae Respiratoriae» («Журнал оториноларингологии и респираторной патологии») [11]. Главным редактором этого журнала был всемирно известный отоларинголог и мой сокурсник профессор Мариус Стефанович Плужников, который считал возможным после статей по научной специальности публиковать статьи по медицинской этике, а также воспоминания об учителях, способствовавших становлению молодых людей в науке и медицинской специальности. Эту добрую традицию продолжает ученик и преемник в заведовании кафедрой оториноларингологии профессор Сергей Анатольевич Карпищенко, который способствовал напечатанию моих статей о В. С. Дерябине: «Три письма из 44-го. Отзвуки прошлого» [22], «Творчество Л. Н. Толстого в психофизиолого-социологических исследованиях В. С. Дерябина» [23] и «Его глазами» [27].

 

Таким образом, как в отношении научных работ В. С. Дерябина, так и в отношении к «Письму» со стороны редакторов журналов и издательств чувствовалось ощущение их «несовременности», «устарелости»: сейчас другие люди, другие взгляды, сейчас так не думают и не поступают. В связи с этим представляется, что В. С. Дерябин – ученый, посвятивший себя изучению науки «человекознание», в «Письме» обращает внимание на общие для людей психофизиологические черты, не зависящие от времени, в котором они живут. Такой «вневременной» характер «Письма» делает его зачастую неприемлемым с позиций преходящих взглядов своего времени.

 

Несмотря на такое непонимание, появились отклики на работы В. С. Дерябина физиологов, психиатров и философов, подчеркивающие их приоритет [2; 29; 30]. Среди них следует особенно отметить рецензию известного нейропсихолога Д. В. Ольшанского на книгу «Психология личности и высшая нервная деятельность». В конце ее он подчеркнул, что В. С. Дерябин значительно опередил своё время в «построении физиологии её (психической деятельности человека – О. З.) целостных форм, попытке ответа на вопрос о физиологических механизмах наиболее сложных видов сознательного, целенаправленного и саморегулирующегося поведения» [31, с. 61].

 

Статья В. С. Дерябина «О потребностях и классовой психологии» получила высокую оценку с философских позиций: «Предложенная им (В. С. Дерябиным – О. З.) схема формирования классовой идеологии является, по существу, не только важным фундаментом для развития теории личности, но и оригинальным направлением обоснования концепции исторического материализма К. Маркса» [32, с.131].

 

Важным этапом в популяризации научного наследия В. С. Дерябина явилась публикация его работ, посвященных социальной психологии с единых социопсихофизиологических позиций, в сетевом журнале «Философия и гуманитарные науки в информационном обществе». Благодаря доброжелательному отношению и пониманию философских аспектов работ В. С. Дерябина со стороны главного редактора этого журнала профессора Сергея Владимировича Орлова, в нем в 2013–2014 гг. были опубликованы три статьи последних лет ученого: «О потребностях и классовой психологии» [16], «О некоторых законах диалектического материализма в психологии» [17] и «Эмоции, порождаемые социальной средой» [18]. Кроме того, там же увидели свет статьи о нем: «О жизненном и научном пути В. С. Дерябина» [28] и его научном творчестве[24–26]. Таким образом, спустя 60 лет после кончины ученого продолжилась посмертная жизнь его научного творчества.

 

Список литературы

1. Беритов И. С. Об основных формах нервной и психонервной деятельности. – М.: Изд. АН СССР, 1947. – 116 с.

2. Борзунова А. С., Васюков Н. М. Единство биологического и социального и психофизиологическая проблема. Рецензия на книгу В. С. Дерябина «Психология личности и высшая нервная деятельность» // Физиология человека. – 1982. – Т. 8, № 6. – С. 1045–1047.

3. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений // Иркутский медицинский журнал. – 1927. – Т. 5, № 6. – С.1–14.

4. Дерябин В. С. Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. – 1951. – Т. 1, В. 6. – С. 889–901.

5. Дерябин В. С. О путях развития учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности // Физиологический журнал СССР им. И. М. Сеченова. – 1951. – Т. 37, В. 2. – С. 140–144.

6. Дерябин В. С., Дерябин Л. Н., Кашкай М.-Дж. Действие ацетилхолина на мышцы задней конечности собаки при половинной перерезке спинного мозга // Физиологический журнал СССР им. И. М. Сеченова. – 1960. – Т. 46, №  2. – С. 1471–1475.

7. Дерябин В. С. Чувства, влечения и эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. Изд. 3-е. – М.: Изд. ЛКИ. – 2013. – 224 с.

8. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность: Психофизиологические очерки. Изд. 2-е, доп. – М.: Изд. ЛКИ, 2010. – 202 с.

9. Дерябин В. С. Путевка в жизнь // Костер. – 1987. – № 7 – С. 16–19.

10. Дерябин В. С. Письмо внуку // Нева. – 1994. – № 7. – С. 146–156.

11. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – Вып. 11. – № 3–4. – С. 57–78.

12. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений (публичная вступительная лекция) // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6. – В. 3. – С. 1315–1321.

13. Дерябин В. С. Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова «Об основных формах нервной и психонервной деятельности» // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6, В. 4. – С. 1397–1403.

14. Дерябин В. С. Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова о «слитии» субъективного с объективным // Психофармакология и биологическая наркология. – 2007. – Т. 7. – В. 3–4. – С. 2002–2007.

15. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9. – В. 3–4. – С. 2598–2604.

16. Дерябин В. С. О потребностях и классовой психологии (Публикация О. Н. Забродина) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2013. – № 1. – С. 109–136. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=313 (дата обращения 01.02.2016).

17. Дерябин В. С. О некоторых законах диалектического материализма в психологии // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 2. – С. 87–119. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1055 (дата обращения 01.02.2016).

18. Дерябин В. С. Эмоции, порождаемые социальной средой // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 3. – С. 115–146. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1203 (дата обращения 01.02.2016).

19. Дерябин Л. Н. Адаптационно-трофические влияния на сердце собаки в естественных условиях. Автореферат дисс. канд. мед. наук. – Л., 1961. – 16 с.

20. Забродин О. Н. Воспоминания В. С. Дерябина об И. П. Павлове. Опыт психофизиологического анализа творческой личности учёного // Физиологический журнал им. И. М. Сеченова. – 1994. – Т. 80. – № 8. – С. 139–143.

21. Забродин О. Н. Вклад В. С. Дерябина в исследование психических нарушений у больных эпидемическим энцефалитом // Журнал неврологии и психиатрии. – 2012. – Т. 112. – № 3. – С. 72–75.

22. Забродин О. Н. Три письма из 44-го. Отзвуки прошлого // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2012. – Вып. 18. – № 3. – С. 68 –73.

23. Забродин О. Н. Творчество Л. Н. Толстого в психофизиолого-социологических исследованиях В. С. Дерябина // Folia Otorhinolaringologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2013. – Вып. 19. – № 1. – С. 50–56.

24. 3абродин О. Н. Психофизиологическая проблема – сквозная в творчестве В. С. Дерябина // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 1 (3). – C. 128–146. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=949 (дата обращения 01.02.2016).

25. Забродин О. Н. Социопсихофизиологический анализ счастья в работе В. С. Дерябина «О счастье» // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2015. – № 2 (8). – С. 86–102. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1643 (дата обращения 01.02.2016).

26. Забродин О. Н. Социопсихофизиологический анализ сознания и самосознания в работах В. С. Дерябина «О сознании» и «О Я» // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2015. – № 3 (9). – С. 24–45. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1777 (дата обращения 01.02.2016).

27. Забродин О. Н. Его глазами // Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae. – 2015. – Вып. 21. – № 1. – С. 45–62.

28. Забродин О. Н. О жизненном и научном пути В. С. Дерябина (к 140-летию со дня рождения) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2016. – № 4 (10) – С. 84–114. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1923 (дата обращения 01.02.2016).

29. Лапина И. А., Забродин О. Н. Книга о проблеме эмоций: Рецензия на книгу В. С. Дерябина «Чувства. Влечения. Эмоции» // Физиология человека. – 1975. – Т. 1. – № 3. – С.573–574.

30. Лебедев Б. А., Коган С. И. Рецензия на книгу В. С. Дерябина «Чувства. Влечения. Эмоции» // Журнал невропатологии и психиатрии имени С. С. Корсакова. – 1976. – Т. 76. – В. 3. – С. 463–464.

31. Ольшанский Д. В. Рецензия на книгу В. С. Дерябина «Психология личности и высшая нервная деятельность (психофизиологические очерки)» // Журнал невропатологии и психиатрии имени С. С. Корсакова. – 1983. – Т. 83. – В. 4. – С. 618–620.

32. Орлов С. В. Комментарии философа к статье В. С. Дерябина «О потребностях и классовой психологии» // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2013. – № 1. – С. 131–137. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=320 (дата обращения 01.02.2016).

33. Павлов И. П. Физиология и патология высшей нервной деятельности // Полное собрание сочинений: Т. 3, кн. 2. – М.–Л.: Издательство АН СССР, 1951. – С. 383–408.

34. Парыгин Б. Д. Социальная психология: Учебное пособие. – СПб.: Гуманитарный университет профсоюзов, 2003. – 615 с.

35. Симонов П. В. Что такое эмоция? – М.: Наука, 1966. – 94 с.

36. Симонов П. В. Эмоциональный мозг. – М.: Наука, 1981. – 215 с.

37. Симонов П. В. Мотивированный мозг. – М.: Наука, 1987. – 238 с.

38. Смирнов В. М., Трохачев А. И. О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. Вступительная статья к книге В. С. Дерябина «Чувства. Влечения. Эмоции». – Л.: Наука, 1974. – С. 8–51.

 

References

1. Beritov I. S. About the Main Forms of Nervous and Psychoneural Activity [Ob osnovnykh formakh nervnoy i psikhonervnoy deyatelnosti]. Moskow, Izdatelstvo AN SSSR, 1947, 116 p.

2. Borzunova A. S., Vasyukov N. M. Unity of Biological and Social and Psycho-Physiological Problem. V. S. Deryabin’s “Psychology of the Personality and Higher Nervous Activity” Review [Edinstvo biologicheskogo i socialnogo i psihofiziologicheskaya problema. Recenziya na knigy V. S. Deryabina “Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost”]. Fiziologiya cheloveka (Human Physiology), 1982, Vol. 8, № 6, pp. 1045–1047.

3. Deryabin V. S. About Regularity of the Mental Phenomena [O zakonomernosti psikhicheskikh yavleniy]. Irkutskiy Medicinskiy Zhurnal (Irkutsk Medical Journal), 1927, Vol. 5, № 6, pp. 1–14.

4. Deryabin V. S. Affectivity and Regularities of Higher Nervous Activity [Affektivnost i zakonomernosti vysshey nervnoy deyatelnosti]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti im. I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Journal of Higher Nervous Activity), 1951, Vol. 1, № 6, pp. 889–901.

5. Deryabin V. S. About the Ways of Development of the I. P. Pavlov’s Doctrine about Higher Nervous Activity [O putyakh razvitiya ucheniya I. P. Pavlova o vysshey nervnoy deyatelnosti]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1951, Vol. 37, № 2, pp. 140–144.

6 Deryabin V. S., Deryabin L. N., Kashkay M.-J. The Effect of Acetylcholine on the Muscles of the Hind Limb of Dogs at Half Transaction of the Spinal Cord [Deystvie acetilholina na myshcy zadney konechnosti sobaki pri polovinnoy pererezke spinnogo mozga]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1960, Vol. 46, № 12, pp. 1471–1475.

7. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

8. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity: Psycho-Physiological Essays [Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost: Psikhofiziologicheskie ocherki]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

9. Deryabin V. S. Road to Life [Putevka v zhizn]. Koster (Fire), 1987, № 7, pp. 16–19.

10. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Neva (Neva), 1994, № 7, pp. 146–156.

11. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2005, Vol. 11, № 3–4, pp. 57–78.

12. Deryabin V. S. About the Regularity of the Mental Phenomena (Public Introductory Lecture) [O zakonomernosti psikhicheskikh yavleniy (publichnaya vstupitelnaya lektsiya)]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, № 3, pp. 1315–1321.

13. Deryabin V. S. Remarks Concerning the Brochure of the Academician I. S. Beritov “About the Main Forms of Nervous and Psychoneural Activity” [Zamechaniyа po povodu broshury akademika I. S. Beritova “Ob osnovnykh formakh nervnoy i psikhonervnoy deyatelnosti”]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, № 4, pp. 1397–1403.

14. Deryabin V. S. Psycho-Physiological Problem and I. P. Pavlov’s Doctrine about “Conjointery” of Subjective with Objective [Psikhofiziologicheskaya problema i uchenie I. P. Pavlova o “slitii” subektivnogo s obektivnym]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2007, Vol. 7, № 3–4, pp. 2002–2007.

15. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psikhotekhniki v voennom dele]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, № 3–4, pp. 2598–2604.

16. Deryabin V. S. On the Needs and Psychology of Classes (O. N. Zabrodin’s Publication) [O potrebnostyakh i klassovoy psikhologii (Publikatsiya O. N. Zabrodina)]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2013, № 1, pp. 109–139. Available at: http://fikio.ru/?p=313 (accessed 01 February 2016).

17. Deryabin V. S. About Some Laws of Dialectical Materialism in Psychology [O nekotorykh zakonakh dialekticheskogo materializma v psikhologii]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 2 (4), pp. 87–119. Available at: http://fikio.ru/?p=1055 (accessed 01 February 2016).

18. Deryabin V. S. Emotions Provoked by the Social Environment [Emotsii, porozhdaemye sotsialnoy sredoy]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 3, pp. 115–146. Available at: http://fikio.ru/?p=1203 (accessed 01 February 2016).

19. Deryabin L. N. Adaptation-Trophic Influences on a Heart of a Dog under Natural Conditions. [Adaptacionno-troficheskie vliyaniya na serdce sobaki v estestvennykh usloviyakh. Avtoreferat dissertatsii na soiskanie uchenoy stepeni kandidata meditsinskikh nauk]. Abstract of the Ph. D. Degree Thesis in Medical Sciences. Leningrad, 1961, 16 p.

20. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Memories of I. P. Pavlov. The Experience of the Psycho-Physiological Analysis of the Creative Personality of the Scientist [Vospominaniya V. S. Deryabina ob I. P. Pavlove. Opyt psikhofiziologicheskogo analiza tvorcheskoy lichnosti uchenogo]. Fiziologicheskiy zhurnal imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal), 1994, Vol. 80, № 8, pp. 139–143.

21. Zabrodin O. N. The Contribution of V. S. Deryabin to the Research of Mental Violations of Patients with Epidemic Encephalitis [Vklad V. S. Deryabina v issledovanie psikhicheskikh narusheniy u bolnykh epidemicheskim encefalitom]. Zhurnal nevrologii i psikhiatrii imeni S. S. Korsakova (S. S. Korsakov Journal of Neurology and Psychiatry), 2012, Vol. 112, № 3, pp. 72–75.

22. Zabrodin O. N. Three Letters from the 44-th. Echoes of the Past [Tri pisma iz 44-go. Otzvuki proshlogo]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2012, Vol. 18, № 3, pp. 68–73.

23. Zabrodin O. N. The Work of L. N. Tolstoy in Psycho-Physiological and Sociological Research of V. S. Deryabin [Tvorchestvo L. N. Tolstogo v psikhofiziologo-sotsiologicheskikh issledovaniyakh V. S. Deryabina]. Folia Otorhinolaringologiae. et Pathologiae Respiratoriae, 2013, Vol. 19, № 1, pp. 50–56.

24. Zabrodin O. N. Psycho-Physiological Problem is a Fundamental Problem in V. S. Deryabin’s Works [Psikhofiziologicheskaya problema – skvoznaya v tvorchestve V. S. Deryabina]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 1 (3), pp. 128–146. Available at: http://fikio.ru/?p=949 (accessed 01 February 2016).

25. Deryabin V. S. Socio-Psychophysiological Analysis of Happiness in V. S. Deryabin’s Monograph “Аbout Happiness” [Sociopsikhofiziologicheskiy analiz schastya v rabote V. S. Deryabina “O schaste”] Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2015, № 2 (8), pp. 86–102. Available at: http://fikio.ru/?p=1643 (accessed 01 February 2016).

26. Deryabin V. S. Socio-Psychophysiological Analysis of Consciousness and Self-Consciousness in the Works of V. S. Deryabin “About Consciousness” and “About Ego” [Sotsiopsikhofiziologicheskiy analiz soznaniya i samosoznaniya v rabotakh V. S. Deryabina “O soznanii” i “O Ya”] Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2015, № 3 (9), pp. 24–45. Available at: http://fikio.ru/?p=1777 (accessed 01 February 2016).

27. Zabrodin O. N. By His Eyes [Ego glazami]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2015, Vol. 21, № 1, pp. 45–62.

28. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Life and Research (To Mark the 140-th Anniversary of His Birth) [O zhiznennom i nauchnom puti V. S. Deryabina (k 140-letiyu so dnya rozhdeniya)]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2016, № 4 (10), pp. 84–114. Available at: http://fikio.ru/?p=1923 (accessed 01 February 2016).

29. Lapina I. A., Zabrodin O. N. The Book about the Problem of Emotions: V. S. Deryabin’s “Feelings. Inclinations. Emotions” Review. [Kniga o probleme emotsiy: Retsenziya na knigu V. S. Deryabina “Chuvstva. Vlecheniya. Emotsii”]. Fiziologiya cheloveka (Human Physiology), 1975, Vol. 1, № 3, pp. 573–574.

30. Lebedev A. B., Kogan S. I. V. S. Deryabin’s “Feelings. Inclinations. Emotions” Review [Retsenziya na knigu V. S. Deryabina “Chuvstva. Vlecheniya. Emotsii”]. Zhurnal nevropatologii. i psikhiatrii imeni S. S. Korsakova (S. S. Korsakov’s Journal of Neuropathology and Psychiatry), 1976, Vol. 76, № 3, pp. 463–464.

31. Olshansky D. V. V. S. Deryabin’s “Personality Psychology and Higher Nervous Activity” Review [Recenziya na knigu V. S. Deryabina “Psikhologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost”]. Zhurnal nevropatologii i psikhiatrii imeni S. S. Korsakova (S. S. Korsakov’s Journal of Neuropathology and Psychiatry), 1983, №. 4, pp. 618–620.

32. Orlov S. V. Philosophical Commentary on the Article of V. S. Deryabin “About the Needs and Class Psychology” [Kommentarii filosofa k state V. S. Deryabina “O potrebnostyakh i klassovoy psikhologii”]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informacionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2013, Vol. 1, pp.131–137. Available at: http://fikio.ru/?p=320 (accessed 01 February 2016).

33. Pavlov I. P. Physiology and Pathology of Higher Nervous Activity [Fiziologiya i patologiya vysshey nervnoy deyatelnosti zhivotnykh]. Polnoe sobranie sochineniy, T. III, Kn. 2 (Complete Works, Vol. III, Book 2). Moscow–Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1951, pp. 383–408.

34. Parygin B. D. Social Psychology [Sotsialnaya psikhologiya]. Saint Petersburg, Gumanitarnyy universitet profsoyuzov, 2003, 615 p.

35. Simonov P. V. What Is an Emotion? [Chto takoe emotsiya?]. Moscow, Nauka, 1966, 94 p.

36. Simonov P. V. Emotional Brain [Emocionalnyy mozg]. Moscow, Nauka, 1981, 215 p.

37. Simonov P. V. Motivated Brain [Motivirovannyy mozg]. Moscow, Nauka, 1987, 238 p.

38. Smirnov V. M., Trokhachev A. I. About Psychology, Psychopathology, and Physiology of Emotions. Introductory article to the book of V. S. Deryabin “Feelings, Inclination, Emotions” [O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emociy. Vstupitelnaya statya k knige V. S. Deryabina “Chuvstva, vlecheniya, emocii”]. Leningrad, Nauka, 1974, pp. 8–51.

 

© О. Н. Забродин, 2016

УДК 612.821

 

Забродин Олег Николаевич – Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. акад. И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6–8,

тел.: +7 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Выполненный в работе В. С. Дерябина психофизиологический анализ аффективности (чувств, влечений и эмоций).

Результаты: В монографии «Чувства, влечения и эмоции» (1928–1929 гг.) В. С. Дерябин впервые осуществил психофизиологический анализ аффективности (чувств, влечений и эмоций). С этой целью им были творчески интерпретированы достижения современной физиологии (учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности, принцип доминанты А. А. Ухтомского, а также успехи в изучении вегетативной нервной и эндокринной систем). В 1927 г. в статье «О закономерности психических явлений» им впервые было введено понятие о единой психофизиологической доминанте при влечениях (мотивациях). Он также обосновал учение о физиологических основах аффективности.

Выводы: Уже в конце 20-х гг. ХХ в. В. С. Дерябин обосновал учение о физиологических основах аффективности.

 

Ключевые слова: чувства; влечения; эмоции; аффективность; высшая нервная деятельность; доминанта; психофизиология.

 

V. S. Deryabin’s Contribution to the Doctrine of the Physiological Bases of Affectivity

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich – Pavlov First Saint Petersburg State Medical University, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Research Worker, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6–8, Lew Tolstoy st., Saint Petersburg, Russia, 197022,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Purpose: To study the psychophysiological analysis of affectivity made in V. S. Deryabin’s monograph.

Results: In his book “Feelings, inclinations and emotions” (1928–1929) V. S. Deryabin for the first time analyzed the psychophysiological bases of affectivity (feelings, inclinations and emotions). For this purpose he creatively interpreted the achievements of modern physiology (I. P. Pavlov’s doctrine of the higher nervous activity, A. A. Uchtomsky’s principle of dominant, as well as the advances in the study of the autonomic nervous and endocrine systems). In 1927 in the article “On the regularity of psychic phenomena” V. S. Deryabin was the first to introduce the notion of a common psychophysiological dominant in inclinations (motivations).

Conclusion: At the end of 1920s V. S. Deryabin substantiated the doctrine that affectivity had a physiological foundation.

 

Keywords: feelings; inclinations; emotions; affectivity; higher nervous activity; dominant; psychophysiology.

 

Анализ работ В. С. Дерябина логично будет начать с определения понятий «учение» и «аффективность». Толковый словарь русского языка Т. Ф. Ефремовой дает два близких кратких определения понятия «учение». Первое: «Совокупность теоретических положений какой-либо области знаний». Второе: «Совокупность, система взглядов, какого-либо ученого, мыслителя». Хотя эти определения очень близки, но второе по содержанию отнюдь не всегда становится первым.

 

Понятие «аффективность» было введено швейцарским психиатром Э. Блейлером: «То, что мы называем аффективностью, обозначается приблизительно словами “чувство”, “настроение” (Gemüt), “аффект”, “эмоция”. Понятия, скрывающиеся за этими тремя последними словами, сами по себе слишком узки, между тем как слово “чувство” говорит слишком много» [2, с. 5]. При отсутствии четкого определения понятия «аффективность» В. С. Дерябин обозначил под ним положительный или отрицательный тон ощущений (чувство удовольствия и неудовольствия), наше субъективное отношение к боли, голоду, жажде и другим потребностям с точки зрения пользы и вреда для организма, а также при всевозможных переживаниях, включая и интеллектуальные. В книге Э. Блейлера «Аффективность, внушаемость и паранойя» [2] описана психология аффективности: влияние на внимание, отбор ассоциаций, направляющее влияние на ход психических процессов, физическую активность. Однако при этом автор не касался физиологической стороны аффективности.

 

Положения о физиологических основах аффективности изложены в монографии В. С. Дерябина «Чувства, влечения, эмоции» [8]. Сам В. С. Дерябин в «Письме внуку» относил написание монографии к 1928–1929 гг. [9, с. 75]. Окончательный вариант монографии был подготовлен автором к печати в 1949 г., но не был опубликован в связи с идеологическими установками того времени, согласно которым советский человек руководствуется в своих действиях сознанием, идеологическими и моральными установками общества (точнее – партийного руководства), а не эмоциями.

 

Монографию без преувеличения можно назвать «трудом жизни» автора и не только потому, что над ней он работал с небольшими перерывами до конца жизни, внося исправления и дополнения. В ней в полной мере нашли отражение философские, методологические принципы, которые в дальнейшем применялись им в других теоретических трудах. Об этом говорит уже подзаголовок к названию: «Опыт изложения с психофизиологической точки зрения». В нем – указание на верность автора принципам материалистического монизма, психофизиологического единства.

 

Предпосылки написания книги представлены во Введении. «Вслед за физиологией органов чувств следующим разделом психологии, в котором психофизиологическое исследование сделало за последние годы большие успехи, является раздел чувств, влечений и эмоций. Накопился значительный материал, делающий возможным рассмотрение этого раздела психологии с материалистически-монистической точки зрения. Учение об условных рефлексах, выяснение роли вегетативной нервной системы и желез внутренней секреции в этой области, а также установление ряда клинических фактов делают возможными первые шаги в психофизиологическом понимании элементарных психических явлений при влечениях и эмоциях, уясняют общие закономерности во взаимоотношениях коры и подкорковых образований, а также во взаимоотношении мозговых центров и периферии при этих процессах. Назрела необходимость разрозненный экспериментальный и клинический материал подвергнуть синтезу с единой точки зрения. Мы сделали опыт такого систематического изложения фактов в трактуемой области» [8, с. 14]. Последующие цитаты даются по 3-му изданию книги «Чувства, влечения, эмоции» [8].

 

Книга В. С. Дерябина явилась первой отечественной монографией о чувствах, влечениях и эмоциях. Сокращенный вариант книги вышел в свет в 1974 г. через 20 лет после смерти автора в издательстве «Наука» под редакцией д. мед. н. В. М. Смирнова и к. мед. н. А. И. Трохачева. Ограниченный листаж издания, связанные с этим сокращения не позволили представить монографию в достаточно полном виде. Ряд его разделов, которым сам В. С. Дерябин придавал принципиальное значение («Чувствительность внутренних органов», «Роль симпатической нервной системы при боли», «Образование натуральных эмоциональных временных связей», «Классовая психология»), не вошли в публикацию или были значительно сокращены. В какой-то мере это было связано с позицией редакторов, которые в Предисловии к книге писали, что «Главное в книге В. С. Дерябина – семиология физиологических и патологических эмоций, чувств и влечений» [21, с. 6]. Действительно, автор много внимания уделил психологии чувств, влечений и эмоций, выделяя их возрастной, социальный, психопатологический и другие аспекты, но не это определяет приоритетность и актуальность книги, которая состоит в психофизиологии аффективности. Однако и опубликованный вариант книги сохранил основные положения автора, что позволяет ссылаться на них в ходе анализа книги.

 

Несмотря на непринятие в 1949 г. к печати монографии «Чувства, влечения и эмоции», свои представления о физиологических основах аффективности В. С. Дерябин изложил в статье «Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности» [6]. Эти представления находилось в противоречии с официальной тенденцией абсолютизации роли коры головного мозга в осуществлении всех функций организма. Предвидя обвинения в редукционизме, автор вынужден был оговориться, что в статье речь идет «о наиболее простых, наиболее выясненных исследованием физиологических процессах, с которыми связаны чувства, влечения и эмоции» [6, с. 789], а не о высших социальных чувствах.

 

Подробно излагая в этой статье положение о «единой психофизиологической доминанте», автор пишет: «Сходной общей схеме анатомо-физиологической структуры и динамике влечений соответствует сходство психических явлений при них …можно сказать, что все виды аффективных реакций – чувства, влечения и эмоции – построены в их физиологической основе по одной схеме, включающей объединенную деятельность коры головного мозга и его подкорковых образований» [6, с. 895]. К сожалению, на эту основополагающую статью наши ведущие исследователи мотиваций и эмоций (К. В. Судаков, П. В. Симонов и др.) даже в историческом плане не сочли возможным сослаться.

 

Авторский вариант книги содержит во «Введении» подраздел «Чувствительность внутренних органов». Чем же это обусловлено? Сам автор так обосновывает включение этого раздела. «Ощущения, возникающие вследствие действия экзогенных раздражений на органы чувств, составляют тот материал, на базе которого возникают процессы интеллектуальные: представления, понятия и проч. Ощущения, возникающие под влиянием раздражений эндогенных, как мы увидим дальше, вызывают такие переживания, как голод, жажда, половые влечения; с ними связано то, что называется самочувствием (например, самочувствие больного, здорового, ребенка, старика), а также эмоции, которые, по мнению некоторых, в своей физиологической основе есть не что иное, как висцеральные и проприоцептивные ощущения (курсив мой – О. З.). Таким образом, ощущения, связанные с внутренними органами (органические ощущения), получили в настоящее время для психологии столь же важное значение, как и ощущения, возникающие при посредстве органов чувств, воспринимающих внешние раздражения [8, с. 15].

 

Автор приводит результаты морфологических исследований школы Б. И. Лаврентьева [15], показавшего, что внутренние органы обильно снабжены чувствительными рецепторами, делающими возможным дифференцированное восприятие раздражений, возникающих внутри организма. Подчеркивая, что решающее значение для разработки проблемы чувствительности внутренних органов имело применение метода условных рефлексов, В. С. Дерябин приводит многочисленные данные в этой области сотрудников И. П. Павлова и К. М. Быкова. Эти данные показали, что от коры головного мозга к внутренним органам могут возникать центробежные (эфферентные) импульсы, вызывающие путем возбуждения чувствительных рецепторов соответствующие безусловные рефлексы. Было доказано также (опыты В. Н. Черниговского, Э. Ш. Айрапетьянца), что при раздражении внутренних органов и тканей возникают центростремительные (афферентные) импульсы, которые поступают в кору головного мозга и могут сделаться условными возбудителями различных деятельностей организма.

 

Обращение В. С. Дерябина к проблеме чувствительности внутренних органов и к связанной с ней афферентной импульсацией не случайно, т. к. ею, а также импульсацией, исходящей от проприорецепторов скелетных мышц, определяется «общее чувство», основанное на слиянии чувственных тонов ощущений и создающее самочувствие и связанное с ним настроение здорового и больного человека.

 

В главе I «Чувства» психофизиологический подход автора проявляется не только в подробном описании психологии чувств (слияние, перенос, контраст, адаптация в сфере чувств), но и в том, что он связывает психологическую сторону явлений с их физиологической основой. С этой целью он привлекает данные школы И. П. Павлова (установление временных связей, закон индукции и др.). При этом он исходит из основного положения, что феномену условного рефлекса в физиологии, в частности, временной связи в области чувств, в психологии соответствует явление ассоциации. В связи с этим понятно, что в главе «Чувства» ведущее место занимает раздел «Установление временных связей в области чувств (перенос чувств)».

 

Далее автор останавливается на вопросе о нейроанатомическом субстрате простых чувств (раздел «Значение подкорковых образований для чувственных реакций»). В пору написания монографии вопрос этот был разработан очень мало. В связи с этим В. С. Дерябин привлекает как результаты физиологических экспериментов на собаках с удаленной корой головного мозга [12; 31], так и клинические данные. На примере поведения собак без больших полушарий коры головного мозга в опытах Г. П. Зеленого В. С. Дерябин делает вывод о способности таких животных к объединению отдельных реакций в довольно сложные акты поведения. Автор заключает: «Совместная координированная работа таламуса, гипоталамуса и стриапаллидарных узлов осуществляет высшую интеграцию деятельности нервной системы после выключения коры головного мозга» [8, с. 37]. Эти образования создают сложнейший рефлекторный аппарат, работающий как единое целое. Чувствительное звено этой рефлекторной дуги имеет своим центром таламус, а центрами эффекторного звена являются стриапаллидарные узлы и центры гипоталамической области. Важно отметить, что у «бескорковой» собаки Г. П. Зеленого имели место повышенные реакции на слуховые, тактильные и температурные воздействия. Объяснения этому интересному явлению В. С. Дерябин находит в клинических наблюдениях Геда и Холмса [32], обнаруживших у больных с односторонним нарушением связей коры головного мозга с таламусом резкое усиление на поврежденной стороне протопатической чувствительности (по Геду, протопатическая чувствительность – примитивная, служащая, главным образом, для восприятия ощущений боли и температуры, которые при этом локализуются неточно, а проецируются диффузно). Таким образом, у таких больных имеет место одностороннее усиление чувственного тона ощущений вследствие освобождения таламуса от тормозных влияний коры головного мозга.

 

Наряду с данными Геда и Холмса, В. С. Дерябин приводит наблюдения из собственного клинического опыта о том, что у взрослых пациентов с высокой степенью повреждения высших отделов головного мозга, особенно при двухсторонних кровоизлияниях в капсулу с полным исчезновением сознания, часто можно видеть искажение лица на болезненные раздражения. В качестве доказательства зависимости чувственных реакций от подкорковых образований головного мозга В. С. Дерябин также привлекает факты онтогенетического развития: «Уже у новорожденных наблюдаются совершенно ясные движения недовольства на болевые раздражения, на голод и холод: болезненное выражение лица, крик, брыкание ножками. У анэнцефалюса, лишенного коры головного мозга, эти реакции наблюдались вполне развитыми» [8, с. 39].

 

Обращает внимание системный подход В. С. Дерябина к объяснению механизмов повышения болевой чувствительности внутренних органов с использованием физиологического, психологического, неврологического, онтогенетического методов.

 

Резюмируя сказанное в главе «Чувства», В. С. Дерябин подчеркивает, что элементарные чувства удовольствия и неудовольствия представляют реакции, вызываемые непосредственным возбуждением таламических центров афферентными импульсами, идущими от рецепторов, воспринимающих как внешние, так и внутренние раздражения. Они выявляют установку организма к раздражению. Отмечая, что с развитием мозга чувственные реакции образуются по типу временной связи, В. С. Дерябин проводит мысль о преемственности в развитии высших чувств: «С развитием и усложнением психики, в частности, с развитием мышления, развиваются высшие чувства: эстетическое, моральное чувство, логическое и пр.» [8, с. 40]. При всем различии низших и высших чувств они имеют общее в анатомо-физиологической базе – связаны с компонентами корковым и таламическим, о чем свидетельствует тот факт, что при органических поражениях коры головного мозга у человека наблюдается упадок высших чувств.

 

Таким образом, психофизиологический подход, примененный В. С. Дерябиным к изучению низших и высших чувств, позволил преодолеть тот барьер, который существовал при их рассмотрении психологами и физиологами.

 

В главе II монографии – «Влечения» – автор основное внимание уделяет рассмотрению органических (биологических) влечений (голод, жажда, половое влечение и др.). Он дает им следующее определение: «органическими влечениями называются психофизиологические (курсив мой – О. З.) реакции, служащие для поддержания физико-химического постоянства тела и сохранения рода» [8, c. 43].

 

Термин «влечение» в современной специальной литературе уступил место терминам «мотивация» и «потребность». Существуют различные определения понятия «мотивация». Так, в Википедии дается такое определение: «Мотивация – вызванное той или иной потребностью эмоционально окрашенное состояние организма, избирательно объединяющее нервные элементы различных уровней мозга. На основе мотиваций формируется поведение, ведущее к удовлетворению исходной потребности».

 

Во втором издании словаря «Психология» (под. ред. А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского, 1990) дается следующее определение мотивации: «Мотивация – побуждения, вызывающие активность организма и определяющие ее направленность» [18, c. 219]. Сходное определение дает П. В. Симонов в книге «Эмоциональный мозг»: «Потребность есть избирательная зависимость от факторов внешней среды, существенных для самосохранения и саморазвития, источник активности живых систем, побуждение и цель их поведения в окружающем мире» [19, с. 145]. Нетрудно заметить известное сходство этих определений, а понятия «органические влечения», «биологические мотивации», «органические потребности» по сути, идентичны. В. С. Дерябин отстаивает преимущество термина «влечение» перед другими, так как этот термин подчеркивает внутреннюю, против воли движущую к объекту силу.

 

В понимании В. С. Дерябина, потребность – необходимость в поддержании жизненно важного физико-химического постоянства внутренней среды организма, и, в первую очередь, крови. При отклонении физиологических параметров от нормы возникают ощущения отрицательного чувственного тона (чувства голода, жажда и т. п.). В соответствии с этим В. С. Дерябин выделяет во влечениях два компонента:

(1) потребность в чем-то, недостаток которого ощущается как нечто неприятное, а удовлетворение сопряжено с удовольствием,

(2) двигательную тенденцию к удовлетворению этой потребности.

 

Он подчеркивает, что главные физиологические механизмы, лежащие в основе различных влечений, как по своей анатомической структуре, так и в психофизиологическом функционировании, чрезвычайно сходны. Наиболее подробно динамику физиологических и психических процессов при влечениях В. С. Дерябин рассматривает на примере голода, при котором единство физиологического и психического выступает с особой наглядностью. При этом он высказывает предположение, что центры головного мозга, возбуждаемые «голодной кровью», расположены в подкорковых образованиях, так как явления голода и насыщения наблюдаются у животных (собак) с удаленной корой головного мозга.

 

При этом субъективное ощущение голода является результатом сложного физиологического механизма, включающего возбуждение «голодной кровью» центра, расположенного в сером бугре, откуда возбуждение передается на висцеральное ядро блуждающего нерва. Вследствие этого возникает эфферентная импульсация, которая, поступая к желудку, вызывает его «голодные сокращения» и раздражение находящихся в нем чувствительных рецепторов. Возникающие при этом афферентные импульсы поступают в таламус и кору головного мозга, вызывая ощущение голода, подобно другим висцеральным ощущениям. Автор отмечает, что голод сопровождается резко отрицательным чувственным тоном, что усиливает стремление избавиться от него.

 

Рассматривая психические ощущения при голоде, В. С. Дерябин подчеркивает их зависимость от физиологических процессов: «… вместе с соответственными психическими переживаниями от коры головного мозга идут к подкорковому центру и возбуждающие, и тормозящие импульсы, … наши переживания не есть нечто самостоятельное, изолированное от нервных процессов, а вместе с последними представляют единые психофизиологические процессы, психическая сторона которых и составляет наше переживание» [8, c. 49].

 

Еще в середине ХХ столетия мотивации находились целиком в сфере научных интересов психологов. Заслугой В. С. Дерябина представляется построение общей схемы действия влечений, опирающейся на обоснованные в 1925 г. А. А. Ухтомским представления о доминанте [25] и учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности (ВНД). Для объяснения динамики психических переживаний и активного поведения у человека при органических влечениях, а также эмоциях принцип А. А. Ухтомского в период написания В. С. Дерябиным монографии (1928–1929 гг.) не применялся. В статье «О закономерности психических явлений» [4; 11] им впервые была выдвинута концепция единой психофизиологической доминанты и ее динамики при влечениях, развитая в монографии «Чувства, влечения и эмоции» [8]. В ней он выделяет общие для всех органических влечений черты – направленность на сохранение физико-химического постоянства организма и на сохранение рода. Отделы нервной системы, обеспечивающие указанные функции, организованы и действуют по единому плану. Это расположенные в гипоталамической области центры вегетативной нервной системы, возбуждение которых происходит вследствие отклонения физико-химического состава крови от физиологических параметров или половыми гормонами, т. е. по типу «геморефлекса». В дальнейшем эти представления получили успешное развитие в работах К. В. Судакова и его сотрудников [23; 22; 26] и П. В. Симонова [19; 20].

 

Общим для всех органических влечений является также сокращение гладкой мускулатуры органов и сдавление в них чувствительных нервных окончаний, что вызывает неприятные ощущения, сопровождаемые отрицательным чувственным тоном (чувство голода, жажды и др.), а также стремлением избавиться от них.

 

В. С. Дерябин отмечает, что основу динамики влечений с физиологической стороны составляют сложнейшие безусловные рефлексы, осуществляющиеся через таламо-гипоталамические центры. При всех влечениях имеют место однотипные взаимоотношения подкорковых центров и коры головного мозга. Возбуждение этих центров передается в кору головного мозга, где происходит установление временных связей подкорки и коры, что делает возможным передачу возбуждения от подкорки к коре и обратно.

 

После установления временных связей раздражения, приходящие извне, становятся сигналами еды, объектами полового влечения и т. д., благодаря чему становится возможной идентификация объектов влечений и, зачастую, действия, направленные на удовлетворение влечений. В то же время с помощью условных рефлексов происходит подготовка органов к выполнению той или иной функции (например, «психическая» фаза желудочной секреции), без чего ее осуществление происходит неудовлетворительно, либо становится совсем невозможным.

 

Таким образом, выполнение физиологических функций при влечениях у человека и высших животных осуществляется благодаря совместной деятельности коры и подкорковых образований головного мозга. При этом подкорковые центры являются источником активирующих влияний на кору головного мозга: «Наиболее сильная в данное время потребность организма вызывает господствующий очаг возбуждения в головном мозгу, который определяет течение нервных процессов, пока потребность не удовлетворена» [8, с. 100]. В свою очередь: «Кора обеспечивает поведение, адекватное жизненной обстановке, в которой находится организм» [8, с. 100]. Эти представления в настоящее время получили современную интерпретацию: «Инициирующая поведение роль потребностей, синтез механизмов доминанты с механизмами формирования условного рефлекса обеспечивают оба фактора, необходимых и достаточных для организации целенаправленного поведения: его активный творческий характер (доминанта) и точное соответствие объективной реальности (упроченный, точно специализированный условный рефлекс)» [20, с. 10].

 

Схему протекания физиологических процессов при влечениях В. С. Дерябин заключает общим выводом: «При установлении взаимоотношения внутренней среды организма с внешним миром подкорковые центры, функцией которых являются влечения, играют важнейшую роль посредствующего звена. Они регулируют эти взаимоотношения сообразно с потребностями организма» (курсив мой – О. З.) [8, c. 100].

 

Заслугой В. С. Дерябина представляется изучение влечений не только со стороны физиологической, но и психической. При этом он отмечает, что при влечениях единство психических и физиологических процессов выступает с исключительной ясностью. Так, подобно тому, как временные связи составляют центральное явление в физиологической стороне влечений, в их психической стороне центральное место принадлежит ассоциациям. Господствующая в данный момент потребность создает одновременно физиологическую и психическую доминанты, определяющие ход психических процессов по удовлетворению потребности. Автор отмечает, что динамика психических процессов при влечениях совершенно аналогична динамике процессов физиологических и протекает в полном соответствии с законом доминанты А. А. Ухтомского. Однако он при этом подчеркивает, что речь идет не о параллелизме обоих процессов, а об их единстве: «Неразрывная связь явлений со стороны физиологической и психической доминант и полная зависимость психических реакций от химического состояния тела с наглядностью естественного эксперимента показывают, что перед нами не два ряда отдельных процессов, а ход единой психофизиологической доминанты» [8, с. 101].

 

Автор отмечает противоречие между субъективным сознанием произвольности действий по удовлетворению влечений у человека и объективной их обусловленностью принудительными физиологическими механизмами. Детерминизм психических реакций и действий при влечениях он выражает в афористической форме: «Подгоняя страданием и маня удовольствием, организм создает субъективные методы действий, направляя работу психики к удовлетворению своих очередных потребностей» (курсив мой – О. З.) [8, с. 102]. Это высказывание как бы предвосхищает последующий «потребностно-информационный» подход к анализу поведения и высших психических функций человека и животных П. В. Симонова [20].

 

Наряду с органическими влечениями ученый рассматривает влечения у людей, не являющиеся врожденными, которые в настоящее время относят к потребностям более высокого уровня – социальным и идеальным. Упоминая о влечении к труду, организационной, научной или иной творческой работе, он подчеркивает, что «для них характерны положительный чувственный тон, сопровождающий для некоторых лиц определенную активность, и основанное на этом эмоционально выраженное стремление к такого рода деятельности» [8, с. 43].

 

В наше время вопрос о соотношении биологических потребностей, называемых также потребностями нужды и или сохранения, и высших (социальных, идеальных) потребностей, относимых также к потребностям роста и развития, служит предметом дискуссии. Согласно одной точке зрения, высшие потребности (мотивации) возникают на основе механизмов низших биологических мотиваций [22]. Согласно другой точке зрения, социальные потребности принципиально не выводимы из биологических [19].

 

В. С. Дерябин, не выводя высшие потребности из низших, отмечает, что общим для всех потребностей является аффективность, сигнализирующая об актуализированной потребности и интегрирующая психические процессы (внимание активность, мышление) с целью ее удовлетворения. В частности, влечения играют направляющую роль в постановке задач мышлению: «Влечение ставит задачи интеллекту для своего удовлетворения и пользуется им как рабочим аппаратом. Оно давит на мышление, приковывает его к нахождению способов своего удовлетворения и заставляет его (мышление – О. З.) работать до тех пор в нужном направлении, пока не найден удачный выход» [8, c. 102]. При этом ученый оговаривает, что влечения подчиняются регулирующим влияниям и согласуются с требованиями социальной жизни, что, однако, не уменьшает их огромной роли в жизни человека.

 

Эти представления В. С. Дерябина, высказанные еще в 40-х гг., нашли подтверждение в работах последующих авторов [13; 19]. Так, согласно К. Изарду: «Эмоция — это нечто, что переживается как чувство (feeling), которое мотивирует, организует и направляет восприятие, мышление и действия» [13, с. 27].

 

Для того чтобы оценить вклад ученого в изучение проблемы влечений (мотиваций), необходимо сопоставить сделанное им с последующими исследованиями в этом направлении. Работы В. С. Дерябина прервались в средине 50-х гг. В последующие годы и десятилетия был уточнен как анатомо-физиологический субстрат биологических мотиваций и эмоций, так и функциональные взаимоотношения центров головного мозга в динамике появления и развития этих проявлений аффективности. Установлена универсальная для возникновения всех биологических мотиваций роль специфических восходящих активирующих влияний соответствующих гипоталамо-ретикулярных центров на лимбическую и новую кору головного мозга. Имеются убедительные электроэнцефалографические данные, полученные у кошек и собак, о том, что доминирующая мотивация (пищевая, питьевая) проявляется в однотипной реакции активации электроэнцефалограммы в различных структурах головного мозга (фронтальный и сенсомоторный отделы коры, медиальные ядра таламуса, латеральный отдел и вентромедиальное ядро гипоталамуса, ретикулярная формация среднего мозга). После приема пищи или внутривенного введения глюкозы описанная активация исчезала [26, с. 58–59]. Аналогичные изменения электроэнцефалограммы были обнаружены у животных на фоне лишения воды и после ее приема [16].

 

Однотипная активация указанных отделов головного мозга в период указанных мотиваций позволила К. В. Судакову сделать вывод, что «мотивированное возбуждение представляет собой интегрированный комплекс избирательно объединенных корково-подкорковых образований, каждое из которых вносит свои специфические влияния в мотивационное возбуждение» [26, с. 60].

 

Установлена роль лимбической системы и ее образований (ядер миндалевидного комплекса, гиппокампа и др.), а также передних отделов новой коры в организации мотивированного поведения. Подробный обзор функций указанных структур и гипоталамуса дан в книге П. В. Симонова «Мотивированный мозг». Им представлена схема организации мотивированного поведения на основе взаимодействия передних отделов новой коры, гиппокампа, миндалины и гипоталамуса [19, с. 135].

 

Существенно были уточнены и механизмы «голодного» возбуждения нейронов подкорковых отделов головного мозга. Во времена написания раздела «Влечения» еще не были известны конкретные компоненты питательных веществ, обеднение крови которыми вызывало активацию нейронов «центра голода». В настоящее время установлено, что нервные клетки пищевого центра обладают избирательной чувствительностью к изменению уровня глюкозы, свободных жирных кислот, некоторых аминокислот и других компонентов крови. При этом нейроны «центра голода» и «центра насыщения» избирательно реагируют не только на содержание глюкозы в крови, но и в первую очередь на нервную импульсацию, поступающую к ним из желудочно-кишечного тракта, которая в свою очередь способствует раннему возникновению «голодной крови», связанному с переходом питательных веществ в депонированное состояние [16].

 

Таким образом, механизмы возникновения доминирующей пищевой мотивации достаточно сложны и представляют собой результат интеграции нервных и гуморальных стимулов. Важно отметить, что активация нейронов гипоталамического пищевого центра под влиянием указанных стимулов происходит не сразу, а по достижении определенного порога возбудимости, после чего эти нейроны начинают генерировать непрерывную импульсацию, вследствие которой пищевая потребность становится мотивирующей [1].

 

Были достигнуты большие успехи в расшифровке химической природы мотивационного возбуждения. В формировании мотивации различного биологического качества участвуют одни и те же медиаторы – норадреналин (НА), дофамин, ацетилхолин (Ах), однако каждой мотивации присуща специфическая нейрохимическая интеграция [цит. по: 26, с. 64].

 

Логическим завершением изложения психофизиологии аффективности явилась глава III «Эмоции», поскольку В. С. Дерябин усматривал эволюционную связь между ними и положительным и отрицательным чувственным тоном ощущений и простых чувств удовольствия и неудовольствия при влечениях.

 

Эмоции занимают центральное место в монографии «Чувства, влечения и эмоции», т. к. в ней автор обобщает свои представления об аффективности, ее эволюции и роли в психической деятельности.

 

Значительное внимание уделяет автор характеристике низших эмоций отрицательного (страх, ярость) и положительного (радость, веселье) чувственных тонов, а также высших социальных эмоций. При этом он подчеркивает связь низших и высших эмоций – и те, и другие являются переживаниями положительного или отрицательного чувственного тона, характеризуются общностью мимического аппарата и вегетативных проявлений. Так, описывая выражения веселья и радости, В. С. Дерябин отмечает, что радостное настроение может возникнуть как безусловный рефлекс – результат положительного тона эндогенных органических ощущений в детском и юношеском возрасте, при действии раздражений положительного чувственного тона (приятный вкус или запах, у ребенка – при легком щекотании). Однако радость может возникнуть и условнорефлекторно: под действием как внешних раздражителей, вызывающих радость и веселье, так и соответствующих представлений. При этом он заключает: «Ощущения органические, и ощущения, вызываемые внешними раздражениями, при положительном тоне их, а также всякая высшая духовная радость и удовольствие (курсив мой – О. З.) проявляются посредством одного и того же рабочего аппарата, передаются на дугу одного и того же безусловного рефлекса [8, с. 118].

 

Давая характеристику низших эмоций и физиологических явлений при боли, В. С. Дерябин подчеркивает генетическое родство этого ощущения резко отрицательного чувственного тона и эмоции страха. Вместе с тем он обращает внимание на значительное сходство механизмов действия на психику боли и органических влечений (голод, жажда). Боль, получив доминирующий характер, принудительно определяет поведение человека. В этом также, подчеркивает автор, проявляется генетическое родство между простыми чувствами, влечениями и эмоциями, на основании которых В. С. Дерябин развил учение о физиологических основах аффективности.

 

Подробно описывая внешние проявления, возникающие в реакциях организма на боль, В. С. Дерябин отмечает ведущее значение активации симпатической нервной системы (СНС), которая служит быстрой мобилизации энергетических ресурсов с целью избежать боли (бегство, борьба и др.).

 

Отрицательный чувственный тон при боли вызывает ряд безусловных и условных рефлекторных защитных реакций. Проявлениями последних, в частности, являются страх и ярость (гнев). В. С. Дерябин прослеживает их развитие в ходе онто- и филогенеза и трансформацию в условиях социальной среды. Так, страх, возникающий условнорефлекторно как сигнал боли, испытанной в различных ситуациях, в ходе онтогенеза генерализуется в «чувство самосохранения», лишь частично являющееся врожденным. Таким образом, «страх вызывается не только сигналами физической боли: мы боимся всего, что сопровождается резко отрицательным чувственным тоном» [8, с. 122] – страх ущерба для личности, нужды, позора и т. п.

 

Последовательно рассматривает В. С. Дерябин влияние страха на поведение животных и человека, выделяя 3 характерных варианта:

(1) бегство от устрашающего объекта;

(2) иррадиацию двигательного возбуждения, приобретающего характер «двигательной бури»;

(3) оцепенение с общим мышечным напряжением – «рефлекс мнимой смерти» или «рефлекс иммобилизации».

 

Если для животных описанные реакции являются типовыми, то у человека они проявляются в чрезвычайных ситуациях: при военных действиях, землетрясениях и т. п.

 

Хотя возникающие при этом физиологические реакции во времена В. С. Дерябина были мало изучены, он справедливо усматривал в них роль выброса из мозгового слоя надпочечников гормона адреналина (А) [5]. В настоящее время это предположение получило подтверждение при непосредственном определении содержания катехоламинов – НА и А в крови.

 

Установлено, что при астенических эмоциях, в частности – при страхе, в кровь выделяется преимущественно А, а при стенических эмоциях (ярость, гнев) – НА – медиатор СНС. Опираясь на известные работы У. Кеннона [14; 28], обнаружившего активацию симпатико-адреналовой системы при сильных эмоциях (страх, ярость), В. С. Дерябин обосновывает роль этой системы в динамогенном действии эмоций, чему специально посвящена его работа «Эмоции как источник силы» [5].

 

Исходя из принципа психофизиологического единства, В. С. Дерябин изучает влияние страха не только на поведение, но и на психические процессы, рассматривая шкалу непрерывных изменений интенсивности такого влияния. Так, при сильном страхе высшая психическая деятельность полностью подавляется силой эмоционального возбуждения. При уменьшении силы аффекта его тормозящее влияние на интеллект ослабевает, но, как и при влечениях, мышление направляется на устранение от устрашающего положения. Наконец, при слабой выраженности эмоции (в частности, страха) она уже не влияет заметно на ход ассоциаций.

 

Таким образом, при сильных аффектах выступает торможение ВНД (отрицательная индукция с подкорки на кору головного мозга по терминологии И. П. Павлова), сочетающееся с описанными выше типовыми моторными реакциями. В случае реакции по типу «рефлекса мнимой смерти» или иначе – «рефлекса иммобилизации» повышенное мышечное напряжение может достигать степени кататонии и каталепсии, характерных для некоторых форм шизофрении.

 

Как психиатра и физиолога, вопрос этот настолько заинтересовал В. С. Дерябина, что в послевоенный период, как уже упоминалось, он занялся влиянием децентрализации (перерезка спинного мозга) на моторику задних конечностей собак и действием на последнюю биологически активных веществ –А и Ах [7; 11].

 

В период написания монографии данные об анатомо-физиологическом субстрате эмоций были скудными. К концу 20-х гг. существовали две основные теории возникновения эмоций. Первая из них – теория Джемса–Ланге, отводящая основную роль в этом процессе нервной импульсации, исходящей из внутренних органов – висцеральным ощущениям. Вторая теория – «таламическая» теория У. Кеннона, объясняющая переживание и выражение эмоций механизмом корково-подкорковых взаимоотношений, центральным звеном которого является возбуждение таламических центров [28].

 

С позиций генетической связи между простыми чувствами, чувствами, связанными с влечениями, и эмоциями В. С. Дерябин выдвигает свою теорию физиологических механизмов эмоций, лишенную односторонности указанных теорий. Признавая ведущую роль центральных механизмов в возникновении эмоций, В. С. Дерябин обосновывает значение в этом процессе висцеральных ощущений, служащих, в частности, для усиления эмоциональных переживаний. Он пишет по этому поводу: «Если концепцию Джемса–Ланге дополнить, приняв во внимание участие в эмоциональных реакциях таламических и гипоталамических центров, то ход физиологических процессов, с которыми связаны эмоциональные реакции, можно представить в таком виде. Процессы могут протекать как “сложнейшие безусловные рефлексы”, осуществляющиеся через подкорковые центры (И. П. Павлов), и по типу временной связи, и представляя “объединенную деятельность коры и подкорки”… Можно думать, что при взаимодействии коры и подкорки могут возникать разнообразнейшие вегетативно-эндокринные реакции, вызывающие таламические и корковые процессы, с которыми связано неисчислимое богатство эмоциональных проявлений у человека» [8].

 

Значительное внимание ученый уделяет психологии эмоций и сложных чувств, о чем свидетельствуют разделы монографии: «Иррадиация чувств», «Память эмоций и чувств», «Суммация чувств», «Слияние чувств», «Смешанные чувства», «Исход эмоций». Однако он не ограничивается описанием психических феноменов, но и освещает лежащие в их основе физиологические закономерности. Так же, как и при характеристике простых чувств, В. С. Дерябин показывает, что основные закономерности ВНД (образование временных связей, условное торможение, иррадиация возбуждения и т. д.) проявляются и в области психологии эмоций и сложных чувств.

 

Так, у младенцев экспериментально были выработаны эмоциональные реакции, основанные на временной связи, например, условные рефлексы на страх [24]. При этом В. С. Дерябин подчеркивает, что процессы внешнего и внутреннего торможения, наблюдающиеся при условных рефлексах, имеют место и при ассоциативных эмоциональных реакциях. Например, страх может подавлять все реакции. В том, что эмоция более сильная тормозит эмоцию более слабую, проявляется физиологический закон доминанты [25], по которому более сильный очаг возбуждения в мозгу тормозит очаг возбуждения более слабый.

 

Также процессы условного торможения имеют место в случаях, когда добавочный раздражитель, имеющий значение условного тормоза, подавляет эмоциональное возбуждение, основанное на временной связи. Автор приводит характерный пример, когда вид медведя в лесу, обычно сопровождающийся страхом, не вызывает его у охотника, снабженного ружьем, или страх не возникает при виде медведя в клетке зоопарка. При этом «сила реакции определяется не силой условного раздражения, а значимостью для организма на основании прошлого опыта того, что обозначается условным раздражителем» [8, с. 163].

 

Образование эмоциональных временных связей аналогично тому, что в психологии называется «переносом чувств». Способность широкого переноса чувств на сходные объекты или на лиц, групп лиц (например, сходной профессии) весьма напоминает сходное явление, которое И. П. Павлов назвал «обобщением условных рефлексов».

 

Закон временной связи лежит также в основе психического явления воспроизведения эмоций при воспоминаниях («память эмоций и чувств»): представления вызывают в нас те эмоции, с которыми они сочетались в прошлом.

 

Центральное место в главе «Эмоции» занимает раздел «Влияние эмоций на интеллект», в котором обосновывается ведущая роль эмоций как наиболее сложной формы аффективности в психической деятельности и поведении. В. С. Дерябин подчеркивает аналогичное влечениям влияние на психические процессы, в частности на интеллект, эмоций, получивших доминирующий характер. При этом он заключает: «Действие на психику чувств, связанных с влечением, и эмоций оказывается совершенно аналогичным. Этим оправдывается их объединение под одним термином – «аффективность» [8, с. 181].

 

Последовательно рассматривает автор влияние эмоций на психические процессы (восприятие, внимание, память, мышление, активность), постоянно производя сопоставление с таким влиянием влечений. Эмоции по отношению к ассоциациям обладают включающей и выключающей силой, вызывая ассоциации, соответствующие им по чувственному тону, и тормозя прочие ассоциации вследствие отрицательной индукции. При этом сильные, доминирующие положительные эмоции (радость, веселье) ускоряют ход ассоциаций, а отрицательные (печаль, тоска) замедляют его.

 

Со стороны как психической, так и физиологической имеет место ход возбуждения от подкорковых образований к коре и обратно. Как и при влечениях, под действием эмоций вызываются представления, получившие связь с соответствующим чувственным тоном. С другой стороны, восприятия или представления, возникающие при возбуждении коры головного мозга, способны вызвать или затормозить эмоциональные реакции с их вегетативными или моторными проявлениями.

 

Эмоции, связанные с мобилизацией энергии (радость, гнев), которые называют стеническими, усиливают психические процессы – восприятие, внимание, одновременно делая их односторонними и направленными сообразно господствующей эмоции. Такая односторонность, влияя на отбор ассоциаций, может нарушить объективность суждений и привести к ложным умозаключениям. Известно выражение: «Эмоции ослепляют разум».

 

Признание определяющего и зачастую исключающего влияния эмоций на мышление позволило автору дать дополнительное объяснение известному положению марксистской философии о природе идеалистического мировоззрения: «Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей… и этим путем с течением времени возникло то идеалистическое мировоззрение, которое овладело умами в особенности со времени гибели античного мира» [27]. При этом он подчеркивает, что влияние эмоций, сигнализирующих о потребностях, на мышление и поведение находится за пределами сознания индивида. Таким образом, в этом важном вопросе В. С. Дерябиным была установлена роль аффективности – промежуточного психофизиологического звена между потребностями, с одной стороны, и мышлением и поведением – с другой.

 

Далее автор подчеркивает, что значение эмоций и аффективности в целом для процессов памяти (запоминание, воспроизведение) определяется биологической и социальной значимостью для индивида произошедших событий.

 

Подобно влечениям, эмоции являются мощными стимуляторами психической активности, побуждают интеллект искать пути к избавлению от эмоций с отрицательным чувственным тоном и к продлению эмоций положительного чувственного тона, а также к соответствующим действиям. При этом аффективностью «не только ставится цель интеллекту, но и определяется материал решения задачи, с которым он оперирует» [8, с. 179].

 

Как врач-психиатр, В. С. Дерябин не мог ограничиться рассмотрением роли аффективности в психике только здорового человека. Как пример влияния доминирующей сильной эмоции (страха) на отбор представлений он приводит случай из собственной психиатрической практики – формирование у больного галлюцинаций. Детали галлюцинаций («ухарь-купец») были связаны с прошлыми переживаниями больного, сопровождавшимися чувством страха [8, с. 176].

 

В. С. Дерябин не проводит непроходимой грани между влиянием эмоций на интеллект в физиологических и патологических условиях, подчеркивая количественные различия. В качестве примера он приводит «кривую логику» дегенератов и хронических алкоголиков, у которых вследствие ослабления функций коры головного мозга нарушены ее тормозные влияния на эмоции, действие которых на мышление приобретает искаженный характер. «Бредовые идеи душевнобольных – не заблуждения и логикой не корригируются, т. к. основа их – в эмоциях больного» [8, с. 180].

 

Такую же связь представлений с сильными эмоциями (страхом, гневом) прослеживает В. С. Дерябин у больных маниакально-депрессивным психозом и другими психическими заболеваниями, при которых эндогенно возникающая эмоция связывается больным с определенным объектом или представлением, подвергается психическому объяснению.

 

Значительное сходство во влиянии чувств, влечений и наиболее простых эмоций (страх, ярость, веселье и т. п.) позволяет предположить общность в их анатомо-физиологической базе и неразрывную связь психических процессов с физиологическими реакциями. Такой базой, по В. С. Дерябину, являются подкорковые образования, таламические и гипоталамические центры, которые по отношению к коре головного мозга являются источником силы. Последняя, в свою очередь, оказывает на них корригирующие влияния, обеспечивая поведение, адекватное жизненной обстановке. Автор приходит к выводу, что в физиологической основе аффективности лежит объединенная деятельность коры и подкорки. Это положение применительно к влечениям (мотивациям) нашло экспериментальное подтверждение в исследованиях школы П. К. Анохина [1; 26].

 

Далее В. С. Дерябин подчеркивает, что развитие аффективности в ходе становления психики идет от врожденных реакций к таковым, образующимся по типу временной связи на основе индивидуального опыта. На базе сложнейших безусловных рефлексов по закону временной связи образуются условные рефлексы. Таким образом, аффективность является промежуточным связующим звеном между внутренней средой организма с его потребностями и связанными с ними психическими процессами и внешней средой.

 

Отмечая значительное сходство в физиологической основе чувств, влечений и эмоций, проявляющееся в том, что возникающие при них очаги возбуждения в ЦНС протекают по типу доминанты, В. С. Дерябин вместе с тем подчеркивает и различия между ними: «Но психофизиологические доминанты, возникающие при чувствах, влечениях и эмоциях, связаны с функционированием разных физиологических структур, обладающих, возможно, и особенностями динамики функций» [8, с. 187].

 

Сознавая ограниченность знаний своего времени о физиологических основах аффективности, ученый намечает направления исследований в этой области, основанные на методических принципах материалистической диалектики. Используя принцип конкретности истины, он предостерегает от схоластического оперирования застывшими понятиями, в частности, понятием «доминанта». Избежать этого возможно путем дальнейшего изучения и конкретизации физиологических механизмов при различных видах аффективности. «Доминанта – не магическое слово, которое разъясняет всю полноту конкретных явлений, подведенных под общее понятие. Выяснение материальных процессов, на базе которых строится психофизиологическая доминанта при различных видах аффективности (курсив мой – О. З.), сделало лишь первые шаги. Понятие психофизиологической доминанты построено на изучении ограниченного числа фактов. Оно дает одну из отправных точек исследования при изучении: особенностей проявления аффективности в различных ее (доминанты – О. З.) отделах, вариаций реакций в зависимости от силы раздражения и проч.» [8, с. 187–188].

 

Другим методологическим принципом, определяющим дальнейшее направление исследований аффективности, автор считает эволюционный принцип, позволяющий изучать чувства, влечения (мотивации) и эмоции в качестве звеньев в непрерывной цепи развития. На это же указывает сходство в их анатомо-физиологической структуре.

 

Принцип психофизиологического единства находит проявление в неразрывной связи психических процессов аффективности с физиологическими реакциями. В этих условиях «психогенные воздействия на организм теряют свою значимость и при медицинском изучении со стороны материальной занимают место в ряду высших физиологических и психофизиологических процессов» [8, с. 189].

 

Высказывание это представляется весьма актуальным в свете широкого распространения в наше время объяснений психогенных влияний на организм человека в норме и патологии с позиций экстрасенсорики, биоэнергетики, различных мистических учений. При всем различии в философской трактовке такого рода объяснений – от субъективного идеализма до вульгарного материализма – их объединяет отсутствие психофизиологического подхода с привлечением конкретных физиологических механизмов.

 

В связи с этим следует отметить, что, согласно В. С. Дерябину, в передаче психогенных влияний на соматические процессы ведущая роль принадлежит аффективности. В качестве доказательства он приводит многочисленные примеры «динамогенного действия эмоций» – активирующего влияния на психический и мышечный тонус и работоспособность стенических аффектов (ярость, радость). В противоположность этому, астенические аффекты (страх, тоска, обида) оказывают ослабляющее действие на перечисленные процессы. Подобные влияния проявляются у животных и людей, причем у последних – под влиянием как низших эмоций (страх, ярость и др.) и органических влечений (голод, жажда), так и высших влечений (одержимость ученого, изобретателя и т. п.) и эмоций (моральные чувства, чувство патриотизма).

 

В статье «Эмоции как источник силы» [5] В. С. Дерябин приводит примеры моральной стойкости и чрезвычайной физической выносливости наших воинов, проявляемых под влиянием чувства любви к Родине и ненависти к захватчикам. Для объяснения этого автор привлекает факты активирующего влияния вегетативной нервной и эндокринной систем на мышечную систему и метаболизм, и, в первую очередь, указывает на адаптационно-трофическую функцию СНС, подробно изученную школой Л. А. Орбели [17]. В качестве примера чрезвычайного усиления и извращения этого физиологического механизма автор приводит маниакальную фазу маниакально-депрессивного психоза, при которой длительное психическое и двигательное возбуждение больного не сопровождается утомлением. Таким образом, проявление динамогенного действия эмоций при различных видах аффективности подкрепляет концепцию В. С. Дерябина о генетическом родстве чувств, влечений и эмоций.

 

Вопрос о соотношении психического и материального (физиологического, соматического) в генезе заболеваний внутренних органов в 40–50 гг. XX века активно разрабатывался, что нашло отражение в развитии в нашей стране учения о кортико-висцеральной патологии (Г. Ф. Ланг, К. М. Быков, И. Т. Курцин и др.), а на Западе – в направлении исследований, получившем название «психосоматическая медицина». И в наше время вопрос этот далек от окончательного решения.

 

Следует отметить важность каждого из этих направлений, обогативших медицину множеством ценных фактов и наблюдений. Вместе с тем, каждое из них характеризовалось известной односторонностью. Сторонники кортико-висцеральной теории патогенеза заболеваний внутренних органов, опираясь на учение И. П. Павлова о ВНД, основное внимание уделяли изучению нейрофизиологических механизмов, и, в первую очередь, – нарушению взаимоотношений коры головного мозга и внутренних органов [3]. При этом участие в патологическом процессе подкорковых образований, и, в первую очередь, – гипоталамуса, роль вегетативной нервной и эндокринной систем в развитии функциональных расстройств и морфологических изменений в органах либо недооценивалась, либо вообще не учитывалась.

 

Напротив, представители психосоматической медицины концентрировали внимание на подробной характеристике психогенного фактора, психологического конфликта и на изучении связи между ними и развитием соматической патологии. Конкретным физиологическим и биохимическим механизмам развития патологии при этом уделялось мало внимания. Нетрудно заметить, что из рассмотрения выпадало важное звено – роль отрицательных эмоций и обусловленной ими патологической реакции вегетативной нервной системы. Обусловлено это было, по-видимому, недооценкой роли эмоций как важного связующего звена между внутренней и внешней средой организма с его потребностями, с одной стороны, и психической деятельностью, с другой.

 

На роль аффективности в качестве такого связующего звена неоднократно указывал В. С. Дерябин в монографии «Чувства, влечения, эмоции» [8]. В связи с этим в ее разделе «Медицинское значение условнорефлекторных влияний на внутренние органы» он подчеркивал роль аффективного компонента в патологическом действии различных факторов: «Всякого рода телесные и душевные перенапряжения …нужда и семейные заботы, необычайные жизненные условия, к которым человек не может приноровиться, состояние напряженного ожидания – все это может быть причиной нервно-психических и телесных (соматических) расстройств» [8, с. 192]. С другой стороны, он отмечает, что многие развившиеся соматические заболевания имеют психогенные наслоения, связанные с возникновением негативного эмоционального состояния больного, которое может быть устранено с помощью психотерапии. При этом заболевания вызывают характерные для них висцеральные ощущения, сопровождающиеся отрицательными эмоциями – страхом, тревогой, которые усугубляют тяжесть самого заболевания. Автор подчеркивает, что в каждом конкретном случае требуется дифференцированный подход к лечению: «В одних случаях при лечении необходим подход со стороны соматической, в других – со стороны психической, а в-третьих – воздействие и психическое, и соматическое» [8, с. 193].

 

Верный эволюционному подходу в изучении аффективности, В. С. Дерябин посвящает ему специальный раздел: «Роль аффективности в психике и ее (роли – О. З.) эволюция». В нем он рассматривает, как в филогенезе, а также в онтогенезе у животных и человека происходит переход от аффективности, полностью связанной с влечениями, к сложной работе мышления, произвольному вниманию и произвольным двигательным актам. Однако и в этом случае аффективность остается «пружиной, приводящей в движение высший сложный психический аппарат»: восприятие, внимание, память, мышление, активность. В отличие от господствовавшего в 40-50 гг. XX в. мнения о ведущей роли интеллекта и воли в психической деятельности, В. С. Дерябин подчеркивает значение аффективности в постановке цели мышлению, во включающем и выключающем действии аффективности на отбор ассоциаций, причем не только в вопросах практических, но и при абстрактном мышлении: «Например, ученый, преследуя, как ему кажется, объективную истину, иногда бессознательно подгоняет факты к предвзятым, т. е. обусловленным эмоцией, целям» [8, с. 200]. Таким образом, заключает автор, аффективность интегрирует все психические процессы в единое целое: «Создание единства психических функций и обеспечение единства поведения – важнейшая задача в структуре и динамике психики, и аффективность при этом играет большую роль» [8, с. 205].

 

Основные положения общей схемы действия аффективности, предложенные В. С. Дерябиным, не были опровергнуты, а получили в наше время подтверждение и уточнение на нейрофизиологическом уровне.

 

1. Положение о том, что для осуществления функции влечений и примитивных действий по удовлетворению органических потребностей необходимо сохранение гипоталамических центров, но не обязательно наличие коры головного мозга, нашло подтверждение в ряде последующих работ. При разрушении различных отделов коры головного мозга или лимбических структур биологические мотивации не исчезают, а проявляются в ослабленной или усиленной форме, в то же время разрушение гипоталамических центров приводит к полному их исчезновению. При этом двухстороннее разрушение латеральных отделов гипоталамуса устраняет «голодную активацию» во всех отделах мозга [30]. Эти и подобные факты позволили П. К. Анохину и К. В. Судакову [1] выдвинуть концепцию пейсмекерной роли гипоталамических центров в формировании основных биологических мотиваций: «гипоталамическим центрам принадлежит ведущая пейсмекерная роль в организации всей центральной архитектоники мотивационного возбуждения» [26, с. 61].

 

2. Представления о динамике корково-подкорковых взаимоотношений при влечениях (мотивациях), изложенные В. С. Дерябиным [4; 8; 10], были детализированы последующими исследованиями, но в своей основе не были опровергнуты. Сказанное подтверждается выводом К. В. Судакова, представленным в книге «Функциональные системы организма»: «Мотивация строится на основе сложных взаимоотношений коры и подкорковых образований активирующего и тормозного характера, а также с использованием механизмов корково-подкорковой реверберации возбуждений. Иными словами, мотивационное состояние представляет собой сложную интеграцию корково-подкорковых взаимоотношений» [26, с. 58].

 

3. Применение В. С. Дерябиным принципа доминанты А. А. Ухтомского к пониманию динамики физиологических и психических процессов при влечениях, и в первую очередь – при голоде, нашло в последующем подтверждение в электрофизиологических исследованиях. В частности, было детализировано применительно к пищевой мотивации известное положение А. А. Ухтомского, что доминирующий очаг возбуждения в ЦНС «притягивает» к себе другие возбуждения. В ставшем классическим опыте А. А. Ухтомского раздражение электрическим током моторных отделов коры головного мозга у кошек усиливало акт дефекации, предварительно провоцируемый механическим раздражением рецепторов прямой кишки [25]. В близких условиях эксперимента у голодных кроликов раздражение аналогичных отделов коры усиливало электрофизиологические показатели «голодного» возбуждения нейронов латерального отдела гипоталамуса, т. е. способствовало нарастанию доминирующей пищевой мотивации [цит. по: 26, с. 62].

 

Подводя итоги своего изучения физиологии аффективности, В. С. Дерябин пишет следующее: «Исследование физиологических основ аффективности сделало в Советском Союзе огромные успехи. Учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и о взаимоотношениях коры и подкорки при аффективных реакциях является ключом к пониманию динамики аффективности. Изучение симпатической нервной системы (Л. А. Орбели), гистологическое исследование рецепторов внутренних органов (Б. И. Лаврентьев), изучение влияния коры головного мозга на внутренние органы и внутренних органов на кору головного мозга (К. М. Быков) дают чрезвычайно ценный материал для построения учения о физиологических основах аффективности (курсив мой – О. З). Проложен путь, идя по которому, физиологическое исследование даст неоспоримые основания для монистически-материалистического понимания аффективности.

 

Изложенные факты дают достаточное основание трактовать чувства, влечения и эмоции как психофизиологические процессы, понимание которых может быть достигнуто при рассмотрении их с эволюционной точки зрения» [8, с. 213].

 

К сказанному автором следует добавить, что перечисленные им исследователи не занимались непосредственно изучением аффективности, и несомненной заслугой В. С. Дерябина является творческое приложение результатов их исследований к психологии аффективности с целью создания учения о роли чувств, влечений и эмоций в психической жизни и поведении человека.

 

Список литературы

1. Анохин П. К., Судаков К. В. Нейрофизиологические механизмы голода и насыщения. – Успехи физиологических наук. – 1971. – Т. 1, № 11. – C. 3–41.

2. Блейлер Э. Аффективность, внушаемость и паранойя. Пер. с нем. – Одесса, 1929. – 140 с.

3. Быков К. М., Курцин И. Т. Кортико-висцеральная патология. – Л.: Медгиз, 1960. – 575 с.

4. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений // Иркутский медицинский журнал. – 1927. – Т. 5. – № 6. – С. 5–14.

5. Дерябин В. С. Эмоции как источник силы // Наука и жизнь. – 1944. – № 10. – С. 21–25.

6. Дерябин В. С. Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. – 1951. – Т. 1, В. 6. – С. 889–901.

7. Дерябин В. С. Действие ацетилхолина на шагательные движения задних конечностей собак // Физиологический журнал СССР им. И. М. Сеченова. – 1953. – Т. 39, В. 3. – С. 319–323.

8. Дерябин В. С. Чувства, влечения, эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. Изд. 3-е. – М.: Изд. ЛКИ, 2013, – 224 с.

9. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – Вып. 11, № 3–4. – С. 57–78.

10. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений (публичная вступительная лекция) // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6, В. 3. – С. 1315–1321.

11. Дерябин В. С., Дерябин Л. Н., Кашкай М.-Дж. Действие ацетилхолина на мышцы задней конечности собаки при половинной перерезке спинного мозга // Физиологический журнал СССР им. И. М. Сеченова. – 1960. – Т. 46, №  2. – С. 1471–1475.

12. Зеленый Г. П. Собака без полушарий большого мозга // Труды Общества русских врачей в Санкт-Петербурге. – 1912. – Т. 79. – С. 147–149.

13. Изард К. Эмоции человека. – СПб.: Питер, 2000. – 440 с.

14. Кеннон В. Физиология эмоций. – Л.: Прибой, 1927. – 173 с.

15. Лаврентьев Б. И. Морфологические данные к вопросу о чувствительности внутренних органов // Советская медицина. – 1944. – В. 3. – С. 1–7.

16. Лакомкин А. И., Мягков И. Ф. Голод и жажда. – М.: Медицина, 1975. – 216 c.

17. Орбели Л. А. О некоторых достижениях советской физиологии // Избранные труды. Т. 2. – М.–Л.: Изд. АН СССР, 1962. – С. 587–606.

18. Психология. Словарь / Под. общ. ред. А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского. – М.: Политиздат, 1990. – 494 с.

19. Симонов П. В. Эмоциональный мозг. – М.: Наука, 1981. – 215 с.

20. Симонов П. В. Мотивированный мозг. – М.: Наука, 1987. – 238 с.

21. Смирнов В. М., Трохачев А. И. О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. Вступительная статья к книге В. С. Дерябина «Чувства, влечения, эмоции». – Л.: Наука, 1974. – С. 8–51.

22. Судаков К. В. Биологические мотивации. – М.: Медицина, 1971. – 304 с.

23. Судаков К. В. Системные механизмы мотиваций. – М.: Медицина, 1979. – 200 с.

24. Уотсон У. Психология как наука о поведении. – М.: ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1998. – 704 с.

25. Ухтомский А. А. Принцип доминанты // Собрание сочинений. Т. 1. – Л.: Изд. АН СССР, 1950. – С. 197–201.

26. Функциональные системы организма: руководство / под ред. К. В. Судакова. – М.: Медицина, 1987. – 432 с.

27. Энгельс Ф. Диалектика природы // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд. Т. 20. – М.: Издательство политической литературы, 1961. – С. 339–626.

28. Cannon W. B. The James-Langе Theory of Emotions: a Critical Examination and an Alternative Theory // American Journal of Psychology. – 1927. – Vol. 39. – pp. 106–124.

29. Cannon W. В. Тhе Wisdom оf the Bоdу. – New York: W. W. Norton & Company, 1939. – 332 p.

30. Fonberg E. Amygdala Functions within the Alimentary System // Acta Neurobiologiae Experimentalis (Warsaw). – 1974. – Vol. 34. – № 3. – рр. 435–466.

31. Goltz F. Der Hund ohne Grosshirn. Siebente Abhandlung über die Verrichtungen des Grosshirns // Archiv für die gesamte Physiologie. – 1892. – Bd. 51. – № 11–12. – pp. 570–614.

32. Head H., Holmes G. Sensory Disturbances from Cerebral Lesions // Brain. – 1911–1912. – Vol. 34, p. 102.

 

References

1. Anochin P. K., Sudakov K. V. Neurophysiological Mechanisms of Hunger and Satiety [Neyrofiziologicheskie mekhanizmy goloda i nasyscheniya]. Uspekhi fiziologicheskikh nauk (The Successes of Physiological Sciences), 1971, Vol. 1, № 11, рp.3–41.

2. Bleuler E. Affectivity, Suggestibility and Paranoia [Affektivnost, vnushaemost i paranoyya]. Odessa, 1929, 140 p.

3. Bykov K. M., Kurtsin I. T. Сorticovisceral Pathology [Kortiko-visceralnaya patologiya]. Leningrad, Medgiz, 1960, 575 p.

4. Deryabin V. S. About Regularity of the Mental Phenomena [O zakonomernosti psikhicheskikh yavleniy]. Irkutskiy Medicinskiy Zhуrnal (Irkutsk Medical Journal), 1927, Vol. 5, № 6, pp. 1–14.

5. Deryabin V. S. Emotions as a Source of Power [Emotsii kak istochnik sily]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1944, № 10, pp. 21–25.

6. Deryabin V. S. Affectivity and Regularities of Higher Nervous Activity [Affektivnost i zakonomernosti vysshey nervnoy deyatelnosti]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti im. I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Journal of Higher Nervous Activity), 1951, Vol. 1, № 6, pp. 889–901.

7. Deryabin V. S. The Effect of Acetylcholine on “Strided” Movement of the Hind Limbs of Dogs [Deystvie atsetilkholina na shagatelnye dvizheniya zadnikh konechnostey sobak]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1953, Vol. 39, № 3, pp. 319–323.

8. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

9. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae et Pathologiae Respiratoriae, 2005, Vol. 11, № 3–4, pp. 57–78.

10. Deryabin V. S. About the Regularity of the Mental Phenomena (Public Introductory Lecture) [O zakonomernosti psikhicheskih yavleniy (publichnaya vstupitelnaya lektsiya)]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, №. 3, pp. 1315–1321.

11. Deryabin V. S., Deryabin L. N., Kashkay M.-J. The Effect of Acetylcholine on the Muscles of the Hind Limb of Dogs at Half Transaction of the Spinal Cord [Deystvie acetilholina na myshcy zadney konechnosti sobaki pri polovinnoy pererezke spinnogo mozga]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR imeni I. M. Sechenova (I. M. Sechenov Physiological Journal of the USSR), 1960, Vol. 46, № 12, pp. 1471–1475.

12. Zeleniy G. P. A Dog without Hemicerebrums [Sobaka bez polushariy bolshogo mozga]. Trudy Obschestva russkikh vrachey v Sankt-Peterburge (Works of Russian Doctors in St. Petersburg), 1912, Vol. 79, pp. 147–149.

13. Izard K. Emotions of the Person. [Emocii cheloveka]. Saint Petersburg, Piter, 2000.

14. Cannon W. B. Physiology of Emotion [Fiziologiya of emotions]. Leningrad, Priboy, 1927, 173 p.

15. Lavrentev B. I. Morphological Data to the Question of the Sensitivity of Internal Organs [Morfologicheskie dannye k voprosu o chuvstvitelnosti vnutrennikh organov] Sovetskay medicina (Soviet Medicine), 1944, Vol. 3, pp. 1–7.

16. Lakomkin A. I., Myagkov I. F. Hunger and Thirst [Golod i zhazhda]. Moskow, Medicina, 1975. – 216 p.

17. Orbely L. A. About Some Achievements of the Soviet Physiology [O nekotorykh dostizheniyakh sovetskoy fiziologii]. Izbrannye trudy, Tom 2 (Selected works, Vol. 2). Moscow – Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1962, pp. 587–606.

18. Petrovskiy A. V., Yaroshevskiy M. G. (Eds.) Psychology. Dictionary [Psikhologiya. Slovar]. Moscow, Politizdat, 1990, 494 p.

19. Simonov P. V. Emotional Brain [Emocionalnyy mozg]. Moscow, Nauka, 1981, 215 p.

20. Simonov P. V. Motivated Brain [Motivirovannyy mozg]. Moscow, Nauka, 1987, 238 p.

21. Smirnov V. M., Trokhachev A. I. About Psychology, Psychopathology, and Physiology of Emotions. Introductory article to the book of V. S. Deryabin “Feelings, Inclination, Emotions” [O psikhologii, psikhopatologii i fiziologii emociy. Vstupitelnaya statya k knige V. S. Deryabina “Chuvstva, vlecheniya, emocii”]. Leningrad, Nauka, 1974, pp. 8–51.

22. Sudakov K. V. Biological Motivation [Biologicheskie motivacii]. Moscow, Medicina, 1971, 304 p.

23. Sudakov K. V. System Mechanisms of Motivation [Sistemnye mekhanizmy motivaciy]. Moscow, Medicina, 1979, 200 p.

24. Watson W. Psychology as the Science of Behavior [Psikhologiya kak nauka o povedenii]. Moscow, OOO “Izdatelstvo AST-LTD”, 1998, 704 p.

25. Uchtomskiy A. A. The Principle of Dominance [Princip dominanty]. Sobranie sochineniy, T. 1 (Collected Works, Vol. 1). Leningrad, Izdatelstvo AN SSSR, 1950, pp. 197–201.

26. Sudakov K. V. (Ed.) Functional Systems of the Body. [Funktsionalnye sistemy organizma]. Moscow, Medicina, 1987, 432 p.

27. Engels F. Dialectics of Nature [Dialektika prirody]. Sochineniya, T. 20 (Works, Vol. 20). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury, pp. 343–626.

28. Cannon W. B. The James-Langе Theory of Emotions: A Critical Examination and an Alternative Theory. American Journal of Psychology, 1927, Vol. 39. pp. 106–124.

29. Саnnon W. В. Тhе Wisdom оf the Bоdу. New York, W. W. Norton & Company, 1939, 332 p.

30. Fonberg E. Amygdala Functions within the Alimentary System. Acta Neurobiologiae Experimentalis (Warsaw), 1974, Vol. 34, № 3, рр. 435–466.

31. Goltz F. The Dog Without a Cerebrum: Seventh Treatise on the Functions of the Cerebrum [Der Hund ohne Grosshirn. Siebente Abhandlung über die Verrichtungen des Grosshirns]. Archiv für die gesamte Physiologie (Archives of All Physiology), 1892, Bd. 51, № 11–12, pp. 570–614.

32. Head H., Holmes G. Sensory Disturbances from Cerebral Lesions. Brain, 1911–1912, Vol. 34, p. 102.

 

© О. Н. Забродин, 2016

УДК 612.821; 159.91

 

Забродин Олег Николаевич – Государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет им. акад. И. П. Павлова Министерства здравоохранения Российской Федерации», кафедра анестезиологии и реаниматологии, старший научный сотрудник, доктор медицинских наук, Санкт-Петербург, Россия.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

197022, Россия, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, 6/8,

тел.: +7 950 030 48 92.

Авторское резюме

Предмет исследования: Анализ этапов жизни и клинической и научной деятельности В. С. Дерябина.

Результаты: Жизненный путь В. С. Дерябина определялся «сверхзадачей» – выяснением физиологических основ психической жизни человека. Этому служили его учеба и работа в лабораториях, руководимых И. П. Павловым, а также возврат к физиологическому эксперименту в средине 30-х гг. Целью явилось исследование функций головного мозга: корково-подкорковых взаимоотношений, интрацентральных отношений, а в психофизиологическом аспекте – изучение аффективности (чувств, влечений и эмоций) и ее роли в психической деятельности. При анализе особое внимание уделено приоритетности исследований В. С. Дерябина: созданию учения о физиологических основах аффективности (монография «Чувства, влечения, эмоции»), психофизиологическому анализу кардинальных проблем психологии (его работы «О сознании», «О Я», «О счастье») и социальной психологии («О потребностях и классовой психологии» и др.).

Выводы: В работах, выполненных в середине 20-х – 50-х гг. ХХ в., В. С. Дерябин впервые осуществил системный подход к анализу роли аффективности в психической деятельности человека.

 

Ключевые слова: В. С. Дерябин; жизненный путь; корково-подкорковые взаимоотношения; аффективность; социальная психология.

 

V. S. Deryabin’s Life and Research (To Mark the 140-th Anniversary of His Birth)

 

Zabrodin Oleg Nikolaevich Pavlov First Saint Petersburg State Medical University, Anesthesiology and Resuscitation Department, Senior Research Worker, Doctor of Medical Sciences, Saint Petersburg, Russia.

E-mail: ozabrodin@yandex.ru

6/8 Lva Tolstogo str., Saint Petersburg, Russia, 197022,

tel: +7 950 030 48 92.

Abstract

Subject of research: Analysis of the stages of V. S. Deryabin’s life and his clinical and scientific research.

Results: V. S. Deryabin’s life experience was determined by ultimate priority, i. e. to elucidate physiological bases of mental life. This aim was due to his studies and work in the laboratories, headed by I. P. Pavlov, as well as his return to physiological experiments during the mid-1930s . The aim was to study the functions of the brain: cortical – subcortical interactions, intracentral relations and in the psychophysiological aspect – the study of affectivity (feelings, inclinations and emotions) and its role in mental activity. In the paper special attention is given to the priority of V. S. Deryabin’s research: the creation of the doctrine of the physiological bases of affectivity (the monograph ‘Feelings, Inclinations, Emotions’), psycho-physiological analysis of fundamental problems of psychology (his work ‘About Consciousness’, ‘About Ego’, ‘About Happiness’) and social psychology (‘On Needs and Class Psychology’, etc.).

Conclusions: In the works written in the 1920–1950s V. S. Deryabin was the first to provide a systematic approach to the analysis of the role of affectivity in human’s mental activity.

 

Keywords: V. S. Deryabin; life experience; cortical-subcortical interactions; affectivity; social psychology.

 

Викторин Сергеевич Дерябин – ученик и продолжатель дела Ивана Петровича Павлова [42; 43], родился 9 ноября 1875 г. по старому стилю в селе Соровском Шадринского уезда Пермской губернии (ныне относится к Курганской области) в семье священника. О происхождении В. С. Дерябина узнаем из аттестата, выданного ему ректором Московского университета в декабре 1911 г: «Из потомственных почетных граждан; имения ни за ним, ни за родителями его не значится». Семья была большой – семеро детей. В детстве Викторин воспитывался в духе трудолюбия, взаимопомощи, честности, скромности, уважения к людям, отрицательного отношения ко всем формам несправедливости.

 

Учился в Екатеринбургской гимназии. В отличие от своих сверстников, просто и непосредственно воспринимавших жизнь, вдумчивый юноша рано стал интересоваться вопросами о жизни и смерти. Сам Викторин Сергеевич так писал об этом в письме внуку: «Я когда-то думал, что человек — существо разумное, одаренное свободной волею, но, когда перед моими глазами прошла жизнь многих людей в разных ситуациях, я увидел, что дело не так просто, что я, в сущности, не знаю, что такое человек… Человек знает себя со стороны своих чувств, желаний, надежд, опасений, симпатий и антипатий, своих мыслей и намерений, но не знает, как и почему они возникают, не знает их материальной физиологической и социальной обусловленности. Из этого незнания вытекает много самообманов, иллюзий, заблуждений, о которых человек не подозревает. Он очень часто не сознает, что чувства, желания, эгоизм, честолюбие и т. д. управляют его разумом. Когда я увидел это, передо мной встал вопрос: что такое человек с его „свободной волей” и поступками? И я стал психиатром, изучал психологию и физиологию центральной нервной системы, и это определило направление всей моей работы, стало делом жизни» [27, с. 148].

 

С шестого класса участвовал в работе нелегального гимназического кружка. Сам он писал об этом так: «Читали мы тогда и токовали о всякой всячине: и Дарвина, и Писарева с Добролюбовым, и политэкономию, и об экономическом развитии России, и всякую иную печатную и гектографическую нелегальную литературу – все это было тогда запрещено. Читали, конечно, и легальную литературу. Издавались тогда и программы для самообразовательного чтения в целях выработки мировоззрения» [27, с. 254]. Вспоминая то время, Викторин Сергеевич отмечал, что чтение запрещенной литературы, обсуждение социально-политических вопросов, волновавших студенчество, расширили кругозор и дали хорошую подготовку для поступления в университет.

 

После окончания гимназии в 1895 г. В. С. Дерябин поступает на отделение естественных наук физико-математического факультета Московского университета. В ту пору Московский университет являлся центром волнений демократически настроенного студенчества. Захватили они и В. С. Дерябина. В январе 1897 г. он был уволен из университета за участие в Союзном Совете студенческих землячеств. Из переписки Московского охранного отделения видно, что В. С. Дерябин по делу о Союзном Совете 23 декабря 1986 г. в г. Москве был обыскан, но, так как 26 декабря 1896 г. выбыл в Калужскую губернию, остался неарестованным. 22 января 1897 г. Московским охранным отделением ДЕРЯБИН В. С. был задержан и по постановлению министра внутренних дел был подчинен гласному надзору полиции на два года, на родине, в Пермской губернии…. Из переписки министерства внутренних дел от 20 ноября 1898 года видно, что ДЕРЯБИН В. С. в 1898 году от гласного надзора полиции был освобожден с воспрещением жительства в столицах вплоть до особого распоряжения [1].

 

В ту пору уволенным из столичных университетов разрешалось поступать в один из периферийных университетов. В январе 1899 г В. С. Дерябин был принят в число студентов медицинского факультета Юрьевского (ныне – Тартуского) университета, однако и тут продолжал активно участвовать в студенческих волнениях. Уже в марте 1899 г. за участие в общестуденческом съезде в Москве его увольняют под предлогом непосещения лекций. 21 апреля 1899 г. в Москве, в квартире Ильи Ивановича Шишановича, ДЕРЯБИН В. С. был арестован, содержался под стражей в Арбатском полицейском доме и по делу о «Всероссийском студенческом съезде» привлекался к дознанию по 318 ст. ул. о нак. при Московском охранном отделении [1] и выслан на родину в г. Шадринск под гласный надзор полиции.

 

В августе 1900 г. В. С. Дерябин был вновь принят в число студентов Юрьевского университета, но в марте 1902 г. был уволен за участие в общеинститутской недозволенной сходке. В 1903 г. В. С. Дерябин получает отказ министра народного просвещения на свое прошение о продолжении образования в одном из университетов России, что заставило его для этой цели выехать в Германию.

 

С 1903 г. по 1908 г. он проходит обучение в Мюнхенском университете. В то время, как известно, в деревне были сильны влияния социалистов-революционеров (эсеров), по-видимому, к ним был близок и В. С. Дерябин. В январе 1906 г он был арестован в Жиздренском уезде Калужской губернии за подстрекательство крестьян деревни Марьино к захвату частновладельческой земли и неплатежу казенных повинностей; с 12 января содержался под стражей в Жиздренской уездной тюрьме, а 5 февраля был выслан под гласный надзор полиции в Архангельскую губернию на четыре года [1]. Во время сессии 1-й Государственной думы В. С. Дерябин получил разрешение уехать за границу и в августе 1906 г. выехал в Мюнхен для продолжения учебы.

 

На медицинском факультете он с большим увлечением слушал лекции корифея психиатрии Эмиля Крепелина, который впервые выделил шизофрению как самостоятельную нозологическую единицу под названием «деменция прекокс» (раннее слабоумие). Сам В. С. Дерябин подчеркивал, что лекции Э. Крепелина определили для него выбор будущей специальности – психиатрии. Под влиянием ярких лекций Э. Крепелина у В. С. Дерябина сформировался глубокий интерес к психической жизни человека, страстное стремление помочь самым несчастным – психическим больным.

 

Сохранилось немного сведений о годах учебы В. С. Дерябина в Германии. Хорошее знание немецкого языка впоследствии помогло ему в знакомстве с литературой по психиатрии, психологии и физиологии. Многие книги по этим дисциплинам имелись в оригинале в его библиотеке. На них он часто ссылался в своих работах. Пребыванием В. С. Дерябина в Германии навеяны его высказывания о реакционном влиянии германского государства на студенчество. В «Письме внуку» Викторин Сергеевич писал об этом: «В Германии вопрос об умении держать себя в обществе практически был поставлен так. В университетские города съезжались зеленые молодые люди, часто неуклюжие, застенчивые. В университете они вступали в корпорации, и тут начиналась их муштра. Вновь поступивших – “фуксов” обрабатывали старые корпоранты, давали им всякие поручения, нередко издевательского характера. Они учились танцам, участвовали в балах, учились фехтованию. Они должны были научиться, где нужно быть светскими людьми, а при случае быть дерзкими и нахальными. Для этого служили дуэли. Чтобы вызвать на дуэль, нужно было оскорбить, проявить нахальство. На дуэли нужно было проявить твердость, хладнокровно перенести рану и зашивание ее. И это проделывалось повторно. Выпускался немец, способный делать карьеру и служить своему хищному фатерланду. Так готовила своих людей к жизни аристократия, дворянство и буржуазия» [28, с. 72]. В том же письме он приводит слова своего квартирного хозяина-немца: «Против всего можно пойти, а против моды не пойдешь!» [27, с. 153].

 

В 1908 г. В. С. Дерябин оканчивает университет, защитив диссертационную работу на степень доктора медицины: «Zur Kenntnis der malignen Nebennierentumoren» [51]. К моменту окончания университета в 1908 году ему 33 года. Можно видеть, что участие в студенческом движении, преследования царского правительства помешали ему вовремя получить высшее образование и посвятить себя избранной специальности. Викторин Сергеевич впоследствии в своем «Эпилоге» [32] положительно оценил период своего «студенческого бунтарства».

 

В биографии В. С. Дерябина, как увидим далее, было немало моментов, когда он как бы все начинал сначала – иногда в силу обстоятельств, иногда – сознательно, но это не лишало его мужества, целеустремленности, не нарушало предопределенную личностью «линию жизни».

 

В контексте настоящего времени, связанного с переоценкой нашего исторического прошлого, меры воздействия царской администрации в отношении студентов-бунтарей, добивавшихся регулирования общественной жизни студенчества и прогрессивного решения социальных вопросов, нельзя не признать относительно мягкими. Подобные репрессии коснулись и известного в будущем поэта Максимилиана Волошина – активного участника студенческих волнений в Московском университете, арестованного по делу о Всероссийском студенческом съезде в 1900 г. [47]. Репрессивные меры заключались во временном исключении из университета с высылкой на родину с правом последующего поступления в высшее учебное заведение. Трижды исключенный из российских университетов (один раз – из Московского, дважды – из Юрьевского), В. С. Дерябин все же имел возможность завершить образование за границей с последующим правом получить врачебную специальность на родине.

 

Для того чтобы получить право заниматься врачебной практикой в России, необходимо было сдать «лекарские экзамены». В связи с этим в 1908 г. доктор медицины Мюнхенского университета Викторин Сергеевич Дерябин, бывший студент Московского и Юрьевского университетов, обратился в Министерство Народного просвещения с ходатайством разрешить ему подвергнуться экзаменам на звание лекаря в медицинской испытательной комиссии при одном из российских университетов. Такое разрешение было получено, и в 1909 г. им были сданы лекарские экзамены при Московском университете.

 

С января по ноябрь 1910 г. В. С. Дерябин служил уездным врачом сначала в Пинежском уезде Архангельской губернии, затем на родине – в Шадринском уезде Пермской губернии. Однако Викторин Сергеевич неуклонно стремился стать психиатром. С этой целью он работает сначала экстерном, а с февраля 1911 г. – ординатором психиатрической клиники Московского университета, директором которой был профессор Владимир Петрович Сербский. О работе у В. П. Сербского В. С. Дерябин вспоминал следующее. «Когда я был в клинике, директором был очень хороший старик. От него зависело, кого из оканчивающих ординаторов он оставит при клинике в качестве ассистента. Я, вновь поступивший, наблюдал, как ему стараются угодить. Он любил, чтобы ему для журнала давали рефераты иностранных статей. И вот один ему даст три реферата, другой пять, тогда в следующий раз первый тащит семь. Один молодой ординатор проявлял горячий энтузиазм ко всему, что нравилось старику. Посмотрел я на эту конкуренцию и решил, что эта дорога не для меня, в такую конкуренцию я не вступлю. Для меня лишь есть путь работы и конкуренции лишь путем – кто лучше кого сделает» [28, с. 72].

 

Специализации по психиатрии помешали общественные события, взволновавшие Московский университет. По приказу реакционного министра народного просвещения Л. Д. Кассо, отличавшегося антисемитизмом, из университета были уволены известные прогрессивными взглядами профессора А. А. Мануилов и М. А. Мензбир. В. П. Сербский в знак протеста против этого увольнения подал заявление об уходе из университета. Из солидарности с ним в сентябре 1911 г. отказались от должности многие преподаватели и врачи, среди которых был и В. С. Дерябин, верный своим общественным убеждениям.

 

С января 1911 г. по февраль 1912 г. В. С. Дерябин сдает докторантские экзамены при Московском университете. В это время он связывает свою судьбу со студенткой женских медицинских курсов Еленой Александровной Захаровой, ставшей женой и впоследствии врачом-психиатром, верным другом и помощником В. С. Дерябина в жизни и работе, матерью троих детей – Нины (род. в 1912 г.), Сергея (род. в 1918 г.) и Ольги (род. в 1919 г.).

 

С декабря 1912 г. по июнь 1914 г. В. С. Дерябин работает в лабораториях академика И. П. Павлова в Императорских Военно-медицинской академии (ИВМА) и Институте экспериментальной медицины (ИИЭМ) в качестве соискателя. В этих лабораториях в ту пору широко развернулись работы по физиологии высшей нервной деятельности (ВНД). «Лишь один из учеников И. П. Павлова в этот период был психиатром, но и то оставившим психиатрию и избравшим своей новой специальностью физиологию (Дерябин)» [44, с. 20].

 

И. П. Павлов поручил В. С. Дерябину работу по физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез. Параллельно этой работе он продолжал изучать невропатологию и психиатрию в соответствующих учреждениях, в частности, в течение 1912–1913 учебного года слушал курс лекций в Императорском клиническом институте (впоследствии – Государственный Институт для усовешенствования врачей (ГИДВ), позднее – Медицинская академия последипломного образования (МАПО), ныне – Северо-Западный государственный медицинский университет им. И. И. Мечникова). Лекции читали профессора Л. В. Блуменау, З. М. Вайнштейн, Л. М. Кутузов, М. Е. Колпакчи и другие видные ученые.

 

И. П. Павлов очень требовательно относился к выполнению экспериментов начинающими сотрудниками, а с допустившими в проведении опытов небрежность, невнимательность без сожаления расставался. В. С. Дерябин – вдумчивый и педантичный в исследованиях – выдержал экзамен на право работать у И. П. Павлова. Об этом свидетельствует характеристика, данная ему И. П. Павловым 24 июня 1924 г. [43, c. 202–203]: «Сим свидетельствую, что знаю д-ра В. С. Дерябина по его работе по физиологии головного мозга в заведуемой мной физиологической лаборатории Института Экспериментальной Медицины. На основании этого знакомства должен рекомендовать его как в высшей степени добросовестного, наблюдательного и вдумчивого научного работника, каковые качества особенно выступили в трудной области исследования, которую представляет сейчас физиология больших полушарий, изучаемая по новому методу (условных рефлексов).

Ленинград                                                  Проф. И. П. Павлов»

 

Полученные экспериментальные данные послужили материалом для докторской диссертации «Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез» [3], которую В. С. Дерябин успешно защитил на заседании Ученого Совета ИВМА в марте 1917 г. Оппонентами (тогда их называли цензорами) по диссертации выступали профессора И. П. Павлов, Н. П. Кравков и доцент Л. А. Орбели.

 

В августе 1914 г. в связи началом 1-й Мировой войны В. С. Дерябин был мобилизован и служил последовательно младшим врачом пешей дружины, врачом пехотного полка, ст. ординатором дивизионного лазарета. С июня по сентябрь 1917 г. он состоял членом Главного Военно-Санитарного Совета, будучи выбранным врачами Юго-Западного фронта. С сентября 1917 г. был ординатором эвакуационного госпиталя для нервных и душевно больных. По демобилизации, с марта 1918 г. по август 1919 г. В. С. Дерябин работал в Шадринском Земстве сначала санитарным врачом, затем врачом Городской Земской больницы. В августе 1919 г. он был мобилизован в армию Колчака, а с января по март 1920 г. служил помощником главного врача 2-го Петропавловского госпиталя Красной Армии.

 

Бурные годы империалистической и гражданской войн нарушили судьбы миллионов людей, помешали они и В. С. Дерябину своевременно включиться в работу врача-психиатра. Такая возможность представилась в августе 1920 г., когда В. С. Дерябин с семьей – женой и тремя детьми переезжает в старинный университетский город Западной Сибири Томск. Здесь он с августа 1920 г. по ноябрь 1922 г. работает последовательно ординатором, зам. главного врача по медико-санитарной части, а в 1923 г. – главным врачом Сибирской областной психиатрической больницы [46].

 

В архиве лечебницы сохранился рапорт В. С. Дерябина от 8.08.20, заставшего больницу в плачевном состоянии: «Доношу, что вверенное мне отделение находится в крайне тяжелом положении. Внешний вид палат производит удручающее впечатление на сознательных, в особенности впервые поступивших больных: голые стены, истертый пол, койки, не покрытые простынями и одеялами. В отделении расставлено 60 коек, а число больных доходит до 120. Часть больных помещается подвое на койке, часть на полу… Количество персонала явно недостаточно…из 27 сиделок, положенных по штату, имеется 11…. Много истощенных, цинготных, дизентерийных больных… Ванны в отделении не работают…слабые и неопрятные больные не моются по нескольку месяцев» [46].

 

В воспоминаниях, впервые публикуемых, дочь В. С. Дерябина Нина Викториновна Дерябина так писала о том времени: «Состав врачей в Томской психиатрической больнице был очень неоднороден. Старшее поколение врачей работало там еще до революции и держалось обособленно…. Папа принадлежал к среднему поколению врачей. Позднее все больше стало появляться молодых способных специалистов, окончивших медицинский институт в Томске. Они явно тяготели к отцу». Среди учеников В. С. Дерябина были врачи: Игорь Стапанович Сумбаев, Александра Степановна Борзунова, Яков Львович Виккер и др., ставшие впоследствии профессорами, заведующими кафедр.

 

И. С. Сумбаев (1900–1962) оформился как психиатр под многолетним руководством В. С. Дерябина. В 1928 г. по предложению В. С. Дерябина он переехал в Иркутск для работы на кафедре психиатрии медицинского факультета Иркутского гос. университета, которую с 1927 г. возглавлял его учитель, а в последствии – с 1939 по 1962 г. – сам профессор И. С. Сумбаев. Он известен в особенности работами в области судебной психиатрии. Еще в 30-е гг. И. С. Сумбаев выполнил ряд работ клинико-экспериментального характера о влиянии фармакологических веществ на галлюцинации и бредовые идеи [51].

 

А. С. Борзунова (1896–1980), работавшая в Томской областной психиатрической больнице в 1925–1935 гг., первую научную работу «О психопатологии эпидемического энцефалита» в 1927 г выполнила под руководством В. С. Дерябина. Впоследствии она – доктор медицинских наук, профессор, заведовала кафедрами психиатрии в Уфе и Ленинграде.

 

Яков Львович Виккер прислал автору этих строк воспоминания об учителе. «Доктор медицины В. С. Дерябин несколько лет работал заместителем директора Томской психиатрической больницы по медицинской части. В очень трудных условиях разрухи тех лет В. С. (Викторин Сергеевич – О. З.) руководил текущей работой врачей-психиатров больницы и возглавлял конференцию врачей, на которой систематически представлялись психические больные. Благодаря В. С. конференция работала на высоком теоретическом уровне.

 

В. С. был очень доступен и внимателен к интересам молодых психиатров. Молодому психиатру А. Г. Ципесу он предоставил возможность начать психотерапевтическую деятельность в больнице и продолжить ее в клинике, где А. Г. Ципес приобрел широкую известность как гипнотерапевт. В результате тов. А. Г. Ципес смог организовать первый в Томске психотерапевтический общедоступный прием при одной из городских амбулаторий… Нам, психиатрической молодежи, соприкасавшейся с В. С., была известна уже тогда заветная мечта его – написать книгу о психологии на физиологической основе» (речь идет о монографии «Чувства, влечения и эмоции», первый вариант которой был написан В. С. Дерябиным в 1928–1929 гг. – О. З.).

 

В. С. Дерябин постоянно стремился вести научную работу в области психиатрической клиники и психофизиологии. Этим можно объяснить, что с января 1923 г. он по приглашению профессора Л. И. Оморокова – зав. кафедрой нервных и душевных болезней медицинского факультета Томского университета – перешел на работу в нервно-психиатрическую клинику при кафедре в качестве старшего ассистента (должностей доцента и профессора в то время не существовало). При этом В. С. Дерябин не порвал связи с больницей, оставаясь консультантом Сибирской областной психиатрической больницы, куда ездил раз в неделю и председательствовал на конференции врачей.

 

Напряжённая клиническая работа требовала экспериментальной проверки. В связи с этим в 1924 г. В. С. Дерябин обратился к И. П. Павлову с просьбой дать возможность выполнить в его лаборатории экспериментальную работу. Сохранился ответ И. П. Павлова [43]. В письме сохранена старая орфография, которой оставался верен И. П. Павлов. Письмо написано на сдвоенном листе бумаги размером 9×11 см чёрными чернилами.

 

1924 г., 24 марта

Многоуважаемый Викторин Сергеевич,

Конечно, я был бы рад Вас принять опять в лаборатории как отличного работника, но очень боюсь, что Ваша работа в силу чрезвычайной переполненности моей лаборатории будет очень затруднена. Теперь не то, что было раньше: работай хоть цельный день. Сейчас комнату занимают двое – трое, работать приходится по определённым часам. Да и с животными беда: нет достаточного помещения и не всегда хватает средств для их пропитания. Так и рассудите сами: есть Вам расчёт работать при таких условиях, или нет. Тема, о которой пишите в письме, не разрабатывалась дольше. Но надо сказать, что тот предмет далеко вперёд ушёл против Вашего периода во многих отношениях. Конечно, есть не малый интерес и просто только познакомиться со всем тем, что сейчас делается в лаборатории. Намечаются очень определённые и важные отношения нашей работы к нервным заболеваниям.

Итак, как хотите, но знайте, что дело с некоторым риском.

Преданный Вам

Ив. Павлов.

 

Несмотря на отсутствие возможности экспериментально проверить свои научные гипотезы в стенах павловской лаборатории, В. С. Дерябин использует работу на кафедре для организации научных исследований. В 1924 г. он вместе со студентами А. Г. Ципесом и Я. Л. Виккером создает кружок психопрофилактики. При его содействии при неврологической клинике была открыта экспериментально-психологическая лаборатория. Методы экспериментально-психологического исследования В. С. Дерябин широко применил при изучении психических нарушений у больных в исходных состояниях эпидемического энцефалита и у пациентов с психическими заболеваниями.

 

В созданной лаборатории В. С. Дерябин регулярно проводил занятия со студентами, в ней же он выполнил работу «О восприятии объемов» у зрячих и слепых испытуемых, опубликованную в Иркутске отдельной брошюрой в 1928 г. [11]. Подробнее об этом вспоминал Я. Л. Виккер: «Помню, например, как я… присутствовал в свободное от дежурств время при том, как В. С. исследовал у больных…восприятие объема. Исследования эти В. С. проводил во врачебной библиотеке, служившей и для заседаний конференции врачей, на которых В. С. председательствовал. Для своих исследований В. С. приходилось самому заказывать какому-то мастеру деревянные кубики и шарики различной величины. В такой обстановке В. С. проводил свои психофизиологические исследования, которые должны были привести к вынашиваемой В. С. надежде когда-нибудь написать книгу о физиологической психологии. И доктор медицины, защитивший диссертацию у И. П. Павлова, охотно допускал студента, мечтавшего стать психиатром, присутствовать при его исследованиях и давал студенту пояснения. Помню, как, касаясь условий, в которых приходилось проводить исследования в те времена, В. С. любил повторять: “А что делать? Податься ведь некуда!”. Фразы эти он произносил как-то особенно мягко и при этом добродушно улыбался, заражая и нас своим оптимизмом и настойчивостью в достижении поставленной цели в науке…

 

В бытность старшим ассистентом В. С. опубликовал ряд работ и в числе их интересное наблюдение над индуцированным психозом: муж, больной шизофренией, паранойдной формой с религиозным бредом величия, и жена, истеройдная личность, индуцированная бредом мужа. Они были выявлены в тюрьме пишушим эти строки в порядке психиатрического надзора и направлены в психиатрическую больницу, где и были представлены Викторину Сергеевичу» (Письмо Я. Л. Виккера О. Н. Забродину от 23.11.1976). Речь идет о статье В. С. Дерябина «О психогенезисе индуцированного помешательства» [6].

 

Обращает на себя внимание 1926 г., отмеченный пиком публикаций Викторина Сергеевича: тут и работы непосредственно по психиатрии [4–6], и на стыке психиатрии с неврологией [7; 8]. О большом интересе к вопросам прикладной (военной) психологии свидетельствует статья «Задачи и возможности психотехники в военном деле» 1926 [33]. Проблемы психологии и психиатрии одновременно привлекали внимание В. С. Дерябина, объединяющим моментом являлся его постоянный интерес к психофизиологической проблеме, укрепившийся в период его работы у И. П. Павлова.

 

Поворотным моментом в научных исследованиях В. С. Дерябина явилось изучение им в средине 20-х гг. психических нарушений у больных в исходных состояниях эпидемического энцефалита. У таких больных он обратил внимание на значительные расстройства в эмоционально-волевой сфере, которые превалируют над нарушениями внимания, памяти и способности к логическому суждению. Он писал: «При побледнении душевных движений получился живой труп. Психическая жизнь интеллигентного человека оказалась сведенной к низшим проявлениям: из больного, выражаясь образно, как бы вынули душу, и сохраненный интеллект не может прикрыть глубокого изменения личности» [10; 39]. Это позволило ему в 1928 г. сделать важный вывод о том, что в отношении психических функций, которые ранее связывали исключительно с деятельностью коры больших полушарий, теперь приходится признать возможным, что эмоции и воля находятся в функциональной зависимости от подкорковых образований.

 

Этот «клинический опыт, произведенный природой», как его называл В. С. Дерябин, подвигнул его на написание в 1928–1929 гг. монографии «Чувства, влечения и эмоции», которая в случае опубликования могла явиться первой в стране на эту тему. Опубликованию книги помешали идеологические установки того времени. В связи с этим книга вышла в свет только в 1974 г., через 20 лет после смерти автора.

 

Сам автор предпослал названию книги подзаголовок: «Опыт изложения с психофизиологической точки зрения». В этом проявилась приверженность его диалектическому материализму, а во взглядах на психофизиологическую проблему – материалистическому монизму. В монографии В. С. Дерябин изложил положения учения о физиологических основах аффективности. Проблема аффективности – чувств, влечений (ныне – мотиваций) и эмоций привлекла его не только благодаря клиническому опыту, но и потому, что чувства, влечения и эмоции являются одновременно явлениями физиологическими и, вместе с тем, имеющими психическую, субъективную окраску. Таким образом, по В. С. Дерябину, аффективность представляет собой связующее звено между физиологическим и психологическим. Вместе с тем, как подчеркивает автор, объединение простых чувств, влечений и эмоций под общим термином аффективность свидетельствует об эволюционной генетической связи между простыми чувствами, влечениями и эмоциями.

 

В работе «О закономерности психических явлений» [9; 29], предшествовавшей написанию монографии «Чувства, влечения и эмоции», В. С. Дерябин излагает методологические подходы к изучению психики на основе достижений физиологических школ И. П. Павлова и А. А. Ухтомского. В частности, он применяет принцип доминанты А. А. Ухтомского, опубликованный последним в 1925 г. [52], для объяснения механизма действия влечений (мотиваций) и впервые выдвигает положение о единой психофизиологической доминанте. Таким образом, еще в конце 20-х гг. он обосновал положения учения о физиологических основах аффективности.

 

В стремлении полностью отдаться работе по психиатрии В. С. Дерябин вместе с семьей переезжает в Иркутск, где проходит по конкурсу на должность заведующего кафедрой психиатрии лечебно-профилактического факультета Иркутского госуниверситета (с 1930 г. – Восточно-Сибирского медицинского института). В этой должности он работает в звании профессора с мая 1927 г. по июль 1933 г.

 

По приезде В. С. Дерябина тепло встретил проф. Н. Н. Топорков, коллега и товарищ по работе в Томской психиатрической больнице, а ныне заведующий кафедрой нервных болезней лечебно-профилактического факультета Иркутского госуниверситета. На II и III Сибирских совещаниях здравотделов он выдвигает программу развития психиатрической службы в Иркутской губернии и Восточной Сибири, рассматривая Иркутск с его кафедрой и клиникой в качестве будущего центра психиатрической помощи в Восточной Сибири, базы подготовки врачей-психиатров и среднего медицинского персонала [49].

 

Понятно, что Н. Н. Топорков привлек к осуществлению своих планов В. С. Дерябина, который стремился продолжить исследования на самостоятельной кафедре психиатрии. Как и в Томске, В. С. Дерябин не ограничивается чисто клинической работой. При кафедре им организуется экспериментально-физиологическая лаборатория с экспериментально-психологическим исследованием больных. В этой работе ему помогают И. С. Сумбаев и М. А. Панкратов, вместе с которыми В. С. Дерябин изучает проблемы общей психопатологии и патофизиологии ВНД. М. А. Панкратов был учеником В. С. Дерябина. Вероятно, по инициативе В. С. Дерябина он вслед за ним переехал в Ленинград и стал коллегой Л. А. Орбели. С 1955 по 1957 г. он – зав. кафедрой анатомии и физиологии человека и животных в Педагогическом институте им А. И. Герцена, впоследствии в течение ряда лет – профессор этой кафедры.

 

Работая в Иркутске, В. С. Дерябин много сил и времени уделяет учебно-преподавательской деятельности, общественной и административной работе, будучи деканом лечебно-профилактического факультета Иркутского госуниверситета. О напряженной деятельности В. С. Дерябина в этот период вспоминал во впервые публикуемом письме автору этих строк профессор Б. Х. Ходос, работавший тогда ассистентом кафедры нервных болезней. «За время пребывания в Иркутске В. С. (Викторин Сергеевич – О. З.) провел большую работу по организации кафедры психиатрии, уделял много внимания организации учебной работы студентов, обеспечил высокий уровень преподавания этой дисциплины, провел большую методическую работу с сотрудниками кафедры и со студентами. Руководство мединститута высоко оценило его организационную и методическую работу и привлекло к работе в деканате лечебно-профилактического факультета… Викторин Сергеевич уделял много внимания учебно-методической работе – курсу лекций, групповым занятиям, зачетам, экзамену и пр. Викторин Сергеевич был хорошим вузовским лектором, студенты с интересом слушали его лекции, серьезно относились к зачетам и контрольным занятиям в студенческих группах.

 

Профессор В. С. Дерябин был высоко-эрудированным психиатром, отлично знал русскую и немецкую литературу по своей специальности, хорошо изучал каждого больного, намеченного к разбору на лекции… Викторин Сергеевич стремился сочетать свою огромную учебную, лечебно-консультативную и организационную работу с научной, несмотря на слабое оборудование кафедры.

 

Профессор В. С. Дерябин… отличался большой скромностью, доступностью и простотой в общении. Он очень внимательно относился к больным и их родственникам. Это было счастливое сочетание: большой врач-специалист и гуманист в самом большом значении этих слов. Эти мои строчки я хотел бы закончить, отметив еще одну особенность личности Викторина Сергеевича: он был очень хорошо знаком с литературой социально-экономического профиля».

 

В воспоминаниях проф. Б. Х. Ходоса В. С. Дерябин предстает в новых качествах: способного лектора, организатора учебной и методической работы в масштабах не только кафедры, но и института. Его организаторские способности проявились при создании Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества и Восточно-Сибирского медицинского института.

 

В 1931 г. вышли из печати две статьи В. С. Дерябина: «Задачи психиатрической помощи в Восточной Сибири» [12] и «Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества» [13], которые характеризуют его как организатора здравоохранения и психиатрической помощи в Восточной Сибири. Во второй статье он дает широкий обзор положения научных исследований в капиталистических странах в XIX и XX вв. Далее автор переходит к задачам науки в условиях социалистического общества, приводит слова Н. И. Бухарина, сказанные им на Всесоюзной конференции по планированию научно-исследовательской деятельности: «Наука должна стать практическим рычагом нашего великого строительства, это предполагает ориентацию на массу, небывалую в истории демократизацию знаний, рост массовой технической научной культурности….Только бешено развивая научно-исследовательскую работу, повышая ее темпы, применяя новые социалистические методы, решительно расширяя сеть научно-исследовательских учреждений, повышая удельный вес науки всей общественной жизни Союза, только смело соединяя ее с промышленностью и сельским хозяйством, прежде всего, мы сможем выдержать предстоящий нам всемирно-исторический экзамен» [13, с. 5]. Знаменательно, что в приводимой статье, относящейся к 1931 г., В. С. Дерябин дважды цитирует Н. И. Бухарина, к тому времени отстраненного И. В. Сталиным от основных партийных и государственных должностей, и ни разу не упоминает имени Сталина. Факт для того времени беспримерный!

 

Организационные вопросы здравоохранения, разработка планов по снижению заболеваемости, вопросы гигиены и патологии труда и т. д. – все эти вопросы потребовали создания Научно-медицинского общества в масштабах Восточно-Сибирского края. Основной целью общества явилось вовлечение в научное творчество широких кругов врачей, в частности, работников периферии и содействие членам общества в выполнении конкретных научно-исследовательских задач. В. С. Дерябин в связи с этим подчеркивает, что свое отражение в жизни общества должны иметь и обсуждение вопросов, рождающихся в текущей работе на местах, и организационные и плановые вопросы здравоохранения, и научно-исследовательская работа. Характерно, что завершает он статью словами: «Диалектический метод мышления должен лечь в основу научной и практической работы членов общества» [13, с. 7].

 

Печатные работы В. С. Дерябина иркутского периода научной деятельности (1927–1933) главным образом посвящены обобщению психопатологических симптомов у больных эпидемическим энцефалитом, выполненных в нервно-психиатрической клинике Томского госуниверситета. Знаменательно, что работы иркутского периода по психиатрии были представлены одной статьей: «Бред одержимости и соматические ощущения» [37].

 

Вместе с тем работа в Восточной Сибири диктовала необходимость откликнуться на потребности краевой медицины. Насущной проблемой явилась диагностика у психических больных сифилиса, главным образом, врожденного. Итогом работы кафедры психиатрии в этом направлении, выполненной под руководством проф. В. С. Дерябина, явился изданный под его общей редакцией в 1934 г. сборник трудов Восточно-Сибирского медицинского института «Сифилис при душевных болезнях» [14]. Следует отметить, что при всей важности изучавшейся проблемы краевой медицины она все же была далека от сферы основных научных интересов В. С. Дерябина, определявшейся психофизиологической проблемой и, в частности, проблемой аффективности. Кроме того, возможности вузовской науки того времени, в особенности на периферии, были очень ограничены.

 

Разумеется, такое положение не могло удовлетворить ученого, поставившего вслед за своим учителем И. П. Павловым научной целью познание материальных основ психической деятельности. Не удовлетворяло его и состояние психиатрии того времени, о чем писал сам он в Автобиографической записке: «Работая по психиатрии, пришел к заключению, что, руководясь клинико-психологическим методом исследования, психиатрия, после установления основных нозологических единиц, зашла в тупик, что выяснение патологической сущности психических заболеваний может дать лишь материалистическое исследование, и, в первую очередь, физиология и патофизиология нервной системы» [45, с. 98].

 

Это обстоятельство заставило В. С. Дерябина совершить крутой поворот в своей научной деятельности – вернуться к работе в области физиологии. Если учесть, что В. С. Дерябину было в ту пору (1933 г.) 58 лет, то это свидетельствует о большой смелости и принципиальности ученого. К тому моменту он занимал прочное положение заведующего кафедрой, декана, пользовался известностью и уважением в среде медицинских работников (в частности – психиатров, невропатологов) Сибири. Однако стремление «во всем дойти до самой сути» не позволило ученому продолжать работу в русле принятых, но не удовлетворявших его представлений. Сыграло роль и давнишнее тяготение В. С. Дерябина к научно-исследовательской работе по физиологии и патофизиологии центральной нервной системы (ЦНС). Таким образом, переход, а, имея в виду предшествующую работу у И. П. Павлова, возврат к физиологическому эксперименту был закономерным, продуманным шагом.

 

По рекомендации И. П. Павлова В. С. Дерябин в декабре 1933 г. был принят в возглавляемый академиком Л. А. Орбели отдел специальной и эволюционной физиологии Всесоюзного института экспериментальной медицины в качестве сотрудника 1-го разряда. Настойчивое желание врача-психиатра проверить свои идеи в условиях физиологического эксперимента были близки тогдашним устремлениям самого И. П. Павлова, нацеленным на приложение накопленных экспериментальных данных к условиям неврологической и психиатрической клиник. Леон Абгарович Орбели хорошо знал Викторина Сергеевича по работе в павловских лабораториях еще с 1912 г. При этом он считал, что В. С. Дерябин, исключительно строго относящийся к научным исследованиям, имеет в работе серьезные преимущества благодаря знанию двух родственных дисциплин – физиологии и психиатрии.

 

С момента перехода к работе в области физиологии научные интересы Викторина Сергеевича концентрируются на изучении механизмов нарушений ВНД, возникающих при экспериментальных повреждениях ЦНС, а также при воздействии на организм животных фармакологическими агентами. Можно видеть, что в экспериментальных исследованиях В. С. Дерябин пытался ответить на вопрос, который возник у него при изучении психических нарушений у больных эпидемическим энцефалитом, а именно – какова роль подкорковых структур головного мозга и эмоций в психической деятельности? В том, что академик Л. А. Орбели одобрил программу исследований, предложенную психиатром из Сибири, сказалось исключительно доброжелательное отношение Леона Абгаровича к В. С. Дерябину. Л. А. Орбели систематически присутствовал во время экспериментов В. С. Дерябина, участвовал в операциях и проявлял живой интерес к результатам исследований.

 

Параллельно с экспериментальными исследованиями Викторин Сергеевич в средине 30-х гг. пишет психофизиологический очерк «О счастье», вошедший позднее в его монографию «Психология личности и высшая нервная деятельность» [26]. Однако по многостороннему охвату проблемы «О счастье» уместно отнести к монографиям. Хотя эта работа была написана в средине 30-х гг., она и в наше время представляет собой явление уникальное. Это отметил в своей рецензии известный нейропсихолог Дмитрий Вадимович Ольшанский: «Не часто встречаемый в мировой литературе анализ аффективности на примере положительных эмоций…. осуществляется практически со всех возможных сторон – эволюционно-филогенетической, химической, онтогенетической и геронтологической, психо- и нейрофизиологической, клинической, социальной, социологической и даже идеологической» [50, с. 619]. К сказанному следует добавить философский, моральный, педагогический и психофармакологический аспекты.

 

Кроме методологической, была и другая причина применения автором системного подхода, заставлявшего его черпать данные по проблеме из области смежных наук – недостаточность и несовершенство знаний того времени, в первую очередь – в области нейрофизиологии головного мозга. Однако эта очевидная трудность послужила автору на пользу во всестороннем рассмотрении проблемы счастья, доказывая, что основным препятствием к целостному пониманию предмета является не недостаток фактических данных, а отсутствие методологически правильного подхода к их рассмотрению. Следует отметить и смелость ученого, посягнувшего на изучение феномена счастья методом психофизиологического анализа.

 

В. С. Дерябин не мог не понимать трудности взятой на себя задачи. Попытка «поверить алгеброй гармонию» в святая святых человеческой психики – в сфере высших, личностных эмоций могла вызвать стихийный протест читателя, подобный тому, который вызывает сведение любви с ее поэтической окраской к чисто физиологической стороне. Ученый хорошо сознавал опасность быть неправильно понятым, но не боялся подставить себя под удар. Это, однако, не означало, что счастье человека как социологическую категорию В. С. Дерябин рассматривал с чисто психофизиологических позиций.

 

После реорганизации отдела специальной и эволюционной физиологии ВИЭМ в Институт эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности им. акад. И. П. Павлова В. С. Дерябин продолжает в нем работать вплоть до 07.06.41 г. Хотя институт находился в Колтушах и относился к Биологической станции им. акад. И. П. Павлова, В. С. Дерябин работал на базе Естественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта АПН СССР, который был расположен в Ленинграде на проспекте Маклина. Сам В. С. Дерябин в ту пору жил с семьей в соседнем с институтом доме по ул. Союза Печатников (д. 25а). В 30-е гг. жил там и работал директор этого института, знаменитый народоволец Николай Александрович Морозов – «шлиссельбуржец».

 

В стенах института в довоенные годы В. С. Дерябин выполнил несколько работ, часть из них была опубликована: «Влияние бульбокапнина на пищевые условные рефлексы» [15] и «Влияние бульбокапнина на оборонительные (кислотные и двигательные) условные рефлексы» [16]. На III совещании по физиологическим проблемам в Москве в 1938 г. он выступает с докладом «О влиянии повреждения таламуса и гипоталамической области на высшую нервную деятельность», на V совещании – с докладом «К вопросу о бульбокапниновой кататонии у собак». Позднее эти работы были опубликованы в виде статей [19; 20].

 

В предвоенные годы В. С. Дерябин большое внимание уделяет проблеме «Мозг и психика», которой посвятил статью «Душа и мозг» в журнале «Наука и жизнь» [17], а также чтению научно-популярных лекций.

 

В. С. Дерябин тяжело переживал начало II мировой войны – 1 сентября 1939 г. Сохранилась фотография, сделанная моим отцом Н. И. Забродиным 3 сентября 1939 г., на которой дед в понимании трагичности момента стоит перед репродуктором «тарелкой» в момент сообщения о том, что Великобритания и Франция объявили войну Германии в ответ на ее вероломное нападение на Польшу. Наша официальная пропаганда периода пакта Молотова-Риббентропа была враждебно настроена к «прогнившим демократиям», к которым относили Великобританию и Францию. Атмосфера того времени ярко описана в мемуарах И. Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь».

 

В. С. Дерябин, переживший на своем веку несколько войн, в том числе I Мировую, участником которой был почти все годы, хорошо понимал, что Советский Союз неизбежно будет вовлечен в мировую войну, что война с Германией неизбежна. Умудренный жизнью человек с тревогой следил за ходом мировых событий. Мать моя вспоминала, что однажды в кругу родных отец высказал опасение, что в случае войны Ленинград вследствие своего географического положения, легко может быть отрезан, блокирован. К сожалению, его тревожные предчувствия оказались провидческими. Официальные установки предвоенной поры на войну «малой кровью» и на «чужой территории», вероятно, слишком напоминали ему атмосферу «шапкозакидательства» времен начала русско-японской и германской войн.

 

В памятный день 22 июня 1941 г. стояла чудесная летняя погода, цвели сирень и черемуха и все располагало к отдыху. Известие о начале войны застало В. С. Дерябина на Карельском перешейке, когда он вместе с родными возвращался после воскресного отдыха. Поезда на Ленинград были переполнены. Многие дачники спешили вернуться в город. Никто в ту пору не предполагал, что война продлится почти четыре года и принесет неисчислимые бедствия нашему народу.

 

Сын В. С. Дерябина – Сергей Викторинович был призван на действительную военную службу в 1939 г. и проходил ее под г. Белостоком, входившим ранее в состав Польши. После разгрома Польши фашистской Германией по соглашению тогдашнего руководства Германии и Советского Союза г. Белосток и одноименная область вместе с Западной Белоруссией вошли в состав СССР. Сохранилось фото, присланное С. В. Дерябиным с места службы, на обороте которого он написал: «Мл. сержант Дерябин в полной выходной форме. 10.1.41 г.». Войска 3-й и 10-й армий Западного фронта, действовавшие в белостокском выступе, с начала войны оказались в тяжелейшем положении – были обойдены с флангов, а частично и с тыла. Командующий фронтом генерал армии Д. Г. Павлов в ночь с 25 на 26 июня принял решение об отводе этих армий, которым грозило быстрое окружение, но «в войсках уже не было горючего и транспортных средств, захваченных или уничтоженных в первые дни боев противником. Беспорядочный отход соединений осуществлялся в тяжелейших условиях господства немецкой авиации в воздухе, стремительных обходных маневров подвижных групп противника» [2]. С. В. Дерябин, как и миллионы его сверстников, принял первый удар фашистского нашествия. Сохранилось неотправленное письмо В. С. Дерябина сыну от 26.06.41 г., когда его, видимо, уже не было в живых.

 

«Дорогой Сережа!

По сегодняшней сводке немецкая волна далеко перехлестнула Белоруссию. Все-таки пишу по старому адресу. Тотчас же напиши хоть пару слов, чтобы знать, что ты еще цел. На войне прорыв – дело обычное. Плохо для того, кто в него угораздился, но для всего фронта это часто оказывается лишь местным инцидентом. Пиши, не нужно ли чего выслать. Твой В. Дерябин».

 

Это письмо – один из многочисленных документов того времени. Отец тревожился за судьбу сына. Позднее, уже в эвакуации в Свердловске, он многократно обращался с запросами в военкомат, но получал один ответ: «В списках убитых и раненых не числится». «Пропал без вести» – официальная формулировка того времени, существовавшая для миллионов солдат и командиров, погибших или попавших в плен во время войны. Вынужденное быстрое отступление наших войск зачастую не позволяло в то время собирать жетоны с личными номерами с убитых военнослужащих. У отца не было сомнений, что его сын – Сергей Викторинович Дерябин честно исполнил свой воинский долг, пал смертью храбрых.

 

4 июля В. С. Дерябину вечером позвонил академик Л. А. Орбели и сообщил, что на следующий день будет организован поезд для отправки пожилых научных сотрудников и членов их семей за пределы Ленинградской области. В. С. Дерябин хотел, чтобы эвакуировалась его дочь – Нина Викториновна с сыном. Однако она, по характеру очень похожая на отца, заявила, что согласится на это только в том случае, если отец поедет вместе с ними. К отходу поезда подъехал Леон Абгарович Орбели, который очень тепло попрощался с отъезжающими. Выглядел он тогда цветущим, и глаза южанина светились добротой.

 

По приезде в г. Свердловск Викторин Сергеевич устроился на работу ординатором в клинику нервных болезней медицинского института. Клиника находилась при кафедре нервных болезней, которой заведовал известный невропатолог профессор Д. Г. Шефер.

 

Сам В. С. Дерябин вспоминал о том времени в письме внуку. «В Свердловске во время войны я заведовал палатой с самыми тяжелыми больными. Часто попадали больные без сознания, парализованные, лишенные речи (афазия). Такие больные неопрятны («ходят под себя»), у них легко возникают пролежни, а, раз возникнув, принимают тяжелое, нередко смертельное течение… Почти во всех случаях пролежни обнаруживал я, хотя до меня, принимая дежурство, сестра должна была делать осмотр больных, но она его не делала… Была одна сестра-старушка, которая работала еще в земской больнице. Эта сестра была единственная, на которую можно было положиться. Она делала для больных все, что нужно… Одному больному сделали тяжелую спинномозговую операцию. Больной был в очень тяжелом состоянии. У других сестер он погиб бы от пролежней, а она его выходила – он вышел из клиники на работу. То, что делала эта сестра, сумела бы сделать каждая, но у других не было охоты – “своя рубашка ближе к телу”» [28, с. 63–64].

 

В этих откровенных воспоминаниях – неприятие эгоизма, душевной черствости, которые и в мирное время тяжелы для окружающих, а в военное – недопустимы. Своим самоотверженным трудом В. С. Дерябин, несмотря на преклонный возраст, – к началу войны ему было 65 лет – спас многих раненых бойцов. Этому способствовали не только огромный опыт невропатолога и психиатра, но и исключительная требовательность – как к самому себе, так и к медицинскому персоналу.

 

Н. В. Дерябина вспоминала: «Ему досталось одно из тяжелых отделений с черепными ранениями и травмами. Много благодарственных писем получал он впоследствии с фронта от воинов, которые в результате лечения выздоровели и стали трудоспособными… Хуже всего переносил недостаток питания отец… Папу спасла его врачебная специальность. Во время резких ухудшений его госпитализировали в клинику, в которой он работал. Помимо лечения ему назначали усиленное питание».

 

Работая в клинике, В. С. Дерябин одновременно выполнял обязанности консультанта-психиатра Свердловского военного округа. В это время он выполнил два исследования по военной тематике.

 

В январе 1943 г. В. С. Дерябин узнает о смерти в блокированном Ленинграде жены – Елены Александровны Дерябиной. Елена Александровна была не только верной спутницей жизни В. С. Дерябина, но и товарищем по работе, коллегой-психиатром, разделившей с ним все трудности и радости самой гуманной медицинской специальности. Верная долгу врача, перед самым началом блокады Елена Александровна с последним поездом эвакуировала своих пациентов из психиатрической больницы в поселке Вырица в Ленинград, где продолжала оказывать им помощь в блокированном городе, пока хватало сил.

 

Самым тяжелым в Свердловске был 1944 г., когда на улицах от голода стали падать люди. Рабочие на военных заводах работали без отдыха по 14 и более часов в сутки. Некоторые из них стали опухать от голода и падать от усталости. Несмотря на это, тыл жил интенсивной, трудовой жизнью. И непрерывно на запад отправлялись поезда с танками и новыми видами вооружений. Им давалась «зеленая улица».

 

Несмотря на развившуюся алиментарную дистрофию, В. С. Дерябин не прервал научных исследований. В 1944 г. в журнале «Знание – сила» была опубликована его статья «Эмоции как источник силы» [18], в которой автор обращается к многочисленным примерам самоотверженности, мужества и высокой физической выносливости солдат и офицеров Красной Армии. В. С. Дерябин подчеркивает, что чувство патриотизма, ненависть к захватчикам умножают силы воинов за счет динамогенного действия эмоций, в основе которого лежит усиление адаптационно-трофической функции симпатической нервной системы, учение о которой было создано академиком Л. А. Орбели.

 

В мае 1944 г. В. С. Дерябин вместе с семьей возвращается в Ленинград и возобновляет прерванные войной исследования в должности старшего научного сотрудника в Институте физиологии им. И. П. Павлова АН СССР. В письме племяннику Льву Николаевичу Дерябину, в ту пору – фронтовому хирургу, от 3.12.44 г. Викторин Сергеевич упомянул о том, что Л. А. Орбели предложил ему в больнице им. Балинского заведовать психиатрической клиникой на 5-й линии Васильевского острова, которая в свое время была организована И. П. Павловым. Предложение это Викторин Сергеевич принял с большими колебаниями. В письме племяннику он писал: «Если бы это произошло 5 лет назад, я был бы очень рад. Теперь другое дело. Зачем занимать плацдарм, если знаешь, что всерьез воевать не придется. При моем сердце и кровяном давлении нужно считать удачей, если протяну много 5 лет, а для того, чтобы достичь серьезных результатов, это срок малый». Далее он пишет о состоянии дел в клинике, недостатке клинических больных и врачей, развертывании в ней лабораторий – психологической, эндокринно-вегетативной и обмена веществ и добавляет: «Словом скрипка есть (вернее будет) – надо суметь сыграть». Он хочет привлечь к работе в клинике по проведению электроэнцефалографии Л. Н. Дерябина, зная его знания и опыт в области электротехники. К сожалению, планам этим не суждено было сбыться из-за плохого состояния здоровья Викторина Сергеевича, подорванного войной [40].

 

В 1948 г., оставаясь в штате Института физиологии им. И. П. Павлова АН СССР, В. С. Дерябин продолжил работу в физиологическом отделе, руководимом Л. А. Орбели, Естественнонаучного института им. П. Ф. Лесгафта АПН СССР. С этого времени исследования проводились совместно с Л. Н. Дерябиным, который после демобилизации из армии был принят Л. А. Орбели на работу в его лабораторию в упомянутом институте. Л. Н. Дерябин вспоминал, что В. С. Дерябин привлекал его к участию в «клинических средах», которые проводил Л. А. Орбели в больнице им. Балинского и которые являлись продолжением «Павловских сред», организованных И. П. Павловым.

 

В послевоенные годы В. С. Дерябин изучал влияние биологически активных веществ (ацетилхолина, адреналина) на моторику собак в условиях разобщения нервных центров, связанного с перерезкой спинного мозга [23; 24]. По воспоминаниям Л. Н. Дерябина, Викторин Сергеевич так объяснял ему цель исследования. В экстремальных ситуациях, в условиях сильных эмоциональных потрясений (военные действия, землетрясения и т. п.), в случаях, когда наступает внезапное ослабление функций коры головного мозга, люди обнаруживают различные типы двигательной активности: одни впадают в ступор, другие – в сильное психическое и двигательное возбуждение. Подобные же варианты двигательного реагирования на опасность наблюдаются и у животных: от полной неподвижности («затаивание» или «рефлекс мнимой смерти»), через координированные реакции борьбы или бегства вплоть до хаотического моторного возбуждения типа «двигательной бури». Первая и последняя реакции наблюдаются и у лабораторных животных при взятии экспериментатором в руки или при иммобилизации. Выделение в организме биологически активных веществ (ацетилхолина, адреналина), наступающее в подобных ситуациях, может иметь иногда защитное значение (в случае борьбы, бегства) путем усиления функционирования физиологических систем (сердечно-сосудистой, мышечной и др.), но в случае ступора может оказаться губительным. При этом вспоминается статья В. С. Дерябина «Психотехника в военном деле», 1926 г. [33], в которой он подчеркивает роль негативных эмоций (страх) в торможении мыслительной и двигательной активности участников военных действий в критических ситуациях.

 

Эти экспериментальные исследования, как и выполненные в 30-е гг. (с повреждением таламуса и гипоталамической области, с введением бульбокапнина), кроме общефизиологического значения имели целью изучение механизмов некоторых психопатологических явлений, в частности, кататонии, имеющей место у больных шизофренией.

 

В первые послевоенные годы В. С. Дерябин в свободное от основной работы время интенсивно работает над психофизиологическими очерками «О сознании» и «О Я», которые были опубликованы в 1980 г. в составе монографии В. С. Дерябина «Психология личности и высшая нервная деятельность» [26].

 

В соответствии с системным подходом к изучению сознания, очерк «О сознании» состоит из двух разделов: «О сознании с формальной стороны» и «О содержании сознания». В первом сознание рассматривается в физиологическом и медицинском аспектах, во втором – в социальном и морально-этическом. Известному положению марксизма о ложности индивидуального сознания В. С. Дерябин дает объяснение с позиций неосознаваемого влияния аффективности, сигнализирующей о потребностях, на мышление и сознание.

 

В работе «О сознании» сознание с психофизиологических позиций рассматривается автором как функция мозга, непосредственно связанная с его механизмами, в первую очередь — с механизмами ВНД. При этом автор подчеркивает, что сознания как особой психической функции, отдельной от других психических функций, нет. Эти высказывания автора нашли подтверждение в данных психопатологии [48], которые свидетельствуют о том, что ослабление, нарушение или выключение отдельных или нескольких психических функций вызывает то или иное нарушение сознания.

 

В очерке «О Я» автор впервые проанализировал формирование и структуру переживания Я с эволюционных и психофизиологических позиций. С этой целью он выделил уровни интеграции в организме физиологических и психических процессов: соматический, соматопсихический, высшей психофизиологической интеграции организма и уровень высшей интеграции психических функций. Последняя, по В. С. Дерябину, осуществляется на основе согласованной деятельности аффективности, мышления и активности.

 

В первые послевоенные годы В. С. Дерябин также готовит к публикации монографию «Чувства, влечения и эмоции» [25]. С монографией ознакомились в рукописи и дали положительные отзывы академик Л. А. Орбели, профессора Ф. П. Майоров, В. В. Строганов, Л. Н. Федоров, П. А. Останков. Рукопись монографии была подготовлена автором к печати в 1949 г., но из-за отрицательного отзыва влиятельного рецензента путь к изданию книги был закрыт.

 

В этом факте нашли отражение негативные установки по отношению к изучению чувств, влечений и эмоций человека и животных со стороны лиц, определявших идеологические, философские основания научных исследований, а также направление разработок в области психологии и физиологии. Согласно идеологическим и философским установкам 40-х – 50-х гг. XX в., в нашей стране советский человек руководствовался в своих мыслях и поступках сознанием, установками партии и правительства. Субстратом же сознания является кора головного мозга, управляющая, согласно догматической интерпретации учения И. П. Павлова, всеми органами и системами организма. Невольно напрашивается известная аналогия с руководящей и направляющей ролью партии в нашей стране советского периода, распространяющаяся на всех членов общества.

 

Эмоции же относили к подсознанию, которое изучалось З. Фрейдом и его последователями. Представления З. Фрейда о бессознательном, которое определяет мысли и поступки человека, критиковалось у нас как реакционное направление в буржуазной психологии.

 

В 1949 г. к 100-летию со дня рождения И. П. Павлова В. С. Дерябиным были подготовлены две статьи: «Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова “Об основных формах нервной и психонервной деятельности”» [30] и «Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова о “слитии” субъективного с объективным» [31], а также воспоминания об учителе [38]. В них он осуществил психофизиологический анализ творческой личности И. П. Павлова.

 

В период догматических искажений павловского научного наследия, наступивший после Объединенной научной сессии АН и АМН СССР (так называемой Павловской сессии), В. С. Дерябин поднимает в печати вопрос о необходимости всестороннего изучения корково-подкорковых взаимоотношений и аффективности, без которого, по его убеждению, исследование ВНД было бы невозможно. В центральных физиологических журналах выходят его статьи: «Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности» [21] и «О путях развития учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности» [22]. Призыв к изучению функций глубоких структур головного мозга, чувств, влечений и эмоций (аффективности), содержащийся в статьях В. С. Дерябина, противоречил тогдашнему упомянутому выше официальному направлению исследований в физиологии ВНД. Однако ученый не боялся идти против течения, был глубоко убежден в правоте своих научных взглядов, опиравшихся, в частности, на давний и глубокий интерес И. П. Павлова к функции подкорковых узлов головного мозга.

 

Следует отметить, что В. С. Дерябин работал у Л. А. Орбели в трудный для последнего период гонений, последовавший за «павловской» сессией. В этот период штат сотрудников Л. А. Орбели насчитывал немного более десятка сотрудников, входивших в так называемую «Индивидуальную группу академика Л. А. Орбели АН СССР». Думается, что для Леона Абгаровича известную моральную поддержку мог иметь тот факт, что рядом с ним трудился В. С. Дерябин, с которым его связывали многие годы работы, в частности у И. П. Павлова.

 

В 1951 г., на 76 году жизни В. С. Дерябин вышел на пенсию, несмотря на возражения зав. лабораторией физиологии и патологии ВНД Института физиологии им. И. П. Павлова АН СССР Ф. П. Майорова, в штате которого он официально числился. Последний считал уход В. С. Дерябина преждевременным, т. к. он выполнял ценные исследования, справляясь с планом научно-исследовательских работ. Однако Викторин Сергеевич настоял на своем, мотивируя тем, что его уход своевременен, так как он уже не может работать «с полной отдачей». Другой причиной явилось стремление всецело посвятить себя работе над обобщающими статьями, посвященными социопсихофизиологическому подходу к изучению проблем социальной психологии. Ими явились написанные позднее, но не опубликованные при жизни, статьи: «О потребностях и классовой психологии» [34], «О некоторых законах диалектического материализма в психологии» [35] и «Об эмоциях, порождаемых социальной средой» [36]. В них он осуществляет, в частности, анализ мало изученной проблемы социальной психологии: о путях передачи условий материальной жизни на психику человека и формирования классовой психологии и идеологии. В этом вопросе им было установлено важное связующее, сигнализирующее о потребностях звено – аффективность.

 

Выйдя на пенсию, В. С. Дерябин продолжал работать нештатным сотрудником Индивидуальной группы академика Л. А. Орбели АН СССР до внезапной кончины 12 января 1955 г. Произошло это в ходе острого обсуждения научной статьи в последнем номере «Физиологического журнала СССР им. И. М. Сеченова».

 

Прослеживая путь психофизиологических исследований В. С. Дерябина, имевших место на протяжении его научной жизни, можно отметить эволюцию этих исследований – от изучения простых чувств, влечений и эмоций (аффективности) к психофизиологическому анализу сложных психических явлений – сознания, самосознания, счастья, и, наконец, к системному социопсихофизиологическому анализу проблем социальной психологии.

 

И в наше время еще не сформировалась «наука о человеке» (она же – «человекознание», «человековедение»). Свои работы «Чувства, влечения, эмоции», «О сознании», «О Я», «О счастье», «О гордости» («Об эмоциях, порождаемых социальной средой») В. С. Дерябин назвал «кусочком человекознания» [28, с. 75]. К такого рода работам уместно отнести и его «Письмо внуку» («Путевка в жизнь») – обобщение жизненного и научного опыта ученого, изложенное в форме, доступной для «юноши, обдумывающего житье» [27; 28]. Конечная цель научных исследований В. С. Дерябина глубоко гуманистична – помочь человеку избежать многих заблуждений и иллюзий, связанных с незнанием закономерностей своей психической жизни.

 

В личной жизни Викторин Сергеевич был заботливым отцом, дедом, отличался исключительным вниманием к людям – ближним и дальним. О его патриотизме говорит содержание его психофизиологических работ, «Письмо внуку» и самоотверженная работа в годы Великой Отечественной войны [41].

 

Посмертную судьбу научного наследия В. С. Дерябина нельзя назвать счастливой. Ряд положений, выдвинутых им еще в 30-е – 40-е годы, нашли подтверждение и развитие в последующие десятилетия (положение о единой психофизиологической доминанте при влечениях (мотивациях), об интегрирующей роли аффективности в высшей нервной и психической деятельности, об эволюционной преемственности простых чувств, влечений и эмоций и др.). Книги В. С. Дерябина были опубликованы в период, когда исследования мотиваций и эмоций у нас в стране шли полным ходом. В этих условиях работы В. С. Дерябина были положительно восприняты широким кругом читателей, специалистами же в изучении мотиваций и эмоций остались незамеченными. Сказанное о научном наследии В. С. Дерябина уместно закончить словами Д. В. Ольшанского [50, с. 619]: «В. С. Дерябин начал решать доступными ему средствами задачу, которая четко сформулирована была почти полвека спустя. Речь идет об изучении физиологических основ психической деятельности человека, построении физиологии ее целостных форм, попытке ответа на вопрос о физиологических механизмах наиболее сложных видов сознательного, целенаправленного и саморегулирующегося поведения, т. е. о задаче создания «психологически ориентированной физиологии», «психологической физиологии».

 

Список литературы

1. Архивная справка Архива революции и Внешней политики от 17 февраля 1935 г. N2232.

2. Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия // Октябрь. – 1989. – № 7. – с. 89.

3. Дерябин В. С. Дальнейшие материалы к физиологии времени как условного возбудителя слюнных желез. – Диссертация докторская, Петроград, 1916. – 159 с.

4. Дерябин В. С. Анализ одного случая истерических галлюцинаций // Журнал невропатологии и психиатрии. – 1926. – №3. – С. 31–38.

5. Дерябин В. С. К вопросу о механизме образования истерических галлюцинаций // Обозрение психиатрии, неврологии и рефлексологии. – 1926. – №3 – С. 203–208.

6. Дерябин В. С. О психогенезисе индуцированного помешательства // Журнал невропатологии и психиатрии. – 1926. – В. 4. – С. 13–24.

7. Дерябин В. С. К вопросу о судебно-медицинском значении летаргического энцефалита // Судебно-медицинская экспертиза. – 1926. – №3. – С. 37–38.

8. Дерябин В. С. К вопросу о состоянии вегетативной нервной системы при исходных состояниях эпидемического энцефалита // Медико-биологический журнал. – 1926. – №3. – С. 41–52.

9. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений // Иркутский медицинский журнал. – 1927. – Т. 5, № 6. – С. 5–14.

10. Дерябин В. С. Эпидемический энцефалит в психопатологическом отношении // Сибирский архив теоретической и клинической медицины. – 1928. – Т. 3, № 4. – С. 317–323.

11. Дерябин В. С. О восприятии объемов. – Иркутск: Издательство Иркутского университета, 1928. – 32 с.

12. Дерябин В. С. Задачи психиатрической помощи в Восточной Сибири // Советская медицина Восточной Сибири. – 1931. – №1. – С. 14.

13. Дерябин В. С. Задачи Восточно-Сибирского краевого научно-медицинского общества // Советская медицина Восточной Сибири. – 1931. – №4. – С. 3–7.

14. Дерябин В. С. Частота сифилиса у душевнобольных по данным исследования // Труды Восточно-Сибирского медицинского института. – 1934. – В. 1. – С. 61–82.

15. Дерябин В. С. Влияние бульбокапнина на пищевые условные рефлексы // Физиологической журнал СССР. – 1936. – Т. 20, № 3. – 393–404.

16. Дерябин В. С. Влияние бульбокапнина на оборонительные (кислотные и двигательные) условные рефлексы // Физиологической журнал СССР. – 1940. – Т. 29, В. 5. – С. 401–412.

17. Дерябин В. С. Душа и мозг // Наука и жизнь. – 1940. – № 3. – С. 9–12.

18. Дерябин В. С. Эмоции как источник силы // Наука и жизнь. – 1944. – № 10. – С. 21–25.

19. Дерябин В. С. Влияние повреждения thalami optici и гипоталамической области на высшую нервную деятельность // Физиологический журнал СССР. – 1946. – Т. 32. – №. 5 – С. 533–548.

20. Дерябин В. С. Об экспериментальной бульбокапниновой кататонии у собак // Журнал высшей нервной деятельности. – 1951. – Т. 1, В. 4. – С. 469–478.

21. Дерябин В. С. Аффективность и закономерности высшей нервной деятельности // Журнал высшей нервной деятельности. – 1951. – Т. 1, В. 6. – С. 889–901.

22. Дерябин В. С. О путях развития учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности // Физиологический журнал СССР. – 1951. – Т. 37, В. 2. – С. 140–144.

23. Дерябин В. С. Действие ацетилхолина на шагательные движения задних конечностей собак. // Физиологический журнал СССР. – 1953. – Т. 39, В. 3. – С. 319–323.

24. Дерябин В. С., Дерябин Л. Н., Кашкай М.-Дж. Действие ацетилхолина на мышцы задней конечности собаки при половинной перерезке спинного мозга // Физиологический журнал СССР. – 1960. – Т. 46, № 12. – С. 1471–1475.

25. Дерябин В. С. Чувства, влечения и эмоции: О психологии, психопатологии и физиологии эмоций. Изд. 3-е. – М.: Изд. ЛКИ, 2013. – 224 с.

26. Дерябин В. С. Психология личности и высшая нервная деятельность. (Психофизиологические очерки «О сознании», «О Я», «О счастье»). Изд. 2-е, доп. – М.: Изд. ЛКИ, 2010. – 202 с.

27. Дерябин В. С. Письмо внуку // Нева, 1994. – № 7. – С. 146–156.

28. Дерябин В. С. Письмо внуку // Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae. – 2005. – Vol. 11, № 3–4. – pp. 57–78.

29. Дерябин В. С. О закономерности психических явлений (публичная вступительная лекция) // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6, В. 3. – С. 1315–1321.

30. Дерябин В. С. Замечания по поводу брошюры академика И. С. Беритова «Об основных формах нервной и психонервной деятельности» // Психофармакология и биологическая наркология. – 2006. – Т. 6, В. 4. – С. 1397–1403.

31. Дерябин В. С. Психофизиологическая проблема и учение И. П. Павлова о «слитии» субъективного с объективным // Психофармакология и биологическая наркология. – 2007. – Т. 7, В. 3–4. – С. 2002–2007.

32. Дерябин В. С. Эпилог // Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae. – 2007. – Vol. 13, №1–4. – С. 143–148.

33. Дерябин В. С. Задачи и возможности психотехники в военном деле // Психофармакология и биологическая наркология. – 2009. – Т. 9, В.3–4. – С. 2598–2604.

34. Дерябин В. С. О потребностях и классовой психологии (Публикация О. Н. Забродина) // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2013. – № 1. – С. 109–136. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=313 (дата обращения 31.05.2015).

35. Дерябин В. С. О некоторых законах диалектического материализма в психологии // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 2. – С. 87–119. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1055 (дата обращения 31.05.2015).

36. Дерябин В. С. Эмоции, порождаемые социальной средой // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2014. – № 3. – С. 115–146. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://fikio.ru/?p=1203 (дата обращения 09.10.2014).

37. Дерябин В. С., Сумбаев И. С. Бред одержимости и соматические ощущения // Труды Восточно-Сибирского медицинского института. – 1935. – В. 3. – С. 176–184.

38. Забродин О. Н. Воспоминания В. С. Дерябина об И. П. Павлове. Опыт психофизиологического анализа творческой личности учёного // Физиологический журнал имени И. М. Сеченова. – 1994. – Т. 80, № 8. – С. 139–143.

39. Забродин О. Н. Вклад В. С. Дерябина в исследование психических нарушений у больных эпидемическим энцефалитом // Журнал неврологии и психиатрии. – 2012. – Т. 112, № 3. – С. 72–75.

40. Забродин О. Н. Три письма из 44-го. Отзвуки прошлого // Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae. – 2012. – Vol. 18, № 3 – С. 68–73.

41. Забродин О. Н. Его глазами // Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae. – 2015, Vol. 21, № 1, С. 45–62.

42. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. О жизни и научных трудах В. С. Дерябина (К 120-летию со дня рождения) // Журнал эволюционной биохимии и физиологии. – 1998. – Т. 34, № 1. – С. 122–128.

43. Забродин О. Н., Дерябин Л. Н. В. С. Дерябин – ученик и продолжатель дела И. П. Павлова // Российский медико-биологический вестник имени академика И. П. Павлова. – 2003. – № 1–2. – С. 200–207.

44. Иванов-Смоленский А. Г. Пути взаимодействия экспериментальной и клинической патофизиологии головного мозга. – М.: Медицина, 1965. – 495 с.

45. Квасов Д. Г., Фёдорова-Грот А. К. Физиологическая школа И. П. Павлова. – Л.: Наука, 1967. – 300 с.

46. Красик Е. Д., Потапов А. И., Миневич В. Б. Очерки истории развития психиатрической службы в Томской области. – Томск: Издательство Томского университета, 1980. – 132 с.

47. Купченко В. П. Вольнолюбивая юность поэта: М. А. Волошин в студенческом движении // Новый мир. – 1981. – № 12. – С. 216–223.

48. Меграбян А. А. Общая психопатология. М.: Медицина, 1972. – 286 с.

49. Миловзорова С. А. Развитие психиатрической помощи в Восточной Сибири в советское время // Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. – 1986. – Т. 86, В. 6. – С. 928–930.

50. Ольшанский Д. В. Рецензия на книгу В. С. Дерябина «Психология личности и высшая нервная деятельность» // Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. – 1983. – № 4. – С. 618–620.

51. Сумбаев И. С. О влиянии фармакологических веществ и гипноза на некоторые психические явления у душевнобольных. Диссертация на соискание ученой степени доктора медицинских наук. – Л., 1939.

52. Ухтомский А. А. Принцип доминанты / Собрание сочинений. Т. 1. – Л.: Издательство ЛГУ, 1950. – С. 197–201.

53. Derjabin V. Zur Kenntnis der malignen Nebennierentumoren: Dissertation. München, 1908. – 76 с.

 

References

1. Archive Extract of the Archive of Revolution and Foreign Policy on February 17, 1935, N2232.

2. Volkogonov D. A. Triumph and Tragedy [Triumf i tragediya]. Oktyabr (Oktober), 1989, № 7, p. 89.

3. Deryabin V. S. Further Materials to Time Physiology as Conditional Activator of Salivary Glands [Dalneyshie materialy k fiziologii vremeni kak uslovnogo vozbuditelya slyunnych zhelez. Dissertatsiya doktorskaya]. Dissertation for Ph. D. Degree, Petrograd, 1916, 159 p.

4. Deryabin V. S. The Analysis of a Single Case of Hysterical Hallucinations [Аnaliz odnogo sluchaya istericheskikh gallyutsinatsiy]. Zhurnal nevropatologii i psikhiatrii (Journal of Neuropathology and Psychiatry), 1926, № 3, pp. 31–38.

5. Deryabin V. S. To the Question About the Mechanism of Formation of Hysterical Hallucinations [K voprosu o mekhanizme obrazovaniya istericheskikh gallyutsinatsiy]. Obozrenie psikhiatrii, nevrologii i refleksologii (Review of Psychiatry, Neurology & Reflexology), 1926, № 3, pp. 203–208.

6. Deryabin V. S. About Psychogenesis of Induced Psychosis [O psikhogenezise indutsirovannogo pomeshatelstva]. Zhurnal nevropatologiil i psikhiatrii (Journal of Neuropathology and Psychiatry), 1926, Vol. 4, pp. 13–24.

7. Deryabin V. S. To the Question about the Forensic Medical Value of Lethargic Encephalitis [K voprosu o sudebno-meditsinskom znachenii letargicheskogo ehntsefalita]. Zhurnal sudebno-medicinskoy ehkspertizy (Journal of Forensic Medical Examination), 1926, №. 3, pp. 37-38.

8. Deryabin V. S. To the Question of Condition of Vegetative Nervous System at Residual Conditions of Epidemical Encephalitis [K voprosy sostoyaniya vegetativnoy nervnoy sistemy pri ischodnych sostoyaniyach epidemicheskogo entsefalita]. Medico-biologicheskiy zhurnal (Medical and Biological Journal), 1926, № 3, pp. 41–52.

9. Deryabin V. S. About Regularity of the Mental Phenomena [O zakonomernosti psichicheskich yavleniy]. Irkutskiy Medicinskiy Zhуrnal (Irkutsk Medical Journal), 1927, Vol. 5, № 6, pp. 1–14.

10. Deryabin V. S. Epidemical Encephalitis in the Psychopathological Relation [Epidemicheskiy encefalit v psichopatologicheskom otnoshenii]. Sibirskiy Arkhiv teoreticheskoy i sudebnoy mediciny (Siberian Archive of Theoretical and Legal Medicine), 1928, Vol. 3, book 4, pp. 317–323.

11. Deryabin V. S. On the Perception of Volumes [O vospriyatii obemov]. Irkutsk, Izdatelstvo irkutskogo universiteta, 1928, 32 p.

12. Deryabin V. S. The Problem of Psychiatric Care in Eastern Siberia [Zadachi psikhiatricheskoy pomoschi v Vostochnoy Sibiri] Sovetskaya meditsina. Vostochnoy. Sibiri (Soviet Medicine of Eastern Siberia), 1931, № 1, p. 14.

13. Deryabin V. S. Problems of the East Siberian Regional Scientific and Medical Society [Problemy vostochno-sibirskogo nauchno-meditsinskogo obschestva]. Sovetskay medicina Vostochnoy Sibiri (Soviet Medicine of Eastern Siberia), 1931, № 4. pp. 3–7.

14. Deryabin V. S. The Frequency of Syphilis among the Mentally Ill According to the Research [Chastota sifilisa u dushevnobolnykh po dannym issledovaniya]. Trydy vostochno-sibirskogo medicinskogo instituta. (Proceedings of the East Siberian Medical Institute), 1934, №. 1, pp. 61–82.

15. Deryabin V. S. The Influence of Bulbocapnine on the Food Conditioned Reflexes [Vliyanie bulbokapnina na pischevye uslovnye refleksy]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR. (Physiological Journal of the USSR), 1936, Vol. 20, №. 3, pp. 393–404.

16. Deryabin V. S. The Influence Bulbocapnine on the Defensive (Acidic and Motor) Reflexes [Vliyanie bulbokapnina na oboronitelnye (kislotnye i dvigatelnye) uslovnye refleksy]. Fiziologicheskiy zhurnal SSSR (Physiological Journal of the USSR), 1940, Vol. 29, № 5, pp. 401–412.

17. Deryabin V. S. Soul and Brain [Dusha i mozg]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1940, № 3, pp. 9–12.

18. Deryabin V. S. Emotions as a Source of Power [Emotsii kak istochnik sily]. Nauka i zhisn (Science and Life), 1944, № 10, pp. 21–25.

19. Deryabin V. S. The Influence of Damage of Thalami Optici and Hypothalamic Area on Higher Nervous Activity [Vliyanie povrezhdeniya thalami optici i gipotalamicheskoy oblasti na vysshuyu nervnuyu deyatelnost]. Fiziologicheskiy Zhurnal SSSR (Physiological Journal of the USSR), 1946, Vol. 32, № 5, pp. 533–548.

20. Deryabin V. S. About Experimental Catatonia Provoked by Bulbokapnine at Dogs [Ob eksperimentalnoy bulbokapninovoy katatonii u sobak]. Zhurnal of vysshey nervnoy deyatelnosti (Journal of Higher Nervous Activity), 1951, Vol. 1, №. 4, pp. 469–478.

21. Deryabin V. S. Affectivity and Regularities of Higher Nervous Activity [Affektivnost i zakonomernosti vysshey nervnoy deyatelnosti]. Zhurnal vysshey nervnoy deyatelnosti (Journal of Higher Nervous Activity), 1951, Vol. 1, № 6, pp. 889–901.

22. Deryabin V. S. About the Ways of Development of the I. P. Pavlov’s Doctrine about Higher Nervous Activity [O putyakh razvitiya ucheniya I. P. Pavlova o vysshey nervnoy deyatelnosti]. Fiziologicheskiy zhurnal USSR (Physiological Journal of the USSR), 1951, Vol. 37, № 2, pp. 140–144.

23. Deryabin V. S. The Effect of Acetylcholine on «Strided» Movement of the Hind Limbs of Dogs [Deystvie acetilholina na shagatelnye dvizhenija zadnih konechnostey sobak]. Fiziologicheskiy zhurnal USSR (Physiological Journal of the USSR), 1953, Vol. 39, №. 3, pp. 319–323.

24. Deryabin V. S., Deryabin L. N., Kashkay M.-J. The Effect of Acetylcholine on the Muscles of the Hind Limb of Dogs at Half Transaction of the Spinal Cord [Deystvie acetilholina na myshcy zadney konechnosti sobaki pri polovinnoy pererezke spinnogo mozga]. Fiziologicheskiy zhurnal USSR (Physiological Journal of the USSR), 1960, Vol. 46, № 12, pp. 1471–1475.

25. Deryabin V. S. Feelings, Inclinations, Emotions: About Psychology, Psychopathology and Physiology of Emotions [Chuvstva, vlecheniya, emotsii. O psichologii, psichopatologii i fiziologii emotsiy]. Moscow, LKI, 2013, 224 p.

26. Deryabin V. S. Personality Psychology and Higher Nervous Activity (Psycho-Physiological Essays “About Consciousness”, “About Ego”, “About Happiness”) [Psichologiya lichnosti i vysshaya nervnaya deyatelnost (Psichofiziologicheskie ocherki “O soznanii”, “O Ya”, “O schaste”)]. Moscow, LKI, 2010, 202 p.

27. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Neva (Neva), 1994, № 7, pp. 146–156.

28. Deryabin V. S. A Letter to the Grandson [Pismo vnuku]. Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae, 2005, Vol. 11, № 3–4, pp. 57–78.

29. Deryabin V. S. About the Regularity of the Mental Phenomena (Public Introductory Lecture) [O zakonomernosti psihicheskih yavleniy (publichnaya vstupitelnaya lektsiya)]. Psikhofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, №. 3, pp. 1315–1321.

30. Deryabin V. S. Remarks Concerning the Brochure of the Academician I. S. Beritov “About the Main Forms of Nervous and Psycho-Nervous Activity” [Zamechaniyа po povodu broshyry akademika I. S. Beritova “Ob osnovnyh formah nervnoy i psihonervnoy deyatelnosti”]. Psihofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2006, Vol. 6, №. 4. pp. 1397–1403.

31. Deryabin V. S. Psycho-Physiological Problem and I. P. Pavlov’s Doctrine about “Conjointery” of Subjective with Objective [Psihofiziologicheskaya problema i uchenie I. P. Pavlova o «slitii» subektivnogo s obektivnym]. Psihofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2007. Vol. 7, №. 3–4. pp. 2002–2007.

32. Deryabin V. S. Epilogue [Epilog]. Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae, 2007, Vol. 13, №1–4, pp. 143–148.

33. Deryabin V. S. Problems and Opportunities of Psychotechnique in Military Affairs [Zadachi i vozmozhnosti psihotehniki v voennom dele]. Psihofarmakologiya i biologicheskaya narkologiya (Psychopharmacology and Biological Narcology), 2009, Vol. 9, №. 3–4, pp. 2598–2604.

34. Deryabin V. S. On the Needs and Psychology of Classes (O. N. Zabrodin’s Publication) [O potrebnostyakh i klassovoy psikhologii (Publikatsiya O. N. Zabrodina)]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2013, № 1, pp. 110–137. Available at: http://fikio.ru/?p=313 (accessed 31 May 2015).

35. Deryabin V. S. About Some Laws of Dialectical Materialism in Psychology [O nekotoryh zakonah dialekticheskogo materializma v psihologii]. Filosofija i gumanitarnye nauki v informacionnom obshhestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 2(4) pp 87–119. Available at: http://fikio.ru/?p=1055 (accessed 31 May 2015).

36. Deryabin V. S. Emotions Provoked by the Social Environment [Emotsii, porozhdaemye sotsialnoy sredoy]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2014, № 3, pp.115–146. Available at: http://fikio.ru/?p=1203 (accessed 31 May 2015).

37. Deryabin V. S., Sumbaev I. S. Delirium of Possession and Somatic Sensations [Bred oderzhimosti i somaticheskie oshhushheniya]. Trydy vostochno-sibirskogo medicinskogo instituta. (Proceedings of the East Siberian Medical Institute), 1935, №. 3, pp. 176–184.

38. Zabrodin O. N. V. S. Deryabin’s Memories of I. P. Pavlov. Experience of the Psycho-Physiological Analysis of the Creative Person of the Scientist [Vospominaniya V. S. Deryabina ob I. P. Pavlove. Opyt psikhofiziologicheskogo analiza tvorcheskoy lichnosti uchenogo]. Fiziologicheskiy zhurnal imeni I. M. Sechenova (Sechenov’s Physiological Journal), 1994, Vol. 80, № 8, pp. 139–143.

39. Zabrodin O. N. The Contribution of V. S. Deryabin to the Research of Mental Violations of Patients with Epidemic Encephalitis [Vklad V. S. Deryabina v issledovanie psichicheskih narusheniy u bolnyh epidemicheskim encefalitom]. Zhurnal nevrologii i psihiatrii imeni S. S. Korsakova (Korsakov’s Jouranl of Neurology and Psychiatry), 2012, Vol. 112, № 3, pp. 72–75.

40. Zabrodin O. N. Three Letters from the 44-th. Echoes of the Past [Tri pisma iz 44-go. Otzvuki proshlogo]. Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae, 2012, Vol. 18, № 3, С. 68–73.

41. Zabrodin O. N. By His Eyes [Ego glazami]. Folia Otorhinolaryngologiae Et Pathologiae Respiratoriae, 2015, Vol. 21, № 1, С. 45–62.

42. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. About V. S. Deryabin’s Life and Scientific Works (To the 120 Anniversary Since Birth) [O zhizni i nauchnyh trudah V. S. Deryabina (K 120–letiyu so dnya rozhdeniya)]. Zhurnal evolytsyonnoy biohimii i fiziologii (Journal. of Evolutionary Biochemistry and Physiology), 1998, Vol. 34, № 1, pp.122–128.

43. Zabrodin O. N., Deryabin L. N. V. S. Deryabin – a Follower and Successor of I. P. Pavlov [V. S. Deryabin – uchenik i prodolzhatel dela I. P. Pavlova]. Rossijskiy mediko-biologicheskiy vestnik imeni akademika I. P. Pavlova (I. P. Pavlov Russian Medical Biological Herald), 2003, № 1–2, pp. 200–207.

44. Ivanov-Smolenskiy A. G. The Ways of Interaction of Experimental and Clinical Pathophysiology of a Brain [Puti vzaimodeystviya eksperimentalnoy i klinicheskoy patofiziologii golovnogo mozga]. Moscow, Medicina, 1965. 495 p.

45. Kvasov D. G., Fedorova-Grot A. K. I. P. Pavlov’s PhysiologicalSchool [Fiziologicheskaya shkola I. P. Pavlova]. Leningrad. Nauka, 1967. 300 p.

46. Krasik E. D., Potapov A. I., Minevich V. B. Essays on the History of Development of Psychiatric Services in Tomsk Oblast [Ocherki istorii razvitiya psikhiatricheskoy sluzhby v Tomskoy oblasty]. Tomsk, Izdatelstvo Tomskogo Universiteta, 1980, 132 p.

47. Kupchenko V. P. Freedom-Loving Youth of the Poet: M. A. Voloshin in the Student Movement [Volnolyubivaya yunost poyeta: M. A. Voloshin v studencheskom dvizhenii]. Novyj mir (New World), 1981, № 12. pp. 216–223.

48. Megrabyan A. A. Common Psychopathology [Obschaya Psihopatologiya]. Moscow, Мedicina, 1940, 286 p.

49. Milovzorova S. A. Development of Psychiatric Care in Eastern Siberia in the Soviet Period [Razvitie psihiatricheskoy pomoschi v Vostochnoy Sibiri v sovetskoe vremya]. Zhurnal nevropatologii i psihiatrii im. S. S. Korsakova (S. S. Korsakov’s Journal of Neuropathology and Psychiatry), 1986, Vol. 86, № 6, pp. 928–930.

50. Olshansky D. V. Review of the V. S. Deryabin’s Book “Personality Psychology and Higher Nervous Activity”. Zhurnal nevropatologii i psikhiatrii im. S. S. Korsakova (S. S. Korsakov’s Journal of Neuropathology and Psychiatry), 1983, №. 4, pp. 618–620.

51. Sumbaev I. S. On the Influence of Pharmacological Substances and Hypnosis on Some Mental Phenomena of Insane People. [O vliyanii farmakologicheskikh veshhestv i gipnoza na nekotorye psikhicheskie yavleniya u dushevnobolnykh. Dissertatsiya na soiskanie uchenoy stepeni doktora meditsinskikh nauk]. Thesis for the Ph. D. Degree (Medicine), Leningrad, 1939.

52. Ukhtomskiy A. A. Principle of a Dominant [Printsip dominanty]. Sobranie sochineniy, T. 1 (Collected Works, Vol. 1). Leningrad, Izdatelstvo LGU, 1950, pp. 197–201.

53. Dery