Tag Archives: Философия информационного общества

УДК 930.1; 316.4

 

Трубицын Олег Константинович – Новосибирский государственный университет, институт философии и права, доцент, кандидат философских наук, Новосибирск, Россия.

Email: trubitsyn77@mail.ru

SPIN: 5197-9813

Авторское резюме

Состояние вопроса: Острой темой наших дней стала методология осуществления энергоперехода, то есть перевода экономики на новые энергетические технологии. В обсуждении этой темы участвуют политики, ученые, инженеры и общественные деятели. Но понимание данной проблемы будет неполным без философского анализа, позволяющего рассмотреть энергопереход в контексте Всемирной истории.

Результаты: В истории есть примеры как успешных энергопереходов, так и социальных кризисов, вызванных провалом в решении энергетической проблемы. Каждый уровень развития производительных сил предполагает собственный энергетический уклад, основанный на некоем ключевом виде топлива. Использование данного вида топлива приводит к его постепенному исчерпанию, что далее ведет к росту его стоимости и росту производственных издержек. Это становится вызовом для общества и его правящей элиты. Эффективный ответ на такой вызов связан с технологической революцией и энергопереходом, когда внедряются технологии, позволяющие задействовать новый, более эффективный вид энергоресурса. Это приводит к росту энергообеспеченности общества, что открывает путь к увеличению материального изобилия, развитию новых институтов социального обеспечения. Если же позитивный ответ на вызов начинающегося энергетического кризиса не найден, то деструктивные процессы усиливаются и могут привести к серьезному социальному кризису и даже коллапсу.

Область применения результатов: Понимание рисков выбора той или иной стратегии энергоперехода должно стать основой для адекватного принятия решений. Познание причин и механизмов энергетических кризисов может позволить избежать их наиболее негативных последствий.

Методы исследования: Исследование опирается на модель А. Тойнби, которая рассматривает в качестве движущей силы истории действие механизма «вызова и ответа». Вместе с тем, в отличие от цивилизационного подхода, история трактуется как стадиальный процесс, базисом которого выступает экономическое развитие. Последнее рассматривается сквозь призму концепции технологических укладов, когда стадия развития определяется сочетанием ключевых технологий и специфической энергетической базы.

Выводы: Есть основания предположить, что в наше время элита западных стран разуверилась в возможности найти ответ на вызов наступающего энергетического кризиса в технологической революции – прогрессивный энергетический переход. На фоне провальных стратегий энергоперехода на возобновляемые источники энергии все активнее пропагандируются разнообразные ценности и образ жизни, способствующие снижению рождаемости и потребления дефицитных ресурсов основной массой населения.

 

Ключевые слова: теория исторического развития; энергетический кризис; энергетический переход; механизм вызова и ответа; элита; культурные трансформации.

 

The Role of Energy Crises in World History

 

Trubitsyn Oleg Konstantinovich – Novosibirsk State University, Institute of Philosophy and Law, Associate Professor, PhD (Philosophy), Novosibirsk, Russia.

Email: trubitsyn77@mail.ru

Abstract

Background: An acute topic of our days is the methodology for implementing the energy transition, i.e. the transfer of the economy to new energy technologies. Politicians, scientists, engineers and public figures participate in the discussion of this topic. However, the understanding of this problem is incomplete without a philosophical analysis that allows us to consider the energy transition in the context of world history.

Results: In history, there are some examples of both successful energy transitions and social crises caused by failure to solve the energy problem. Each level of the productive forces development implies its own energy mode, based on some key type of fuel. The use of this fuel leads to its gradual exhaustion, which further results in an increase of its value and production costs. This becomes a challenge for society and its ruling elite. An effective response to such a challenge is associated with a technological revolution and energy transition, modern technologies are introduced that make it possible to use a new, more efficient type of energy resource. The result is an increase in the society energy supply, followed by an increase in material abundance, the development of new social security institutions. If there is no positive response to the challenge of the incipient energy crisis, destructive processes intensify and a serious social crisis and even collapse can follow.

Implications: Understanding the results of choosing one or another energy transition strategy should become the basis for adequate decision-making. Studying the causes and mechanisms of energy crises can make it possible to avoid their most negative consequences.

Research methods: The study is based on A. Toynbee’s model, which considers the action of the “call and response” mechanism as the driving force of history. At the same time, in contrast to the civilizational approach, history is interpreted as a stage-by-stage process, the basis of which is economic development. The latter is explained by a concept of technological modes. Any stage of development is determined by a combination of key technologies and a specific energy base.

Conclusion: In our time, the elite of Western countries seems to have lost faith in the possibility of finding an answer to the challenge of the coming energy crisis in the technological revolution, i. e. a progressive energy transition. Against the backdrop of failed strategies of energy transition to renewable energy sources, a variety of values and lifestyles are promoted, contributing to a decrease in the birth rate and the consumption of scarce resources by the majority of the population.

 

Keywords: theory of historical development; energy crisis; energy transition; Challenge and Response; elite; cultural transformations.

 

Изучением социальных кризисов занимались на протяжении веков многие мыслители. Это было обусловлено тем, что кризисы нередки для истории человечества, а их изучение имеет значительную общественную актуальность, – познав причины и механизмы кризисов мы можем попытаться избегать их в дальнейшем. Согласно модели развития цивилизаций А. Тойнби, результаты кризисов зависят не только от их причин и интенсивности, но и от того, какой ответ дает данное общество на вызов кризиса, с которым оно столкнулось. Кризис представляет собой не только угрозу, но и новые возможности. В случае нахождения положительного ответа, преодолевшее кризис общество получает новый импульс для развития. Если же положительного ответа не найдено, то общество переживает упадок, может даже полностью погибнуть. Такой негативный вариант результата столкновения общества с кризисом можно обозначить также как коллапс. Дж. Даймонд определяет коллапс следующим образом: «Под коллапсом я подразумеваю резкое падение численности населения и / или потерю политических, экономических, социальных достижений на значительной территории на продолжительное время» [1, с. 9].

 

В своей книге «Коллапс» Дж. Даймонд анализирует такую распространенную причину этого явления как экологический кризис. (Впрочем, нужно заметить, что основная часть приводимых им примеров – это не сложные цивилизованные общества, а относительно примитивные этнические общности.) Об экологических и, шире, природных факторах упадка и гибели обществ, в том числе крупных цивилизаций, писали и многие другие исследователи. Например, Платон описывал гибель Атлантиды. Другие философы, представители более поздних эпох, опирались на более достоверные, научно подтверждаемые исторические случаи упадка и гибели цивилизаций, в которых значительную, если не решающую роль сыграли обстоятельства природного характера. Так, Л. Н. Гумилев объясняет крушение Римской империи ссылкой на два фактора, имеющих природные основания: основной – снижение уровня пассионарности из-за исчерпания импульса, полученного от потоков космической энергии, и производный от него – экологический кризис, вызванный антропогенным воздействием [см.: 2, с. 212].

 

Большинство исследователей соглашается, что в процессе развития цивилизации, производительных сил и роста научного знания снижается уровень непосредственной зависимости общества от природных условий по мере того, как оно подчиняет себе и преобразует среду своего обитания. Тем не менее даже и сейчас имеются природные факторы, способные значительно повлиять на развитие общества и стать угрозой выживанию цивилизации. В этом отношении обычно упоминаются глобальные климатические катаклизмы и т. п. Причем в последнее время как правило речь идет об экологических причинах возможного социального кризиса, которые возникают в результате антропогенного преобразования природы, в частности, о глобальном экологическом кризисе из-за чрезмерного загрязнения.

 

В ранних докладах Римского клуба [см., например: 3], представленных в начале 1970-х гг., речь шла о прогнозируемом кризисе и даже коллапсе мировой цивилизации, прежде всего из-за исчерпания необходимых природных ресурсов. Для его предотвращения предлагалось принять немедленные меры во всемирном масштабе, предусматривающие ограничение рождаемости, ограничение капитальных инвестиций в физическую экономику и контроль загрязнений. С тех пор много копий было сломано в ходе обсуждения данной прогностической модели. На настоящий момент можно определенно сказать, что наиболее пессимистические сценарии, которые уже должны были реализоваться к нашему времени, так и остались алармистскими прогнозами, чья реализация отодвигается все дальше в будущее. Против мальтузианских выводов Римского клуба приводятся такие аргументы, как неполная изученность геологических ресурсов планеты и развитие замещающих и ресурсосберегающих технологий. Технооптимисты говорят, что подобно тому, как каменный век закончился не из-за исчерпания запасов камней, так и прекращение масштабного использования природных ресурсов будет связано не с их исчерпанием, а с переходом на постиндустриальную стадию, когда новые технологии позволят преодолеть их дефицит. Однако, как было продемонстрировано нами ранее [см.: 4], полноценного постиндустриального перехода пока так и не произошло, следовательно, мы все же рискуем столкнуться с дефицитом природных ресурсов.

 

Среди всех природных ресурсов, необходимых для поддержания современной индустриальной цивилизации, особое место занимают энергетические ресурсы. Этот тезис получил обоснование в культурно-энергетической концепции Л. Уайта [см.: 5]. Для Л. Уайта цивилизация или культура – это по сути форма организации энергии, а исторический путь человечества – это, прежде всего, история овла­дения энергией. Он рассматривает эволюцию общества как результат воздействия технологической сферы на социальную и идеологическую (т. е. культурную в узком смысле слова). Развитие же технологической сферы определяется количеством энергии, которая может быть использована на потребности общества, что зависит от типов энергии, доступных обществу на данной ступени технологического развития. Первобытные культуры, способные использовать только мускульную силу человека, были примитивными. Переход к цивилизации связан с освоением энергии одомашненных животных, огня, ветра и воды. На этих источниках держалась традиционная доиндустриальная цивилизация. Переход к современному индустриальному обществу связан с топливной революцией – появлением технологии извлечения энергии углеводородов и использования ее в паровых двигателях и двигателях внутреннего сгорания. Таким образом, развитие культуры выступает «как результат периодически происходящих скачков, увеличивающих потребление энергии на душу населения в год за счет открытия новых источников энергии» [5, с. 448].

 

«Энергетический» подход к развитию общества имеет как свои недостатки, так и достоинства. По сути это один из вариантов линейно-стадиального подхода к истории, где уровень развития общества предполагается тесно коррелирующим с уровнем энерговооруженности общества, в частности с потреблением энергии на душу населения. В этом есть определенный смысл, так как от этого показателя существенно зависят возможности общества в плане удовлетворения материальных потребностей человека. Также, чем выше энерговооруженность общества, тем больше ресурсов оно может направить на удовлетворение нематериальных потребностей человека. Соответственно по мере роста энерговооруженности общества, как правило, становится больше доля сервисных отраслей народного хозяйства, таких как наука, образование, здравоохранение, искусство. С другой стороны, показатель энерговооруженности не является универсальным эвристическим инструментом, позволяющим предвидеть все особенности конкретного общества. На одном и том же уровне энерговооруженности могут находиться общества с совершенно разными типами политического и социально-экономического устройства, не говоря уже о религиозно-культурных особенностях. Также необходимо освободить данный подход от ассоциации с классическим прогрессизмом. В отличие от классических теорий прогресса данная форма эволюционизма совершенно не утверждает, что с увеличением энерговооруженности жизнь человека обязательно станет лучше по всем ключевым показателям, как собственно и сам человек. Энергетически более развитое общество почти наверняка является более богатым, более сильным в военном плане, но вовсе не обязательно более справедливым или свободным, более нравственным и менее подверженным отчуждению.

 

Такая «энергетическая» интерпретация процесса социального развития применительно к индустриальному обществу получила более детальное рассмотрение в концепции технологических укладов. В ее формирование внесли вклад многие исследователи, в частности Й. Шумпетер, К. Перес, К. Фримен, а из отечественных авторов – С. Ю. Глазьев. Они выделяют примерно одинаковые технологические уклады, хотя их датировки несколько различаются в зависимости от того, связывает данный автор начало уклада с появлением технологических инноваций или с началом их массового внедрения. С. Глазьев [см.: 6; 7] выделяет пять технологических укладов, для каждого из которых характерны свои ключевые факторы[1]. Первый технологический уклад (1770–1830 гг.) по сути является переходным от доиндустриального уровня развития производительных сил к индустриальному. Основой его являются текстильные машины. Основные источники энергии остаются те же, что и в доиндустриальный период, но особое значение приобретает энергия воды, при помощи которой работают водяные двигатели. Поэтому предприятия того времени размещались на берегах рек, чтобы можно было использовать энергию их течения. Второй технологический уклад (1830–1880 гг.) – это уже переход к полноценной индустриализации. Его основой является использование парового двигателя. Здесь происходит то, что Л. Уайт назвал топливной революцией – начало активного использования энергии ископаемого топлива, конкретно говоря каменного угля. Это позволило эффективно развивать транспортную систему, основанную на сети железных дорог и паровозном транспорте на суше и пароходах на море. Третий технологический уклад (1880–1930 гг.) основан на использовании электродвигателя. То есть здесь появляется такая эффективная форма энергии как электричество, которое передается от электростанций к потребителям при помощи линий электропередачи. Сама эта энергия получается путем сжигания угля на ТЭС или использования энергии воды на ГЭС. Четвертый технологический уклад (1930–1980 гг.) связан с внедрением в массовое производство и использование двигателя внутреннего сгорания, в качестве источника энергии для которого преимущественно начинает использоваться бензин – продукт переработки нефти. В качестве источника электроэнергии начинает использоваться атомная энергия (АЭС). Наконец, пятый технологический уклад – 1980–2030 (предположительно) гг. – несколько выпадает из привычной схемы, поскольку основой его признается микроэлектроника.

 

Почему можно говорить об аномальности пятого технологического уклада? Как можно заметить, общая схема смены технологических укладов в основном одинакова и связана с появлением нового типа двигателя, позволяющего использовать новый вид энергии, что обеспечивает повышение эффективности производства и логистики (снижения транспортных расходов). По существу, получается, что каждый новый технологический уклад предполагает новый энергетический уклад и новый логистический уклад, прогрессивные в экономическом плане по отношению к предшествующим. Пятый технологический уклад не предложил какого-то нового энергетического уклада, да и транспортная система мало изменилась в плане своих средств. Тем не менее о новом логистическом укладе в каком-то смысле говорить все же можно: информационно-коммуникационная революция, вызванная развитием микроэлектроники, привела к качественному изменению в плане перемещения информации. Но на физической экономике это пока сказалось относительно слабо. Впрочем, сейчас нас волнует вопрос об энергопереходе. Если оставить пока проблему пятого технологического уклада, то для всех предыдущих ситуация, на первый взгляд, выглядит так, как будто переход от одного энергетического уклада к другому происходил плавно и беспроблемно, как бы сам собой.

 

Однако это не совсем так, и переход от одного энергетического уклада к другому не всегда проходит гладко. И тогда возникает ситуация энергетического кризиса, с которым общество как-то должно справляться, чтобы не столкнуться с экономическим регрессом и его последствиями. Исходное положение исследования – это предположение о том, что для каждого энергетического уклада, определяемого технологическим укладом в целом, характерны свои ресурсные вызовы и, следовательно, специфические типы энергетических кризисов. Изучать в позитивистской манере влияние энергетических кризисов на жизнедеятельность общества достаточно сложно из-за весьма ограниченного количества явных случаев подобного рода. Соответственно возникают сложности с использованием номотетических методов. Тем не менее, если включить в рассмотрение неявные случаи, а именно ситуации, когда начинающийся энергетический кризис был успешно преодолен, не успев перейти в масштабный и глубокий социальный кризис, то можно попытаться провести сопоставление случаев для обнаружения каких-либо закономерностей.

 

Для начала рассмотрим случай кризиса средневековой цивилизации. Чтобы создать для читателя некоторую интригу, сначала опишем ситуацию, представляющую собой определенную загадку, а затем попытаемся объяснить ее с помощью модели энергетического кризиса.

 

Как уже было сказано, для всех обществ, находящихся на доиндустриальной (аграрно-ремесленной) стадии развития производительных сил, характерно преимущественное использование энергии живых организмов – мускульной силы человека и животных. Это дополнялось использованием энергии ветра (парусные морские суда, мельницы), воды (мельницы, речные суда при сплаве), а также огня – для приготовления пищи, а в холодных местностях – и для обогрева помещений. Огонь также использовался в некоторых ремесленных технологиях. В частности, без него не могла развиваться металлургия, имеющая фундаментальное значение для многих сфер жизни. В качестве энергоносителей для огня чаще всего использовались дрова. Соответственно для большинства аграрных цивилизаций, особенно северных, наличие дешевых и изобильных ресурсов в виде горючей древесины являлось важной предпосылкой поддержания цивилизованной жизни.

 

В наше время широко распространено мнение, что средневековая европейская цивилизация была воплощением полнейшего отрицания гигиены. Причем обычно по этому параметру средневековую цивилизацию сопоставляют с античной, явно не в пользу первой. То есть предполагается, что христианство с его культом духовности и принижением телесности прямо ответственно за забвение гигиенических практик и связанные с этим последствия. Действительно, с определенного периода церковь стала призывать к отказу от всяких гигиенических процедур, обосновывая это требованиями христианской аскезы. Проповедники воспитывали свою паству на примере аскетов, совершающих духовные подвиги – носящих обноски и никогда не мывшихся. Предполагалось, что физическая нечистоплотность и страдания от паразитов способствуют духовному очищению и стяжанию благодати. К тому же, если мыться, то можно смыть с себя святую воду, которой кропили при крещении. Более того, монахи именовали вшей «Божьими жемчужинами» и полагали их наличие признаком святости.

 

Таким образом, мы имеем сложившийся (причем вроде бы обоснованно) стереотип об обществе премодерна как предельно нечистоплотном и негигиеничном. С другой стороны, в «Истории частной жизни», вышедшей под редакцией историков школы «Анналов» Ф. Арьеса и Ж. Дюби, опровергается стереотипное представление о средневековой цивилизации как воплощении антисанитарии. Д. Ренье-Болер, Ж. Дюби и их соавторы [см.: 8] утверждают, что в Средние века в Западной Европе сохранялись многие традиции поддержания чистоплотности, доставшиеся европейцам от античности. Например, средневековое дворянство имело обычай мыть руки перед едой. Рыцарская поэзия высмеивала неблагородных крестьян за их убогий вид, в частности то, что они имели грязь под ногтями и не чистили зубы. С точки зрения представителей благородного сословия нечистоплотность являлась признаком дурного тона, невоспитанности, присущей простонародью. Тем не менее не чурались чистоты и представители других сословий, в том числе духовного. Так, археологи обнаруживают при раскопках средневековых поместий и монастырей специальные сосуды для умывания и общественные купальни.

 

Так что же, стереотип о «немытой Европе» полностью ложен? Видимо, нет. Но истинность его относится не к средневековью, а скорее к эпохе Возрождения или даже к последовавшему за ним раннему Новому времени. Во всяком случае официальное осуждение Церковью банных практик произошло уже в XVI веке. Так что, по всей видимости, резкое снижение уровня гигиенической культуры произошло не с крушением античной цивилизации и переходом к средневековью, а с переходом от средневековья к эпохе Реформации. Именно тогда церковь начинает свой крестовой поход против чистоты. Поэтому неудивительно, что в это время представители всех сословий не мылись годами, а полная антисанитария стала признаком всех европейских городов, превратившихся в рассадники заразы. Это отсутствие санитарии, в частности распространение крыс и паразитов, переносящих заразу, возможно стало одной из причин опустошительных эпидемий целого ряда инфекционных болезней.

 

Но что же произошло в это время? Что вызвало столь странный разворот к дикости, точнее, столь странную «переинтерпретацию» христианской морали в антигигиеническом ключе?

 

Можно сделать предположение, что это связано с проблемой дефицита дров вследствие общего обезлесивания стран Европы. Хотя масштаб обезлесивания остается спорным, сам факт такого явления признается большинством историков. «Выкорчевки лесов Высокого Средневековья считаются если не самыми значимыми, то самыми масштабными изменениями ландшафта в истории Центральной и Западной Европы от оледенения до наших дней» [9, с. 181]. Предыдущее, менее значимое обезлесивание случилось в Европе в античности, но «в послеантичную эпоху на обширных немецких пространствах шло лесовосстановление, его кульминация относится к VII веку» [9, с. 181]. Процессы обезлесивания происходили не только в Европе, но ее спецификой было то, что «сведение леса в эпоху своей кульминации обрастает правовыми формами, подлежит управлению и подробной документации», то есть поощряется властями. Впрочем, достаточно рано появляется и лесоохранное законодательство. Это мотивировалось прежде всего тем, что «лес поставлял дрова. Автор французского лесного регламента 1610 года Сен-Йон считал, что в Средиземноморье с его более теплым климатом лесам не нужно уделять такое внимание, как на Севере, где из-за суровой зимы “древесина – это как бы половина жизни”» [9, с. 182]. М. Девез видит в королях, сделавших леса королевской собственностью и запретивших их вырубку, спасителей от дефицита дерева. Впрочем, некоторые другие историки, например, А. Корволь, напротив, видят в «приватизации» леса королями и превращении их в заповедники лишь проявление деспотизма, а утрату лесов называют мифологическим прикрытием узурпации. В целом, несмотря на сомнения некоторых историков, стоит признать, что по всей видимости обезлесивание достигло к началу XIV века значительного масштаба. «Во многих регионах кампания по сведению леса закончилась примерно к 1300 году, во всяком случае до прихода Великой чумы и падения численности населения. Были к тому времени уже исчерпаны все лесные почвы, которые худо-бедно можно было распахать? Вероятно, отчасти да, но Марк Блок полагает, что сверх этого люди поняли – в интересах сохранения собственной жизни им нужно беречь оставшиеся леса» [9, с. 183]. Тем не менее для многих местностей было уже поздно. «Описывая 1340-е годы, немецкий географ и эколог Ханс-Рудольф Борк отмечал на лёссовых почвах юга Нижней Саксонии “катастрофическую”, “просто захватывающую дух” эрозию, какой не было со времен оледенения… [Предположительно] условия для “катастрофы” были созданы вырубками леса на крутых горных склонах» [9, с. 183].

 

Истощение лесов, подрывающее основы средневековой промышленности, а также создающее угрозу гибели неимущих людей в северных странах от холода из-за дефицита и дороговизны дров стало серьезным вызовом для средневековой европейской цивилизации. Проблему усугубляло такое обстоятельство, как начавшееся примерно с 1300 г. серьезное похолодание климата – наступление Малого ледникового периода, продлившегося до середины XIX века [см.: 10]. Это требовало повышения потребления древесины в качестве топлива, причем уже не только в северных регионах Европы, но и повсеместно.

 

Мы не можем достоверно констатировать наличие прямой причинной связи между обезлесиванием средневековой Европы, формированием культа грязи, распространением паразитов и масштабом эпидемий, обрушившихся на Европу в это время. Все-таки это задача профессиональных историков-медиевистов, а не дилетанта, каковым в данном вопросе является автор. Тем не менее возникает некоторое подозрение о наличии связей между этими явлениями. Если посмотреть на средневековую Русь того же периода, то можно заметить, что несмотря на монгольское нашествие, вызвавшее острую социальную неустроенность, масштаб эпидемии был заметно меньше. По контрасту можно предположить, что это связано с отсутствием дефицита леса и культа грязи.

 

По поводу того, какова эта связь, возникает два предположения. Первое (впрочем, очень смелое и сомнительное) связано с сознательной стратегией интеллектуальной элиты европейской цивилизации того времени, каковой были деятели Римской католической церкви. Можно предположить, что ответ, разработанный ими, заключался в пропаганде нового образа жизни, способствующего сокращению потребления дров на «излишние» цели, типа согрева воды для водных процедур. Это должно было способствовать уравнительному распределению ограниченного запаса дровяного топлива, чтобы обеспечить им малоимущих для целей отопления жилища. Сомнительность такой версии связана с тем, что она допускает слишком высокий уровень способности интеллектуальной элиты того времени собирать и анализировать информацию, делать на ее основе прогнозы, разрабатывать и реализовывать стратегии.

 

Вторая версия объяснения не предполагает наличия сознательно выработанного плана со стороны церкви или кого-либо еще. Возможно, «подстраивание» культуры к изменившимся условиям произошло стихийно. Дефицит дров в условиях похолодания сделал принятие горячей ванны недоступным благом для большинства населения, а омовение холодной водой некомфортно и чревато простудами. Соответственно основная часть населения постепенно отказалась от этой привычки, но первоначально испытывала от этого дискомфорт. Церковь использовала религиозные аргументы для психологической компенсации: «Мы отказываемся мыться не потому, что не можем себе этого позволить, а потому, что это вредит спасению души». Таким образом, отказ от гигиены сделали престижным, чтобы народ пребывал в благостном расположении духа. Но если уж такая мода появилась, она спонтанно распространяется и на тех, кто мог бы себе позволить роскошь использовать дрова для подогрева воды. В результате культ грязи становится всеобщим, а затем даже получает правовую поддержку в виде запрета общественных бань. Как бы то ни было, положительным следствием формирования новой (анти)гигиенической культуры стало то, что нам ничего не известно о случаях массовой гибели людей от холода в своих домах. В пользу этой версии говорит то, что, судя по историческим свидетельствам, антигигиенические практики утвердились не одномоментно в XIV веке, а устанавливались постепенно, видимо по мере нарастания дровяного голода.

 

Вместе с тем массовая антисанитария, вынужденная или добровольная, если и не стала основной причиной распространения эпидемий, то несомненно способствовала их масштабности, поскольку приводила к распространению у населения паразитов – основных переносчиков болезней. Масштабные эпидемии имели свои демографические и социальные последствия. Демографические изменения в период до Нового времени оценить достаточно непросто. По оценке историка и демографа М. Ливи Баччи [см.: 11] с XI по середину XIV века в Европе наблюдается рост населения почти в 3 раза, с примерно 40 млн. чел. до более чем 100 млн. чел. К 1400 г. из-за чумы население сократилось примерно на треть, хотя уже с начала XIV в. наблюдалось уменьшение темпов прироста из-за демографического давления, способствующего продовольственным кризисам. Что интересно, «процесс обезлюдения, опустения деревень, достигший кульминации в Позднем Средневековье, особенно сильно затронул поселения, основанные в ходе сведения лесов» [9, с. 183]. Это выглядит как своеобразная «месть природы».

 

Социальные последствия эпидемий менее очевидны, однако можно предположить, что столь масштабная катастрофа серьезно расшатала социальные структуры средневековой цивилизации, ослабила конструктивную прочность традиционного режима. Это дало дополнительные возможности для проникновения капиталистических элементов в социальные отношения. Так что ответ средневекового общества по-видимому способствовал его гибели, точнее трансформации в общество модерна.

 

Но поскольку общество раннего Нового времени опиралось на ту же энергетическую базу, что и средневековое – то есть в том числе на использование дров, с ростом численности населения и развитием производства оно необходимо должно было столкнуться с той же проблемой. И действительно, в Новое время Англия оказалась на пороге нового дровяного кризиса. Рост населения и развитие промышленности требовали все больше леса. «Из дров в Англии делали не только уголь для выплавки железа. Лес валили для постройки домов, амбаров и изгородей, для производства стекла и рафинирования свинца, для сооружения мостов, доков, шлюзов, канальных барж и крепостей, для производства бочек под пиво и сидр… Многие из этих отраслей потребляли дерева не меньше, чем военно-морской флот» [12]. Английские леса оказались практически сведены, и растущие потребности во все большей мере удовлетворялись за счет импорта дерева из России и колоний Нового Света. Это было дорого, не вполне надежно и ставило Англию в зависимость от других стран, что англичанам, конечно, не нравилось. И здесь Англии повезло с наличием в ее недрах одного полезного ископаемого. «Проблему с топливом решала дешевая альтернатива: можно было жечь каменный уголь» [12], который активно использовали уже в XVI веке. Однако по началу каменный уголь не получал достаточно широкого распространения, поскольку «подобно ядерной энергии в веке XX, в XVI–XVII столетиях каменный уголь вызывал страх – и вполне оправданный. Уголь считали отравой, изначальной скверной, даже порождением дьявола…» [12]. Тем не менее вследствие изведения лесов другого выбора не осталось – и англичанам пришлось перейти на повсеместное использование каменного угля в промышленности и в быту, несмотря на сопротивление различного рода реакционеров и луддитов.

 

Таким образом, ответом англичан эпохи модерна на вызов дровяного энергетического кризиса стал энергетический переход на новый вид топлива, оказавшийся более эффективным. Этот переход стал энергетической предпосылкой промышленного переворота. «Промышленный переворот – процесс замены ручного труда машинным и переход к системе фабрично-заводского производства, в основе которого лежат наемный специализированный труд, применение парового двигателя и замены дерева как конструкционного материала на металл и как топлива – на кокс» [13, с. 311]. Последствиями этого стал резкий демографический рост и модернизация общественных институтов. Результатом индустриализации Англии стало ее превращение в «мастерскую мира» и сильнейшую мировую державу.

 

С начала XIX века уголь постепенно становится главным источником энергии для промышленности, а затем и для бытовых нужд. По-настоящему массовая добыча угля началась во второй четверти XIX века в Англии, потом в США и континентальной Европе. Это обеспечило скачок душевого энергопотребления (в период достижения зрелости второго технологического уклада ближе к середине XIX века), прежде остававшегося практически неизменным на протяжении веков. Опережающий экономический рост Англии, а затем США и Германии в этот период объяснялся не только их социальными институтами, но и тем случайным с социальной точки зрения фактом, что именно в этих странах (из ряда прочих капиталистических стран) находились крупные запасы легко добываемого угля. Особенно быстрый рост душевого энергопотребления наблюдался в 1890–1910 гг., что связано с достижением зрелости третьего технологического уклада [см.: 14, с. 57]. Добыча и потребление угля почти непрерывно росли вплоть до 1910–1920-х гг., когда начался угольный кризис. (Впрочем, датировка сильно зависит от конкретной страны. Так, в Великобритании пик добычи угля был пройден к началу Первой мировой войны, а в Германии – в период Второй мировой) [см.: 15]. Он заключался в стагнации мировой добычи и одновременном росте цен на уголь, которые до этого почти не росли в течение длительного времени, в 1,2–1,5 раз на рубеже 1920-х гг. [см.: 16] Угольный кризис едва ли можно считать главной и тем более единственной причиной Великой депрессии, но свой вклад он по всей видимости внес, способствуя росту себестоимости промышленного производства. Связан этот энергетический кризис был с оскудением некоторых наиболее удобных и дешевых залежей угля, при том, что суммарные его запасы оставались все еще очень велики.

 

Ответы на данный вызов можно разделить на два типа. Германия и Япония выбрали путь внешней экспансии с целью приобретения новых источников сырья, следствием чего стала война со множеством жертв, вызвавшая сокращение как населения, так и объемов производства. Их руководители осознавали, что оскудение собственных угольных запасов в сочетании с отсутствием собственных нефтяных запасов создает угрозу для их экономического развития и ставит их в зависимость от внешних сил. И действительно, дефицит нефти стал одной из причин поражения Германии, не позволив использовать потенциал своей военной техники по максимуму. С той же проблемой столкнулась и Япония, вступившая в войну с США во многом вынужденно – из-за введенного ими нефтяного эмбарго. Внешняя экспансия как ответ на вызов ресурсного кризиса (в частности – сокращение экономически рентабельных запасов угля и отсутствие нефти) – это вполне сознательная стратегия германской и японской элит, принятая еще до прихода к власти А. Гитлера. Собственно, приход к власти нацистов во многом стал возможен именно потому, что элитные слои Германии видели в них энергичных исполнителей целей, поставленных еще до Первой мировой войны. Как показала практика, это был очень плохой вариант ответа, приведший к большим проблемам для самих этих стран и стран сопредельных с ними.

 

США, бывшие обладателями обширных запасов нефти, выбрали путь технологической трансформации (энергоперехода) – активного перехода на преимущественное использование этого относительно нового источника топлива, прежде сравнительно малозначимого. Начало добычи нефти в Техасе и Персидском заливе способствовало снижению цены на нефть в 1930-е гг. примерно в два раза по сравнению с 1920-ми, а доля нефти в мировом энергопотреблении возросла с 3 % в начале века до 17,5 % [см.: 17]. Это способствовало экономическому подъему, последовавшему вслед за Великой депрессией, рыночной экспансии, росту производства и населения. Соединенные Штаты наиболее полно воспользовались преимуществами нефтяного энергетического уклада. Это связано с тем, что, во-первых, у них имелись собственные обширные запасы нефти, позволившие раньше других приступить к энергопереходу, а во-вторых, то обстоятельство, что Вторая мировая война, разрушившая Европу, только стимулировала промышленное развитие США. Быстрый и масштабный энергопереход позволил США произвести и соответствующую ему смену технологического уклада, а именно способствовал массовой автомобилизации и максимальному использованию потенциала двигателей внутреннего сгорания. Массовая автомобилизация в США привела к тому, что именно здесь по максимуму был использован потенциал нового логистического уклада, то есть развития транспортной системы в виде густой сети автомобильных шоссе. Это имело несколько значимых побочных эффектов. В США развивается как нигде в мире оптимальная система расселения жителей, близкая к идеально-типической схеме («решетке») В. Кристаллера. Массовый рост доли среднего класса, одним из атрибутов которого становится обладание собственным автомобилем, приводит к масштабному росту пригородов крупных городов, застроенных просторными частными домами, предполагающими заполнение обширного внутреннего пространства большим количеством вещей. Соответственно массовое потребление именно в США оказывается наиболее развитым. С другой стороны, впечатляющий рост автодорожной сети привел к железнодорожному кризису, когда в середине ХХ века произошло резкое сокращение протяженности американской железнодорожной сети. Но в целом именно США продемонстрировали наиболее успешный ответ на вызов надвигающегося угольного кризиса и наилучшим образом воспользовались потенциалом нефтяного энергоуклада, став в результате мировым экономическим гегемоном.

 

Нет нужды подробно описывать нефтяной кризис 1970-х гг. в силу широкой известности этого события. В 1950–1970 гг. наблюдался бурный рост энергопотребления на душу населения [см.: 14, с. 57]. Доля нефти в мировом энергопотреблении к началу 1970-х гг. поднялась до 41,5 %, но цены оставались достаточно стабильными на протяжении десятилетий, колеблясь около уровня в 2 доллара за баррель [см.: 17]. Создание ОПЕК и политические кризисы на Ближнем Востоке способствовали росту цены до 12 долларов в 1973 г. и до 30 долларов в 1979 г. Кризис не имел ярко выраженных последствий, поскольку был вызван не объективными долгосрочными факторами, а временными политическими обстоятельствами. Тем не менее резкий рост цен на нефть имел большое значение для многих стран. В США и Западной Европе 1970-е гг. стали эпохой стагфляции, когда быстро растущие цены сопровождались экономическим застоем. В более долгосрочном плане кризис подтолкнул страны Запада к проведению политики фритредерства и выводу капитала в развивающиеся страны. Некоторое (не принципиальное) сокращение зависимости от внешних поставщиков нефти оказалось связанным с деиндустриализацией, подрывающей основы долгосрочного научно-технического и промышленного развития [см.: 4]. Перенос производства привел к ситуации устойчивого торгового дефицита, а отрицательное торговое сальдо стало одной из предпосылок роста государственного долга. Так что можно утверждать, что эффективный и перспективный в долгосрочном плане ответ так и не был тогда найден.

 

Нельзя сказать, что проблема была проигнорирована. Напротив, правящие круги стран Запада и их интеллектуальная элита еще со времен выхода первого доклада Римского клуба в 1972 г. [см.: 3] демонстрируют понимание надвигающейся угрозы: очевидно, что невозобновляемые природные ресурсы имеют тенденцию истощаться и рано или поздно человечество столкнется уже не с временным, политически мотивированным энергетическим кризисом, а с полноценным, обусловленным объективным дефицитом ресурсов. Впрочем, тот факт, что мировая экономика рано или поздно неизбежно столкнется с энергетическими ограничениями, был известен и до этого. Так, представитель военных интеллектуалов контр-адмирал ВМС США Х. Риковер в своей речи 1957 года говорил о тесной связи между энергетикой и экономикой [см.: 18]. Он указывал, что к 2050 году в мире, скорее всего, не хватит ископаемого топлива.

 

Тема получила продолжение в работах Р. Данкана [см.: 19], сформулировавшего так называемую «Олдувайскую теорию» пика энергии. В своих работах он опирался на идеи Ф. Экермана, который анализировал развитие цивилизации при помощи энергетической модели, то есть отношения (обозначаемого буквой «e») затрачиваемой человечеством энергии к численности населения. На протяжении веков доиндустриальной цивилизации значение параметра «e» изменялось очень медленно, по весьма пологому графику, что отражало медленное развитие технологий и слабый рост населения. Но с промышленной революцией, а особенно с развитием нефтяного энергетического уклада график «e» резко пошел вверх, что отражает факт все большего потребления энергии на душу населения. До этого момента все это похоже на оптимистическую эволюционистскую модель Л. Уайта. Однако по расчетам Р. Данкана примерно в 1980-е гг. график «е» вышел на плато, то есть рост подушевого потребления энергии прекратился. (Эти данные подтверждаются и другими источниками. Так, по утверждению Г. Тверберг, «рост энергопотребления особенно высок в периоды 1951–1960 и 1961–1970 годов. Эти периоды пришлись на период после Второй мировой войны, когда экономика росла особенно быстрыми темпами» [20].) «Олдувайская теория» предполагает, что нахождение графика «е» в режиме «плато» не может длиться бесконечно или даже сколь-нибудь долго. Рост населения в мире в целом все еще продолжается, как и процессы индустриализации и урбанизации развивающихся стран. Соответственно суммарное потребление энергии продолжает расти, расходуя при этом ограниченные ресурсы планеты. В какой-то момент значение параметра «е» начнет резко снижаться. Модель Р. Данкана предполагает, что период стремительного роста затрат энергии на душу населения середины ХХ в. уже сменился периодом стабилизации потребления энергии на душу населения («плато») рубежа XX–XXI веков, а вскоре он сменится периодом быстрого падения и примерно в середине века это приведет к краху индустриальной цивилизации. Другие исследователи также говорят если не о крахе, то о серьезном кризисе индустриального общества: «Можно ожидать, что мировая экономика столкнется с серьезной проблемой, как только потребление дополнительной энергии на душу населения начнет падать, потому что тогда человеческий труд неизбежно будет хуже обеспечен меньшим количеством машин, таких как грузовики и самолеты» [18].

 

К теории Р. Данкана примыкает более специфическая модель пика нефти, разработанная М. Кинг Хаббертом [см.: 21]. Она прогнозировала наступление пика нефти (максимума общего – а не на душу населения – объема добычи нефти в мире) в начале текущего столетия с последующим снижением суммарных объемов добычи нефти. Сейчас происходят активные споры по поводу того, прошли мы уже этот самый пик, находимся на плато или все еще находимся на подъеме[2]. Но в любом случае почти очевидно, что если человечество еще и не прошло пик нефти, то близко к этому. Во всяком случае его теория оказала влияние на состояние умов американской элиты, поскольку правильность его выводов была признана Национальной академией наук США.

 

Первоначальный вариант ответа, как уже было сказано, состоял в вывозе производственных мощностей из Европы и США в новые индустриальные страны, прежде всего Китай. Для осуществления индустриального рывка Китаю пришлось резко увеличить потребление энергии, что сказалось и на суммарных мировых показателях, которые очень быстро росли в первое десятилетие XXI века. «Китай смог увеличить мировое предложение недорогой энергии на душу населения за счет увеличения добычи угля после вступления во Всемирную торговую организацию в 2001 году» [18]. Статистика показывает, что с 2000 по 2010 гг. китайское потребление угольной энергии выросло с примерно 0,7 до 2 миллионов метрических тонн нефтяного эквивалента, что почти вдвое превышало суммарное потребление энергии, производимой с помощью других источников – нефти, газа, гидроэлектростанций и ВИЭ [22].

 

В последние тридцать лет в мировом душевом энергопотреблении наблюдается противоречивая картина. С одной стороны, продолжается рост энергопотребления, но практически весь он происходит за счет новых индустриальных стран. «Прирост потребляемой энергии в Китае за 1985–2016 гг. составил 476 %. Очень близки соответствующие значения для Южной Кореи, Индии и Ирана» [14, с. 58]. В то же время в США (где душевое потребление снизилось с 9,68 кВт*год/чел. в 1985 г. до 9,31 кВт*год/чел. в 2016 г. [см.: 14]) и некоторых других развитых странах наблюдается снижение душевого энергопотребления – отчасти из-за развития энергосберегающих технологий, отчасти из-за деиндустриализации. Таким образом, возобновление быстрого роста мирового производства энергии в начале нынешнего века после некоторого застоя конца ХХ века было связано преимущественно с Китаем и преимущественно с увлечением угольной генерации. То есть глобализация как вариант ответа на начинающийся энергокризис Запада позволила временно преодолеть его, задействовав нетронутые энергоресурсы, прежде всего уголь, новых индустриальных стран, в первую очередь Китая. Получается, что индустриализация Китая (как и Индии) в последнее время происходила на том же энергоносителе, что и индустриализация Европы XIX века – на угле, который, казалось бы, уже морально устарел. Во втором десятилетии текущего века из-за истощения легкодоступных запасов добыча угля в Китае вышла на плато, что постепенно начало сказываться и на замедлении экономического роста. Во втором десятилетии на плато вышло и мировое потребление угля, причем если в Индии и остальной Азии наблюдается продолжение роста, то в Европе и США потребление угля сокращается [23, с. 12]. В целом же угольный ренессанс не стал долгосрочной заменой нефти. К тому же по большей части он ограничивается Китаем, потребляющим половину всего угля в мире. Китай пожертвовал своими угольными запасами, чтобы обеспечить себе и миру в целом экономический рост последних десятилетий. По мере их истощения, что мы наблюдаем фактически в режиме реального времени, угольная генерация в Китае и мире в целом начнет сокращаться, угрожая экономическому развитию и социальному благополучию.

 

Таким образом, со временем стало очевидным, что перенос производства в Китай является паллиативным и временным решением. Впрочем, это было вполне ожидаемым, так что еще до истории с Китаем для многих интеллектуалов Запада было ясно, что в качестве ответа на вызов топливного дефицита необходимо разработать долгосрочную перспективную стратегию, а не надеяться только на ренессанс устаревшего угольного энергетического уклада в Поднебесной. Среди интеллектуалов и стратегов произошел раскол на технопессимистов и технооптимистов. Первые предлагали сделать ставку на неомальтузианскую демографическую политику и ограничение экономического роста, вторые – на технологическую революцию в энергетике. По всей видимости в 1970-е гг. между этими группами был достигнут компромисс, и решено было на всякий случай задействовать одновременно обе стратегии.

 

Технооптимисты первоначально делали ставку на развитие ядерной энергетики. Не только Л. Уайт, но и многие другие полагали, что развитие технологии мирного атома означает новую топливную революцию (иначе говоря, прогрессивный энергопереход), не менее масштабную, чем переход от дровяного топлива и водяных двигателей к двигателям, работающим на ископаемом топливе. Особенно же уповали на технологию управляемого термоядерного синтеза, но оптимистические надежды быстро решить эту проблему не сбылись. Первоначально ожидалось, что эта технология будет освоена к 1980 г., что давало надежду на получение изобилия дешевой энергии, которая откроет дорогу обществу всеобщего материального изобилия. Но даже сейчас, спустя почти полвека, эта проблема так и не решена и неизвестно, когда будет решена. Традиционная же ядерная энергетика так и остается технологией, чей потенциал полностью не раскрыт. Сегодня ядерная энергия составляет всего 4 % от общего объема мировых поставок энергии [см.: 20] и не решает принципиально проблему нарастающего энергетического дефицита. Отчасти это связано с фобиями, возникшими после чернобыльской и фукусимской аварий, что побудило многие страны свернуть свои программы по развитию АЭС.

 

После осознания бесперспективности упований на быстрое решение проблемы термояда возникла другая идея – идея «зеленого энергоперехода», подразумевающая повышение энергоэффективности, а также сочетание цифровизации, децентрализации и декарбонизации [см.: 24]. Если насчет повышения энергоэффективности и цифровизации особых споров нет, то два последних пункта вызывают сильные сомнения. Децентрализация может быть хороша в отдельных случаях, но она не позволяет обеспечивать потребности энергоемкой промышленности и больших городов, а также усиливает проблемы с надежностью энергоснабжения. Декарбонизация, получившая обоснование в необходимости предотвращения глобального потепления, по сути предполагает технологическую революцию в энергетике за счет внедрения так называемых «зеленых», или возобновляемых источников энергии (ВИЭ), а именно ветровых и солнечных электростанций. Активное внедрение «зеленой» энергетики началось уже в нынешнем веке, и достигалось оно за счет угнетения традиционных видов энергетики (например, после 2011 г. началось массовое закрытие АЭС в ряде стран, также в некоторых странах ограничивается угольная генерация как «экологически грязная»), а также льгот различного рода для ВИЭ.

 

Попытка быстро заменить традиционную энергетику на ВИЭ вызвала энергетический кризис 2021 г., особенно ярко проявивший себя в Европе – флагмане энергозамещения. «Профессор Берт Рюруп прямо утверждает: декарбонизация энергетики была ошибкой. Проблема заключается в том, что, отказавшись от традиционных энергоносителей, Брюссель не сумел создать достаточно надежные мощности для производства электроэнергии. Европе грозит превращение в темный и холодный континент. Даже подмены возобновляемых источников на случай безветрия или пасмурных периодов у нее нет. Причины кризиса лежат не в скачке цен, а в нехватке базовой генерации» [25]. Получается, что альтернативная «зеленая» энергетика, которую рекламировали населению как не только экологически чистую, но и надежную и дешевую, на практике оказалась дорогой и ненадежной. В 2021 г. «цены на газ в Европе по сравнению с прошлым годом выросли почти в четыре раза, счета за электричество для европейских потребителей грозят повторить эту динамику» [26]. Получается, что с увеличением стоимости газа в достаточно тесной увязке с ней растет и стоимость электроэнергии, причем настолько, что делает многие виды производственной деятельности в Европе нерентабельными.

 

Пропагандируемый сейчас переход на водородную энергетику в настоящий момент нельзя рассматривать как средство преодоления энергетического кризиса. Существует недоказанная теория, что водород встречается в глубоких недрах земли, откуда он истекает в атмосферу. Однако даже если она верна, технология добычи природного водорода пока не разработана, поэтому его все равно нельзя сейчас добывать подобно природному газу. Его нужно производить, затрачивая на производство водорода больше энергии, чем будет получено при его использовании. Так что с точки зрения экономики в обозримой перспективе водородная энергетика – это дополнительная проблема, а не средство преодоления топливного дефицита.

 

Таким образом, возникает ситуация, когда активно развиваемые альтернативные источники энергии демонстрируют свою ненадежность и низкую эффективность, в то время когда пик добычи нефти и угля уже пройден в большинстве стран мира. В частности, как было указано ранее, существенное значение для мира имеет прохождение современной «мастерской мира» – Китаем пика добычи угля, до сих пор являющегося основой его энергогенерации. Причем, как замечает Г. Тверберг [см.: 22], теперь за новым углем идти некуда. Собственно говоря, только добычу природного газа еще можно наращивать примерно 10–15 лет. Достижение пика добычи углеводородов имеет критическое значение, поскольку, несмотря на активное стимулирование развитыми странами перехода на ВИЭ, доля углеводородов в выработке первичной энергии все еще составляет более 80 % (об этом говорят оценки мирового потребления энергии по источникам, приводимые Вацлавом Смилом в книге «Энергетические переходы: история, потребности и перспективы» [см.: 22]). И хотя за второе десятилетие текущего века доля электроэнергии, производимой с помощью ВИЭ в Европе, выросла почти в два раза, до примерно 20 %, в суммарном объеме энергии, используемой современным человечеством, доля «зеленой» энергогенерации все еще крайне мала.

 

Получается, что ни консервативный сценарий с сохранением углеводородной по преимуществу энергетики, ни революционный – с переходом на преимущественное использование ВИЭ – не могут гарантировать сохранение надежного энергетического базиса для современной технологической цивилизации. Аналитики Morgan Stanley утверждают, что «сценарий, при котором пиковое предложение наступает раньше, чем пиковый спрос, быстро становится более вероятным и, вероятно, приведет к периоду устойчивых высоких цен на нефть» [27]. То же самое касается и прочих углеводородов: цены на нефть, газ и даже «архаичный» и «неэкологичный» уголь растут параллельно. При этом предполагаемые меры сокращения потребления углеводородов, такие как электрификация транспорта, на деле не способствуют решению проблемы. Рост числа электромобилей вместе с развитием Интернета и цифровой экономики требует повышения потребления электроэнергии, в то время как рост потребления уже сейчас превышает рост производства первичной энергии, из которой электроэнергия производится. Проще говоря, просто взять нужную электроэнергию «из розетки» не получится.

 

Исходя из этого можно предположить, что мировая цивилизация находится на пороге масштабного энергического кризиса. По крайней мере в среднесрочной перспективе (пока не произойдет какого-то революционного скачка в развитии энергетических технологий) потребность в энергии будет превышать возможности ее производства. Особенно же это касается электроэнергии, спрос на которую из-за антиуглеродной политики будет уверенно расти, опережая темпы роста ее производства. В результате многие страны мира столкнутся с дефицитом энергии и ростом цен на энергоносители, по технологической цепочке провоцирующим общий рост цен на почти все товары и услуги. Для бедных стран это будет означать вынужденный отказ от уже привычных достижений цивилизации и резкое снижение уровня жизни.

 

Итак, обоснованно прогнозируя ожидающийся в текущем веке дефицит углеводородных источников энергии элита развитых стран отреагировала на этот вызов попытками дать два технологических ответа, первый из которых (термояд) окончился полным провалом (возможно временным), а второй (ВИЭ) не дал ожидаемых позитивных результатов, оказавшись, по крайней мере как это выглядит на сегодняшний день, тупиковым путем.

 

Теперь посмотрим, как идет дело с реализацией технопессимистической неомальтузианской стратегии. Здесь все обстоит куда лучше. Демографический переход уже произошел или завершается на большей части мира, за исключением некоторый наиболее отсталых стран. Причем это стало не только следствием действия объективных демографических закономерностей, но и результатом планомерной деятельности сторонников мальтузианского подхода к решению социальных проблем – реализации целенаправленных планов по ограничению рождаемости [см.: 28]. То, что сокращение населения является целью определенной части мировой элиты – это не какое-то конспирологическое предположение, основанное на якобы эксклюзивном доступе к планам мировой закулисы или утечкам из секретных масонских протоколов. Напротив, данный вопрос открыто и активно обсуждается, причем ограничение роста населения (а в перспективе и сокращение) пропагандируется в качестве морально оправданной цели. Например, в 1992 г. вышел очередной доклад Римскому клубу «За пределами роста» [см.: 29] – развитие идей первого доклада от 1972 г. В нем авторы более жестко и определенно, чем в 1972 г., заявляют, что необходимо замедлить, а затем практически остановить экспоненциальный рост населения и физического капитала. Нужно заметить, что к этому времени в некоторых развитых странах и так уже наблюдалась устойчивая депопуляция, и даже в общемировых масштабах никакого экспоненциального роста населения уже не наблюдалось, поскольку даже в развивающихся странах начинался демографический переход. Так что по сути лозунг борьбы с ростом населения означает меры по сокращению численности населения.

 

При этом нелепостью было бы утверждать, что наступающий энергетический кризис породил движение за сокращение населения. Само это движение имеет богатую и длительную историю. Можно вспомнить хотя бы Т. Мальтуса, создавшего в начале XIX века модель опережающего роста населения, ведущего к социальному кризису и вынужденному сокращению численности населения. Он уже тогда предлагал искусственно ограничивать рост населения, чтобы избежать коллапса. Модель Мальтуса-Рикардо строилась на ограниченности площади плодородных земель и снижении средней урожайности по мере необходимости освоения все менее плодородных участков. В начале ХХ века неомальтузианское движение, провозглашавшее цель ограничения прироста населения, начинает активное сотрудничество с новыми движениями различного рода, в частности с феминистками. Они ставили целью развитие контрацепции, а также пропаганду ограничения рождаемости. Впрочем, в 1920–1930-е гг. это движение (в частности, его яркая представительница М. Сэнгер [см.: 30]), находясь под сильным воздействием евгенических и расистских идей, стремилось ограничивать рождаемость у преимущественно так называемых «неполноценных», к которым относили алкоголиков, нищих и прочих социально неустроенных людей, а также представителей «низших рас», то есть негроидной расы, евреев, цыган, славян и т. п. Определенным успехом их деятельности было принятие евгенических законов в некоторых штатах США и некоторых странах Европы [см.: 31]. Известно, что это движение получало определенную поддержку некоторых представителей экономической и политической элиты, но вряд ли масштабную и всеобщую. В условиях энергетического изобилия и растущей экономики рост народонаселения означал увеличение как размеров рабочей силы, так и объемов потребительского рынка, следовательно, рост доходности капитала. Так что для большей части капиталистической элиты того времени было бы совершенно не рационально поддерживать действия «сокращателей» населения.

 

Иное дело ситуация конца ХХ века, когда подступающий энергокризис становится вполне предвидимым и ожидаемым. Вполне рационально ожидать от тех, кто не рассчитывает на успешность прогрессивного энергоперехода, поддержать деятельность тех движений, которые способствуют либо сокращению потребления благ на душу населения, либо сокращению самого населения. Поэтому не удивительно, что теперь уже не отдельные энтузиасты, а широкие круги господствующей элиты развитых стран Запада начинают поддерживать деятельность различных движений, пропагандирующих соответствующие идеи и образы жизни: чайлдфри, феминизм, ЛГБТ, трансгендерность, а также различные формы дауншифтинга. Надвигающийся энергетический кризис является, конечно, не единственной причиной поддержки данных движений и роста их популярности, но он определенно способствует этому.

 

Активно работают в этом плане так называемые «зеленые» активисты, пропагандирующие одновременно отказ от деторождения [см.: 32] и от потребления продуктов, оставляющих большой углеродный след. Все это мотивируется социальной ответственностью и заботой о спасении природы. И положительный результат уже получен. «Опрос 2019 года показал, что почти 38 процентов американцев в возрасте от 18 до 29 лет считают, что парам следует учитывать изменение климата при принятии решения о рождении детей. Другой опрос, проведенный в прошлом году, показал, что около трети американских мужчин и женщин в возрасте от 20 до 45 лет назвали изменение климата фактором, повлиявшим на их решение иметь меньше детей» [33]. Это обосновывается ссылками на одно сомнительное в научном плане исследование, которое «показало, что рождение ребенка в развитой стране способствует примерно 58,6 дополнительным тоннам CO2 в год» [33]. В результате «мы все чаще видим, что многие люди предпочитают не заводить детей либо из-за воздействия окружающей среды на мир, либо потому, что их дети могут столкнуться с последствиями климатического кризиса» [33].

 

В большинстве развитых стран мира сейчас, в том числе в результате воздействия подобной пропаганды, наблюдается прогрессирующая депопуляция, чаще всего уже не компенсируемая даже притоком инокультурных иммигрантов. Растущие демографические проблемы негативно сказываются на промышленном росте, что замедляет рост потребления природных ресурсов. Но это не предотвращает ожидаемый кризис исчерпания энергоресурсов, а только отодвигает его.

 

Другим способом сокращения потребления ресурсов населением может стать сокращение потребления на душу населения. Однако это означает снижение привычного уровня жизни и может вызвать недовольство населения. Для предотвращения возможного сопротивления программе снижения жизненного уровня разработан целый ряд различного рода пропагандистских мероприятий, вызывающих определенные аналогии с позднесредневековым культом грязи. Необходимо, чтобы люди сами стремились сократить собственное потребление и гордились своим более низким уровнем жизни.

 

На Всемирном экономическом форуме в Давосе популяризируют идеи, наподобие выдвигаемых датским политиком Идой Аукен, написавшей эссе «Добро пожаловать в 2030 год. Мне ничего не принадлежит, и жизнь никогда еще не была лучше» [см.: 34]. В нем она описывает идеальный мир ближайшего будущего, где у людей не будет практически никакой собственности и личного пространства, что позволит резко снизить потребление природных ресурсов, зато повысить уровень счастья. Подобными работами создается привлекательный образ будущего с всеобщей гарантированной и относительно комфортной бедностью. Несомненно, в отказе от нездоровой потребительской гонки есть свое здравое зерно. Но, по всей видимости, в данном случае предполагается чрезмерное сокращение потребления широкими массами населения, причем не ради свершения новой научно-технической революции или перехода к более духовному образу жизни, а ради сбережения остатков ресурсов для сохранения прежнего уровня потребления элитными слоями.

 

Итак, общая модель развития, рассмотренная через призму энергетического фактора, выглядит следующим образом. Каждый уровень развития производительных сил, в частности каждый индустриальный технологический уклад предполагает собственный энергетический уклад, то есть некий ключевой вид топлива. Использование данного вида топлива ведет к его постепенному исчерпанию, по крайней мере, что касается его экономических запасов, что ведет к росту его стоимости и, соответственно, росту производственных издержек. Это становится вызовом для общества и его правящей элиты. Хороший сценарий дальнейшего развития событий связан с технологической революцией и энергопереходом (топливной революцией), когда внедряются технологии, позволяющие задействовать новый, более эффективный вид энергоресурса. Это приводит к росту энергообеспеченности общества, что открывает дорогу росту материального изобилия, развитию новых институтов социального обеспечения. Не обязательно, что общество при этом станет лучше по всем параметрам – нет нужды принимать постулаты наивного прогрессизма XVIII–XIX веков, но с точки зрения развития материальной сферы общественной жизни это вполне можно назвать прогрессом. Впрочем, можно предположить, что энергетическое изобилие снижает интенсивность соперничества между социальными общностями, способствуя некоторой гуманизации социальных отношений. Если же позитивный ответ на вызов начинающегося энергетического кризиса не найден, то кризисные процессы нарастают и могут привести к серьезному социальному кризису и даже коллапсу. Интенсивность соперничества между социальными общностями при этом возрастает, способствуя дегуманизации социальных отношений и росту числа и силы конфликтов – гражданских и межгосударственных.

 

Впрочем, в истории индустриального общества максимально острых и катастрофических энергетических кризисов до сих пор удавалось избегать. Начинающийся дровяной кризис раннего индустриального общества удалось преодолеть за счет прогрессивного энергоперехода на уголь, что обеспечило полноценное развитие промышленного переворота. Далее каждый новый технологический уклад сопровождался прогрессивной сменой энергетического уклада, что обеспечивало бурный рост душевого энергопотребления (особенно в период достижения зрелости нового технологического уклада).

 

Исключением стал пятый технологический уклад, не сопровождавшийся прогрессивной топливной революцией. К. А. Карпов предполагает, что в начале XXI века пятый технологический уклад все же способствовал росту энерговооруженности общества. «На основании привязки технологических укладов к среднему потреблению энергии, приходящемуся на одного человека, можно предположить, что с 2004 г. начался очередной бурный рост душевого энергопотребления, свидетельствующий о вступлении в фазу зрелости пятого технологического уклада» [14, с. 62]. Однако его же собственные данные о том, что в США и европейских странах, наиболее приверженных стратегии энергоперехода, душевое энергопотребление снижается, а общий рост происходит за счет Китая и других новых индустриальных стран, свидетельствуют о том, что этот рост произошел не из-за перехода на новый энергетический уклад, соответствующий пятому технологическому укладу, а за счет возрождения значимости угольной генерации. Но этот источник роста уже почти исчерпан, а ставка на ряд новых энергетических технологий себя не оправдала, что приблизило нас к наступлению полноценного энергетического кризиса.

 

Похоже, что в наше время элита западных стран разуверилась в возможности найти ответ на вызов наступающего энергетического кризиса в технологической революции – прогрессивном энергетическом переходе, наподобие того, что был осуществлен в начале XIX века для преодоления дровяного кризиса или в первой половине ХХ века для преодоления начинающегося угольного кризиса. За образец оказался взят скорее случай позднесредневекового дровяного кризиса, когда в качестве регрессивного ответа была внедрена новая (анти)гигиеническая культура, сначала способствовавшая некоторому сокращению потребления древесины, а затем вызвавшая эпидемии и серьезное снижение потребления древесины из-за сокращения населения. Вот и сейчас на фоне провальных стратегий энергоперехода на возобновляемые источники энергии (ВИЭ) все активнее пропагандируются различные ценности и образы жизни, способствующие снижению рождаемости и потребления дефицитных ресурсов основной массой населения. Долгосрочные институциональные последствия подобной стратегии пока не вполне ясны, но, несомненно, они будут фундаментальными. Если бы в начале XIX века британская элита занимала такую же технопессимистическую позицию, приняв точку зрения углефобов и луддитов, и использовала мальтузианскую стратегию в качестве ответа на вызов дровяного кризиса, то Англия стала бы не «мастерской мира» и «владычицей морей», а нищим малолюдным островом. Не исключено, что она еще станет таковым.

 

Та же судьба грозит и остальному миру, если вместо того, чтобы сконцентрировать сокращающиеся ресурсы на совершении научно-технического прорыва в целом и перехода к новому прогрессивному энергетическому укладу в частности, мы продолжим тратить ресурсы на неэффективные стратегии, имитирующие реальный энергопереход. Без реального энергоперехода под сомнение будет поставлено не только дальнейшее технико-экономическое развитие, связанное с автоматизацией и роботизацией производства, но даже сохранение уже достигнутого уровня развития. Нарастающий энергетический кризис сократит возможности торговли на дальние расстояния, что разрушит сложные технологические цепочки, снизит эффективность международного разделения труда и производства в целом. Это неизбежно скажется на уровне жизни населения и способности общества поддерживать многие социальные институты, вплоть до социального коллапса.

 

Список литературы

1. Даймонд Дж. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2010. – 762 с.

2. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – М.: Издательство АСТ, 2001. – 560 с.

3. Медоуз Д. Х., Медоуз Д. Л., Рэндерс Й., Беренс III В. В. Пределы роста. – М.: Издательство МГУ, 1991. – 205 с.

4. Трубицын О. К. Оценка сильной версии концепции постиндустриального общества // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 4 (30). – С. 83–103. – URL: http://fikio.ru/?p=4219 (дата обращения 20.12.2021).

5. Уайт Л. Энергия и эволюция культуры // Антология исследований культуры. Т. 1. Интерпретация культуры. – СПб.: Университетская книга, 1997. – С. 439–464.

6. Глазьев С. Ю. Геноцид. – М.: ТЕРРА, 1998. – 320 с.

7. Длинные волны: Научно-технический прогресс и социально-экономическое развитие / С. Ю. Глазьев, Г. И. Микерин, П. Н. Тесля и др. – Новосибирск: Наука, 1991. – 224 с.

8. Бартелеми Д., Браунштайн Ф., Контамин Ф., Дюби Ж., Ронсьер Ш. де Ла, Ренье-Болер Д. История частной жизни. Т. 2. Европа от феодализма до Ренессанса. – М.: Новое литературное обозрение, 2015. – 784 с.

9. Радкау Й. Природа и власть. Всемирная история окружающей среды. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. – 472 с.

10. Изменение климата за последние 2000 лет // Сайт об изменении климата. – URL: http://climatechange.kg/wp-content/uploads/2013/11/klimat-nash-ery.pdf (дата обращения 20.12.2021).

11. Ливи Баччи М. Демографическая история Европы. – СПб.: Александрия, 2010. – 310 с.

12. Нет леса – нет и королевства: как в Англии закончилась древесина и началась эпоха угля // Forbes. Главное о миллиардерах, бизнесе, финансах и инвестициях в России и мире. – URL: https://www.forbes.ru/forbeslife/418657-net-lesa-net-i-korolevstva-kak-v-anglii-zakonchilas-drevesina-i-nachalas-epoha (дата обращения 20.12.2021).

13. Буфетова Л. П. История экономики зарубежных стран (история рынков и рыночных институтов). – Новосибирск: Издательство СО РАН, 2006. – 320 с.

14. Карпов К. А. Закономерности развития мирового энергопотребления // Проблемы прогнозирования. – 2019. – № 1 (172). – С. 55–62.

15. Tverberg G. The Energy Crisis That No One Is Talking About // Crude Oil Prices Today. – URL: https://oilprice.com/Energy/Energy-General/The-Energy-Crisis-That-No-One-Is-Talking-About.html (дата обращения 20.12.2021).

16. История по углю // Блог Змея – циклический анализ финансовых рынков. – URL: http://zmey.club/research/112-istoriya-po-uglyu.html#sel=8:1,8:17 (дата обращения 20.12.2021).

17. Разина А. Кривая выведет: как менялись цены на нефть за последнее столетие // Новости Казахстана. – URL: https://informburo.kz/stati/krivaya-vyvedet-kak-menyalis-ceny-na-neft-za-poslednee-stoletie.html (дата обращения 20.12.2021).

18. Tverberg G. Is It Possible that the World Is Approaching End Times? // Our Finite World. Exploring How Oil Limits Affect the Economy. – URL: https://ourfiniteworld.com/2021/12/03/is-it-possible-that-the-world-is-approaching-end-times/ (дата обращения 20.12.2021).

19. Duncan R. C. The Olduvai Theory Energy, Population, and Industrial Civilization // The Social Contract. – Winter 2005–2006. – Vol. 16. – No. 2. – URL: http://www.thesocialcontract.com/pdf/sixteen-two/xvi-2-93.pdf (дата обращения 20.12.2021).

20. Tverberg G. Our Fossil Fuel Energy Predicament, Including Why the Correct Story Is Rarely Told // Our Finite World. Exploring How Oil Limits Affect the Economy. – URL: https://ourfiniteworld.com/2021/11/10/our-fossil-fuel-energy-predicament-including-why-the-correct-story-is-rarely-told/ (дата обращения 20.12.2021).

21. King Hubbert M. Nuclear Energy and Fossil Fuels. – Houston: Shell Development Co., Exploration and Production Research Division, 1956. – 40 p.

22. Tverberg G. China: Is Peak Coal Part of Its Problem? // Our Finite World. Exploring How Oil Limits Affect the Economy. – URL: https://ourfiniteworld.com/2016/06/20/china-is-peak-coal-part-of-its-problem/ (дата обращения 20.12.2021).

23. Coal 2021. Analysis and Forecast to 2024 // International Energy Agency. – URL: https://iea.blob.core.windows.net/assets/f1d724d4-a753-4336-9f6e-64679fa23bbf/Coal2021.pdf (дата обращения 20.12.2021).

24. Fukuizumi Y. 3 Trends That Will Transform the Energy Industry // The World Economic Forum. – URL: https://www.weforum.org/agenda/2020/09/3-trends-transform-energy-industry/ (дата обращения 20.12.2021).

25. Седов Д. Форсируя энергетический переход, Европа очутилась в ловушке // Фонд стратегической культуры. – URL: https://www.fondsk.ru/news/2021/10/19/forsiruja-energeticheskij-perehod-evropa-ochutilas-v-lovushke-54709.html (дата обращения 20.12.2021).

26. Дубровин Д. Почти два месяца энергетического кризиса в Европе. Взлет цен на газ выгоден Брюсселю? // Новости в России и мире – ТАСС. – URL: https://tass.ru/ekonomika/12744791 (дата обращения 20.12.2021).

27. Durden T. One Bank Crunches The Numbers On Oil Supply / Demand Dynamics, Reaches a Shocking Conclusion // ZeroHedge. – URL: https://www.zerohedge.com/markets/one-bank-crunches-numbers-oil-supplydemand-dynamics-reaches-shocking-conclusion (дата обращения 20.12.2021).

28. Маслов В. Мальтузианские организации и резкое падение рождаемости // Инфоцентр AfterShock. Каким будет завтра? – URL: https://aftershock.news/?q=node/1025658 (дата обращения 20.12.2021).

29. Медоуз Д. Х., Медоуз Д. Л., Рандерс Й. За пределами роста: предотвратить глобальную катастрофу, обеспечить устойчивое будущее. – М.: Прогресс: Пангея, 1994. – 303 с.

30. Буйниски Х. Просто «отменить» недостаточно // Russia Today на русском. – URL: https://russian.rt.com/opinion/767703-buiniski-nyu-jork-klinika-nazvanie-margaret-sanger-evgenika (дата обращения 20.12.2021).

31. Eugenics // New World Encyclopedia. – URL: https://www.newworldencyclopedia.org/entry/Eugenics#1890s.E2.80.931945 (дата обращения 20.12.2021).

32. Афанасьева Е. Новое безумие: движение против рождения детей // Октагон.Медиа. Новости и репортажи, блоги и аналитика. – URL: https://octagon.media/mir/novoe_bezumie_dvizhenie_protiv_rozhdeniya_detej.html (дата обращения 20.12.2021).

33. Santos R. Worrying About the Climate Crisis Is Affecting People’s Relationships and Sex Lives // VICE Is the Definitive Guide to Enlightening Information. – URL: https://www.vice.com/en/article/v7dvw4/climate-crisis-environment-effect-sex-relationships (дата обращения 20.12.2021).

34. Мир будущего – ни привычной работы, ни частной собственности, ни личного пространства // Финам.ру — финансовый портал: новости фондового рынка ценных бумаг и экономики, прогнозы и анализ. Инвестиционная компания Финам. – URL: https://www.finam.ru/analysis/newsitem/mir-budushego-ni-privychnoiy-raboty-ni-chastnoiy-sobstvennosti-ni-lichnogo-prostranstva-20190415-18162/ (дата обращения 20.12.2021).

 

References

1. Diamond J. Collapse: How Societies Choose to Fail or Succeed [Kollaps. Pochemu odni obschestva vyzhivayut, a drugie umirayut]. Moscow: AST: AST Moskva, 2010, 762 p.

2. Gumilev L. N. Ethnogenesis and the Biosphere of Earth [Etnogenez i biosfera Zemli]. Moscow: Izdatelstvo AST , 2001, 560 p.

3. Meadows D. H., Meadows D. L., Randers J., Behrens III V. V. The Limits to Growth [Predely rosta]. Moscow: Izdatelstvo MGU, 1991, 205 p.

4. Trubitsyn O. K. Evaluation of a Strong Version of the Post-Industrial Society Concept [Otsenka silnoy versii kontseptsii postindustrialnogo obschestva]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in Information Society), 2020, no. 4 (30), pp. 83–103. Available at: http://fikio.ru/?p=4219 (accessed 20 December 2021).

5. White L. Energy and the Evolution of Culture [Energiya i evolyutsiya kultury]. Antologiya issledovaniy kultury. Tom 1. Interpretatsiya kultury (Anthology of Cultural Studies. Vol. 1. Interpretation of Culture). St. Petersburg: Universitetskaya kniga, 1997, pp. 439–464.

6. Glazyev S. Y. Genocide [Genotsid]. Moscow: TERRA, 1998, 320 p.

7. Glazyev S. Y., Mikerin G. I., Teslya P. N. Long Waves: Scientific and Technological Progress and Socio-Economic Development [Dlinnye volny: Nauchno-tekhnicheskiy progress i sotsialno-ekonomicheskoe razvitie]. Novosibirsk: Nauka, 1991, 224 p.

8. Barthelémy D., Braunstein P., Contamine P., Duby G., Ronsiére C., Régnier-Bohler D. A History of Private Life, Volume II: Revelations of the Medieval World [Istoriya chastnoy zhizni. Tom 2. Evropa ot feodalizma do Renessansa]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2015, 784 p.

9. Radkau J. Nature and Power: A Global History of the Environment [Priroda i vlast. Vsemirnaya istoriya okruzhayuschey sredy]. Moscow: Izdatelskiy dom Vysshey shkoly ekonomiki, 2014, 472 p.

10. Climate Change Over the Last 2000 Years [Izmenenie klimata za poslednie 2000 let]. Available at: http://climatechange.kg/wp-content/uploads/2013/11/klimat-nash-ery.pdf (accessed 20 December 2021).

11. Livi Bacci M. The Population of Europe [Demograficheskaya istoriya Evropy]. Saint Petersburg: Aleksandriya, 2010, 310 p.

12. No Forest – No Kingdom: How the Wood Ended in England and the Era of Coal Began [Net lesa – net i korolevstva: kak v Anglii zakonchilas drevesina i nachalas epokha uglya]. Available at: https://www.forbes.ru/forbeslife/418657-net-lesa-net-i-korolevstva-kak-v-anglii-zakonchilas-drevesina-i-nachalas-epoha (accessed 20 December 2021).

13. Bufetova L. P. History of the Economy of Foreign Countries (History of Markets and Market Institutions) [Istoriya ekonomiki zarubezhnykh stran (istoriya rynkov i rynochnykh institutov)]. Novosibirsk: Izdatelstvo SO RAN, 2006, 320 p.

14. Karpov K. A. Development Trends of Global Energy Consumption [Zakonomernosti razvitiya mirovogo energopotrebleniya]. Problemy prognozirovaniya (Studies on Russian Economic Development), 2019, vol. 30, no. 1, pp. 38–43.

15. Tverberg G. The Energy Crisis That No One Is Talking About. Available at: https://oilprice.com/Energy/Energy-General/The-Energy-Crisis-That-No-One-Is-Talking-About.html (accessed 20 December 2021).

16. History by Coal [Istoriya po uglyu]. Available at: http://zmey.club/research/112-istoriya-po-uglyu.html#sel=8:1,8:17 (accessed 20 December 2021).

17. Razina A. Something May Turn Up: How Oil Prices Have Changed Over the Last Century [Krivaya vyvedet: kak menyalis tseny na neft za poslednee stoletie]. Available at: https://informburo.kz/stati/krivaya-vyvedet-kak-menyalis-ceny-na-neft-za-poslednee-stoletie.html (accessed 20 December 2021).

18. Tverberg G. Is It Possible that the World Is Approaching End Times? Available at: https://ourfiniteworld.com/2021/12/03/is-it-possible-that-the-world-is-approaching-end-times/ (accessed 20 December 2021).

19. Duncan R. C. The Olduvai Theory Energy, Population, and Industrial Civilization. The Social Contract, Winter 2005–2006, vol. 16, no. 2. Available at: http://www.thesocialcontract.com/pdf/sixteen-two/xvi-2-93.pdf (accessed 20 December 2021).

20. Tverberg G. Our Fossil Fuel Energy Predicament, Including Why the Correct Story Is Rarely Told. Available at: https://ourfiniteworld.com/2021/11/10/our-fossil-fuel-energy-predicament-including-why-the-correct-story-is-rarely-told/ (accessed 20 December 2021).

21. King Hubbert M. Nuklear Energy and Fossil Fuel. Houston: Shell Development Co., Exploration and Production Research Division, 1956, 40 p.

22. Tverberg G. China: Is Peak Coal Part of Its Problem? Available at: https://ourfiniteworld.com/2016/06/20/china-is-peak-coal-part-of-its-problem/ (accessed 20 December 2021).

23. Coal 2021. Analysis and Forecast to 2024. Available at: https://iea.blob.core.windows.net/assets/f1d724d4-a753-4336-9f6e-64679fa23bbf/Coal2021.pdf (accessed 20 December 2021).

24. Fukuizumi Y 3 Trends That Will Transform the Energy Industry. Available at: https://www.weforum.org/agenda/2020/09/3-trends-transform-energy-industry/ (accessed 20 December 2021).

25. Sedov D. Forcing the Energy Transition, Europe Found Itself in a Trap [Forsiruya energeticheskiy perekhod, Evropa ochutilas v lovushke]. Available at: https://www.fondsk.ru/news/2021/10/19/forsiruja-energeticheskij-perehod-evropa-ochutilas-v-lovushke-54709.html (accessed 20 December 2021).

26. Dubrovin D. Almost Two Months of the Energy Crisis in Europe. Is the Rise in Gas Prices Beneficial to Brussels? [Pochti dva mesyatsa energeticheskogo krizisa v Evrope. Vzlet tsen na gaz vygoden Bryusselyu?]. Available at: https://tass.ru/ekonomika/12744791 (accessed 20 December 2021).

27. Durden T. One Bank Crunches The Numbers On Oil Supply / Demand Dynamics, Reaches a Shocking Conclusion. Available at: https://www.zerohedge.com/markets/one-bank-crunches-numbers-oil-supplydemand-dynamics-reaches-shocking-conclusion (accessed 20 December 2021).

28. Maslov V. Malthusian Organizations and a Sharp Drop in the Birth Rate [Maltuzianskie organizatsii i rezkoe padenie rozhdaemosti]. Available at: https://aftershock.news/?q=node/1025658 (accessed 20 December 2021).

29. Meadows D. H., Meadows D. L., Randers J. Beyond the Limits: Confronting Global Collapse, Envisioning a Sustainable Future [Za predelami rosta: predotvratit globalnuyu katastrofu, obespechit ustoychivoe buduschee]. Moscow: Progress: Pangeya, 1994, 303 p.

30. Buyniski H. Just “Cancel” Is Not Enough [Prosto “otmenit” nedostatochno]. Available at: https://russian.rt.com/opinion/767703-buiniski-nyu-jork-klinika-nazvanie-margaret-sanger-evgenika (accessed 20 December 2021).

31. Eugenics. New World Encyclopedia. Available at: https://www.newworldencyclopedia.org/entry/Eugenics#1890s.E2.80.931945 (accessed 20 December 2021).

32. Afanaseva E. The New Madness: The Movement against the Birth of Children [Novoe bezumie: dvizhenie protiv rozhdeniya detey]. Available at: https://octagon.media/mir/novoe_bezumie_dvizhenie_protiv_rozhdeniya_detej.html (accessed 20 December 2021).

33. Santos R. Worrying about the Climate Crisis Is Affecting People’s Relationships and Sex Lives. Available at: https://www.vice.com/en/article/v7dvw4/climate-crisis-environment-effect-sex-relationships (accessed 20 December 2021).

34. The World of the Future – No Habitual Work, No Private Property, No Personal Space [Mir buduschego – ni privychnoy raboty, ni chastnoy sobstvennosti, ni lichnogo prostranstva]. Available at: https://www.finam.ru/analysis/newsitem/mir-budushego-ni-privychnoiy-raboty-ni-chastnoiy-sobstvennosti-ni-lichnogo-prostranstva-20190415-18162/ (accessed 20 December 2021).

 


[1] Он делает это с опорой на исследования другого автора, а именно: Freeman C. Technology Policy and Economic Performance. Lessons from Japan. N. Y., 1987.

[2] Это не очевидно, поскольку возможны временные колебания, связанные с текущей конъюнктурой, вводом новых месторождений, развитием технологий. Также существует теория абиогенного происхождения нефти, которая подразумевает, что нефть постоянно производится в недрах Земли, следовательно, она никогда не закончится. Однако, во-первых, это пока лишь недоказанная гипотеза. Во-вторых, даже если нефть постоянно формируется в недрах Земли, то очевидно этот процесс идет куда медленнее, чем процесс ее промышленного извлечения. Так что это не отменяет проблему исчерпания нефтяных запасов, а лишь несколько отодвигает ее в будущее. Подчеркнем: речь идет не об исчерпании физических запасов, а об исчерпании экономических запасов нефти. В условиях роста цен становится рентабельной разработка сланцевых месторождений – временное и неэффективное решение проблемы.

 
Ссылка на статью:
Трубицын О. К. Роль энергетических кризисов во Всемирной истории // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 4. – С. 12–40. URL: http://fikio.ru/?p=4908.
 

© Трубицын О. К., 2021

УДК 37.07

 

Епифанцев Кирилл Валерьевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кандидат технических наук, доцент кафедры метрологического обеспечения инновационных технологий и промышленной безопасности, Санкт-Петербург, Россия.

Email: epifancew@gmail.com

SPIN-код: 4218-3981

Авторское резюме

Состояние вопроса: Технологические революции на протяжении нескольких веков трансформировали систему подготовки инженерных кадров в России. Каждая новая промышленная революция, как правило, с запозданием приходившая в Россию из Европы, приносила новаторские методы преподавания и системы образования. Однако, помимо европейских нововведений, у нашего государства были и собственные, интригующие европейских соседей, педагогические приемы, которые со временем позволили сформировать гибкую систему образования, соответствующую запросам современной промышленности. В этих условиях становится актуальной задача провести анализ влияния промышленных революций (на сегодняшний день их известно четыре) на векторы образования.

Результаты: Трансформация учебных программ, которая происходит в России, имеет глубокие корни, переплетающиеся с пролетарско-европейско-императорским прошлым. Современный стандарт ФГОС 3++ расставляет приоритеты в направлении цифрового развития экономики, подчеркивая ориентированность не на увеличение производственных практик на предприятиях (как, к примеру, это было при заводах-втузах), однако позволяет значительно увеличить время на применение цифровых методов коммуникации с предприятиями, взаимодействия через тематику чемпионатов WorldSkills. Таким образом, инженерное мышление специалистов компенсирует дефицит производственного опыта путем работы с передовыми производителями оборудования и приборов через демоэкзамены, чемпионаты, инкубаторы и конкурсы, проводимые предприятиями. Данный процесс особенно активизировался в период распространения коронавирусной инфекции, в условиях которой сформировался пласт дистанционных производственных практик. Для студентов возникают новые возможности – это доказывает развивающийся портал виртуальных стажировок «Профстажировки 2.0».

Область применения результатов: Результаты исследования могут быть использованы для преподавания технических дисциплин, связанных с развитием инженерных наук, а также при разработке стратегии развития высшего учебного заведения или отдельных его подразделений.

Выводы: Трансформация подготовки инженерных кадров подстраивается под текущие производственные задачи, позволяя использовать новые технологические революции для совершенствования современных форм взаимодействия – к примеру, методологии дистанционной работы. Это становится важно для продвижения цифровой экономики, для устойчивого развития промышленности и общества в целом.

 

Ключевые слова: промышленная революция; инженерное образование; развитие методики преподавания.

 

Development of Russian Engineering Universities in the Context of Four Industrial Revolutions

 

Epifantsev Kirill Valerievich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, PhD (Engineering), Associate Professor, the Department of Metrological Support of Innovative Technologies and Industrial Safety, Saint Petersburg, Russia.

Email: epifancew@gmail.com

Abstract

Background: Technological revolutions over the course of several centuries transformed the system of engineering personnel training in Russia. Each new industrial revolution, usually arriving belatedly in Russia from Europe, brought innovative teaching methods and educational systems. In addition to European innovations, our state, however, had its own pedagogical techniques, intriguing European neighbors. Eventually they made it possible to form a flexible educational system that meets the needs of modern industry. Under these conditions, it becomes urgent to analyze the impact of industrial revolutions (four of them are known today) on the vectors of education.

Results: The transformation of curricula that is taking place in Russia has deep roots, intertwined with the proletarian-European-imperial past. The modern FGOS (Federal State Educational Standard) 3 ++ sets priorities in the direction of digital development of the economy, emphasizing the focus not on increasing internships at enterprises as it was, for example, at VTUZ factories. It allows higher schools to increase significantly the time for the use of digital methods of communication with enterprises as well as the interaction through WorldSkills championships. Thus, the engineering thinking of specialists compensates for the lack of production experience by collaborating with leading manufacturers of equipment and devices through demo exams, championships, incubators and competitions held by enterprises. This process became especially active during the spread of coronavirus infection, which formed a practice of remote training. New opportunities arise for students: the developing portal of virtual internships “Professional internships 2.0”.

Implications: The research results can be used for teaching technical disciplines related to engineering sciences, as well as in formulating a strategy for the development of a higher educational institution or its departments.

Conclusion: The transformation of engineering training is adapted to current production objectives. While using technological revolutions, it develops new forms of interaction, for example, the methodology of telecommuting. This is important for the development of the digital economy, for the sustainable development of industry and society as a whole.

 

Keywords: industrial revolution; engineering education; development of teaching methods.

 

Действующие ныне образовательные стандарты, сформированные с учетом требований современных тенденций воспитания студентов технических вузов, делают «ставку» на системы качества, лидерство, развитие цифровых технологий в коммуникациях и научных подходов при разработке экспериментов. Данные векторы развития возможно реконструировать на основе анализа профессиональных компетенций, к примеру:

– ПК-2 «Способен разрабатывать, внедрять и осуществлять контроль системы управления качеством продукции в организации»;

– УК-3 «Способен организовывать и руководить работой команды, вырабатывая командную стратегию для достижения поставленной цели»;

– УК-6 «Способен определять и реализовывать приоритеты собственной деятельности и способы ее совершенствования на основе самооценки»;

– ПК-8 «Способен осуществлять научно-техническую деятельность и экспериментальные разработки в области обеспечения единства измерений».

 

С течением времени образовательные стандарты в России трансформировались много раз, подстраиваясь под запросы промышленности и военной сферы, однако каждая промышленная революция до неузнаваемости меняла облик образовательной методики предыдущего политического строя, подобно урагану, уничтожая старые устои и правила. Однако, когда утихали со временем стихийные последствия, постепенно на просторе Российского образования оставались настоящие «атланты» науки и методик воспитания, которые и были их создателями. Ключевые труды и исследования в данной области принадлежат ученым, которые отмечены в таблице 1.

 

Современные образовательные технологии, позволяющие развить инженерное мышление, уходят корнями во времена создания «театра машин и механизмов» [1]. В конце XVI века в Европе появился новый тип книг, представляющий жанр литературы, известный как «театр машин». Первый «театр» был создан Жаком Бессоном (примерно 1540–1573 гг.), французским протестантом, который родился в Гренобле и первоначально работал учителем математики, пока не попал под покровительство короля. Можно сказать, что данный поворот к систематизации инженерных механизмов был первым вектором промышленной революции, нового формата инженерной подготовки, первым отголоском «бережливого производства».

 

Таблица 1 – Исследования известных ученых в области инженерного образования в процессе смены промышленных революций.

Тематика и направление исследований

Исследования в области политехницизма советских и российских вузов с уклоном в анализ архитектурных проектов советского времени и урбанизации в целом, влияния массового жилища соцгородов

 

Исследования в области мыследеятельности и инженерного мышления с уклоном на рассмотрение театра машин и механизмов, вклада А. Бетанкура и Г. Монжа в российскую инженерную школу

 

Исследования в области Share government, Гумбольтовского университета, с уклоном на воздействие Гарварда, Оксфорда, Кембриджа на высшее образование в мире в целом и на образование в России – в частности

 

Автор

М. Г. Меерович, профессор Иркутского национального исследовательского университета, академик Международной Академии наук о природе и обществе, Заслуженный архитектор России П. Г. Щедровицкий, профессор, зав. кафедрой стратегического планирования, методологии управления НИЯУ МИФИ, президент некоммерческого научного фонда «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого»

 

А. В. Щербенок, профессор Центра трансформации образования Московской школы управления Сколково, директор-основатель Школы перспективных исследований (SAS) Тюменского государственного университета

Исследуемый временной период

XVI век – настоящее время

 

середина XX века– настоящее время

 

конец XX века– настоящее время

Исследованы образовательные технологии государств

СССР, Российская Федерация

 

Франция, Англия, Германия, Нидерланды, Российская империя, Российская Федерация

 

Англия, США, Германия

 

Именно его труды неоднократно приводит в своих высказываниях об истории развития европейской, а потом и российской мыследеятельности профессор П. Г. Щедровицкий. В трудах П. Г. Щедровицкого уделено много внимания вопросам становления инженерного мышления, начиная с глубокого анализа инженерного подхода XVII века. В частности, в источнике [1] отмечается: «На основании технологий конструктивного мышления, театра машин и механизмов, использования системы координат, макетирования, измерения размеров вещей (продуктов) и их частей, а также размеров изображений продуктов, в Объединенных провинциях в период “Нулевой” промышленной революции в XVI–XVII вв. складывается такой тип мышления и деятельности как конструирование».

 

Уже спустя 100 лет, в 1724 году начинает работу Академический университет в составе Петербургской Академии наук, в 1755 году открывается Московский университет (в будущем – МГУ), в 1773 году в Российской империи открывает свои «врата знаний» Горный университет – первое высшее техническое заведение России, а ровно через 50 лет – Институт Корпуса инженеров путей сообщения. В Российской империи эти четыре прославленных высших учебных заведения, несомненно, стали фундаментом для будущей обители инженерной науки, которая становится отправной точкой развития инженерной мысли.

 

Конструирование и политехницизм – термины, которые после становления советской власти были характерны для многих университетов нового, советского формата. Политехницизм – основная задача, которая была четко ориентирована на возможность унификации специалистов, позволяющей в одном университете подготовить инженеров по профилю от конструктора танка до горного инженера [см.: 2; 3; 6]. Университеты создавались именно под отрасль, развитую в территориальной близости к университету. Зачастую это делалось непосредственно при заводах и для заводов. Примером такого сегмента являются создание практико-ориентированных университетов – Заводов-втузов. Становление и развитие вузов в советский период детально описано в трудах М. Г. Мееровича [см.: 2; 3].

 

В своем исследовании П. Г. Щедровицкий подчеркивает, что на каждом шагу промышленной революции складываются новые позиции в «разделении труда». Пропорции разделения труда таким путем формируют образ новых промышленных революций.

 

Это крайне интересное явление с меняющимися формами обучения в процессе образовательного процесса – от очной до вечерней и заочной, но при этом срок практики на выходе достигал не менее 1,5 лет по профилю профессии. Интересно, что в Англии такая система существует до настоящего времени, и она называется Sandvich [см.: 4; 5]. Преподаватель, который осуществлял подготовку, должен был иметь практический опыт за плечами, он не должен был оставаться «абстрактным» теоретиком. Подготовка осуществлялась по 5-летней программе в традиционных технических вузах и 6-летней на заводах-втузах [см.: 6]. Основу образовательной модели СССР составлял принцип гибкости под нужды пятилетнего плана партии. Большинство специальностей имело военный подтекст, который мог быть использован при введении военного положения. Большое внимание уделялось выпускной работе – диплому и промежуточным методам контроля – сессиям. Образовательный процесс идет по политехническому принципу (в вузе идет обучение огромному профилю специальностей), при проведении исследований происходит ориентация на нужды Наркоматов и предприятий, при котором существует вуз. После окончания вуза производится распределение выпускников на предприятия. При отказе от работы по распределению следуют взыскания, в том числе административная ответственность. Такие методы организации работы вузов были прежде всего связаны с необходимостью быстрого восстановления кадров после Первой мировой войны, а в последующие годы – после Второй мировой войны. Есть в пятилетнем плане задачи – есть под них специальность, а если нет в пятилетке задачи, значит нужно менять специальности. Решения по передаче вузов ведомствам (наркоматам), с одной стороны, лишило их возможности конкурировать в битве за абитуриентов, как это было в царское время, но, с другой стороны, позволило специализироваться на сугубо практической модели понимания технологических процессов. Однако при этом, как отмечал профессор Меерович [см.: 2; 3], возникали сложности в связи с отсутствием четких программ подготовки (в современном вузе – РПД), в которых прописаны предметы и компетенции, нужные для подготовки специалиста.

 

В современном постсоветском университете организационная культура нередко тесно переплетена со структурой военной в связи с наличием военных учебных центров в составе университета. Это определяет четкую дисциплину, так называемый рациональный бюрократизм, для которого характерно жесткое следование стандартам, методическим материалам. Военные или гражданско-военные специальности накладывают свой отпечаток на культуру, которая прежде всего проявляется в ограничении доступа к некоторым типам информации. Действительно, при господстве военных традиций сложно задавать такие программы функционирования, как открытые учебные планы или ядерные программы. Магистратура в условиях военного образования – культура, к которой нужно будет привыкать и адаптировать учебный процесс, адаптировать офицерский состав не один год.

 

Доминирующая культура, привязанная к карте науки в современном университете, – это технические специальности, так или иначе связанные с предприятиями. В каком-то смысле данная черта позволяет университету оставаться во многом обособленным «академическим племенем» [см.: 4], охраняющим свою территорию от посягательств вузов смежного профиля. С другой стороны, постоянное взаимодействие с «братскими, родственными» вузами дает возможность говорить про университет в качестве университета-разведчика, постоянно анализирующего и внедряющего передовые образовательные программы и методологии в собственный учебный процесс. Этому способствует большое количество конференций, общих ГАКов с коллегами из родственных вузов и с предприятий, налаживание связей между предприятиями для прохождения производственной практики. Важно, что в данном процессе появляются стейкхолдеры, которые инициируют заключение целевых договоров на срок до 5 лет для обучения специалистов и бакалавров с последующим трудоустройством.

 

В различных подразделениях университета превалируют различные исследовательские протоколы, которые затрудняют общение в междисциплинарном пространстве. Четко организован блок специальных дисциплин. Но достаточно слабо – дисциплины базовые, которые закладывают в студентах фундамент для будущей подготовки. Исследовательские протоколы, конечно же, привязаны к эффективному контракту, и прямая корректировка протокола будет зависеть от рамочных условий этого контракта, так как он формирует вектор движения и определяет, каким образом будет развиваться и в целом вуз, и в отдельности каждый сотрудник. Однако существует масса сотрудников, перед которыми необходимо выполнять социальные обязательства – возрастные коллеги, которые не могут в силу здоровья выполнять эффективный контракт и расширять возможности по мультидисциплинарности, так как эффективный контракт прежде всего нацелен на междисциплинарность и возможность увеличения публикаций именно на стыке дисциплин, в одной ограниченной области невозможно написать большого количества статей. Очень слабо развиты понятия карт науки и исследований в педагогическом плане, за исключением гуманитарного факультета. Гуманитарный факультет – это флагман, в котором испытывают потребность и технические специалисты – лекторы. Ведь профессоров и доцентов никто не учил читать лекции и проводить исследования. Нехватка междисциплинарности – острая проблема, которая в целом отражается на качестве подготовки специалистов. Карта науки во многом бы помогла скорректировать многие дисциплины, их последовательность и взаимосвязь (взаимозависимость). Конечно же, нужно иметь в виду проблему ограниченности взаимодействия многих исследователей вуза с иностранными специалистами, обусловленную «долгом службы» и гостайной. В этом взаимодействии международные связи налаживаются крайне осторожно, под четким руководством экспортного сообщества.

 

Необходимо менять, прежде всего, основы подхода через shared governance к управлению нашим вузом. Совместное управление – новый подход к управлению университетом, непривычный для большинства работников. Эта методика требует открытости со стороны всех представителей вуза. И работу эту можно начать с кафедры. Как вариант – организовать трех заведующих кафедрой, один из которых будет представителем промышленности, второй – представителем власти, третий – представителем университета. Самое важное – отследить в равной степени вовлеченность каждого из команды shared governance [см.: 7; 8] в этот процесс, не сваливать обязанности на одного представителя (как это чаще всего бывает – представителя университета), который на правах заместителя заведующего кафедрой будет нести ответственность за всю кафедру.

 

Внедрение подхода shared governance в практику управления требует решения взаимосвязанных задач: во-первых, организации структур и формализации процедур осуществления управления на основе подхода shared governance; во-вторых, наполнение этих структур людьми, которые разделяют данный подход и обладают необходимыми компетенциями для участия в управлении университетом. Решение данных двух задач предполагает поэтапное реформирование действующей системы управления университетом, для проведения которого можно предложить следующую последовательность мероприятий: определение площадки – назначение совместного управления в виде договора услуг гражданско-правового характера.

 

Помимо совместного управления shared необходимо развивать в университете нанодипломное движение, когда часть студентов, участвующих в совместных проектах, обретают себе надежного работодателя и сдают нормативы, получая нанодиплом [см.: 8]. Примером уже существующих подобных проектов является демоэкзамен в среднем профессиональном образовании. Он позволяет сдать квалификационную работу с помощью мастерски отточенных навыков, а не мастерски скопированной теоретической работы. В самых продвинутых IT-компаниях уже давно это поняли и не обращают особого внимания на наличие диплома из классического вуза. Здесь смотрят на реальные знания, принимая в расчет различные сертификаты и курсы, которые закончил кандидат. Например, один из сайтов с курсами Udacity недавно начал выдавать нанодипломы в области веб-разработки (Front-End Web Developer). Такие «дипломы» вполне можно считать официальным документом. По крайней мере, их признают при устройстве на работу в Google, AT&T, Autodesk, Cloudera, Salesforce и другие крупные компании. Однако онлайновое обучение не должно составить конкуренцию университетскому образованию. Это курсы профессиональной подготовки, у которых крайне практичная задача – подготовить человека к работе по конкретной профессии. В такой ситуации обучение становится более направленным: человеку не преподаётся ничего лишнего, а только необходимые знания, поэтому весь процесс идёт быстрее.

 

В вузе постсоветского периода очень слабо представлена программа обучения аспирантуры, которая имеет определенные контрольные точки в виде сдачи кандидатского минимума, но не обилия программ в области PhD. Наращивание программ магистратуры и аспирантуры на английском языке могло бы повысить количество мобильных студентов.

 

В целом англоязычные курсы в постсоветских вузах для магистров и бакалавров не должны прерываться на протяжении обучения, необходимо развивать мультидисциплинарность в рамках связки «техническая дисциплина – английский язык» и постоянно эту схему форсировать, совершенствовать, развивать такие формы взаимодействия, как «великий диалог и вечный текст», обращаясь к трудам великих ученых. Необходимо добиться четкого имбридинга в количестве не менее 50 % набираемых магистров, которые будут приходить из других вузов и таким образом опять же увеличивать междисциплинарность. Это основные проблемы, которые стоят перед ГУАП и на которые необходимо обратить внимание для более прорывной стратегии. В частности, эта стратегия, десятками лет отработанная в Кембридже, представлена на слайде профессора А. В. Щербенка (рисунок 1) [см.: 7; 9].

 

коллоквиум

Рисунок 1 – Структура программы элитного бакалавриата в передовых университетах Европы и США (из лекции А. В. Щербенка).

 

Из курса П. Г. Щедровицкого «Инженерное мышление» следует, что «только когда хронотоп лидерства совпадает со сменой платформы технологий, происходит промышленная революция». Итогом построения новой платформы технологий является рывок в экономических показателях [см.: 1]. Таким образом, университет нового типа требует не только современных образовательных программ, материального и кадрового обеспечения исследовательской и образовательной деятельности, он должен иметь постоянное совпадение хронотопа лидерства со сменой платформы технологий. Для эффективного функционирования современного вуза необходима система управления, направленная на постоянное развитие инновационной деятельности, позволяющей на практике реализовать глобально конкурентоспособные образовательные и исследовательские программы. Исследование организационной структуры ведущих мировых технических университетов указывает на то, что их система управления характеризуется рядом общих признаков.

1) Высокая степень автономии, отсутствие государственного вмешательства в управление университетом.

2) Наличие внешнего стейкхолдера, представленного, помимо ответственного министерства, индустрией, бизнес-сообществом, а также различными общественными организациями.

3) Высокая доля государственных средств, получаемых бюджетом университета косвенным образом: посредством системы грантов, путем участия в различных государственных программах развития.

4) Профессионализация административного управления, планирование и управление бюджетом на основе показателей эффективности и продуктивности.

5) Децентрализация управления в университете и высокая степень финансовой независимости структурных подразделений.

6) Сохранение академических свобод, обеспеченное высокой степенью независимости академического персонала в академических вопросах.

7) Наличие эффективной системы принятия решений, основанной на сочетании сильной исполнительной власти и учета мнения экспертных групп, прежде всего академического персонала.

 

Таким образом, можно констатировать, что наиболее конкурентоспособными окажутся те университеты, которые в процессе корпоратизации, диктуемой потребностями рынка и тенденциями общественного развития, сумеют сохранить академический характер своей организации.

 

Список литературы

1. Щедровицкий П. Г. Университеты и система обращения знаний. – URL: http://ftp-www.bsu.edu.ru/Skolkovo/П.Г. Щедровицкий – Университеты и система обращения знаний.pdf (дата обращения 01.09.2021)

2. Лидин К. Л., Меерович М. Г., Малько А. В. Бинарная логика и социалистический город // Проект Байкал. – 2021. – Т. 18. – № 68. – С. 46–49.

3. Меерович М. Г. СССР как мегапроект // Советский проект. 1917–1930-е гг.: этапы и механизмы реализации. Сборник научных трудов. – Екатеринбург: Издательство Уральского федерального университета, 2018. – С. 28–39.

4. Щербенок А. В. Как трансформировать университет // Университетское управление: практика и анализ. – 2018. – Т. 22. – № 6. – С. 5–7.

5. Арбузов С. С., Епифанцев К. В. Использование подкастов при обучении студентов технического вуза // Педагогическое образование в России. – 2020. – № 2. – С. 141–147.

6. Власов А. А., Власова Н. А., Епифанцев К. В., Жуков С. В. Интеграция производства в образовательные программы вузов горного профиля – необходимость в современных экономических и экологических условиях // Горный информационно-аналитический бюллетень (научно-технический журнал). – 2011. – № S2. – С. 241–251.

7. Щербенок А. В. Элитный бакалавриат // SKOLKOVO Online – YouTube. – URL: https://youtu.be/Rp7HRxTjjHs (дата обращения 01.09.2021).

8. Свердлов М. Будущее образования: нано-дипломы, бизнес как вуз и искусственный интеллект как тьютор. – URL: https://vc.ru/u/384286-misha-sverdlov/201553-budushchee-obrazovaniya-nano-diplomy-biznes-kak-vuz-i-iskusstvennyy-intellekt-kak-tyutor (дата обращения 01.09.2021).

9. Соколов М. М., Волохонский В. Л. Политическая экономия российского вуза // Отечественные записки. – 2013. – № 4(55). – С. 31–48.

 

References

1. Schedrovitsky P. G. Universities and the System of Circulation of Knowledge [Universitety i sistema obrascheniya znaniy]. Available at: http://ftp-www.bsu.edu.ru/Skolkovo/П.Г. Щедровицкий – Университеты и система обращения знаний.pdf (accessed 01 September 2021).

2. Lidin K. L., Meerovich M. G., Malko A. V. Binary Logic and SocialistCity [Binarnaya logica i sotsialistichiskiy gorod]. Proekt Baykal (Project Baikal), 2021, vol. 18, no. 68, pp. 46–49.

3. Meerovich M. G. USSR as a Megaproject [SSSR kak megaproekt]. Sovetskiy proekt. 1917–1930-e gg.: etapy i mekhanizmy realizatsii. Sbornik nauchnykh trudov (Soviet Project. 1917–1930-s: Stages and Mechanisms of Implementation. Collected Scientific Works). Ekaterinburg: Izdatelstvo Uralskogo federalnogo universiteta, 2018, pp. 28–39.

4. Shcherbenok A. V. How to Transform the University [Kak transformirovat universitet]. Universitetskoe upravlenie: praktika i analiz (University Management: Practice and Analysis), 2018, vol. 22, no. 6, pp. 5–7.

5. Arbuzov S. S., Epifantsev K. V. The Use of Podcasts in Teaching Students of a TechnicalUniversity [Ispolzovanie podkastov pri obuchenii studentov technicheskogo vuza]. Pedagogicheskoe obrazovanie v Rossii (Pedagogical Education in Russia), 2020, no. 2, pp. 141–147.

6. Vlasov A. A., Vlasova N. A., Epifantsev K. V. Zhukov S. V. Integration of Production into Educational Programs of Higher Educational Institutions of a Mining Profile – a Necessity in Modern Economic and Environmental Conditions [Integratsiya proizvodstva v obrazovatelnye programmy vuzov gornogo profilya – neobkhodimost v sovremennykh ekonomicheskikh i ekologicheskikh usloviyakh]. Gornyy informatsionno-analiticheskiy byulleten (nauchno-tekhnicheskyj zhurnal) (Mining Informational and Analytical Bulletin (Scientific and Technical Journal)), 2011, no. S2, pp. 241–251.

7. Scherbenok A. V. Elite Baccalaureate [Elitnyy bakalavriat]. Available at: https://youtu.be/Rp7HRxTjjHs (accessed 01 September 2021).

8. Sverdlov M. The Future of Education: Nano-diplomas, Business as a University, and Artificial Intelligence as a Tutor [Buduschee obrazovaniya: nano-diplomy, biznes kak vuz i iskusstvennyy intellekt kak tyutor]. Available at: https://vc.ru/u/384286-misha-sverdlov/201553-budushchee-obrazovaniya-nano-diplomy-biznes-kak-vuz-i-iskusstvennyy-intellekt-kak-tyutor (accessed 01 September 2021).

9. Sokolov M. M, Volokhonsky V. L. Political Economy of a RussianUniversity [Politicheskaya ekonomiya rossijskogo vuza]. Otechestvennye zapiski (Notes of the Fatherland), 2013, no. 4(55), pp. 31–48.

 
Ссылка на статью:
Епифанцев К. В. Проблемы развития российских инженерных вузов в условиях четырех промышленных революций // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 4. – С. 52–62. URL: http://fikio.ru/?p=4859.
 

© Епифанцев К. В., 2021

УДК 316.4

 

Автор выражает благодарность своему научному консультанту, доктору социологических наук, профессору В. Б. Звоновскому (СГЭУ, Самара) за всестороннюю поддержку, оказанную в ходе написания данной работы, мудрые советы и конструктивную критику. Без него эта статья не появилась бы или была бы совсем иной.

 

Ходыкин Александр Владимирович – Фонд социальных исследований, аналитический отдел, социолог, кандидат социологических наук, Самара, Россия.

Email: khodykin8@gmail.com

SPIN: 3376-6682

Researcher ID: AAB-8675-2020

ORCID: 0000-0003-0230-5775

Scopus ID: 57215436300

Авторское резюме

Состояние вопроса: Развитие систем дистанционной передачи информации трансформирует пространственные характеристики коммуникации, действия и присутствия человека в мире. Развитие данных систем делает определение локализации действия проблематичным. Теоретические ресурсы для решения возникающих проблем автор находит в акторно-сетевой теории, которая с помощью понятия сети объясняет распределение действия в физическом пространстве, занимаемом данной сетью. Пространственная организация деятельности сетей проанализирована на основе теоретико-методологических ресурсов теории сетевого общества Мануэля Кастельса.

Результаты: Акторно-сетевая теория позволяет описать утрату локальности действия и его распределение в физическом пространстве при помощи комплексных сетей. Предложено понятие «комплексное социальное пространство», которое определяется как сеть взаимодействующих акторов различной природы, которые могут быть физически удалены друг от друга на большие расстояния и действие которых распределено в физическом пространстве, занимаемом сетью.

Выводы: Метафора сети позволяет объяснить возникновение «новых» комплексных социальных пространств (виртуальное, коммуникационное), трансформацию «старых» социальных пространств (вроде публичного пространства) и их превращение в комплексные социальные пространства.

 

Ключевые слова: комплексные социальные пространства; акторно-сетевая теория; комплексность.

 

The Transformation of Spatiality and the Emergence of Complex Social Spaces

 

Khodykin Alexander Vladimirovich – Samara Social Research Institute, Analytical Department, Sociologist, PhD in Sociology, Samara, Russia.

Email: khodykin8@gmail.com

Abstract

Background: The development of remote information transmission systems transforms the spatial characteristics of human communication, action and presence in the world. The development of these systems makes determining the localization of an action problematic. The author finds theoretical resources for solving emerging problems in the actor-network theory, which uses the concept of a network to explain the distribution of action in the physical space occupied by this network. The spatial organization of network activity is analyzed based on theoretical and methodological resources of Manuel Castells’ theory of the network society.

Results: Actor-network theory allows us to describe the loss of locality of an action and its distribution in physical space using complex networks. The concept of “complex social space” is proposed. It is defined as a network of interacting actors of different nature that can be physically removed from each other over long distances and whose action is distributed in the physical space occupied by the network.

Conclusion: The metaphor of the network makes it possible to explain the emergence of “new” complex social spaces (virtual, communicative), the transformation of “old” social spaces (e.g. public space) and their transformation into complex social spaces.

 

Keywords: complex social spaces; actor-network theory; complexity.

 

Тема пространства начинает разрабатываться представителями социальных наук ещё в конце XIX века, однако должное внимание ей стали уделять только в XX веке на Западе и в начале XXI века в России. На фронтир социальной философии эту тему выводит Рудольф Карнап, инкорпорировавший социальное пространство в философский тезаурус и предложивший ставшую знаменитой классификацию пространства. Карнап различал формальное пространство (пространство соотношений чисел, цветов, степеней родства и других «непространственных» в обыденном понимании вещей), пространство созерцания (соотношение линий, площадей, геометрических фигур и других «пространственных» в обыденном понимании вещей), и физическое пространство (пространство интерпретируемых человеком соотношений мест расположения материальных объектов) [см.: 1, с. 5–6]. Ключевым российским социальным теоретиком, исследовавшим тему пространства, можно считать нашего современника А. Ф. Филиппова, разделившего определения пространства в собственном, обобщённом и метафорическом смыслах [см.: 2; 3, с. 50].

 

Классики мировой социологии также не обходят стороной проблему пространства. Георг Зиммель трактует пространство как характеристику соприсутствия людей или социальных групп в мире [см.: 4; 5]. Телесное соприсутствие людей в определённом месте, как и географическая характеристика этого места, способно влиять на формирование этими людьми сообщества. Пространство, время, число и дистанция являются ключевыми характеристиками социальной геометрии Зиммеля [см.: 6, с. 303–307]. Занимаемое человеком место способно определить его социальный статус, связи с окружающим миром и уровень влияния на социальные процессы. Теория структурации Энтони Гидденса рассматривает пространство как форму, в которой осуществляются социальные практики. Для их описания социолог изучает проблему мест, локальностей, центра, периферии и т. д. Автор обращается к социальной географии с целью изучения влияния пространства на воспроизводимые в нём практики [см.: 7, с. 182–199].

 

Заслуживает внимания проект социальной географии, предложенный Бенно Верленом, который акцентировал внимание на изучении действия и материальности действующего субъекта, объясняющейся, как минимум, наличием у субъекта пространственно протяжённого тела. Верлен определяет пространство как обеспечивающую возможность для деятельности систему координат: пространство – это не эмпирическое, но формальное и классификаторское понятие. Это система координат для физических составляющих действия и обозначение для проблем и возможностей, относящихся к исполнению действия в физическом мире [см.: 8, с. 34]. Таким образом, пространство становится формой, вмещающей материальных акторов и дающей им возможность действовать. Пространство и материальные объекты актуализируются лишь в контексте осуществляемого субъектом действия.

 

Исследованию связи физического и социального понимания пространства в социальных науках уделено значительно меньше внимания. Однако имеются некоторые работы, посвящённые данной тематике. В. Б. Звоновский разделяет (1) пространство как логический конструкт, созданный подобно математическому пространству, то есть как абстракция реальных позиций и диспозиций социальных субъектов и связей между ними и (2) физическое пространство (местность, территория и т. п. в их естественнонаучном понимании) [см.: 9, с. 8]. В зависимости от связи с физическим пространством социальное пространство может быть определено как метафора статусных диспозиций индивидов в сообществах; результат взаимовлияния статусных диспозиций членов сообщества и материальных объектов, ими создаваемых; отражение социальных отношений в комплексе созданных данным сообществом материальных объектов; активная сила, создающая социальные отношения [см.: 10, с. 286].

 

Представленный корпус работ позволяет считать проблему пространства довольно подробно разработанной в социальных науках. Однако стремительное развитие информационных технологий поставило перед учёными некоторые важные вопросы, по сей день не находящие ответов в социальной теории [см.: 11]. Эти вопросы лежат в плоскости связи физического и социального пространств. Распространение уже в первой половине XX века систем дистанционной передачи информации (телефон, телеграф, телевидение и т. п.) привело к появлению теоретической проблемы пространственной локализации действия. Если в прежние времена каждое действие имело чёткие пространственные координаты, то теперь не так просто ответить на вопрос: «Где происходит действие?» Если раньше люди разговаривали, сидя на лавочке в парке, локализация действия была понятной. При разговоре по телефону социальное действие (общение) делокализуется и значительно распространяется в физическом пространстве. С появлением Интернета этот процесс ещё больше усложняется. При общении по «Скайпу» в каком месте происходит действие? В каждом из мест нахождения собеседников? В местах расположения серверов? На вышках мобильной связи?

 

Разрушение географической локализации коммуникаций приводит к появлению у нагруженных социальными действиями физических пространств метафорических значений. В результате появляются «новые» социальные пространства со сложно определимой локализацией: пространство коммуникации, пространство повседневности, пространство отношений и, наконец, виртуальное пространство. Материальная основа таких новых пространств часто ускользает от внимания исследователей. Так, под виртуальностью учёные из Института философии РАН понимают «объект или состояние, которые реально не существуют, но могут возникнуть при определенных условиях» [12]. Виртуальность связывается с субъективным восприятием и конструированием в сознании образов реальности. Виртуальное пространство – это система виртуальных объектов, под которыми ряд авторов понимают объекты, имеющие неполное существование, проявляющееся в отсутствии пространственной протяжённости и других физических характеристик [см.: 13, с. 23; 14, с. 63–67; 15, с. 1555–1556]. Хотя виртуальное пространство, действительно, состоит из образов и знаковых кодов, его существование основано на материальных объектах. Без компьютеров, экранов мониторов, роутеров и других материальных объектов никакое виртуальное пространство существовать не может. Более того, текст на экране монитора не менее реален, чем тот же текст на страницах книги; картинки на экране в электронном виде принципиально не отличаются от распечатанных картинок. Специфика виртуального пространства состоит в том, что его основной целью является создание образов в человеческом сознании. Но это не отменяет материальных оснований виртуальных объектов и виртуального пространства в целом.

 

Поворот к материальному в социальных науках призывает исследователей не упускать из виду материальных основ нематериальных сущностей. Согласно современному варианту акторно-сетевой теории (АСТ) и материальные объекты, и нематериальные сущности являются акторами, образующими действующие сети, в которых распределено действие [см.: 16; 17]. Сети – это формообразующий элемент АСТ, структурирующий отношения между людьми и не-человеками, между материальными и нематериальными сущностями, однако пребывающий при этом в постоянном движении и динамично изменяющийся. Метафора сети в данном случае задействует пространственное воображение читателя, что позволяет наиболее точно передать ему специфику соотношения и взаимодействия акторов [см.: 18, с. 63]. Метафорически понимаемое пространство играет ту же роль. Таким образом, в контексте АСТ наши «новые» пространства (пространство коммуникации, виртуальное пространство и т. п.) являются метафорами, позволяющими описать утрату локальности действия и его распределение в физическом пространстве, и могут быть определены как комплексные сети, которые с помощью передачи закодированной в знаковых системах информации на дальние расстояния делают возможным распределение действия в физическом пространстве. Комплексность сетей определяется по наличию в них акторов, физически удалённых друг от друга на большие расстояния, и пересечений с другими сетями, а также по распределению действия между акторами, удалёнными друг от друга в физическом пространстве.

 

В современном мире появляется всё больше комплексных социальных пространств. Комплексное социальное пространство – это сеть взаимодействующих акторов различной природы, которые могут быть физически удалены друг от друга на большие расстояния и действие которых распределено в физическом пространстве, занимаемом сетью. Примерами комплексных социальных пространств становятся как охарактеризованные нами «новые» пространства (коммуникационное, виртуальное), так и социальные пространства, непосредственно с ними связанные. Например, публичное пространство, которое раньше всегда было местом локализации действия (агора в греческом полисе, улица города, площадь и т. д.), теперь (после появления систем дистанционной передачи информации) таковым является отнюдь не всегда (социальные сети, телепередачи и т. д.). Комплексность пространств предполагает утрату в них следующих локализаций в физическом пространстве.

 

1. Утрата локализации коммуникации, которая охарактеризована выше: Интернет, телефонная связь, телевидение и т. д.

 

2. Утрата локализации действия. Проблемы разрыва места и субъекта действия лучше всего охарактеризованы в рецензии В. С. Вахштайна на работу Мануэля Деланда «Война в эпоху разумных машин». Ссылаясь на журналистское расследование Мэтью Пауэрса, Вахштайн рассматривает такие разрывы на примере работы лётчиков, управляющих с территории США деятельностью беспилотных летательных аппаратов на Ближнем Востоке [см.: 19, с. 278]. Где в таком случае локализуется действие? В США? На Ближнем Востоке? Или где-то между ними? В контексте АСТ можно ответить, что действие распределено по сети комплексного пространства современных военных действий, в котором акторы распределены по территории США и территориям ближневосточных государств. Ситуация в данном случае усложняется ещё и разрывом субъекта действия. Возникает вопрос: «Кто совершает действие?» Американский военный в США, беспилотник на Ближнем Востоке, или вся сеть акторов? К таким неопределённостям оказались не готовы и сами американские военные. Пауэрс выяснил, что степень эмоционального выгорания среди операторов беспилотников оказывается значительно выше, чем у военных лётчиков, самостоятельно выполняющих боевые вылеты [см.: 20]. Проблему множественности субъекта действия АСТ предлагает решать при помощи той же модели сети. В АСТ действуют сети, а само действие становится их распределённым свойством. Аннмари Мол и Марианна Де Лаэт исследовали работу сети на примере зимбабвийского втулочного насоса, являющегося частью действующей сети, пространственно выходящей далеко за пределы Зимбабве [см.: 21].

 

3. Утрата дихотомичной локализации близкого и далёкого. Данная тема является центральной в эссе Мартина Хайдеггера «Вещь». Хайдеггер актуализирует проблему сжимания пространственных и временных дистанций: «Куда раньше человек добирался неделями и месяцами, туда теперь он попадает на летающей машине за ночь. <…> Далекие становища древнейших культур фильм показывает так, словно они прямо сейчас расположились посреди людной площади» [22, с. 237]. Философ ставит проблему деструкции дальнего, так как всё, что раньше было удалено от нас в пространстве и времени, теперь становится достижимо с меньшими затратами. Утрата дальнего, по Хайдеггеру, приводит и к утрате ближнего, ибо без дальнего не может быть и ближнего. Применительно к обществу это означает, что социальные связи в «ближних» сообществах ослабевают, так как в них утрачивается необходимость, ведь в условиях доступности «дальнего» оно начинает конкурировать с «ближним», которое часто проигрывает конкуренцию. Утрата локальностей близкого и далёкого приводит к расширению пространства присутствия человека в мире. В комплексном социальном пространстве человек может присутствовать сразу в нескольких местах, географически удалённых друг от друга: например, участвуя в видеоконференции, спикер взаимодействует сразу с несколькими слушателями в разных точках мира и присутствует на экранах компьютеров каждого из них. Имеющиеся у человека социальные контакты также начинают покрывать значительно большие расстояния: наличие друзей в разных странах мира стало для современного человека нормой.

 

Метафора сети приобрела широкое распространение в работах, исследующих глобализацию и глобальную трансформацию информационного общества. Наибольшую известность получил проведённый Мануэлем Кастельсом анализ формирования и трансформации возникших в нем глобальных сетей. Метафора сети стала для теории Кастельса ключевой метафорой, схватывающей суть социальной структуры информационного общества, предполагающей единство глобализации и децентрализации. Гибкость и инновационность производства становятся основами конкурентоспособности предприятий и роста сетевой экономики. Теория пространства Кастельса предлагает новый пространственно-временной континуум социального и определяет пространство как кристаллизованное время, поскольку «пространство является материальной опорой социальных практик разделения времени» [23, с. 385]. Пространство объединяет и локализует одновременно осуществляемые практики, организуя социальную реальность. Для описания новой пространственной локализации географически разделённых сетевых взаимодействий Кастельс вводит метафору потоков, которой он описывает форму организации повторяющихся последовательностей взаимодействий между физически локализованными в разных местах акторами одной сети. «Пространство потоков есть материальная организация социальных практик в разделённом времени, работающих через потоки» [23, с. 386].

 

Кастельс выделяет три слоя материального воплощения пространства потоков

 

1. Первый слой состоит из цепи электронных импульсов, на которых основано создание и передача информации в современных коммуникационных системах, имеющих определяющее значение для современного сетевого общества.

 

2. Второй слой составляют узлы и коммуникационные центры. В них географически локализуются ключевые производства, центры притяжения лучших в своих отраслях специалистов, места разработки и внедрения новых технологий, центры мировой торговли и т. п. В качестве примеров таких центров можно привести Кремниевую долину для IT-индустрии, фабрики компании «Taiwan Semiconductor Manufacturing Company» для рынка микросхем или Суэцкий канал для мировой торговли.

 

3. Третий слой включает в себя размещение управленческих элит и центров принятия решений. Кастельс выделяет две тенденции пространственной локализации элит в информационном обществе: 1) сегрегация глобальной элиты (отделение её от всех остальных) и 2) унификация символического окружения элит (их стиля жизни, предпочтений, символов статуса и т. п.). Материальным воплощением социального неравенства становится социопространственная фрагментация в терминологии Кастельса, то есть физическое конструирование социальной дистанции, отделяющей элиты от всех остальных. Примеры тому: богатые районы, элитарные учебные заведения, места для VIP-отдыха и т. п. Тема воплощения социального неравенства в физическом пространстве довольно подробно исследована в современных социальных науках: пожалуй, наиболее известные работы на данную тему написаны Пьером Бурдьё [см.: 24] и Джоном Урри [см.: 25].

 

Пространство потоков можно рассматривать как форму организации комплексных социальных пространств. Хотя оно не объясняет топологическую комплексность социальных действий, а только характеризует трансформацию их организации (переход от традиционного пространства мест к пространству потоков), концепция пространства потоков является сильной объяснительной моделью организации социального взаимодействия в сетевом обществе.

 

Развитие систем дистанционной передачи информации трансформирует пространственные характеристики коммуникации, действия и присутствия человека в мире и делает определение их локализаций проблематичным. Теоретические ресурсы для решения возникающих проблем мы находим в акторно-сетевой теории, которая с помощью понятия сети объясняет распределение действия в физическом пространстве, занимаемом данной сетью. Понятие сети позволяет объяснить возникновение «новых» комплексных социальных пространств (виртуальное, коммуникационное), трансформацию «старых» социальных пространств (вроде публичного пространства) и их превращение в комплексные социальные пространства.

 

Библиографический список

1. Carnap R. Ein Beitrag zur Wissenschaftslehre. – Berlin: Verlag von Reuter & Reichard, 1922. – 87 p.

2. Филиппов А. Ф. Теоретические основания социологии пространства. – М.: Канон-Пресс-Ц, 2003. – 237 с.

3. Филиппов А. Ф. Социология пространства. – СПб.: Владимир Даль, 2008. – 285 с.

4. Зиммель Г. Флоренция // Логос. – 2002. – № 3. – С. 1–10.

5. Зиммель Г. Мост и дверь // Социология власти. – 2013. – № 3. – С. 145–150.

6. Кравченко С. А. Социология. Классические теории через призму социологического воображения. – М.: Юрайт, 2014. – 631 с.

7. Гидденс Э. Устроение общества. Очерк теории структурации. – М.: Академический проект, 2003. – 525 с.

8. Верлен Б. Общество, действие и пространство. Альтернативная социальная география / Пер. с англ. С. П. Баньковской // Социологическое обозрение. Том 1. – 2001. – № 2. – С. 26–47.

9. Звоновский В. Б. Социология пространства повседневности: монография. – Самара: Самарский университет, 2009. – 166 с.

10. Ходыкин А. В. Систематизация трактовок взаимосвязи физического и социального пространств в социологических теориях // Будущее социологического знания и вызовы социальных трансформаций (к 90-летию со дня рождения В. А. Ядова). Международная научная конференция (Москва, 28–30 ноября 2019 г.). Сборник материалов / Отв. ред. М. К. Горшков; ФНИСЦ РАН. – М.: ФНИСЦ РАН, 2019. – С. 285–290.

11. Кин Д. Демократия и декаданс медиа / пер. с англ. Дмитрия Кралечкина. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2015. – 308 с.

12. Рузавин Г. И. Виртуальность // Новая философская энциклопедия. Т. 1 / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин. – 2-е изд., испр. и допол. – М.: Мысль, 2010. – С. 404.

13. Силаева В. П. Об использовании понятия «Виртуальный» // Социологические исследования. – 2010. – № 8. – С. 19–25.

14. Хоружий С. С. Род или не род? Заметки к онтологии виртуальности // Вопросы философии. – 1997. – № 6. – С. 56–74.

15. Леушкин Р. В. Виртуальный объект как проблема конструктивного реализма // Фундаментальные исследования. – 2014. – № 6 (часть 7). – С. 1553–1558.

16. Вахштайн В. С. Пересборка повседневности: беспилотники, лифты и проект ПкМ-1 // Логос. – 2017. – № 2 (117). – С. 1–48.

17. Ло Дж. Объекты и пространства // Социологическое обозрение. – Т. 5. – 2006. – № 1. – С. 30–42.

18. Ходыкин А. В. Освоение космоса как социологическая проблема // Социологическое обозрение. – 2019. – № 4. – С. 47–73. DOI: 10.17323/1728-192x-2019-4-47-73.

19. Вахштайн В. С. WTS: War, Technology and Society Рецензия на книгу: «Деланда М. Война в эпоху разумных машин. – М.: Кабинетный ученый, 2015» // Социология власти. – 2015. – № 1. – С. 278–294.

20. Powers M. Confessions of a Drone Warrior // GQ. – October 22. – 2013. – Режим доступа: https://www.gq.com/story/drone-uav-pilot-assassination (дата обращения: 19.10.2021).

21. Мол А., Лаэт М. Зимбабвийский втулочный насос: механика текучей технологии // Логос. – 2017. – № 2. – С. 171–232.

22. Хайдеггер М. Вещь // Время и бытие: Статьи и выступления / сост., пер. В. В. Бибихина. – М.: Республика, 1993. – 447 с.

23. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / Пер. с англ. под науч. ред. О. И. Шкаратана. – М.: ГУ ВШЭ, 2000. – 608 с.

24. Бурдьё П. Социология социального пространства / Пер. с франц. отв. ред. перевода Н. А. Шматко. – М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007. – 288 с.

25. Урри Дж. Как выглядит будущее? / Пер. с англ. А. Матвеенко. – М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018. – 320 с.

 

References

1. Carnap R. Ein Beitrag zur Wissenschaftslehre [A Contribution to Science]. Berlin: Verlag von Reuter & Reichard, 1922, 87 p.

2. Filippov A. F. Theoretical Foundations of the Sociology of Space [Teoreticheskie Osnovaniya Sotsiologii Prostranstva]. M.: Canon-Press-Ts, 2003, 237 p.

3. Filippov A. F. Sociology of Space [Sotsiologiya Prostranstva]. St. Petersburg: Vladimir Dal, 2008, 285 p.

4. Simmel G. Florence [Florentsiya]. Logos (Logos), 2002, no. 3, pp. 1–10.

5. Simmel G. Bridge and Door [Most i Dver]. Sotsiologiya Vlasti (Sociology of Power), 2013, no. 3, pp. 145–150.

6. Kravchenko S. A. Sociology. Classical Theories Through the Prism of Sociological Imagination [Sotsiologiya. Klassicheskie Teorii Cherez Prizmu Sotsiologicheskogo Voobrazheniya]. Moscow: Yurayt, 2014, 631 p.

7. Giddens E. The Constitution of Society: Outline of the Theory of Structuration [Ustroenie Obschestva. Ocherk Teorii Strukturatsii]. Moscow: Akademicheskiy Proect, 2003, 525 p.

8. Verlaine B. Society, Action and Space. Alternative Human Geography [Obschestvo, Deystvie i Prostranstvo. Alternativnaya Sotsialnaya Geografiya]. Sotsiologicheskoe Obozrenie. Tom 1 (Sociological Review. Vol. 1), 2001, no. 2, pp. 26–47.

9. Zvonovsky V. B. Sociology of the Space of Everyday Life [Sotsiologiya Prostranstva Povsednevnosti]. Samara: Samarskiy Universitet, 2009, 166 p.

10. Khodykin A. V. Systematization of Interpretations of the Relationship between Physical and Social Spaces in Sociological Theories [Sistematizatsiya Traktovok Vzaimosvyazi Fizicheskogo i Sotsialnogo Prostranstv v Sotsiologicheskikh Teoriyakh]. Buduschee Sotsiologicheskogo Znaniya i Vyzovy Sotsialnykh Transformatsiy (k 90-letiyu so Dnya Rozhdeniya V. A. Yadova). Mezhdunarodnaya Nauchnaya Konferentsiya (Moskva, 28-30 Noyabrya 2019 g.). Sbornik Materialov (The Future of Sociological Knowledge and Challenges of Social Transformations (to the 90th Anniversary of the Birth of V. A. Yadov). International Scientific Conference (Moscow, November 28–30, 2019). Collected Materials). Moscow: FNISTC RAS, 2019, pp. 285–290.

11. Kin D. Democracy and Media Decadence [Demokratiya i Dekadans Media]. Moscow: Izdatelskiy dom Vysshey shkoly ekonomiki, 2015, 308 p.

12. Ruzavin G. I., Stepin V. S. (Ed.) Virtuality [Virtualnost]. Novaya Filosofskaya Entsiklopediya (New Philosophical Encyclopedia). Moscow: Mysl, 2010, p. 404.

13. Silaeva V. P. On the Use of the Concept of “Virtual” [Ob Ispolzovanii Ponyatiya “Virtualnyi”]. Sotsiologicheskie Issledovaniya (Sociological Studies), 2010, no. 8, pp. 19–25.

14. Khoruzhiy S. S. Genus or Non-Genus? Notes to the Ontology of Virtuality [Rod Ili ne Rod? Zametki k Ontologii Virtualnosti]. Voprosy Filosofii (Questions of Philosophy), 1997, no. 6, pp. 56–74.

15. Leushkin R. V. Virtual Object as a Problem of Constructive Realism [Virtualnyy Obekt kak Problema Konstruktivnogo Realizma]. Fundamentalnye Issledovaniya (Fundamental Research), 2014, no. 6 (Part 7), pp. 1553–1558.

16. Vakhstayn V. S. Reassembly of Everyday Life: Drones, Elevators and the PkM-1 Project [Peresborka Povsednevnosti: Bespilotniki, Lifty i Proekt PkM-1]. Logos (Logos), 2017, № 2 (117), pp. 1–48.

17. Law J. Objects and Spaces [Obekty i Prostranstva]. Sotsiologicheskoe Obozrenie (Russian Sociological Review), vol. 5, 2006, no. 1, pp. 30–42.

18. Khodykin A. V. Space Exploration as a Sociological Problem [Osvoenie Kosmosa kak Sotsiologicheskaya Problema]. Sotsiologicheskoe Obozrenie (Russian Sociological Review), 2019, no. 4, pp. 47–73. DOI: 10.17323/1728-192x-2019-4-47-73.

19. Vakhstayn V. S. WTS: War, Technology and Society. Book Review: “Delanda M. War in the Era of Intelligent Machines. M.: Cabinet Scientist, 2015”. Sotsiologiya Vlasti (Sociology of Power), 2015, no. 1, pp. 278–294.

20. Powers M. Confessions of a Drone Warrior. GQ, 2013, October 22, 2013. Available at: https://www.gq.com/story/drone-uav-pilot-assassination (accessed: 19 October 2021).

21. De Laet M., Mol A. Zimbabwe Bush Pump: Mechanics of a Fluid Technology [Zimbabviyskiy vtulochnyy nasos: mekhanika tekuchey tekhnologii]. Logos (Logos), 2017, no. 2, pp. 171–232.

22. Heidegger M. The Thing [Vesch]. Vremya i Bytie: Stati i Vystupleniya (Time and Being: Articles and Speeches). Moscow: Respublika, 1993, 447 p.

23. Castells M. The Information Age: Economy, Society, and Culture [Informatsionnaya Epokha: Ekonomika, Obschestvo i Kultura]. Moscow: GU VShE, 2000, 608 p.

24. Bourdieu P. Sociology of Social Space [Sotsiologiya Sotsialnogo Prostranstva]. Moscow: Institut eksperimentalnoy sotsiologii; St. Petersburg: Aleteya, 2007, 288 p.

25. Urry J. What Is the Future? [Kak Vyglyadit Buduschee?]. Moscow: “Delo” RANKhiGS, 2018, 320 p.

 
Ссылка на статью:
Ходыкин А. В. Трансформация пространственности и появление комплексных социальных пространств // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 4. – С. 41–51. URL: http://fikio.ru/?p=4856.

 

© Ходыкин А. В., 2021

УДК 141.21; 159.964.2

 

Андреева Юлия Владимировна – Башкирский институт социальных технологий (филиал) ОУП ВО «Академия труда и социальных отношений», кафедра политологии, истории и гражданского права, доцент, кандидат педагогических наук, Уфа, Россия.

Email: andreeva_u_v@insto.ru

SPIN: 3581-7400

Авторское резюме

Цель исследования: В философии экзистенциального анализа широко известна позитивная психотерапия Виктора Франкла, названная им логотерапией (лечение смыслом). Данная статья имеет целью проследить эволюцию взглядов В. Франкла на страдание, которое в случае его позитивного переосмысления способно раскрыть перед человеком смыслы и знания, а также способы его преодоления. Трагический оптимизм в рамках данной теории – это способность человека самостоятельно, своими силами преодолеть страдания путем выявления собственных ресурсов и обнаружения жизненных возможностей и смыслов как перспектив личностного развития. Такой оптимизм парадоксален.

Результаты: Принципиальное отличие венской школы В. Франкла от психоанализа З. Фрейда состоит в том, что первый предлагал изучить высоты личности, а не ее глубины. До Франкла психологи стремились помочь человеку в его трудностях, исследуя глубины подсознания, а В. Франкл настоял на раскрытии потенциала человека и исследовании его духовно-личностных высот. За основу логотерапии был взят курс на изучение достоинств и сильных сторон личности, а не на анализ комплексов или низменных страстей. В центре позитивной психотерапии В. Франкла был человек такой, каким он мог бы стать. В своей знаменитой речи 1972 года Виктор Франкл приводил пример того, что о человеке следовало бы думать чуть лучше, тогда он проявит себя тем, кем может стать. Поэтому не следует лишать человека его значения, а его действия – смысла. Вот эта способность человека быть лучше (от лат. «optimum» – наилучший) и составляет основу эвристического (осознанного) оптимизма В. Франкла. В позитивных оценках негативных реалий жизни Виктором Франклом формируются методика преодоления жизненных трудностей; основы воспитания осознанного оптимизма; основы формирования сильной личности, способной путем опоры на добродетели, на свои ценности и нравственные ориентиры преодолеть трудности на пути к успеху.

Выводы: Осознанный оптимизм выступает в концепции В. Франкла как духовная стойкость, как нравственная свобода и способность обрести позитивный смысл в страдании, точнее в его преодолении путем возможностей разума. Такой разумный оптимизм строится на осознанном отношении к трудностям и на системе психотехник.

 

Ключевые слова: оптимизм; философия; ноэтический (осознанный) оптимизм; трагический оптимизм; разум; ответственность; совесть; логотерапия В. Франкла.

 

V. Frankl’s Philosophical Concept of Tragic Optimism (the Method of Conscious Overcoming of Suffering)

 

Andreeva Yulia Vladimirovna – Bashkir Institute of Social Technologies (branch) of the OUP VO “Academy of Labor and Social Relations”, Department of Political Science, History and Civil Law, Associate Professor, PhD (Pedagogy), Ufa, Russia.

Email: andreeva_u_v@insto.ru

Abstract

Purpose of the research: In the philosophy of existential analysis, Viktor Frankl’s positive psychotherapy, which he called logotherapy (meaning treatment), is widely known. The article aim is to trace the evolution of V. Frankl’s views on suffering, which, if positively reconsidered, can reveal to an individual the meanings and knowledge, as well as ways to overcome it. Tragic optimism within the framework of this theory is the ability of an individual to overcome suffering on their own by identifying their own resources and discovering life opportunities and meanings as prospects for personal development. Such optimism is paradoxical.

Results: The fundamental difference between the Viennese school of V. Frankl and psychoanalysis of Z. Freud is that the former proposed to study the heights of the personality, not its depth. Prior to Frankl, psychologists sought to help a person in their difficulties by exploring the depths of the subconscious, and V. Frankl insisted on revealing an individual’s potential and exploring their spiritual and personal heights. Logotherapy was based on the study of the merits and strengths of the individual, and not on the analysis of complexes or base passions. At the center of V. Frankl’s positive psychotherapy was the person that they could be. In his famous speech in 1972, Viktor Frankl gave an example that one should think of a person a little better, and then they would prove themselves as individuals they could be. Therefore, one should not deprive of meaning people and their actions. It is this human ability to be better (from the Latin “optimum” – the best) that constitutes the basis of V. Frankl’s heuristic (conscious) optimism. In the positive assessments of the negative realities of life, Viktor Frankl forms a methodology for overcoming life’s difficulties; the basics of conscious optimism training; the basis for the formation of a strong personality, capable of overcoming difficulties on the way to success by relying on virtues, on their values and moral guidelines.

Conclusion: Conscious optimism appears in V. Frankl’s concept as spiritual fortitude, as moral freedom and the ability to find a positive meaning in suffering, more precisely, in overcoming it through the possibilities of reason. Such reasonable optimism is based on a conscious attitude to difficulties and the system of psychotechnology.

 

Keywords: optimism; philosophy; noetic (conscious) optimism; tragic optimism; intelligence; responsibility; conscience; V. Frankl’s logotherapy.

 

Если дела плохи, то они могут, кстати, стать ещё хуже,

если мы не будем делать всё то, что в наших силах, чтобы улучшить их.

(Виктор Франкл)

 

Любовь к себе – это отправная точка развития человека, которому хватает

мужества взять на себя ответственность за свое существование

(В. Франкл)

 

Начиная с марта 2020 года пандемия коронавируса стала одной из самых актуальных проблем человечества. Рост заболеваемости коронавирусной инфекцией привел к ряду сложностей в укладе общественной жизни: сокращению социальных контактов, социальной дистанции и растущей вместе с тем психологической напряженности. Научное сообщество оказалось перед необходимостью поиска новых исследовательских направлений и психотерапевтических практик, способных вернуть человечеству смысл жизни и найти способы преодоления трудностей.

 

События последнего времени показали зыбкость культурных и нравственных ценностей, а также самого существования человечества. Обращаясь к опыту прошлого можно заметить, что человечество переживало схожие ситуации не один раз. Поиском смысла жизни и ответов на похожие вопросы интересовался в свое время известный австрийский доктор медицины, психолог, невролог, психотерапевт, который прошел несколько концлагерей – Виктор Эмиль Франкл. Парадоксально, но факт: по мнению В. Франкла, в самых трудных обстоятельствах жизни выживают не самые сильные и физически здоровые, а те, кто не утратил веры в себя и смысл жизни.

 

Основные положения своей теории Виктор Франкл сформулировал еще в 1930-х годах, когда общеполитическая ситуация в Вене характеризовалась сменой монархии республикой, поражением Австрии и Германии в Первой мировой войне и Великой депрессией.

 

Методологическую основу для своей теории он нашел в психоаналитических школах З. Фрейда и А. Адлера, но разошелся с ними в вопросе нивелирования человека до существа, руководимого низменными инстинктами – от получения удовольствия до стремления к власти. В. Франкл духовно и личностно вырос из этих концепций и естественнонаучных представлений о человеке, считая, что человеческое существование начинается там, где главенствует возможность выбора, свобода и ответственность, духовность и вера в лучшее.

 

В антропологии Виктора Франкла человек в любой ситуации и в любом состоянии стремится к смыслу, к обоснованию своего существования. В модели В. Франкла человек выступает целостно в трех измерениях: телесном, психическом (в горизонтальной плоскости) и ноэтическом (в вертикальной плоскости).

 

Ноэтическое (от греч. «noos» – разум) – термин, введенный Франклом, который объединяет в себе все три измерения и синтезирует их в единое целое. Вот это последнее можно было бы трактовать как «духовное», но Франкл не приводит его, во избежание трактовки проблемы в теологическом, религиозном аспекте. Автор отмечает, что понятие «духовный» обычно носит в английском языке религиозную окраску, но он предпочитает говорить о ноэтических, в противоположность психическим, феноменах, а также о ноэтическом, в противоположность психическому, измерении [см.: 1, с. 77]. И далее: «То, что мы понимаем как ноэтическое измерение, является антропологическим, а не теологическим» [см.: там же, с. 229].

 

Итак, в своем физическом измерении человек стремится к здоровью и регулирует это стремление потребностями в еде, отдыхе и сне. В своем психическом измерении он пытается избегать напряжения и стремится к гомеостазу, здесь ему нужны удовольствия и ощущения своей витальной силы, эти стремления выражаются в аффектах, эмоциях, настроениях, которые не регулируются свободной волей человека. Но если человек не будет испытывать хотя бы малого психологического напряжения, то он не будет духовно мотивирован, он просто будет почивать на лаврах. В этом смысле страдание, наряду с радостью, не только делает жизнь человека полной и полноценной; не только побуждает его к позитивному действию, направленному на преодоление страдания, но и учит человека справляться с ним, вырабатывать свои пути и методы самосовершенствования и полноценного функционирования.

 

В ноэтическом измерении человек переживает ощущение своей духовной мощи и черпает из нее источник своей мотивации. Ноэтическое измерение – это та внутренняя сила Человека, которая выгодно отличает его от животных и позволяет ему дистанцироваться от переживаний и трудностей, взглянув на себя как бы со стороны. Самому В. Франклу, пережившему четыре концлагеря, такая способность к дистанцированию не раз спасала жизнь.

 

Благодаря качествам ноэтического измерения (интуиции, вдохновению, совести, юмору, любви, кодексу чести, творчеству, свободе выбора и ответственности) человеку открывается возможность управлять собой и своей жизнью, преодолевать трудности и достигать успеха. Ноэтическое измерение находится в динамике и содержит личностные ресурсы для личностного роста и преодоления кризисов, оно создает необходимое напряжение между тем, что достигнуто и тем, что еще предстоит осуществить; напряжение, направленное на осуществление смысла, напряжение, направленное к чему-то вперед и выше, расположенному вовне, отличному от того, что есть в человеке. Такая экзистенциальная трансценденция открывается человеку не в психологическом равновесии и душевном комфорте, а в борьбе.

 

Все три измерения взаимосвязаны (то есть человека нельзя рассматривать по частям): физические лишения, голод и болезни могут захватить человека настолько, что остальные проблемы покажутся ему несущественными. Это, в свою очередь, может послужить источником нравственного конфликта, который проявляет себя во всех измерениях: на физическом уровне – в напряжении мышц, в психическом плане – в неудовольствии, которое может дорасти до депрессии; а на ноэтическом уровне – до отчаяния.

 

Главный смысл позитивной психотерапии В. Франкла – в умении человека находить баланс между своими расходящимися устремлениями. Сам Франкл так выразил эту мысль: «Человек свободен подняться выше плоскости телесных и психических условий своего существования. Тем самым он открывает новое измерение. Человек вступает в сферу ноэтического, в противостояние телесным и психическим феноменам. Он становится способным занимать позицию не только по отношению к миру, но и по отношению к самому себе» [1, с. 11]. И еще: «Не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней». Человек всегда обладает внутренней свободой и у него есть ценность отношения к событиям.

 

Это умение человека дистанцироваться от своего психофизического «Я» выражается в его умении посвятить себя чему-то большему, чем он есть сам, в способности выйти за пределы своего «Я» ради чего-то большего, другими словами – найти высший смысл. Ноэтическое измерение человека характеризуется такими понятиями, как совесть, смысл, свобода и ответственность. В целом ноэтическое измерение – это антропологическое измерение, в котором совесть служит «духовным оком» и основой психологической зоркости, позволяющей человеку, при ее должном развитии, избрать верные пути собственной жизни, соизмеримые с разумом.

 

Такое умение обеспечивает человеку особую внутреннюю позицию, которая проявляется в ситуациях неизбежного страдания и защищает его достоинство от неотвратимых ударов судьбы. Здесь все качества субъекта и свободы воли проявляют себя в полную силу и не позволяют личности сломиться под ударами судьбы, погрязнуть в негативных переживаниях и перестать действовать, чтобы начать жить. Проживание своего ноэтического измерения составляет полноту духовного бытия человека, его трансцендентную экзистенцию.

 

Условно психическое измерение выражается в том, что человек имеет (как проявляет свое внешнее «Я»); а ноэтическое (греч. «noos» – разум) – то, кем он является (как проявляет свое внутреннее, подлинное «Я»). И если в психическом измерении кто-то или что-то управляет человеком, человек стремится к материальным ценностям, к тому, что имеет: власти, статусу, социальному престижу; то в ноэтическом измерении своей жизнью человек управляет сам и стремится к поиску смысла.

 

Пространством для поиска смысла является внутренняя базовая свобода человека, благодаря которой он может ответственно и самостоятельно принимать решения за себя и свою жизнь, пусть даже с некоторым риском ошибиться.

 

Эвристический оптимизм В. Франкла состоит в его представлении том, что человек в ноэтическом измерении сам (а не его инстинкты и реакции, обстоятельства и трудности) определяет свою судьбу: то, как он живет, то, что чувствует, каким будет он сам, каким будет его жизненный путь. Эвристический оптимизм коротко можно выразить в принципе Виктора Франкла: «Не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней». Человеческие возможности не ограничены. Человеческие трудности, детские комплексы не имеют значения, если человек знает свой ресурс, а минусы не мешают реализовывать потенциал и оставаться в плюсе. Таким образом, осознанный оптимизм связан с внутренней свободой, свободой воли, а в некоторых случаях он сам является ею. «У человека можно отнять все, кроме одного – его последней свободы: выбрать свое отношение к любым данным обстоятельствам, выбрать свой собственный путь» [3, с. 18].

 

Самой знаменитой практикой психологического консультирования и психотерапии Виктора Франкла является логотерапия – лечение смыслом – конкретная процедура поиска и обретения смысла своего существования, которая позволяет человеку «выдержать любое как». Сам Виктор Франкл писал: «Человеческое бытие, как я снова и снова подчеркиваю, в своей глубинной основе есть бытие ответственное. Это означает нечто большее, чем просто свободное бытие: в ответственности содержится еще и “зачем” человеческой свободы – то, ради чего человек свободен, за что или против чего он принимает решение» [2, с. 14–15].

 

Логотерапия – способ, который позволяет обнаружить те плюсы, личностные ресурсы, жизненные возможности и смыслы, которые при любых обстоятельствах позволяют человеку преодолевать трудности. При этом чтобы найти плюсы, В. Франкл предложил изучить высоты личности, а не ее глубины. И в этом принципиальное отличие венской школы В. Франкла от психоанализа З. Фрейда. До Франкла психологи стремились помочь человеку в его трудностях, исследуя глубины подсознания, а В. Франкл настоял на раскрытии потенциала человека и исследовании его духовно-личностных высот. И если З. Фрейд был ориентирован на изучение инстинктов и считал, что «человек не хозяин в собственном доме», им управляют инстинкты, то В. Франкл знал, что человек как «Я», как разумное существо ориентирован на ценности и способен сам управлять своей жизнью с помощью высокой ответственности и осознанности. За основу логотерапии был взят курс на изучение достоинств и сильных сторон личности, а не на анализ комплексов или низменных страстей. В центре – человек такой, каким он мог бы стать. В своей знаменитой речи 1972 года Виктор Франкл приводит пример того, как, если бы Вы хотели попасть в цель, то стремились бы чуть выше, так и о человеке следовало бы думать чуть лучше, тогда он проявит себя тем, кем может стать. Оставляя его самим собой, мы делаем человека только хуже. Поэтому не следует лишать человека его значения, а его действия – смысла.

 

Вот эта способность человека быть лучше (от лат. «optimum» – наилучший) и составляет основу эвристического оптимизма. Такая мотивация всегда несет в себе смыслы и работает на развитие и личностный рост.

 

Поскольку часть жизненного опыта Виктора Франкла была приобретена в борьбе и преодолении и построена на его способности выжить, то мы имеем основания утверждать следующее.

 

Во-первых, оптимизм В. Франкла можно назвать трагическим. Он использовал веру в высший смысл, визуализацию лучшего в самых сложных обстоятельствах жизни, интуицию как внутренний голос разума или совести. Трагический оптимизм В. Франкла выступает с позиции наименьшего зла: парадоксальной экзистенциальной веры в то, что даже на пороге смерти найдется спасительный выход.

 

Во-вторых, оптимизм В. Франкла можно назвать ноэтическим (нус – от греч. «разум»): именно разум дан человеку в утешение, во спасение. Позитивное мышление (точнее – позитивный анализ) помогает человеку в самых трудных обстоятельствах жизни.

 

В позитивных оценках негативных реалий жизни Виктором Франклом мы усматриваем методику преодоления жизненных трудностей, основы воспитания осознанного оптимизма, основы формирования сильной личности, способной путем опоры на добродетели, на свои ценности и нравственные ориентиры, преодолеть трудности на пути к успеху.

 

Активизация способностей к самодистанцированию и переживанию своего ноэтического измерения с целью продвижения от избавления от неврозов к обретению жизненных смыслов происходит посредством применения нескольких психотерапевтических техник. Техника парадоксальной интенции (парадоксального намерения) – дабы преодолеть страх, пациенту предлагают совершить действие, которое вызывает страх. Например, тому, кто боится заикаться, предлагают заикаться намеренно. Постепенно человек убеждается в безосновательности своих страхов. Техника построена на том, что в неврозе человек запрещает себе испытывать негативные эмоции, подавляет их, и это приводит к еще большим неврозам. Здесь, в логотерапии, разрешается испытывать переживания «по полной». Техника дерефлексии (противостояние бессмысленной рефлексии, бесцельному самокопанию) мотивирует человека к самоотдаче и переключению внимания от себя и собственных трудностей на другого человека и на то, что он сам может воплотить в окружающем его мире. Применение данных практик, конечно, ограничено конкретными показаниями.

 

В. Франкл является автором термина «медицинское пастырство» – это тоже прием воспитания смыслом, выраженный в помощи людям по обретению смысла при соматических неврозах. С точки зрения В. Франкла, смысл есть даже в страдании. Более того, у человека есть даже некая здоровая потребность в страдании, которое приносит ему очищающий смысл и делает его жизнь полноценной. Тогда как бегство от страданий и выдавливание из сознания негативных переживаний приводит к неврозу и к новому страданию. Существенная часть логотерапии состоит не в устранении страдания, а в установлении определенного смысла страдания, которое либо надо философски принять, либо наметить строгую линию и стратегию выхода из страданий.

 

Учитывая возможности психодрамы в спонтанном раскрытии возможностей человека, Франкл преобразовал ее в логодраму, задачей которой являлся поиск и выявление положительных жизненных смыслов посредством ролевой игры, тогда как психодрама была направлена на выявление подавленных отрицательных эмоций.

 

Анализ сновидений, который З. Фрейд использовал для выявления скрытых причин неврозов, Франкл использовал для выявления скрытых позитивных смыслов.

 

Мотивация и поиск смысла реализуются человеком благодаря его решению действовать. Существенные новшества в психотерапевтическую практику В. Франкл привнес благодаря своим представлениям о человеке, способном отделять себя от своих переживаний, и, если нужно, от горестных событий своей жизни. Благодаря отделению человека от мира сохраняется напряжение между тем, что уже достигнуто, и тем, чего еще требуется достичь. Постепенно в своем ноэтическом движении человек обретает себя и жизненные смыслы.

 

В своей книге: «Сказать жизни “Да!”: психолог в концлагере» В. Франкл писал, что любовь по своей силе равна смерти, но она дарует спасение. Сосредотачиваясь на образе любимой, на образах, которые человек может встретить в природе (красота заката), радуясь жизни, он практикует позитивное мышление, которое как личностный ресурс выводит человека из смертельно опасных ситуаций, позволяя телу быть не напряженным, а разуму – готовым к борьбе и преодолению.

 

В другой книге: «Я убежден в том, что человек может развивать свою личность; его личность будет совершенствоваться по мере того, как он будет вверять себя чему-то, что выше него, делу, более великому, чем он сам» [1, с. 5].

 

Выводы В. Франкла.

1) Жизнь имеет смысл во всех своих проявлениях: страдать со смыслом тоже нужно уметь. Отчаяние равносильно страданию, лишенному всякого смысла. Возможность увидеть смысл бережет человека от отчаяния.

 

2) У человека всегда есть возможность выбора: он может сохранять свое достоинство в самых сложных обстоятельствах жизни и действовать вопреки обстоятельствам, преодолевать неудачи и трудности, самому выбирать свой жизненный путь. Неудачи превращаются в достижения, если они преодолены. Смысл не в самом страдании, а в его преодолении.

 

В своей книге «Человек в поисках смысла» В. Франкл писал о том, что «человек может сохранить остатки духовной свободы и независимости мышления даже в условиях крайнего психического и физического напряжения». «Человек обладает достаточной силой воли и свободой выбора, чтобы соткать из тонких нитей своей изломанной жизни прочную картину смысла и ответственности» [5, с. 62].

 

Воспринимая человека как целостную и цельную личность, В. Франкл демонстрировал веру в него, что, собственно, и является проявлением ноэтического оптимизма. Анализируя его работы, мы можем выделить несколько принципов, которые способны воспитать оптимиста.

 

1) Возможно, следует допустить, что страдание необходимо человеку, поскольку несет в себе функцию катарсиса, очищения, переосмысления и наполняет жизнь смыслом, делая ее более полной. Принцип сочетания любви и требовательности к себе.

 

2) Человек развивает себя сам, становится лучшей версией себя, если задумывается над тем, кем бы он хотел стать и кто он, чтобы быть собой. Принцип И. Фихте: Сделай себя сам!

 

3) Смысл жизни – та причина, которая заставляет человека двигаться, совершенствоваться, становится лучше, то, ради чего он готов жить. Если человек не в силах изменить ситуацию, он может изменить отношение к ней. Главное – перестать постоянно чего-то хотеть от жизни и задуматься над тем, чего жизнь хочет от нас: чего она требует, какие посылает испытания; что можно сделать, чтобы изменить жизнь и действовать в соответствии с ответом и в связи с тем, что имеет смысл. Принцип И. Канта: «Имей мужество пользоваться собственным умом!».

 

4) Трудности реально существуют в жизни и их нужно признавать. Есть такой термин – «токсичная позитивность», он выражает нежелание признавать неудачи и делать вид, что все прекрасно; в отрицании негативных эмоций и в запрете их выражать: «Не плачь, не переживай!». Принцип «Будь самим собой!».

 

5) Каждый нужен и незаменим – осознавая это, человек берет ответственность за себя и свою жизнь на себя: он понимает, что не должен бесконечно страдать, но может найти смысл даже в страданиях. Никто не может страдать вместо нас и занять наше место. Вариантом изменения ситуации может стать изменение отношения к ней. Принцип самоценности личности.

 

Практическое и теоретическое значение теории Виктора Франкла для философии и психотерапии связано не только с разработкой новых психотехник, но и с обоснованием новой методологии в психотерапии. Вывод Франкла о том, что ценностная дезориентация человека способна приводить его к физическому недугу, а наличие цели в жизни позволяет его преодолеть, является ценным методологическим посылом в изучении проблемы оптимизма.

 

Логотерапия обогащает философию и традиционную психотерапию пониманием и учетом ноэтического: всего Человеческого в человеке, его основополагающей сущности и умения справляться с трудностями, преодолевая их и обретая смыслы. Как говорил сам Виктор Франкл, только так «человек может сохранить остатки духовной свободы». Перефразируя слова Ф. Ницше о том, что нас не убило, сделало нас сильнее, В. Франкл искал и показывал способы сделать человека увереннее и сильнее, достойнее своих страданий, рассказывая людям о многих возможностях найти в жизни смысл. В. Франкл считал, что пока человек не умер, у него есть все основания для надежды. И эта оптимистическая уверенность как личностный ресурс до сих пор и сейчас позволяет человеку не только жить дальше, но и самостоятельно, ответственно вести свою жизнь к новым свершениям.

 

Концепция трагического оптимизма В. Франкла зиждется на его убежденности в способности человека найти возможность в череде тяжелейших обстоятельств воспринять их не как непреодолимую трудность, а как череду вызовов и вопросов, на которые надо отвечать, находя смысл всякий раз и воспринимая их как своё маленькое будущее. Каждая трудность воспринималась им как испытание на прочность. Виктор Франкл пользовался древнегреческим принципом: «Если не я, то кто, если не сейчас, то когда»? Этот принцип учил человека ценить своё время протяженностью в жизнь, и помнить, что человек не вечен, а конечен; этот принцип учил признавать ценность каждой личности и ценить возможность усилий по достижению успеха в жизни и преодолению трудностей на пути к нему.

 

Концепция трагического оптимизма В. Франкла возникла из утверждения поиска смысла как главной мотивации человеческой жизни. В. Франкл учил находить смысл. И понял, что эта способность и умение человека находить смысл излечивает его от болезней, страданий и даже спасает или смягчает риск самой смерти. Таким образом, трагический оптимизм В. Франкла – это его вера в способность человека переосмыслить своё страдание. Такая способность излечивает человека.

 

Литература

1. Франкл В. Воля к смыслу. – М.: Альпина Паблишер, 2019. – 228 с.

2. Франкл В. Психотерапия и экзистенциализм. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2015. – 192 с.

3. Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. – М.: Альпина Нон-фикшн, 2009. – 140 с.

4. Франкл В. Э. Основы логотерапии: психотерапия и религия. – СПб.: Речь, 2000. – 285 с.

5. Франкл В. Человек в поисках смысла. – М.: Прогресс, 1990. – 368 с.

 

Referenses

1. Frankl V. The Will to Meaning [Volya k smyslu]. Moscow: Alpina Publisher, 2019, 228 p.

2. Frankl V. Psychotherapy and Existentialism. [Psikhoterapiya I ekzistentsializm]. Moscow: Institut obschegumanitarnykh issledovaniy, 2015, 192 p.

3. Frankl V. Yes to Life: In Spite of Everything. [Skasat zhizni “Da!”: psikholog v kontslagere]. Moscow: Alpina Non-fiction, 2009, 140 p.

4. Frankl V. Fundamentals of Logotherapy: Psychotherapy and Religion [Osnovy logoterapii: psikhoterapiya i religiya]. Saint Petersburg: Rech, 2000, 285 p.

5. Frankl V. Man’s Search for Meaning. [Chelovek v poiskakh smysla]. Moscow: Progress, 1990, 368 p.

 
Ссылка на статью:
Андреева Ю. В. Философская концепция трагического оптимизма В. Франкла в его методике осознанного преодоления страдания // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 3. – С. 45–54. URL: http://fikio.ru/?p=4792.

 
© Андреева Ю. В., 2021

УДК 329.13

 

Трубицын Олег Константинович – Новосибирский государственный университет, институт философии и права, доцент, кандидат философских наук, Новосибирск, Россия.

Email: trubitsyn77@mail.ru

SPIN: 5197-9813

Авторское резюме

Состояние вопроса: За последние годы американское леволиберальное движение достигло существенного успеха в продвижении своих идей. Однако последствия этой популярности не вполне очевидны, а причины остаются предметом для споров.

Результаты: В настоящее время стали понятны основные идеологические и социальные компоненты, образующие современное леволиберальное движение. Интерсекционное движение образуется сочетанием таких течений как черный (анти)расизм, феминизм, движение в поддержку ЛГБТ и др. В совокупности результаты их деятельности можно назвать культурной революцией. Эта революция вытесняет традиционные ценности американского этоса и достоинства американского национального характера, сделавшие США великой страной. Этот процесс ведет к росту социальных проблем, снижению экономической конкурентоспособности США.

Область применения результатов: Уже сейчас мы можем в общих чертах сформулировать причины, приведшие к негативным последствиям в развитии США. Это позволяет учесть негативный опыт данной страны, попавшей в идеологическую ловушку, чтобы избежать, в частности, подобного развития событий в России.

Методы исследования: Проведен сравнительный анализ ценностей традиционного американского этоса и ценностей, продвигаемых современным леволиберальным прогрессистским движением. Сопоставлены различные гипотезы, претендующие на объяснение происходящей в США культурной революции. Произведен синтез объяснительных подходов.

Выводы: Все рассмотренные варианты объяснения успеха контркультурного движения в США оказываются недостаточно убедительными, если их использовать по отдельности. Логично предположить, что новая американская идеология порождена не исключительным действием какого-либо одного фактора, а скорее их сочетанием. Поэтому приходится признать частичную истинность большинства из представленных гипотез и использовать их как взаимодополняющие друг друга.

 

Ключевые слова: идеология; этос; либерализм; неомарксизм; контркультурное движение; феминизм; расизм; общественный кризис.

 

Causes and Consequences of the Contemporary Left-Liberal Progressism Success in the United States

 

Trubitsyn Oleg Konstantinovich – Novosibirsk State University, Institute of Philosophy and Law, Associate Professor, PhD (Philosophy), Novosibirsk, Russia.

Email: trubitsyn77@mail.ru

Abstract

Background: In recent years, the American left-liberal movement has made significant progress in promoting its ideas. However, the consequences of this popularity are not obvious, and the causes remain a matter of controversy.

Results: At present, the main ideological and social components that form the modern left-liberal movement have become clear. The intersectional movement is formed by a combination of such trends as black (anti)racism, feminism, the movement in support of LGBT people, etc. Taken together, the results of their activities can be called a cultural revolution. This revolution supplants the traditional values of the American ethos and the virtues of the American national character that made the United States a great power. This process leads to an increase in social problems, a decrease in the economic competitiveness of the United States.

Implications: We can formulate in general terms the reasons that led to the negative consequences in the development of the United States. This makes it possible to take into account the negative experience of this country, which has fallen into an ideological trap, in order to avoid such a development of events in Russia, in particular.

Research methods: A comparative analysis of the traditional American ethos values and the ones promoted by the modern left-liberal progressive movement was carried out. Various hypotheses that claim to explain the cultural revolution taking place in the United States were compared. Explanatory approaches were synthesized.

Conclusion: None of the considered options for explaining the success of the countercultural movement in the United States are convincing enough if they are used separately. It is logical to assume that the new American ideology is not generated by the exclusive action of one factor, but rather by their combination. Therefore, it is necessary to recognize the partial truth of most of the hypotheses presented and to use them as complementary to one another.

 

Keywords: ideology; ethos; liberalism; neo-Marxism; countercultural movement; feminism; racism; social crisis.

 

США являются страной, изначально либеральной в идеологическом плане, поскольку само их основание в ходе борьбы за независимость происходило под либеральным флагом. Однако американская идеология строилась не исключительно на либерализме, а на сочетании его с патриотизмом и некоторыми традиционными ценностями, унаследованными от христианства. В последние годы в США происходят процессы, которые справедливо можно назвать культурной революцией. Формируется новая американская идеология. Классический либерализм заменяется неклассической формой либерализма, которую можно назвать левым либерализмом, или, точнее, леволиберальным прогрессизмом. Также ее можно назвать идеологией нового равенства, если учесть особый акцент именно на равенство, а не на свободу. В наше время эта социал-либеральная идеология уже практически стала официальной идеологией Демократической партии США и особенно активно продвигается левым крылом данной партии. Пока нельзя сказать, что она стала в США тотально господствующей, поскольку республиканцы оказывают ей некоторое сопротивление. Однако она доминирует в американском публичном дискурсе, задает тон работе ведущих СМИ, пропагандируется через систему образования. Так что в целом леволиберальный прогрессизм близок к установлению в США своей идеологической гегемонии. Сходная картина наблюдается и во многих других странах Запада.

 

Практические последствия реализации требований данной идеологии уже наглядно продемонстрировали ее деструктивный характер. И это притом, что некоторые наиболее радикальные лозунги еще не воплощены в жизнь и не успели проявить свою общественную опасность. Тем не менее ее сторонники продолжают реализовывать активную наступательную стратегию, рассчитывая на дальнейшее продвижение по пути специфически понимаемого социального прогресса.

 

Возникает вопрос: почему идеология леволиберального прогрессизма получила такое распространение и смогла добиться существенного успеха? Чем можно объяснить успех осуществляемой в наши дни культурной революции? Именно такие вопросы ставятся перед настоящим исследованием. В данной статье предпринимается попытка сопоставить некоторые возможные гипотезы, объясняющие подъем леволиберального прогрессизма.

 

Для начала нужно подробнее раскрыть суть данной идеологии и объяснить, почему столь решительно утверждается ее деструктивность. Здесь нужно для начала заметить, что структура данной идеологии строится иначе, чем это характерно для большинства идеологий модерна. Здесь нет своего «Манифеста Коммунистической партии» или чего-либо подобного, нет исходного ядра – социального и организационного. Истоки этой идеологии и соответствующего движения в США обнаруживаются еще в 1960-х годах, когда развиваются феминизм второй волны и антирасизм афроамериканских революционных активистов. Ими была позаимствована из марксизма идея неустранимости классовых противоречий и необходимости классовой борьбы, но тема защиты интересов рабочего класса была отброшена, и борьба классов была заменена феминистками на борьбу полов, а антирасистами – на борьбу рас. Со временем эти потоки слились с другими движениями (борцов за права ЛГБТ, мигрантов, животных) под лозунгом «сближения борьбы» или, в более современной терминологии, «интерсекционности». Главными врагами были объявлены «гетеро-патриархальная система» и «системный расизм», в конечном счете объединяемые под маркой «господства привилегированной группы белых гетеросексуальных мужчин». В настоящее время существует широкая коалиция крайне разнородных движений со своими лозунгами, требованиями, социальной базой и историей, которые образуют в совокупности сетевое интерсекционное движение борьбы за права определенных социальных групп. В США это движение связано с Демократической партией, но не тождественно ей, оказывает ей электоральную и пропагандистскую поддержку в обмен на реализацию некоторых требований.

 

Чтобы понять причины деструктивности идеологии левого либерализма, нужно сначала определить, благодаря чему Америка стала великой страной? Конечно, стоит отметить некоторые объективные материальные факторы. Изобилие природных ресурсов – плодородные земли, большие запасы нефти и прочих полезных ископаемых. Выгодное геополитическое положение с отсутствием сильных потенциальных противников на суше. Это позволяло в начальные годы развития страны экономить на оборонных расходах, а в дальнейшем сделать упор на развитие ВМФ. Последнее, в соответствии с доктриной А. Мэхэна, позволило обеспечить контроль над морскими торговыми путями, что дало серьезные экономические преимущества и возможность оказывать влияние на другие страны. Можно также говорить об институциональной структуре и законах, благоприятных для развития индустриального общества. Но помимо этих объективных обстоятельств важную роль сыграл американский менталитет, определенные морально-психологические характеристики населения, способствовавшие развитию индустриального капитализма. К таковым относятся патриотизм, законопослушность, сильная трудовая и семейная этика, готовность полагаться на свои силы и брать на себя ответственность за свою судьбу, рациональность и прагматизм. Эти качества были сформированы в значительной степени под влиянием христианства в его протестантской версии. Они побуждали американцев стремиться к повышению своего благосостояния за счет честного упорного труда, готовности учиться, планировать свою жизнь. Семейные ценности делали американцев готовыми к определенным трудностям и лишениям, связанным с рождением и воспитанием детей, что обеспечивало устойчивый прирост населения. Рационализм способствовал развитию в стране науки, а прагматизм – готовности применять достижения науки на практике.

 

Конечно, не все американцы полностью соответствовали этому идеальному типу. Да и те, что соответствовали, имели свои недостатки, нередко вытекающие из достоинств. Американская история, как и история многих других стран мира, полна примеров преступлений в отношении собственного населения, коренных народов, народов других стран. Но это не отменяет сути дела: великой Америку сделали, прежде всего, отмеченные выше достоинства американцев.

 

Теперь посмотрим, какое влияние движения, связанные с идеологией нового равенства, оказывают на этос современных американцев, какие качества они воспитывают в своих согражданах. Для начала рассмотрим проявления критической расовой теории. По мнению А. Лукина, в перспективе расовая теория наслоится на все прочие «прогрессивные» принципы, типа «гендерного неравноправия», исламофобии, угнетения сексуальных меньшинств, классового и социального неравенства, станет для них основной и потребует перестроиться в соответствии с ней [см.: 1]. По существу, это уже произошло. Теперь борьба с расизмом стала модой, распространяющейся как снежный ком, который постепенно заслоняет и подминает под себя другие элементы левого либерализма, делая их своими частями.

 

Для примера возьмем The National Museum of African American History & Culture [см.: 2]. Его сотрудницы Р. Ди Анжело и П. Макинтош разработали специальный курс о том, как лицам, принадлежащим белой расе, следует избавляться от своей «белизны» («dismantle whiteness»). Они говорят о «доминирующей культуре белых» которая означает, что «белые люди и их обычаи, верования и культура со временем нормализовались и в настоящее время считаются стандартными в Соединенных Штатах. В результате все американцы восприняли различные аспекты белой культуры, включая цветных» [2]. Это то, с чем, по их мнению, необходимо бороться. Но ведь традиционная американская «белая культура» – это не только широко распространенный расизм и прочие негативные явления, но также и достижения, ставшие основой культуры модерна, психологическим базисом развитого индустриального общества. Речь идет о тех характеристиках, о которых говорилось ранее, прежде всего рациональности, прагматизме, ответственности за свою судьбу, протестантской трудовой этике. Отказ от «нормализации» WASP-овского стандарта и апология практик поведения и систем ценностей маргинализированных групп означает подрыв культурно-психологических основ американского общества. То, что Р. Ди Анжело и П. Макинтош являются значимыми идеологами современного американского прогрессизма, а не просто парой сумасшедших маргиналов, говорит список спонсоров организации, среди которых, помимо правительственных органов, можно обнаружить Фонд Рокфеллера, Благотворительный фонд Опры Уинфри, Благотворительный фонд Билла и Мелинды Гейтс, Дэвида М. Рубенштейна, Джеффа и Мак Кензи Безос, Майкла Блумберга, а также «Боинг», «Кока-Кола», «Макдональдс». Музей действует не только как собственно музей, но и как педагогически-идеологическая организация, – он уже подготовил более 2 тыс. учителей для школ в 15 штатах.

 

Боевыми отрядами идеологии антирасизма (по сути антибелого расизма) являются подразделения Движения за черные жизни (M4BL) – зонтичной организации, одним из участников которой является BLM. Вот некоторые цитаты из их программы: «Мы требуем возмещения ущерба за причиненный в прошлом и продолжающийся вред. Правительство, ответственные корпорации и другие учреждения, которые извлекли выгоду из вреда, который они причинили чернокожим людям, – от колониализма до рабства, через сокращение продовольствия и жилья, массовое лишение свободы и наблюдение – должны исправить причиненный вред» [3]. Это подразумевает в том числе «Возмещение ущерба за продолжающееся отчуждение, дискриминацию и эксплуатацию наших общин в форме гарантированного минимального дохода, пригодного для жизни всех» [3]. В целом они поддерживают левую повестку, в частности требуя «ввести прогрессивные подоходные налоги в каждом штате и перераспределять доходы по мере необходимости между муниципалитетами» [4]. Но она дополняется специфически расовыми требованиями, а также требованиями интерсекционной борьбы.

 

Движение Black Lives Matter было создано в 2013 году тремя «марксистско-ленинскими революционерами», как они себя называют, которые выбрали в качестве символа своего движения осужденную за убийство полицейского участницу Черной освободительной армии Ассату Шакур. BLM выступает не столько против конкретных несправедливостей, сколько против предполагаемой несправедливости американской системы в целом, капитализма и системного «превосходства белых». Активисты BLM заявляют: «Мы стремимся вместе бороться, придумывать и создавать свободный от античерного расизма мир, в котором каждый черный человек обладает социальной, экономической и политической силой для процветания» [5]. Также в программных установках BLM отдается дань целям интерсекционной борьбы и звучит «намерение освободиться от жесткой хватки гетеронормативного мышления, или, скорее, веры в то, что все в мире гетеросексуальны» [5].

 

Хотя оно и связано с широким леволиберальным фронтом, само это движение выходит далеко за границы либерализма, хотя бы и левого. Как было отмечено выше, эта организация находится в центре очень большой сети, включающей сотни левых организаций, разделяющих основные ключевые идеи. Несмотря на провозглашаемую левизну и революционную радикальность, многие из этих организаций финансируются крупнейшими американскими корпорациями и благотворительными организациями, включая Фонд Бен и Джерри, Фонд Форда, Фонд Рокфеллера, Фонд Маргарет Кейси, Фонд Натана Каммингса и Институт открытого общества Джорджа Сороса. Летом 2016 года Фонд Форда и Благотворительная организация «Бореалис» объявили о создании Фонда (BLMF), который «предоставляет гранты, ресурсы для создания движения и техническую помощь организациям, работающим над продвижением лидерства и видения молодых, черных, гомосексуалистов, феминисток и лидеров иммигрантов, которые формируют и ведут национальный разговор о криминализации, полиции и расе в Америке» [6]. Д. Горовиц обращает внимание на тот удивительный факт, что, хотя «Black Lives Matter теперь является крупным национальным движением, финансируемым элитами американского истеблишмента, [это] не побудило его коммунистических основателей пересмотреть свое политическое увлечение тоталитаризмом или свои антиамериканские программы» [6].

 

Лозунги и требования антирасистского движения проникли глубоко в систему американского преподавания и воспитания молодежи. Преподавание принципов критической расовой теории становится повсеместно обязательным. Более того, многие учреждения образования сами проявляют инициативу и требуют усилить и углубить этот процесс. В качестве примера приведем письмо преподавателей одного из ведущих вузов страны. В открытом письме от 4 июля более 350 преподавателей Принстонского университета призвали президента университета Кристофера Л. Эйсгрубера и других высокопоставленных администраторов принять 48 антирасистских мер. В письме утверждается, что деятельность университета строилась до сих пор на скрытом системном расизме. С пафосом провозглашается, что «подлинное служение человечеству начинается с демонтажа неестественных и аморальных иерархий, которые университеты уже давно увековечили, как активно, так и своим бездействием» [7]. «Мы призываем администрацию заблокировать механизмы, которые позволили системному расизму работать, явно и незаметно, в деятельности Принстона. Мы призываем Университет усилить свою приверженность чернокожим и всем цветным людям в этом кампусе как центральной части своей миссии и впервые в своей истории стать антирасистским учреждением» [7]. Предлагается продвигать на руководящие посты активных aнтиpacиcтoв, которые обеспечат инклюзивность посредством усиленного приема на работу преподавателей и зачисления студентов по расовым, этничecким и прочим признакам, а также пересмотреть систему стандартных академических тестов, несправедливую к «людям цвeтa». По сути речь идет о том, что при приеме в вуз и при оценивании результатов обучения нужно исходить не из способностей и знаний, а из принципа «позитивной дискриминации» в отношении представителей некоторых меньшинств. Белые же люди должны проходить регулярные тренинги, направленные на выдавливание из себя внутреннего скрытого расиста.

 

Теперь перейдем от расового фронта борьбы за справедливость к гендерному. Здесь интерсекционное сообщество борьбы за права представлено двумя крупными фракциями – феминистками и борцами за права ЛГБТ. Современный феминизм представлен предельно широким рядом движений, принципиально различающихся между собой по многим ключевым для них самих вопросам. Из наиболее популярных в последнее время можно назвать такое течение как радикальный феминизм, наследник лесбийского радикализма М. Виттиг. В данном случае феминизм доходит до прямого и открытого мужененавистничества и требований дискриминации мужчин, скромно замаскированных лозунгом позитивной дискриминации. Но более интересным для нас, популярным и пользующимся широкой медийной и финансовой поддержкой течением является андрогинный феминизм. Его сторонница Г. Рубин мечтает «об устранении обязательной сексуальности и обязательных половых ролей. Моя мечта – это андрогинное и безгендерное (хотя и не бесполое) общество, в котором анатомическое устройство половых органов человека не играет никакой роли в том, какую профессию он выберет… и с кем занимается любовью» [8, с. 130]. То есть феминистки данного толка выступают против навязывания обществом определенных половых ролей, когда мальчикам говорят, например, веди себя так-то, ведь ты – мужчина. Человек должен определять свое поведение, в том числе сексуальное, свободно, по ситуации и желанию.

 

Трактовки гендерных проблем с позиции андрогинного феминизма являются достаточно специфическими, но некоторые базисные положения данного подхода стали среди представителей разных течений феминизма (и не только) практически общепринятыми. Так, установилась преобладающая точка зрения, что гендер является социальным конструктом, условностью, причем крайне произвольной. «Гендер создается (конструируется) обществом как социальная модель женщин и мужчин, определяющая их положение и роль в обществе и его институтах (семье, политической структуре, экономике, культуре и образовании, и др.)» [9, с. 20].

 

Через посредство андрогинного направления феминизм пересекается и объединяется с ЛГБТ-активизмом, а через посредство «черного» феминизма – с так называемым антирасистским движением. В целом для всей совокупности этих движений характерна такая особенность, которая конституирует сущность идеологии нового равенства: начиная с лозунга справедливости как равенства для всех, затем они фактически переходят к требованию построения новой социальной иерархии. Эта иерархия прав и привилегий выглядит как инверсия иерархии, традиционной для прежнего американского общества: теперь белые гетеросексуальные мужчины находятся в самом низу (они должны платить и каяться), а над ними возвышаются черные мужчины и белые женщины, еще выше – черные женщины, а на вершине – трансгендеры.

 

Интерсекционное движение либерального и левого прогрессизма включает в себя еще ряд значимых фракций, но ограничимся пока только этими. Какое влияние оказывают они на ценности, нормы и образ жизни американцев и, следовательно, на успешность американского общества в целом? Для ответа на этот вопрос достаточно сопоставить те характеристики традиционного американского этоса, которые способствовали превращению бывшей английской колонии в великую мировую державу, с той культурной программой, которую продвигают прогрессисты.

 

Например, рационализм, способствовавший развитию науки, даже способность к выяснению причинно-следственных связей теперь оцениваются как подозрительные качества, чуть ли не пороки. В систему образования внедряется постмодернистский подход, согласно которому любая научная теория – не более, чем форма агональной риторики, выражающая специфический взгляд на мир с позиции определенной социальной группы. Получается, например, что принципы математики не универсальны, и если чернокожий ученик дает неправильный ответ математической задачи, то ему не нужно ставить плохую оценку и говорить, что он не прав, – просто он так видит. В перспективе такой подход разрушительно скажется на американской науке и инженерии, хотя уже сейчас очень значительную часть научных и инженерных кадров составляют иммигранты.

 

Американское общество никогда, конечно, не было идеальным воплощением принципов равенства возможностей и карьеры, открытой талантам, – всегда существовали различные наследуемые преимущества и ограничения. Однако в целом оно стремилось к образцу меритократического общества, где личные способности и упорные усилия открывали дорогу к восходящей социальной мобильности. Но теперь новая этика, вытекающая из идеологии нового равенства, требует от преподавателей и работодателей отдавать приоритет не способностям, знаниям и квалификации, а специфическим характеристикам человека, никак не связанным с его профессиональными качествами. Применительно к вопросу о приеме абитуриентов в вуз такой подход получил даже философское обоснование. Так, по мнению Р. Дворкина [см.: 10], отказ при поступлении в вуз по причине принадлежности к африканской расе в эпоху сегрегации являлся аморальным, поскольку базировался на отвратительной идее, что одна раса может быть лучше другой. А вот отказ на поступление в вуз по причине принадлежности к европеоидной расе в наше время, вызванный необходимостью принять черного абитуриента, набравшего меньше баллов, не связан с расовыми предрассудками. Следовательно, такая практика расовых преференций для черных никого не оскорбляет и является справедливой. М. Сэндэл [см.: 11] признает правильность выводов, но пытается дать этому более убедительные обоснования. Практика расовых преференций, объясняемая необходимостью достижения расового разнообразия в различных сферах жизни общества, более убедительно обосновывается коммунитаристским принципом государства, обеспечивающего общее благо (в данном случае в качестве такового рассматривается расовое разнообразие), чем либеральным принципом нейтрального государства. Также леволиберальные философы обосновали концепцию исторической справедливости – коллективной ответственности представителей «угнетательских» сообществ в отношении «угнетенных», что дает последним привилегии, в частности, при поступлении в вузы [см.: 12].

 

То же самое происходит и при приеме на работу: необходимо соблюдать квоты для женщин, секс-меньшинств, расовых меньшинств. Не стоит удивляться проблемам, например, корпорации «Боинг», которая не в состоянии обеспечить разработку новых моделей и былое качество сборки самолетов, когда кадры подбираются по идейному, а не профессиональному принципу.

 

Современное афроамериканское сообщество страдает не столько от мнимого системного расизма, сколько от недостаточной социализированности, когда упорная учеба и честный труд считаются чем-то непрестижным. И вот, вместо того, чтобы побуждать их усваивать этику личной ответственности, трудолюбия и законопослушности, им внушают, что в их проблемах виновато общество, белые сограждане, расизм, а не их собственные качества. Более того, человеческие качества, нормы поведения и ценности, формируемые в уличных бандах люмпенизированных гетто – лень, неумение сдерживать сиюминутные желания, неспособность к самодисциплине, самоконтролю – это теперь объявляется модным, современным, примером для подражания для всех остальных. Людям популярно объясняют, что вместо того, чтобы упорно учиться и работать, добиваться лучшей жизни стоит через политическую борьбу за групповые привилегии. Фактически в них взращивается социальное иждивенчество, а их энергия направляется не на созидательные, а на разрушительные цели.

 

Если общество желает быть здоровым и стабильно развиваться, то оно должно поощрять позитивные, общественно полезные формы поведения и противодействовать (хотя бы на уровне пропаганды) деструктивным, общественно вредным. (Легко представить, что случится с обществом в противном случае. Допустим, пьянство будет признано не пороком, а гастрономическим предпочтением, а алкоголики – группой, заслуживающей привилегий и всеобщего уважения. В такой ситуации несложно будет предсказать повсеместное распространение алкоголизма. Общество же с повальной алкоголизацией неизбежно будет деградировать в физическом, моральном и умственном отношении). Но именно это и делает пропагандистская машина США, включая СМИ, школы и т. д. по отношению к собственному населению.

 

И самый яркий пример этого – пропаганда так называемой толерантности. Оттого, что сексуальные перверсии исключены из списка психических заболеваний и стали считаться исключительно делом личного выбора, достойного всеобщего уважения, они не стали объективно менее общественно вредными. О том, насколько радикальны произошедшие перемены говорит следующая цитата из статьи американского социолога, написанной тогда (рубеж 1960–1970-х гг.), когда отмеченные тенденции изменения моральных оценок только начинались: «…во всем мире наблюдается тенденция, получившая наиболее яркое выражение в Соединенных Штатах, особенно в кругу высокообразованных людей, по-новому определять многие виды отклонений, усматривая в них не полицейские, а медицинские проблемы, проявления болезни, а не порочности или преступности. Речь идет о гомосексуализме, алкоголизме и наркомании. Однако нигде, даже в Соединенных Штатах, эта точка зрения не стала господствующей» [13, с. 286]. Сейчас гомосексуализм не определяется не только как преступление или порок, но даже как болезнь – скорее, наоборот, достоинство, поскольку дает право на привилегии. Как результат – рост числа гомосексуалистов. По оценкам американских социологов (социологическое агентство Гэллап) [см.: 14], в период с 2012 г. по 2020 г. число лиц нетрадиционной сексуальной ориентации в США возросло с 3,5 % до 5,6 %, причем среди молодежи их доля достигает 15,9 %, и рост предположительно продолжится. Существуют предположения, что это не лучшим образом сказывается на физическом и психическом здоровье нации (хотя здесь требуются дополнительные исследования, чтобы уверенно прояснить этот вопрос). Но наиболее достоверным является предположение, что это подрывает демографический потенциал, негативно влияя на уровень рождаемости. В условиях демографического кризиса, вызванного низкой рождаемостью, который переживают сейчас практически все развитые страны, дополнительный фактор сокращения рождаемости может иметь катастрофические последствия. То есть независимо от субъективных этических предпочтений стоит признать, что политика поощрения данного явления негативно сказывается на человеческом капитале нации.

 

Итак, изначальная американская идеология строилась на сочетании классического либерализма и протестантских ценностей. И то, и другое поощряло индивидуализм, личную ответственность, инициативность. Но христианство, даже в такой специфической нетрадиционной версии, способствовало также уравновешиванию индивидуалистического эгоизма коллективистскими ценностями, ставшими основой общегражданского патриотизма. Новая идеология, активно продвигаемая сейчас в США, подрывает те основы американской культуры, которые позволили Америке стать самой сильной страной мира. Ослабляются и в перспективе ликвидируются одновременно уважение к науке и к христианству, рациональность и технооптимизм, подрываются трудовая этика, патриотизм и семейные ценности, пропагандируется образ жизни, наносящий ущерб психическому и физическому здоровью. Новая идеология выглядит разрушительной и опасной для будущего страны. Масштаб изменений таков, что процесс этот нельзя назвать иначе, как культурной революцией. Соответственно возникает вопрос: что способствовало этой революции, почему эти идеи превратились из маргинальных в доминирующие? Нужно рассмотреть различные альтернативные объясняющие гипотезы.

 

Начать стоит с предположения о том, что мы просто наблюдаем последовательное развитие изначальных прогрессистских идеалов, заключенных в лозунге «свобода, равенство, братство». Согласно распространенному либеральному взгляду, в людях заложено неискоренимое стремление к свободе и стремление довести ее до возможных пределов, что предполагает отказ от большинства традиционных правовых ограничений и культурных табу. Однако для новой версии левого либерализма и сомкнувшегося с ним демократического социализма более важна идея равенства, а для продвижения прогрессивных ценностей допускается широкое использование мер принуждения. М. Фридман [см.: 15] пишет о том, что изначально в США под равенством понимали равенство всех граждан перед Богом, затем произошел переход к трактовке равенства как равенства возможностей и, наконец, к популярной в последнее время трактовке равенства как равенства результатов, несовместимой с идеалом свободы. Получается, что даже признавая стремление людей к свободе, справедливости и равенству, мы не приходим автоматически к именно такому их пониманию, которое продвигается идеологией нового равенства, поскольку возможны и совершенно иные их интерпретации.

 

Каковы причины популярности и влиятельности именно такой трактовки, которая требует разрушения традиционных американских ценностей? В качестве возможного объяснения можно рассмотреть модель деградации общества, предложенную Платоном. Точнее говоря, в целом она едва ли адекватна для объяснения социальных процессов в современном обществе, но определенный интерес представляет описание вырождения олигархии в демократию, а той – в тиранию. Основная предпосылка этого процесса – популистская политика как результат союза безответственных политиков-демагогов и люмпенизированных слоев общества. Это подводит к гипотезе, что демократия по сути своей имеет тенденцию к вырождению в охлократию (а в перспективе и тиранию), что мы и наблюдаем в современных США. Эта гипотеза интересна, но у нее имеются очевидные слабости. Во-первых, форма правления в Америке представляет собой не демократию в классическом античном смысле этого слова, а комбинацию демократии и олигархии (что, по мнению Аристотеля, создает такую наилучшую форму правления как полития). Во-вторых, данная форма правления установилась в США с самого момента их возникновения, но до определенного момента не приводила к охлократическому вырождению. Почему же это произошло именно сейчас?

 

Как вариант можно обратиться к объяснению П. Бьюкенена [см.: 16]: неомарксисты проникли в систему американского высшего образования и распространили свои идеи, которые усвоила бесившаяся с жиру молодежь поколения бэби-бумеров. Однако марксизм проникал в США еще в XIX веке, но не получил распространения. Также и всплеск его популярности после Октябрьской революции был легко подавлен. Без поддержки неомарксистских идей со стороны влиятельных социальных групп они не смогли бы получить распространения. К тому же, прежде чем перейти к интерсекциональности и объединению разнородных движений на базе так называемого культурного марксизма (имеющего весьма опосредованное отношение к ортодоксальному марксизму), эти движения (экологи, феминистки, черные расисты и прочие) развивались самостоятельно и не обязательно испытывали хоть какое-то идейное влияние неомарксистов. Таким образом, свалить все исключительно на неомарксистов не получится, поскольку они были только одной из составных частей общего процесса и главное потому, что без санкции свыше радикальные контркультурные идеи не смогли бы свободно распространяться.

 

Мы подходим к предположению, что сами эти контркультурные движения различных, чаще всего маргинальных групп американского общества выполняют роль исполнителя, а заказчиками выступают влиятельные и обеспеченные социальные группы. У такого предположения есть очевидные основания. С теоретической точки зрения можно сослаться на марксистский принцип обнаружения за всеми идеями и лозунгами интересов определенных классов. С практической – на факт масштабной медийной и финансовой поддержки этих движений со стороны крупнейших частных благотворительных фондов и корпораций США. К тому же, как уже отмечалось ранее, политическим агентом культурной революции в США выступает Демократическая партия, которую поддерживают не только потомственные получатели пособий, но также значительная часть среднего и высшего классов. Соответственно вопрос должен ставится в несколько иной плоскости: почему определенные фракции американской олигархии и среднего класса поддерживают происходящую культурную революцию? Если учесть то, что уже говорилось о сути этой революции, ценностях, которые она несет, и последствиях этого для страны, то возникает удивление по поводу того, кому и зачем это нужно.

 

Если говорить о том, какая часть среднего класса поддерживает культурную революцию, то первым на ум приходит так называемый креативный класс. Понятие креативного класса пока не получило достаточного социологического обоснования, в частности, отсутствуют четкие определения и перечень признаков принадлежности к данному классу. Р. Флорида, автор концепции креативного класса, определяет его следующим образом: «Подобно другим классам, новый класс выделяется на базе экономики. Если для феодальной аристократии источником власти и классовой идентичности служили наследственный контроль над землей и населением, а для буржуазии – присущие ей “роли” коммерсантов и фабрикантов, то особенности креативного класса определены творческой функцией его членов. Поскольку креативность – это движущая сила экономического развития, креативный класс к настоящему времени занял в обществе доминирующее значение» [17, с. 11]. «Суперкреативное ядро нового класса включает ученых и инженеров, университетских профессоров, поэтов и писателей, художников и актеров, дизайнеров и архитекторов, равно как интеллектуальную элиту современного общества: публицистов, редакторов, крупных деятелей культуры, экспертов аналитических центров, обозревателей и других людей, чьи взгляды формируют общественное мнение» [17, с. 85]. Эти люди занимаются творчеством, то есть производством «новых форм и моделей, которые можно с легкостью распространять и широко использовать» [там же].

 

Р. Флорида не вполне обоснованно объединяет в одну группу инженеров и ученых, с одной стороны, и представителей богемы и идеологов различного рода, с другой. Нарастающее идеологическое вмешательство в научную деятельность едва ли идет на пользу науке, а разрушение трудовой этики и прочие последствия культурной революции негативно влияют на промышленное производство, следовательно, положение инженеров. Более обоснованным представляется рассматривать в качестве «подозреваемого» в осуществлении культурной революции гуманитарную составляющую креативного класса – богему, профессиональных идеологов и прочих «инженеров человеческих душ». Ускоренное развитие данного класса связано с информационной революцией, а также развитием культурного сектора экономики. Существуют тенденции если не полного слияния, то усиления взаимообусловленности сфер культуры и экономики. Большая часть культуры сейчас коммерциализирована и функционирует как культурная экономика. Но в то же время происходит расширение в рамках экономической сферы этого культурного сектора, так что все большая часть экономики становится культурной экономикой. Это способствует увеличению численности и усилению данной фракции креативного класса.

 

Классические представления о классе подразумевают не только одинаковое место в общественном разделении труда, отношение к собственности и уровень доходов у определенной группы людей, но и сходство их мировоззрения, образа жизни. Из общности классовых интересов следует преобладание среди его представителей одинаковых, специфических для данного класса политических взглядов. «Мои практические исследования и интервью дают все больше свидетельств тому, что если представители креативного класса пока и не рассматривают себя в качестве единой общественной группы, в реальности их объединяют общие вкусы, желания и предпочтения» [17, с. 84]. Можно предположить, что этос богемы обладает сродством с ценностями современного прогрессизма, так что идеальные интересы (по терминологии М. Вебера) побуждают ее поддержать культурную революцию. Однако же прямая материальная заинтересованность богемы не очевидна. Профессиональные же идеологи (журналисты, преподаватели, литературные критики и т. п.) продвигают определенные идеи по большей части в соответствии с задачами, которые ставят перед ними владельцы издательств, спонсоры, т. е. представители крупного капитала. Так что роль креативного класса в процессе культурной революции скорее вспомогательная, чем определяющая. Они выступают коллективным «организатором, агитатором и пропагандистом», посредником между олигархией и массовыми движениями гражданских активистов разного рода, способствуют установлению гегемонии (в грамшианском смысле) левого либерализма.

 

Здесь мы подходим к самому сложному вопросу – а зачем все это нужно представителям крупного капитала? Зачем им поддерживать, например, радикальных левых популистов, требующих отнять и поделить? Для начала стоит заметить, что капиталистический класс по всей видимости не является монолитной силой. Напротив, можно предположить существование нескольких капиталистических классов, в зависимости от преобладающей формы капитала, которые имеют не только совпадающие, но и противоречащие друг другу интересы. Основные фракции капиталистического класса – это промышленники и финансисты. В последнее время в связи с информационной революцией к ним добавился еще один достаточно влиятельный и специфический подкласс, формируемый на основе информационного капитала. Впрочем, современные американские корпорации по большей части не стремятся ограничиваться специализацией на какой-то одной форме деятельности и одном способе вложения капитала. Поэтому значительное число корпораций представляет собой финансово-промышленные группы. (На срастание промышленного и финансового капитала под контролем последнего обратили внимание сто лет назад теоретики империализма, в частности В. И. Ленин [см.: 18].) В то же время глобализация способствовала возникновению еще одного основания для различия между типами капитала. Имеется в виду различие между бизнесом, локализованным на территории одной страны, с одной стороны, и транснациональным (ТНК) – с другой. Но также и среди самих ТНК выделяются те, которые можно назвать национально ориентированными (поскольку основная часть их активов приходится на страны их происхождения, где расположены их штаб-квартиры), и те, которые являются глобально ориентированными (и для которых привязка к стране происхождения является сугубо условной). Поэтому скорее всего основной водораздел между разными фракциями американских капиталистов пролегает не столько по линии финансисты – промышленники, сколько по другому основанию: национальный капитал или транснациональный. Тем не менее определенная корреляция между преимущественно промышленной специализацией и национальной ориентацией, с одной стороны, и преимущественно финансовой специализацией и глобалистской ориентацией, с другой стороны, видимо, существует, поскольку промышленность теснее связана с государством, а финансовый капитал более мобилен.

 

Помимо финансового и промышленного капитала в современную информационную эпоху формируется еще один капиталистический подкласс со своими специфическими интересами – информационный. По мнению политолога-американиста Д. Дробницкого именно он выступает основным инициатором и спонсором (финансовым и информационным) современного леволиберального контркультурного движения. IT-корпорации стремятся к власти, поэтому им «нужна своя политическая проекция в реальном мире. Как и все транснациональные корпорации, они сделали ставку на те силы, которые максимально негативно относятся к государственному суверенитету, семье, церкви и прочим традиционным ценностям. Для чего? Для того, чтобы лояльность международной корпорации со стороны работников и потребителей была максимальной, чтобы ни государство, ни семья, ни сограждане “не отвлекали” людей от производства и потребления контента. И что немаловажно – от соответствующих действий в офлайне. А именно: от защиты “свободы интернета”, то есть правил, устанавливаемых IT-гигантами [см.: 19]. И здесь не столь важно, политические ли амбиции либералов или корпоративные интересы «цифровиков» являются первичными. «Леволиберальные партии Европы и Америки составляют с киберкорпорациями идеальный политико-экономический симбиоз. Партийные функционеры и партийная пресса, равно как и ставшие предельно идеологизированными суды либеральных юрисдикций, обеспечивают легальное прикрытие для деятельности Большой Цифры, а та, в свою очередь, осуществляет информационную поддержку этих функционеров, журналистов и судей» [19]. Это проявляется, например, в цензуре, которую IT-гиганты вводят в подконтрольных сетях, ограничивая распространение альтернативных точек зрения. Наиболее яркий пример здесь – бойкот в отношении Д. Трампа.

 

Итак, гипотеза состоит в том, что глобализация и информационная революция способствовали формированию достаточно организованного и сплоченного класса капиталистов (по преимуществу финансистов или «информационщиков»), чьи интересы носят глобальный характер и слабо связаны с интересами любого национального государства, в том числе США. Эти глобалисты заинтересованы в ослаблении налогового бремени и контроля со стороны национальных государств, для чего требуется ослабить сами эти государства[1]. Соответственно их интерес может состоять в подрыве дееспособности института национального государства, его ослаблении вплоть до уровня, предполагаемого минархистской версией либертарианства. При таком раскладе сети ТНК стали бы сильнейшей формой организации, наделенной максимальным могуществом, хотя и без обладания формальной публичной властью. Последняя сохранилась бы за государствами, выполняющими функцию прикрытия для реальной власти ТНК.

 

Эта гипотеза обладает тем достоинством, что обосновывает рациональные мотивы влиятельных слоев американского общества, толкающие их к предательству национальных интересов – стремлению ослабить национальное государство и подчинить его своим интересам и целям, далеким от общенациональных. Для этого они поддерживают два вроде бы противоположных течения – либертарианство и демократический социализм. Первое требует немедленного урезания полномочий государства в пользу корпораций, второе, напротив, чрезмерного увеличения государственных расходов, ведущее государство к банкротству. Временный успех социалистов означает реализацию стратегии ликвидации социального государства путем его чрезмерного расширения, что откроет дорогу реализации либертарианской программы, которая окончательно превратит государство в полицейскую надстройку транснационального капитала[2].

 

Эта гипотеза выглядит несколько конспирологической, но в достаточно приемлемой мере. Любая теория классового господства предполагает определенный уровень самоорганизации господствующего класса, наличие механизмов координации и выработки общей стратегии, что со стороны может выглядеть как заговор. Сомнения здесь возникают скорее по поводу реалистичности предположения о том, что ТНК, базирующиеся в США, настолько глобализовались, что им вообще не нужна поддержка американского государства. До сих пор капиталистические корпорации всегда нуждались в государстве, настолько эффективном, чтобы поддерживать функционирование инфраструктуры в национальном масштабе, и настолько сильном, чтобы быть способным защищать интересы своих корпораций за рубежом. Определенно, стремление несколько ослабить роль государства у значительной части капиталистического класса существует. Иначе бы не было продвижения принципов так называемого «вашингтонского консенсуса», то есть программы масштабной приватизации и сокращения государственного регулирования. Однако цель эта, как представляется, быстрее достигается прямым путем – через поддержку правого либерализма и либертарианства, а не обходным – через продвижение левого либерализма и социализма. Стратегия с поддержкой популистских деструктивных движений ради того, чтобы в перспективе обанкротить государство выглядит слишком сложной и непредсказуемой по своим последствиям, чтобы рационально мыслящие олигархи стали дружно поддерживать такую авантюру. Конечно, у транснациональной финансовой фракции американского капиталистического класса есть свои специфические интересы, отчасти противоположные интересам американского национального промышленного капитала и государственного класса. Но нужны серьезные дополнительные аргументы, чтобы счесть этот конфликт антагонистическим. А без этого нет достаточных резонов предполагать использование ими столь разрушительного оружия как политический радикализм и культурная революция в стране своего расположения. Ведь это, как уже было отмечено, ведет к депопуляции и снижению трудовой этики, а также другим последствиям, снижающим производительность, а, следовательно, и прибыль. Точнее говоря, по факту мы видим, что финансисты и «информационщики» поддерживают современное лево-популистское контркультурное движение, но ссылка только на специфические классовые материальные интересы выглядит по крайней мере не вполне достаточной.

 

В качестве возможного мотива стоит рассмотреть то, что представители американской элиты опасаются негативных последствий экологического кризиса, вызываемого перенаселением и чрезмерным потреблением. Иначе говоря, они всерьез воспринимают алармистские прогнозы Римского клуба и, презрев соображения собственной сегодняшней выгоды, альтруистически заботятся о будущем Земли. Для чего поддерживают те субкультуры, которые поощряют отказ от продолжения рода (то есть всевозможные формы феминизма и ЛГБТ). Однако мало того, что предположение об альтруизме американских олигархов выглядит анекдотичным, но также остается открытым вопрос – а остальное (антирасизм, поддержка иммиграции, требования перераспределения и введения безусловного базисного дохода) тогда зачем?

 

Остается предположить совершенно противоположный мотив – иррациональная мизантропия. Здесь мы подходим уже к полноценной конспирологии, что, конечно, сомнительно в научном плане, но имеет свои объяснительные преимущества. Конспирологические теории очень разнообразны и нередко уходят в совершенно антинаучное пространство. Тем не менее, некоторые умеренные версии достаточно рациональны и не должны быть отвергнуты без должного рассмотрения. Если не концентрироваться на конкретных авторских версиях конспирологии, то основные ее положения сводятся к тому, что существуют более-менее секретные и закрытые сообщества, состоящие из богатых и влиятельных людей, которые стремятся к предельному расширению своего богатства и власти, вплоть до всемирных масштабов. Еще один возможный и интересный для решения нашей задачи мотив данного сообщества – это реализация определенных идей и ценностей, объединяющих членов данного сообщества, наряду с прагматическими интересами. Можно предположить, что данное сообщество представляет собой что-то вроде религиозной секты антихристианской направленности.

 

В чем состоит достоинство данной версии? Версия хороша тем, что предполагает сочетание материальных интересов и специфической идейности, создающее сильный стимул к активности, групповой солидарности и достижению радикальных целей, наподобие культурной революции. Если мы предположим, что финансисты-спонсоры контркультурного движения являются сатанистами или чем-то вроде этого, то это, на первый взгляд, дает объяснение их действиям: они ненавидят христианскую цивилизацию и стремятся ее разрушить, поощряя самые деструктивные и антитрадиционалистские силы.

 

С другой стороны, помимо методологических трудностей – нефальсифицируемости основных положений конспирологии – данная версия создает и другие затруднения. Несомненно, различные секты, в том числе откровенно антихристианские, существуют. Не исключено, что кто-то из американских богачей входит в их состав. Но сложно предположить, что большинство представителей богатого и влиятельного класса выступают приверженцами одной и той же экстремисткой секты. По большей части это люди прагматичные и циничные, а не высокоидейные в каком-либо плане. Да и не все лозунги и требования современного левого либерализма хорошо объясняются версией об идейном сатанизме элит. Так, возникает сомнение, что прежний американский белый расизм был более христианским по своей сути, чем современный антирасизм. В таком случае в чем смысл поддержки антирасизма с точки зрения антихристианства?

 

Наконец, стоит рассмотреть объективистские версии объяснения данной культурной революции. Сначала обратимся к теории модернизации. Процесс модернизации, с точки зрения Р. Коллинза [см.: 22], включает следующие четыре основных параметра: бюрократизация, секуляризация, капиталистическая индустриализация, демократизация. Впрочем, в статье «Четыре корня модернизма», он дает несколько иной перечень оснований общества модерна: бюрократизация, массовая мобилизация, капиталистические рынки, секуляризация [см.: 23]. Ш. Айзенштадт [см.: 24, с. 68] под модернизацией подразумевает серию эмпирически фиксируемых с начала XIX века изменений: индустриализация, демократизация, секуляризация, урбанизация, научно-техническая революция. Действительно, эмпирически можно обнаружить некоторые корреляции между уровнем модернизированности страны и уровнями ее секуляризации, либерализации и демократизации. Но, скорее всего, это не потому, что данные процессы являются факторами модернизации, а потому, что на все три параметра влияет один и тот же фактор – массовизация. Массовизация, в том числе массовое светское образование, необходимое для осуществления индустриализации и организации управления масштабными бюрократическими структурами, косвенным образом способствует секуляризации сознания. А эффективность массовой пропаганды принципов современных светских идеологий – либерализма, социализма и национализма (фашизма), более гармонично сочетающихся с культурой модерна, чем традиционное религиозное сознание, позволяет правящим элитам заменить Церковь в качестве института легитимации светскими институтами агитпропа. Таким образом, можно предположить, что детрадиционализация присуща процессу модернизации как таковому, а сама модернизация является объективным историческим процессом – необходимым ответом на вызовы конкурентной межгосударственной среды. И действительно, во всех странах, осуществляющих модернизацию, можно увидеть сходные культурные процессы, включающие рост массового образования, распространение высшего образования, увеличение доли интеллигенции, вхождение женщин в трудовой рынок и т. п., что способствует женской эмансипации, повышению способности всех прочих социальных групп к мобилизации и борьбе за свои специфические интересы. Однако стоит заметить, что в середине ХХ века США уже были высоко модернизированной страной, но культурной революции это не вызывало. Почему же именно в последнее время начался процесс радикальной детрадиционализации? Теория модернизации убедительного ответа на этот вопрос не дает. Она может объяснить подъем классического либерализма, но не его современных мутаций.

 

Теперь перейдем к гипотезам, основанным на моделях цикла подъема и упадка обществ. Для цивилизационного подхода утверждение о том, что общества проходят стадии подъема, расцвета, надлома и упадка является одним из базисных положений, начиная с Н. Я. Данилевского и О. Шпенглера. У А. Тойнби [см.: 25] появляется рациональное объяснение причин этого упадка: истощение творческой энергии и волевых качеств у господствующей элиты (творческого меньшинства), снижение их способности находить ответы на вызовы для общества, вести за собой народ и морального авторитета, побуждающего народ следовать за ними. Однако в модели А. Тойнби остается открытым вопрос, почему же происходит это оскудение творческих способностей элиты? Интересную версию ответа на этот вопрос предложил Л. Гумилев [см.: 26]. По Л. Гумилеву, подъем общества связан с тем, что государствообразующий этнос получил некий пассионарный импульс – заряд энергии, который тратится на развитие данного общества, постепенно истощаясь. Для каждой стадии развития общества характерен свой уровень пассионарности и соответствующие ему ценности и идеалы. Наиболее убедительную обобщенную модель типичного жизненного цикла аграрного государства сформулировал Дж. Глабб [см.: 27]. Обычно эти государства проходят несколько последовательных стадий (по сути цикл Ибн Халдуна): от вторжения варваров через расцвет к последующей деградации и гибели. Согласно модели Глабба, непосредственной причиной падения держав прошлого обычно выступало вторжение варварских племен. Но фактором падения стоит признать не столько само иноземное нашествие, сколько неспособность данной державы оказать эффективное сопротивление. Эта неспособность проистекает из морально-психологического фактора – отказа от традиционной морали, снижения военного могущества и финансово-экономического кризиса. Причем ключевым является морально-психологический фактор, способствующий упадку общества как непосредственно, так и косвенно – через военный и экономический упадок. Предпосылкой же упадка морали выступает длительное благополучие, материальное изобилие и безопасность жизни в успешной империи. Эпоха упадка общества характеризуется тем, что устанавливается доминирование популизма в политике, и это, в частности, проявляется в расширении социальных программ («хлеба и зрелищ»!) на фоне финансового кризиса. Наблюдается социокультурное доминирование богемы и ее ценностей, когда героями становятся певцы, актеры, спортсмены. Процветает толерантность, любовь ко всему иностранному. Происходит рост атеистических и скептических настроений, социального пессимизма, гедонизма и половой распущенности. Появляются тенденции и движения наподобие современного феминизма. В конце концов такая держава оказывается не в состоянии оказать сопротивление вторжению варваров извне.

 

Объяснение процессов в современных США, связанное с проведением аналогий между этими процессами и теми, что происходили в различных аграрных обществах прошлого, имеет свои достоинства и недостатки. С одной стороны, достаточно привлекательным кажется связать современные процессы общественного упадка с упадком традиционной морали, вызванной предыдущими успехами в достижении богатой, безопасной и благополучной в целом жизни. С другой стороны, не вполне очевиден механизм объективного упадка морали. Связан ли он непосредственно с усилением определенной социокультурной группы (богемы), которая почему-то обретает чрезвычайное влияние, или со сходными тенденциями в области морали, характерными для всех слоев общества? Почему относительное изобилие благ и благополучие жизни (по критериям своего времени) в США XIX века не приводили к упадку традиционных ценностей, а в конце ХХ века привели? Наконец, возникает вопрос, насколько корректно переносить выводы, полученные при анализе аграрных обществ, на современные общества?

 

Итак, анализ процессов в современных США позволяет обнаружить негативные тенденции, вызванные, как представляется, не столько объективными обстоятельствами, сколько политическим выбором. Леволиберальная культурная гегемония способствует уничтожению или по крайней мере ослаблению тех традиционных добродетелей американского национального характера, которые и сделали эту страну великой. Новые ценности, навязываемые пропагандой, ослабляют научный и промышленный потенциал, способствуют депопуляции. Помимо тех движений, которые были рассмотрены выше, можно отметить негативную роль еще ряда других, связанных с ними общей стратегией интерсекционной борьбы. Например, нынешняя «зеленая» повестка способствует не столько защите природы, сколько угнетению промышленного развития. Поощрение инокультурной иммиграции провоцирует разрастание диаспор, разрушающих единство общества. Но сильнее всего единство общества разрушает сама эта прогрессистская борьба, раскалывающая нацию на взаимно враждебные партии и сообщества.

 

Таким образом, негативные последствия леволиберальной политики достаточно очевидны для объективного, не ангажированного наблюдателя. Однако далеко не столь очевиден ответ на вопрос, что же способствовало такому успеху контркультурного движения. Все рассмотренные варианты ответа на этот вопрос оказываются не вполне убедительными или, точнее говоря, не вполне достаточными по отдельности. Можно предположить, что новая американская идеология порождена не исключительным действием какого-либо одного фактора, а скорее их сочетанием. Поэтому лучшее, что пока получается сделать – это допустить частичную истинность большинства из представленных гипотез и использовать их как взаимодополнительные. Так что объяснение получается несколько эклектичным.

 

Общая тенденция и фундаментальный базис идеологического процесса, происходящего в Америке, заданы процессами технико-экономического прогресса и длительного улучшения материальных условий жизни, а также расслабляющим действием уверенности в непоколебимой гегемонии США после окончания холодной войны. Последнее породило чувство полной национальной безопасности. Сочетание этих обстоятельств послужило общей предпосылкой масштабного углубления процесса детрадиционализации, характерного для модернизации в целом. Эта детрадиционализация подразумевает очищение общественного сознания от влияния традиционных ценностей, распад идеологического тандема либерализма и протестантизма, когда первый освобождается от сдерживающего действия последнего.

 

Рост благосостояния способствовал также росту потребительского спроса на продукцию сферы развлечений, что означает опережающий рост шоу-бизнеса в структуре экономики и усиление влияния богемы как специфической социокультурной группы. Богемный этос сродственен мировоззрению антитрадиционализма, так что свое растущее влияние богема направляет на углубление детрадиционализации.

 

Массовую поддержку контркультурному движению обеспечило интерсекционное объединение требований различных социальных групп, ощущающих себя угнетенными. Практика социального демократического государства способствует тому, чтобы люди стремились к формированию коллективных идентичностей, дающих основания претендовать на какие-либо привилегии. Поскольку изначальная американская идеология была нацелена на поощрение экономического и демографического роста, то поощрялись те группы и ценности, которые этому способствовали; соответственно социальные категории с антиобщественным поведением прежде ограничивались, что дает им теперь повод провозглашать свою историческую угнетенность и требовать компенсации. Хотя такие группы с особыми интересами как правило представляют собой социальные меньшинства, в сумме они образуют весьма существенную часть населения. Значительная часть успеха в достижении их требований может быть приписана эффективности деятельности идеологов современного прогрессизма, которые сумели сформировать общую платформу для столь разнородных движений с отчасти конфликтующими требованиями. Этому поспособствовало формирование общего образа врага в лице традиционной культуры и белых гетеросексуальных мужчин-христиан как социокультурной группы. Многочисленность разнообразных «угнетенных» меньшинств означает наличие обширного электорального ресурса для левых популистов в политике. Попадая во власть благодаря таким избирателям эти политики начинают продвигать свою стратегию. И поскольку в своей деятельности они опираются на деструктивные социальные группы, продвигаемая ими стратегия сама является деструктивной.

 

Наиболее сложным представляется объяснение поддержки контркультурного движения со стороны части американской бизнес-элиты. Леволиберальное движение, плавно перерастающее в социалистическое, все активнее требует перераспределения общественных богатств, а богачи его поддерживают финансово и медийно. Отчасти это можно объяснить тем, что некоторые представители американской олигархии сами подвержены леволиберальной пропаганде и могут искренне принимать ее ценности. Другие могут являться представителями каких-то деструктивных антихристианских культов. Но, скорее всего, достаточно широкая поддержка левой повестки ее классовыми врагами объясняется не их специфической идейностью или хитрыми стратегическими планами, а напротив, отсутствием стратегического мышления и тактическими корыстными соображениями. Напряженность межпартийной борьбы и готовность прибегать к сотрудничеству с маргинальными группами и политическими радикалами усиливается по мере того как увеличивается доля ВВП, перераспределяемая через государственный бюджет, следовательно, возрастает ценность доступа к распределению бюджетных средств. Одна фракция американского капитала (преимущественно состоящая из глобалистски ориентированных финансистов) стремится отодвинуть от доступа к властным рычагам другую фракцию (состоящую в основном из национально ориентированных промышленников), чтобы через продвинутых во власть лоббистов обеспечить себе преимущественный доступ к сокращающейся ресурсной базе (финансовым потокам и т. п.). Это отчасти похоже на то, как российские капиталисты в начале ХХ века финансировали революционеров различного толка, включая большевиков, рассчитывая с их помощью добиться усиления собственных позиций.

 

Список литературы

1. Лукин А. В. Теория всеобщего расизма – новая версия американского культурного доминирования // Россия в глобальной политике. – 2020. – Т. 18. – № 5. – С. 119–136.

2. Talking About Race // National Museum of African American History and Culture. – URL: https://nmaahc.si.edu/learn/talking-about-race/topics/whiteness (дата обращения 19.07.2021).

3. Reparations // The Movement for Black Lives. – URL: https://web.archive.org/web/20190509024316/https://policy.m4bl.org/reparations/ (дата обращения 19.07.2021).

4. Economic Justice // The Movement for Black Lives.  – URL: https://web.archive.org/web/20190502093831/https://policy.m4bl.org/economic-justice/ (дата обращения 19.07.2021).

5. Бацазова Ф. Движение Black Lives Matter выдвинуло требование «коммунистической семьи» // Московский комсомолец. – URL: https://www.mk.ru/politics/2020/06/30/dvizhenie-black-lives-matter-vydvinulo-trebovanie-kommunisticheskoy-semi.html (дата обращения 19.07.2021).

6. Horowitz D. Black Lives Are a Pretext // Frontpagemag. – URL: https://www.frontpagemag.com/fpm/2020/06/black-lives-are-pretext-david-horowitz/ (дата обращения 06.07.2021).

7. Princeton University Faculty Letter re: Anti-Blackness // Not in Our Town Princeton. – URL: https://niotprinceton.org/2020/07/06/princeton-university-faculty-letter-re-anti-blackness/ (дата обращения 19.07.2021).

8. Рубин Г. Обмен женщинами: заметки о «политической экономии» пола // Хрестоматия феминистских текстов: переводы. – СПб.: «Дмитрий Буланин», 2000. – С. 89–139.

9. Словарь гендерных терминов / Под ред. А. А. Денисовой. – М.: Информация – XXI век, 2002. – 256 с.

10. Dworkin R. Why Bakke Has No Case // New York Review of Books, vol. 24, November 10, 1977. – URL: https://www.nybooks.com/articles/1977/11/10/why-bakke-has-no-case/ (дата обращения 19.07.2021).

11. Сэндэл М. Справедливость. Как поступать правильно? – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. – 352 с.

12. Трубицын О. К. Философские истоки идеологии нового равенства // Сибирский философский журнал. – 2021. – Т. 19. – № 1. – С. 17–30.

13. Коэн А. К. Отклоняющееся поведение и контроль над ним // Американская социология. – М.: Прогресс, 1972. – С. 282–296.

14. Jones J. M. LGBT Identification Rises to 5.6% in Latest U.S. Estimate // Gallup – Analytics & Advice About Everything That Matters. – URL: https://news.gallup.com/poll/329708/lgbt-identification-rises-latest-estimate.aspx (дата обращения 19.07.2021).

15. Фридман М. Свобода, равенство и эгалитаризм // Фридман и Хайек о свободе: сборник статей. – Минск: Полифакт-Референдум, 1990. – С. 69–99.

16. Бьюкенен П. Дж. Смерть Запада. – М.: Издательство АСТ, 2004. – 444 с.

17. Флорида Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее. – М.: Классика-XXI, 2007. – 421 с.

18. Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма // Избранные произведения: в 3-х т. Т. 1. – М.: Политиздат, 1966. – С. 638–742.

19. Дробницкий Д. Властелинам цифровой среды нужна безраздельная власть // Взгляд. – URL: https://vz.ru/opinions/2021/7/21/1109940.html (дата обращения 19.07.2021).

20. Бек У. Что такое глобализация? – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 304 с.

21. Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. – М.: Весь мир, 2004. – 188 с.

22. Коллинз Р. Предсказание в макросоциологии: случай советского коллапса // Время мира: Альманах. Вып. 1. Историческая макросоциология в XX веке. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. – С. 234–278.

23. Коллинз Р. Четыре корня модернизма // Русский журнал. – URL: http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/CHetyre-kornya-modernizma (дата обращения: 19.07.2021).

24. Иванов Д. В. Виртуализация общества. Версия 2.0. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2002. – 224 c.

25. Тойнби А. Дж. Постижение истории: сборник. – М.: Рольф, 2001. – 640 с.

26. Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли. – M.: Издательство АСТ, 2001. – 560 с.

27. Glubb J. The Fate of Empires and Search for Survival // University of North Carolina Wilmington. – URL: http://people.uncw.edu/kozloffm/glubb.pdf (дата обращения 19.07.2021).

 

References

1. Lukin A. V. The Theory of Universal Racism [Teoriya vseobschego rasizma]. Rossiya v globalnoy politike (Russia in Global Affairs), 2020, vol. 18, no. 5, pр. 119–136.

2. Talking About Race. Available at: https://nmaahc.si.edu/learn/talking-about-race/topics/whiteness (accessed 19 July 2021).

3. Reparations The Movement for Black Lives. Available at: https://web.archive.org/web/20190509024316/https://policy.m4bl.org/reparations/ (accessed 19 July 2021).

4. Economic Justice – The Movement for Black Lives.  Available at: https://web.archive.org/web/20190502093831/https://policy.m4bl.org/economic-justice/ (accessed 19 July 2021).

5. Batsazova F. The Black Lives Matter Movement Has Put Forward the Demand for a “Communist Family” [Dvizhenie Black Lives Matter vydvinulo trebovanie “kommunisticheskoy semi”]. Available at: https://www.mk.ru/politics/2020/06/30/dvizhenie-black-lives-matter-vydvinulo-trebovanie-kommunisticheskoy-semi.html (accessed 19 July 2021).

6. Horowitz D. Black Lives Are a Pretext. Available at: https://www.frontpagemag.com/fpm/2020/06/black-lives-are-pretext-david-horowitz/ (accessed 19 July 2021).

7. Princeton University Faculty Letter re: Anti-Blackness. Available at: https://niotprinceton.org/2020/07/06/princeton-university-faculty-letter-re-anti-blackness/ (accessed 19 July 2021).

8. Rubin G. The Traffic in Women: Notes on the “Political Economy” of Sex [Obmen zhenschinami: zametki o “politicheskoy ekonomii” pola]. Khrestomatiya feministskikh tekstov (Anthology of Feminist Texts). Saint Petersburg: “Dmitriy Bulanin”, 2000, 303 р.

9. Denisova A. A. (Ed.) Dictionary of Gender Terms [Slovar gendernykh terminov]. Moscow: Informatsiya – XXI vek, 2002, 256 p.

10. Dworkin R. Why Bakke Has No Case. New York Review of Books, vol. 24, November 10, 1977. Available at: https://www.nybooks.com/articles/1977/11/10/why-bakke-has-no-case/ (accessed 19 July 2021).

11. Sandel M. Justice. What’s the Right Thing to Do? [Spravedlivost. Kak postupat pravilno?]. Moscow: Mann, Ivanov i Ferber, 2013, 352 р.

12. Trubitsyn O. K. Philosophical Origins of the Ideology of New Equality [Filosofskie istoki ideologii novogo ravenstva]. Sibirskiy filosofskiy zhurnal (Siberian Journal of Philosophy), 2021, vol. 19, no. 1, pp. 17–30.

13. Cohen A. K. Deviance and Control [Otklonyayuscheesya povedenie i kontrol nad nim]. Amerikanskaya sotsiologiya (American Sociology). Moscow: Progress, 1972, рр. 282–296.

14. Jones J. M. LGBT Identification Rises to 5.6% in Latest U.S. Estimate. Available at: https://news.gallup.com/poll/329708/lgbt-identification-rises-latest-estimate.aspx (accessed 19 July 2021).

15. Friedman M. Freedom, Equality and Egalitarianism [Svoboda, ravenstvo i e`galitarizm]. Fridman i Hayek o svobode: Sbornik statey (Friedman and Hayek on Freedom: Collected Articles). Minsk: Polifakt Referendum, 1990, pр. 69–99.

16. Buchanan P. J. The Death of the West [Smert Zapada]. Moscow: Izdatelstvo AST, 2004, 444 р.

17. Florida R. The Rise of the Creative Class [Kreativnyy klass: lyudi, kotorye menyayut buduschee]. Moscow: Klassika-XXI, 2007, 421 р.

18. Lenin V. I. Imperialism, the Highest Stage of Capitalism [Imperializm, kak vysshaya stadiya kapitalizma]. Izbrannye proizvedeniya: v 3 t. T. 1 (Selected Works, in 3 vol. Vol. 1). Moscow: Politizdat, 1966, pp. 638–742.

19. Drobnitsky D. The Rulers of the Digital Environment Need Undivided Power [Vlastelinam cifrovoy sredy nuzhna bezrazdelnaya vlast]. Available at: https://vz.ru/opinions/2021/7/21/1109940.html (accessed 19 July 2021).

20. Beck U. What Is Globalization? [Chto takoe globalizatsiya?]. Moscow: Progress-Traditsiya, 2001, 304 р.

21. Bauman Z. Globalization: The Human Consequences [Globalizatsiya. Posledstviya dlya cheloveka i obschestva]. Moscow: Ves mir, 2004, 188 р.

22. Collins R. Prediction in Macrosociology: The Case of the Soviet Collapse [Predskazanie v makrosotsiologii: sluchay sovetskogo kollapsa]. Vremya mira: Almanakh. Vyp. 1. Istoricheskaya makrosotsiologiya v XX veke (The World Time: Almanac. Issue 1. Historical Macrosociology in the XX Century). Novosibirsk: Sibirskiy khronograf, 2000, рp. 234–278.

23. Collins R. The Four Roots of Modernism [Chetyre kornya modernizma]. Available at: http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/CHetyre-kornya-modernizma (accessed 19 July 2021).

24. Ivanov D. V. Virtualization of Society. Version 2.0 [Virtualizatsiya obschestva. Versiya 2.0]. Saint Petersburg: Peterburgskoe Vostokovedenie, 2002, 224 p.

25. Toynbee A. J. A Study of History [Postizhenie istorii]. Moscow: Rolf, 2001, 640 р.

26. Gumilev L. Ethnogenesis and the Biosphere of Earth [Etnogenez i biosfera Zemli]. Мoscow: Izdatelstvo AST, 2001, 560 р.

27. Glubb J. The Fate of Empires and Search for Survival. Available at: http://people.uncw.edu/kozloffm/glubb.pdf (accessed 19 July 2021).

 


[1] По мнению У. Бека, «приведение в действие механизма глобализации позволяет предпринимателям и их объединениям отвоевать у демократически организованного капитализма свободу действий, сдерживаемую политикой социального государства. Глобализация делает возможным то, что, по-видимому, всегда скрыто присутствовало в капитализме, но на стадии его укрощения социальным демократическим государством оставалось замаскированным» [20, c. 10].

[2] З. Бауман пишет, что по мере снижения суверенитета национального государства само государство все больше переходит под контроль ТНК и становится службой безопасности для них, теряет все функции, кроме репрессивных. Отсюда он делает вывод, что наблюдаемые ныне процессы экономической глобализации и политической дезинтеграции, роста сепаратизма – это не противники, не противоположные тенденции, а два взаимосвязанных проявления одного процесса. «Слабые государства – это именно то, в чем нуждается Новый Мировой Порядок…» [21, c. 98].

 

Ссылка на статью:
Трубицын О. К. Причины и последствия успеха современного леволиберального прогрессизма в США // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 3. – С. 12–36. URL: http://fikio.ru/?p=4784.

 
© Трубицын О. К., 2021

УДК 316.42; 316.324.8

 

Крайнов Андрей Леонидович – Саратовский государственный аграрный университет имени Н. И. Вавилова, кафедра социально-гуманитарных наук, доцент, кандидат философских наук, доцент, Саратов, Россия.

Email: krainoval@sgau.ru

SPIN: 1008-4432

ORCID: 0000-0002-2129-0065

Авторское резюме

Состояние вопроса: Проблема бытия человека в цифровом мире чрезвычайно актуальна. Информационные технологии прочно вошли в социальное бытие, став его неотъемлемой частью. Дальнейшее развитие процесса цифровизации требует философского осмысления, так как оно порождает социальную тревожность и социальные опасения.

Результаты: В ходе исследования было выявлено, что процесс цифровизации, особенно активизировавшийся во время пандемии коронавируса, неоднозначно воспринимается людьми. Множество возникших на этой основе социальных мифов рисуют угрозу там, где ее нет. Зарождению подобных мифов во многом способствуют конспирологи, видящие за каждой вышкой сотовой связи и объективом видеокамеры механизмы подавления человека. Реальной опасностью, сопряженной с вхождением общества в цифровой мир, является безработица.

Область применения результатов: Результаты, полученные в процессе исследования, могут быть использованы при подготовке курсов по социальной философии.

Выводы: Цифровизация и роботизация затронет новые сферы деятельности человека, поставив его перед дилеммой: стать безработным или освоить специальность в сфере информационных технологий. Пока данный вопрос не является жизненно важным, человеку необходимо задуматься о совершенствовании своих знаний, умений и навыков в этой области.

 

Ключевые слова: цифровое общество; цифровые технологии; цифровой мир; цифровой контроль; искусственный интеллект; пандемия коронавируса.

 

Human Place in the Digital World: Myths and Facts

 

Krainov Andrei Leonidovich – Saratov State Agrarian University named after N. I. Vavilov, Department of Humanities, associate professor, PhD (Philosophy), Saratov, Russia.

Email: krainoval@sgau.ru

Abstract

Background: The problem of human being in the digital world is extremely relevant. Information technologies have firmly entered social life, becoming its integral part. Further development of the digitalization process requires philosophical reflection, as it generates social anxiety and social fears.

Results: The study revealed that people perceived ambiguously the digitalization process, especially intensified during a coronavirus pandemic. Many social myths that have arisen on this basis present a threat where it does not exist. Conspiracy theorists facilitate the origin of such myths. They see mechanisms for suppressing a person in every cell tower and video camera lens. Unemployment is a real danger associated with society entering the digital world.

Implications: The results obtained during the research can be used while running courses in social philosophy.

Conclusion: Digitalization and robotization will affect new areas of human activity, putting people on the horns of a dilemma: to become unemployed or acquire a qualification in the field of information technology. While this issue is not vital, people have to think about improving their knowledge and skills in this field.

 

Keywords: Digital society; digital technology; digital world; digital control; artificial intelligence; coronavirus pandemic.

 

Проблема цифровизации социального бытия чрезвычайно актуальна. Если на заре возникновения информационного общества цифровые технологии безапелляционно воспринимались как абсолютное благо, то сегодня их стремительное развитие заставляет критически относиться к данному процессу. Опасения связаны прежде всего с появлением цифрового контроля и искусственного интеллекта. Также немалую долю истерии по поводу нарастающей цифровизации привнесла пандемия коронавируса, которая послужила катализатором для интенсивного встраивания человечества в цифровой мир.

 

В условиях глобальной эпидемии, повсеместно сопровождающейся ношением масок, самоизоляцией, социальным дистанцированием и вакцинацией, зарождаются разнообразные мифы о месте человека в цифровом мире. К ним можно отнести следующие.

 

1) Миф о превращении человека в биоробота сразу после вакцинации, так как во всех вакцинах содержится оксид графена, способствующий металлизации человеческого тела со всеми вытекающими последствиями. В качестве фейков в Интернете размещаются картинки с прилипшими к телу вакцинировавшихся людей металлическими предметами.

 

2) Миф о чипизации человека через вакцинацию, основывающийся на убеждениях, что посредством вакцинирования наше тело будет подключено к квантовому улью и станет частичкой единой квантовой системы. Некоторые недобросовестные пользователи сети Интернет даже распространяют изображения, на которых поиск устройств Bluetooth находит вакцинированных людей. Таким образом человечество подключат к глобальной квантовой сети и будут им управлять.

 

3) Миф о регулярном распылении с самолетов умной пыли, которая активируется сразу же после включения вышек связи стандарта 5G. Умная пыль или моты – мельчайшие невидимые глазу самоорганизующиеся устройства-роботы, которые можно проглотить с едой и водой. Окутав все Землю, они смогут передать информацию обо всем в некий глобальный дата-центр. Также при необходимости их можно дистанционно взорвать, следовательно, уничтожить искомый объект.

 

Все вышеперечисленные мифы цифровизации изрядно сдабриваются апокалиптическими представлениями, на основе чего QR-код становится числом зверя, паспорт вакцинации печатью антихриста, миллионы камер распознавания лиц – всевидящим оком…

 

К сожалению, данные мифы-фейки цифровизации вносят в общество деструктивные настроения, способствуют появлению эсхатологических ожиданий и социальной напряженности.

 

Действительно, за последние 20 лет цифровые технологии совершили грандиозный прорыв. В начале нулевых в России были в моде записываемые компакт диски, а в ходу оставались еще дискеты, старые «четверки» и пентиумы не везде были соединены локальной сетью. Сегодня разрабатываются нейронные сети с искусственным интеллектом, а на смену старой технике пришли квантовые компьютеры, оперирующие кубитами, которые в отличие от битов способны принимать значения нуля и единицы одновременно, реализуя тем самым основы квантово-полевой картины мира.

 

Безусловно, одним из серьёзных моментов современного этапа цифровизации общества является создание искусственного интеллекта, в частности, человекообразных роботов-андроидов, обладающих его задатками. Вопрос особенно актуален не столько в плане потенциальной угрозы, исходящей от умных машин, сколько в аспекте правового взаимодействия человека и робота. Первый в мире робот-гуманоид с искусственным интеллектом София, созданная в 2015 году, в 2017 получила официальное гражданство Саудовской Аравии, следовательно, стала субъектом права [см.: 1]. По мнению Е. В. Аристова, юридический мир сегодня волнуют этико-правовые проблемы взаимоотношения человека с роботом [см.: 2, с. 60–61]. Это, в частности, проблема использования роботов в сфере здравоохранения, правовой статус роботов, ответственность за реализацию некачественной продукции в сфере робототехники, проблема нарушения роботами права человека на приватность и многие другие. Интенсивное применение роботов и робототехники в современной социальной среде способствует сужению личного пространства человека, выставляет его на всеобщее обозрение против его воли, вносит кардинальные изменения в привычный социальный уклад.

 

Еще в 70-е годы XX века английский фантаст Фредерик Чиландер в своем произведении «Судебный процесс» описал суд над человеком, повредившим, следовательно, убившим робота. Сам потерпевший присутствовал на процессе со сварным швом на шее и с радостью наблюдал как судьи-роботы приговорили обвиняемого к высшей мере наказания. Сюжет данного произведения в 1985 году вошел в короткометражку «С роботами не шутят», показывавшуюся в СССР перед началом киносеансов. Квинтэссенцией рассказа является утверждение обвинительной стороны, что робот есть совершенство, уничтожить которое равносильно посягательству на прогресс нации и человечества [см.: 3].

 

В серии приквелов «Прометей» (2012) и «Чужой: Завет» (2017), режиссера Ридли Скотта, снятых к фильму «Чужой» (1979), робот-андроид Дэвид приходит к мысли о совершенстве андроидов по сравнению с человеком, о том, что эра человечества подошла к концу, а будущее за ним. Он возомнил себя Творцом новой жизни, создавая чудовищ, взращённых из тел принесенных в жертву людей.

 

Описанные примеры, к счастью, далеки от реализации в силу низкого уровня развития цифровых технологий и робототехники на данный момент, но исключать подобный сценарий развития событий нельзя. Согласно Е. Н. Пашенцеву, искусственный интеллект сегодня злонамеренно используется в Северо-Восточной Азии для дестабилизации международных отношений путем целевого высокотехнологичного информационного воздействия на сознание граждан [см.: 4]. Основные участники конфликта – Китай, КНДР, Япония, Южная Корея и США. Все они применяют технологии на основе искусственного интеллекта в информационно-психологической войне друг с другом. К национальным программам по развитию искусственного интеллекта, используемым участниками информационных войн в данном регионе, относятся: «Сделано в Китае – 2025» (Китай), «Пятый базовый научно-технический план» (Япония), «Двигатель инновационного роста» (Южная Корея) [см.: 4, с. 183–184].

 

Среди вариантов злонамеренного использования искусственного интеллекта авторы статьи отмечают [см.: 4, с. 185–187]:

– использование беспилотных такси или дронов (данные технологии очень распространены в Китае) для перевозки взрывчатки;

– дистанционный перехват транспортных средств с целью устройства катастроф;

– перепрограммирование бытовых роботов на причинение вреда человеку; в Японии, например, роботы и роботы-андроиды используются практически повсеместно: есть роботы-няни, роботы-метрдотели, роботы-переводчики, роботы-уборщики и т. д.;

– использование военных роботов (в частности в Южной Корее роботы-часовые от компании Samsung обеспечивают покой на границе с КНДР) для провокаций и развязывания международных конфликтов;

– создание deepfakes – метод синтеза человеческого изображения и голоса; на основе данного метода нейросеть способна любому человеку создать речь, которая будет произнесена сто процентным его голосом; данный метод особенно опасен, так как голос – это то, чему пока доверяют большинство людей, не видя собеседника; с помощью данной технологии мошенники могут особенно эффективно влиять на сознание человека и заставлять его совершать определенные действия;

– создание Fake People – технология создания псевдо-людей, являющаяся частью deepfakes; нейросети способны создавать несуществующих людей, несуществующие сцены из жизни, делать стопроцентное сходство псевдо-людей с известными политиками или артистами, выдавая их за родственников последних; более того, обучаемые нейросети способны создавать различные видеоролики, аудиоролики и просто изображения, где знакомые люди будут представлены в несуществующих условиях, будут говорить то, что они никогда не говорили и делать то, чего никогда не делали.

 

Технологии deepfakes представляют собой воплощение искусственного интеллекта сегодня и по праву считаются несущими в себе большую угрозу для человечества. Для использования этих технологий не нужно быть суперагентом или состоять в интернациональной IT-корпорации. Любой опытный пользователь компьютера и сети Интернет способен создать fake, некоторые способны наделить его ареалом правдоподобности и привлечь к нему целевую аудиторию. Таким образом, большая или глубинная (deep – глубокий, глубинный) ложь становится сегодня одним из синонимов искусственного интеллекта.

 

А. И. Фалько выделяет в качестве рисков применения технологий искусственного интеллекта его проникновение во все аспекты жизнедеятельности человека и угрозу национальной кибербезопасности [см.: 5, с. 281]. Действительно, понятия личного пространства и личной свободы в эпоху цифрового контроля становятся абсурдными. Каждое действие человека не только в сети, но и в обычной жизни подслушивается и подсматривается миллионами гаджетов вокруг него. Примером этого выступает контекстная реклама, появляющаяся на смартфоне сразу же после того, как человек обсуждал что-то с друзьями и знакомыми в офлайн режиме. Рекламируемый товар или услуга всегда будет связан с темой дискуссии, что подчеркивает незримое присутствие искусственного интеллекта в повседневной жизни человека.

 

Тем не менее главной угрозой, которая исходит от искусственного интеллекта, является сокращение рабочих мест, то есть безработица. Автоматизация и цифровизация производства способствует замене людей роботами практически во всех сферах жизнедеятельности человека. Причина данного тренда чисто экономическая. Роботу не надо платить зарплату, он не уйдет в декрет, не заболеет, может работать 24/7 без усталости. А  Д  Иоселиани указывает, что в условиях цифровизации потребность общества в неквалифицированном труде уменьшится, в связи с чем увеличится количество безработных [см.: 6, с. 118].

 

Согласно докладу МВФ “Should We Fear the Robot Revolution? (The Correct Answer Is Yes)” (Должны ли мы бояться восстания роботов? Правильный ответ – да), роботизация может привести к снижению зарплат и увеличению рынка безработицы [см.: 7]. Чем сильнее роботизация будет способствовать увеличению ВВП, тем больше будет расти безработица. Внедрение искусственного интеллекта в различные отрасли экономики приведет к потере работы не только низкоквалифицированным персоналом, но и так называемыми синими воротничками. Безусловно, новая элита – представители IT-профессий не пострадают, хотя в перспективе искусственный интеллект сможет заменить часть из них, занятую на рутинных операциях.

 

На сегодняшний день проблема безработицы в мировом масштабе является самой главной проблемой цифровизации общества, которую лучшие экономические умы планеты не смогли решить. Эксперимент по введению безусловного базового дохода для безработных с целью их стимуляции к поиску работы и переквалификации, имевший мест в Финляндии в 2017–2018 годах, с треском провалился, полностью показав свою несостоятельность. Безработные безвозмездно получали по 500 евро, не облагаемых налогом, но при этом ни один из них не предпринял попытки пойти работать или изменить свой образ жизни. Таким образом, проблема осталась открытой.

 

Подводя итоги размышлениям о месте человека в цифровом мире, хочется обозначить такие два немаловажных фактора, влияющих на цифровизацию, как техническая отсталость регионов и недоверие граждан. На российском примере можно показать, как смещаются вехи цифровизации. В 2015 году универсальная электронная карта (УЭК), анонсированная тремя годами ранее, так и не стала полной заменой всем бумажным документам, данный проект просто не реализовался. Было выпущено всего 700 тысяч карт, и в 2017 году проект закрылся как убыточный. Сроки введения электронного паспорта гражданина России отложились с 2022 на 2023 год. При этом получение документа стало добровольным. Цифровые трудовые книжки также не пользуются большой любовью россиян. Люди старшего возраста и те, у кого накопился приличный трудовой стаж, предпочитают пользоваться бумажными трудовыми книжками, не доверяя цифровизации.

 

Исходя из данных примеров, можно заключить, что процесс цифровизации будет носить фрагментарный характер – как в России, так и во всем мире. Крупные мегаполисы и города миллионники будут первыми вовлечены в него. Регионы и провинция ощутят блага цифрового мира не скоро и фрагментарно. Мифы цифровизации также будут тормозить развитие данного процесса, рисуя в сознании человека апокалиптические картины цифрового концлагеря. Подобно движению луддитов в XIX веке в Англии, сегодня по всему миру стихийно вспыхивают движения сторонников погрома вышек связи стандарта 5G [см.: 8]. Несомненно, что цифровой мир будет развиваться наряду с ростом безработицы. Это развитие не будет столь стремительным и ужасным, как оно представлено в современном цифровом мифотворчестве, подогретым событиями пандемии. Но проблема комфортного пребывания в этом мире зависит только от отдельно взятого человека и связана, прежде всего, с его знаниями, умениями и навыками в сфере информационных цифровых технологий.

 

Список литературы

1. Правда ли, что у робота-гражданки больше прав, чем у саудиток? // BBC News Русская служба. – URL: https://www.bbc.com/russian/features-41778669 (дата обращения: 26.07.2021).

2. Аристов Е. В., Кузнецова О. А. К вопросу о формировании и развитии права роботов // Наука и образование: хозяйство и экономика; предпринимательство; право и управление. – 2018. – № 8(99). – С. 58–62.

3. Чиландер Ф. Судебный процесс // Цвет надежд – зеленый: сборник научно-фантастических произведений. – М.: Мир, 1982. – С. 404–412.

4. Пашенцев Е. Н., Фан К. Н. А., Дам В. Н. Злонамеренное использование искусственного интеллекта в Северо-Восточной Азии и угрозы международной информационно-психологической безопасности // Государственное управление. Электронный вестник. – 2020. – № 80. – С. 175–196. DOI: 10.24411/2070-1381-2020-10069

5. Фалько А. И. Угрозы и возможности применения технологий искусственного интеллекта в условиях цифровой трансформации экономики // Экономика. Общество. Человек. Материалы национальной научно-практической конференции с международным участием. – Белгород: БГТУ им. В. Г. Шухова, 2020. – С. 277–283.

6. Иоселиани А. Д. Особенности повседневной жизни человека в цифровом мире // Манускрипт. – 2020. – Т. 13. – № 4. – С. 115–119. DOI: 10.30853/manuscript.2020.4.23

7. Berg A., Buffie E. F., Zanna L.-F. Should We Fear the Robot Revolution? (The Correct Answer Is Yes) // Journal of Monetary Economics. – 2018. – Vol. 97. – Pp. 117–148. DOI: 10.1016/j.jmoneco.2018.05.014

8. «Хотят истребить нас»: как связаны 5G и коронавирус // Газета.Ru. – URL: https://www.gazeta.ru/tech/2020/04/06/13037767/5g_corona.shtml (дата обращения: 26.07.2021).

 

References

1. Is It True That the Civilian Robot Has More Rights Than the Saudis? [Pravda li, chto u robota-grazhdanki bolshe prav, chem u sauditok?]. Available at: https://www.bbc.com/russian/features-41778669 (accessed: 26 July 2021).

2. Aristov E. V., Kuznetsova O. A. On the Formation and Development of the Law of Robots [K voprosu o formirovanii i razvitii prava robotov] Nauka i obrazovanie: khozyaystvo i ekonomika; predprinimatelstvo; pravo i upravlenie (Science and Education: Economy and Economics; Entrepreneurship; Law and Administration), 2018, no. 8(99), pp. 58–62.

3. Kilander F. Trial [Sudebnyy protsess]. Tsvet nadezhd – zelenyy: sbornik nauchno-fantasticheskikh proizvedeniy (The Color of Hope Is Green: Collected Science Fiction Works). Moscow: Mir, 1982, pp. 404–412.

4. Pashentsev E. N., Phan C. N. A., Dam V. N. Malicious Use of Artificial Intelligence in North-East Asia and Threats of International Psychological Security [Zlonamerennoe ispolzovanie iskusstvennogo intellekta v Severo-Vostochnoy Azii i ugrozy mezhdunarodnoy informatsionno-psikhologicheskoy bezopastnosti]. Gosudarstvennoe upravlenie. Elektronnyy vestnik (Public Administration. E-Journal), 2020, no. 80. pp. 175–196. DOI: 10.24411/2070-1381-2020-10069

5. Falko A. I. Threats and Opportunities for Using Artificial Intelligence Technologies in the Context of Digital Transformation of the Economy [Ugrozy i vozmozhnosti primeneniya tekhnologiy iskusstvennogo intellekta v usloviyakh tsifrovoy transformatsii ekonomiki]. Ekonomika. Obschestvo. Chelovek. Materialy natsionalnoy nauchno-prakticheskoy konferentsii s mezhdunarodnym uchastiem (Economy. Society. Man. Materials of the National Scientific-Practical Conference with International Participation), Belgorod: BGTU im. V. G. Shukhova, 2020, pp. 277–283.

6. Ioseliani A. D. Specificity of Human Everyday Life in the Digital World [Osobennosti povsednevnoy zhizni cheloveka v tsifrovom mire]. Manuscript (Manuscript), 2020, vol. 13, no. 4, pp. 115–119. DOI: 10.30853/manuscript.2020.4.23

7. Berg A., Buffie E. F., Zanna L.-F. Should We Fear the Robot Revolution? (The Correct Answer Is Yes). Journal of Monetary Economics, 2018, vol. 97, pp. 117–148. DOI: 10.1016/j.jmoneco.2018.05.014

8. “They Want to Exterminate Us”: How 5G and Coronavirus Are Connected [“Khotyat istrebit nas”: kak svyazany 5G i koronavirus]. Available at: https://www.gazeta.ru/tech/2020/04/06/13037767/5g_corona.shtml (accessed: 26 July 2021).

 

Ссылка на статью:
Крайнов А. Л. Место человека в цифровом мире: мифы и факты // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 3. – С. 37–44. URL: http://fikio.ru/?p=4775.

 
© Крайнов А. Л., 2021

УДК 7.01

 

Блохина Наталья Александровна – Рязанский государственный университет имени С. А. Есенина, Институт истории, философии и политических наук, кафедра философии и методологии науки, доцент, кандидат философских наук, Рязань, Россия.

Email: n.blokhina_77@mail.ru

SPIN: 4313-7197

Авторское резюме

Состояние вопроса: Анализ философских и художественных картин мира не исчезает из повестки дня исследователей. Причина этого кроется в том, что их не могут до конца заместить научные картины мира. Мало того, наука сама постоянно нуждается в метафизических и образных формах познания и донесения информации до человека.

Результаты: Онтологическая аспектуальность философии и искусства имеет три стороны: 1) в выборе предмета изображения, описания и анализа; 2) в выборе средств изображения, описания и анализа; 3) в выборе структур психики и сознания для воздействия на человека.

Информатизация общества существенно видоизменила некоторые из этих аспектов. Возникновение техногенной виртуальной реальности повлияло на популярные современные жанры художественно-театрального искусства – инсталляции и перформансы. Несмотря на такое требование к их существованию, как бытие «здесь и сейчас», они приобрели возможность дистанционно транслироваться и тиражироваться с помощью цифровых технологий. Технологии “blockchain” даже позволяют выявлять их «оригиналы» (tokens) и «копии».

В философии с проникновением информационных технологий в общество получила подтверждение мысль Жака Деррида, что основным средством передачи рациональных смыслов становится не устная, а письменная речь. Письмо отдаляет означающее от означаемого. В силу этого письменные тексты легче поддаются переосмыслению, деконструкции. В нашем лексиконе закономерно появились такие понятия как «симулякр», «постправда» или «fakenews».

Область применения результатов: Особенности предметов и средств отображения мира, способы воздействия на психику и сознание человека, которыми обладают философия и искусство, должны учитываться в теории коммуникации.

Выводы: Несмотря на высокий статус науки и научного знания в современном мире, философия и искусство продолжают выполнять самостоятельные познавательные и репрезентативные функции. Философии удаётся в крайне обобщённой и абстрактной форме осмысливать мир и бытие человека в этом мире. Целью же искусства является заполнение пустот, образуемых односторонними (крайне абстрактными) смыслами философии (или науки), которые даже в своей комплексности не могут воссоздать целостность бытия. Односторонности философии и искусства в отображении бытия частично могут компенсировать концепты, которые имеют как понятийную, так и образную составляющую.

 

Ключевые слова: онтология; философия; искусство; онтологическая аспектуальность.

 

Ontological Discourse in Philosophy and the Arts

 

Blokhina Natalya Aleksandrovna – Ryazan State University named after S. A. Yesenin, Institute of History, Philosophy and Political Sciences, Department of Philosophy and Methodology of Science, Associate Professor, PhD (Philosophy), Ryazan, Russia.

Email: n.blokhina_77@mail.ru

Abstract

Background: Researchers have not lost interest in the analysis of philosophical and artistic pictures of the world. The reason for this lies in the fact that scientific world pictures could not substitute them completely. Moreover, science itself constantly needs metaphysical and figurative forms of cognition and conveying information to a person.

Results: The ontological aspects of philosophy and the arts has three sides: 1) in the choice of the subject matter of presentation, description and analysis; 2) in the choice of means of presentation, description and analysis; 3) in the choice of structures of the psyche and consciousness for influencing a person.

The informatization of society has significantly modified some of these aspects. The emergence of technogenic virtual reality has affected such popular contemporary genres as installations and live art performances. Despite the requirement for their existence to be “here and now”, they have acquired the ability to be remotely broadcast and replicated using digital technologies. Blockchain technologies even make it possible to identify their “originals” (tokens) and “copies”.

In philosophy, with the penetration of information technology into society, Jacques Derrida’s idea that the main means of conveying rational meanings is not oral, but written speech was confirmed. It separates the signifier from the signified. Because of this, written texts can be reconsidered and deconstructed more easily. Such concepts as “simulacrum”, “post-truth” or “fake news” have naturally appeared in our lexicon.

Implications: In the theory of communication philosophical and artistic characteristics of subject matters and means of presenting the world, methods of influencing the psyche and consciousness of a person should be taken into account.

Conclusion: Despite the high status of science and scientific knowledge in the modern world, philosophy and the arts continue to perform their independent cognitive and representative functions. Philosophy succeeds in comprehending the world and human existence in it in an extremely generalized and abstract form. The goal of the arts is to fill the voids formed by one-sided (extremely abstract) senses of philosophy (or science), which, even in their complexity, cannot recreate the integrity of being. The one-sidedness of philosophy and the arts in the presentation of being can partially compensate for concepts that have both a notional and figurative components.

 

Keywords: ontology; philosophy; the arts; ontological aspects.

 

Введение

Аспектуальность является следствием такой характеристики сознания как интенциональность. Философы или художники вольно или невольно делают выбор в пользу того или иного предмета и средств его исследования или отображения. Несмотря на черты схожести картин мира в философии и искусстве, наиболее заметными из которых являются отпечаток на них личности творца и характеристик эпохи, в значительной степени эти картины разнятся. Рассмотреть их различие нам поможет концентрация внимания (аспектуальность) на той или иной стороне исследования бытия. Онтологическую аспектуальность условно можно проследить:

1) в выборе предмета изображения, описания и анализа;

2) в выборе средств изображения, описания и анализа;

3) в выборе структур воздействия на психику и сознание познающего тем или иным способом бытие человека.

 

Аспектуальность в выборе предмета изображения, описания и анализа

Искусство почти всегда антропоцентрично в выборе предмета отображения и его вряд ли интересуют вещи сами по себе. Философия «незаинтересованному» виду аспектуальности не чужда. Философию может одновременно интересовать и «звёздное небо надо мной», и «моральный закон во мне».

 

Выбор предметов изображения в искусстве многое скажет нам о личности художника, об обстоятельствах его жизни, социальных и художественных запросах публики, запретах того общества и государства, в котором художник проживает свою жизнь. Художник отображает чаще всего тот мир, который у него перед глазами. Отображение прошлого и будущего зависит от того, что интересует (пугает, волнует) его и людей его окружающих.

 

Предметности философского размышления о бытии по своей природе абстрактны (Что считать сущим? Какова структура бытия? Что такое ценности? и пр.), и потому их связь с личными обстоятельствами жизни философа и особенностями проживаемой им эпохи может носить опосредованный характер. Рассматривая, например, онтологию Аристотеля (384–322 гг. до н. э.) и Дэвида Армстронга (1926–2014) [см.: 2], мы отмечаем, что между этими онтологиями имеется много схожего. Первая из них лежит в плоскости их реалистического понимания универсалий. Их онтологии носят плюралистический, а первые сущности – составленный характер. И лишь разность решаемых их временем философских задач и применяемого логического инструментария внесла ряд отличий в их онтологические построения.

 

Статика и динамка предметности в искусстве и философии. Искусству подвластно изображать и статические образы («Остановись, мгновение, ты прекрасно!») и динамические картины действительности. Фильмы и спектакли, танцы и песни, музыка разных жанров позволяют увидеть развитие или количественную изменчивость того, что в них изображается. Чтобы подчеркнуть уникальность, неповторимость, невозвратность художественного изображения действительности и переживаний человека, некоторые режиссёры, как, например, руководивший на протяжении многих лет театром имени Маяковского в Москве Андрей Гончаров, не разрешали записывать свои любимые спектакли на плёнку. Такие режиссёры совершенно справедливо утверждают, что заснятый спектакль, являясь копией сыгранного, не обладает всем спектром воздействия этого спектакля на зрителей. Рецепция живого образа производит более сильное воздействие на людей: его восприятие всестороннее и потому более глубокое. Человек, просматривающий свои видеозаписи о путешествии, не только видит, он вспоминает звуки, поверхности, запахи, эмоции. Зрителю через экран, даже с помощью комментариев, невозможно передать целостный образ тех мест, которые ты запечатлел на своём видео.

 

Некоторые современные жанры художественно-театрального искусства, каковыми являются инсталляции и перформансы, условно можно отнести к статичным и динамичным образам действительности. Предназначение этих жанров воздействовать на зрительское воображение здесь и сейчас. Помимо единства хронотопа должно соблюдаться присутствие автора и его прямое взаимодействие со зрителем. В этих жанрах задействована способность человека, роднящая нас с животными, к игровой деятельности.

 

Современная цивилизация, сделав возможной техногенную виртуальную реальность, налагает особую печать на существование инсталляций и перформансов. Несмотря на отмеченные особенности жанра, они тоже тиражируются с помощью цифровых носителей и среди них существуют «оригиналы» (tokens) и «копии», фиксируемые с помощью технологий blockchain.

 

Статика и динамика отображаемых предметов имеет место и в философии. Абстрактность мысленного отображения действительности, как и духовного мира самого человека, делает это отображение статичным, даже в чём-то монументальным, потому что носит категориальный характер – отображает самое существенное, устойчивое в вещах и процессах. Не удивительно, что Платон говорил о неизменности мира эйдосов и текучести мира вещей как моделей идей. Если философия не могла отобразить происходящее здесь и сейчас, она могла это констатировать: «Всё течёт, всё изменяется». Появилось категориальное описание движения и развития с помощью понятий количества, качества, меры, скачка, как и других категорий диалектики и её законов.

 

Отображение процессуальных явлений остаётся проблемой и для современной философии. В частности, это актуально для теории событий. Чаще всего, следуя традиции, идущей от Ньютона и Юма, философы-аналитики признают события партикуляриями (индивидами). Правда, одни из них считают события абстрактными (ранний Д. Дэвидсон, Дж. Ким. Дж. Беннет, Л. Ломбард), а другие конкретными партикуляриями (У. ван О. Куайн, поздний Д. Дэвидсон). Но и у тех, и других возникает вопрос о поиске критериев идентичности событий. Именно критерии позволяют отличать одни (отдельные) события от других. Чаще всего философы склоняются к точке зрения Куайна, для которого тождественными являются события, протекающие в одном и том же пространстве в одно и то же время [см.: 13, p. 292–293].

 

Само постулирование сущностей и их характер зависит от выбираемых средств их отображения. Начнём обсуждение этого вопроса, продолжая начатый разговор о событиях.

 

Аспектуальность в выборе средств изображения, описания и анализа

В философии аспектуальность в выборе средств изображения, описания и анализа выливается в выбор логики, языка, устной или письменной речи.

 

В статье «Семантика события и дискурс» А. З. Черняк указывает, что в философии для описания действий и событий используется либо стандартная трактовка предложений, либо семантика событий в духе Дэвидсона. При стандартном подходе к описанию действий и событий в предложении используются n-местные предикаты для указания агентов этих действий и событий, их объектов и прочих параметров. Популярный же семантический анализ предложений естественных языков, где речь идёт о действиях и событиях, состоит в том, чтобы в логической структуре этих предложений события или действия играли роль партикулярий. Но насколько оправдан такой подход? Существуют аргументы «за» и «против», но ни один не выглядит решающим, а их совокупность – перевешивающей совокупность контраргументов.

 

Автор высказывает предположение, что семантика события – одна из доступных стратегий интерпретации высказываний, судить о применимости которой к конкретному случаю можно лишь на основании анализа контекста предложения. С этой точки зрения, решать, следует или нет трактовать предложение как вводящее переменную для события, можно только тогда, когда мы выявим его связи с последующими и иногда предшествующими высказываниями в рамках единого дискурса, то есть проведя контекстный анализ [см.: 8, с. 83–93].

 

А. В. Смирнов обосновывает ту точку зрения, что картина действительности во многом определяется используемой для её описания логикой предикации. Узловым моментом мышления, в котором раскрывается внутренняя логика мышления в его отношении к действительности, выступает то, как мы конструируем отношение между субъектом и предикатом мысли. Ядерной формой логики предикации для индоевропейских языков служит предикационная формула «S есть P», которая и порождает знакомую нам со времён Аристотеля субстанциально-атрибутивную метафизику (Б. Рассел).

 

Арабский язык же демонстрирует альтернативную формулу связи субъекта и предиката. Эту формулу можно представить как «S опирание P», потому что формула «S есть P» невозможна в естественном арабском языке. Ядерной предикационной формуле арабского языка соответствует не интуиция ограниченного пространства и статичного попадания субъекта в пространство предиката, а базовая интуиция протекания. Соответствующая логика субъект-предикатного конструирования будет уже логикой процесса [см.: 7, с. 5–24]. Предложения арабского языка изначально описывают мир процессуально.

 

Теперь поговорим о том, какая речь – устная или письменная – способна лучше выразить движение мысли, следующей во многом за движением исследуемого предмета.

 

Сократ считал, что письменная речь уступает устной речи в передаче движущейся человеческой мысли и потому сознательно не вёл записей своих философских размышлений. В диалоге «Федр» платоновский Сократ продвигает идею, что в души научившихся письменам «они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою» [6, с. 186]. Люди «будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения…» [там же]. Тем самым Сократ подчеркивает важность понимания для познания и обучения, которое требует или собственного мысленного усилия, или рождается в процессе живого диалогового размышления.

 

Письменность обладает «дурной особенностью», сходной с живописью: «её порождения стоят, как живые, а спроси их – они величаво и гордо молчат…» Если же сочинения отвечают, то отвечают одно и то же. Они не знают, с кем должно говорить, а с кем нет. Кроме того, они не способны ни защититься, ни помочь себе [см.: 6, с. 187].

 

Жак Деррида, как бы следуя логике рассуждений Сократа, но не разделяя его предпочтений, считал озвученную мысль частью устойчивой философской традиции. Выступив, как и Фридрих Ницше, с переоценкой ценностей западной культуры во второй половине XX века, Деррида отдавал предпочтение графическому оформлению языка, письменным нарративам над звучащим словом (фоноцентризмом, доминированием звучащего слова, живой речи). Почему? Философ отталкивался от классических теорий знака, согласно которым устная (живая) речь теснее связана с действительностью, чем графическая система записи. Письмо носит более условный характер и потому отдаляет означающее от означаемого, а именно такова цель его грамматологии. В силу этого письменные тексты легче поддаются пересмотру, переосмыслению, деконструкции.

 

Ещё одна причина умаления Деррида живой речи кроется в его критике концепции самосознания, выраженной декартовским «Я мыслю, следовательно, я существую». Именно проговаривание тезиса Декарта создаёт иллюзию независимости, автономности, суверенности этого самосознания. Для Деррида не существует беспредпосылочного, самостоятельного по отношению к культурной традиции сознания. Для него важен «человек культурный», вписанный в непрекращающийся поток текстов, которые в своей совокупности и составляют письмо [см.: 4, с. 34, 35, 37].

 

И «фоноцентристская» позиция классической философии, и позиция Деррида, критикующая фоноцентризм вкупе с логоцентризмом, составляет предмет для дискуссии. В этой дискуссии, на наш взгляд, ключевое место принадлежит анализу эпохи, в которой указанные концепции зародились. Во времена Сократа и Платона доминировало онтологическое понимание истины. Развитие мысли трактовалось как движение к действительности, к истине, что (как признавал не только критикуемый Деррида Ф. де Соссюр, но и сам Деррида) более характеризует устную речь, чем письменную. Понимание истины как отражения действительности Деррида мало интересует. Во второй половине XX века истина релятивизируется, становится зависимой от выбора средств исследования, интеллектуальных добродетелей [см.: 12; 5] познающего, заложницей социальных обстоятельств. Массовая культура порождает иллюзию, что любой интерпретатор классических текстов или автор медийных высказываний является творцом нового. И в этом Деррида оказался гениальным провидцем, почувствовавшим пульс культуры в эпоху Интернета и сетевых коммуникаций.

 

Теперь поговорим о самых общих средствах выражения онтологических картин мира в философии. В зависимости от используемых средств онтологию делят на: а) формальную; б) дескриптивную и в) формализованную [см.: 11]. В современной формальной онтологии существуют две линии. Одна линия берёт начало в работах Гуссерля, вторая – нет. Гуссерлеанская линия онтологии исследует фундаментальные категории бытия, где важны отношения между частями и целым и законы их взаимозависимости. При этом категории формальной онтологии считаются независимыми от так называемой материальной онтологии [см.: 9, p. 199], для чего используются методы эйдетической редукции (ухода от натуралистической установки) и категориальной интуиции [см.: 11]. Вторая линия в современной формальной онтологии исследует сущее в его связях, прибегая к инструментам формальной логики. Лучше всего данная линия представлена в работах Нино Кокчиареллы. Согласно ему, «формальная онтология является результатом комбинирования интуитивного, неформального метода классической онтологии с формальным, математическим методом современной символической логики, и их полнейшим отождествлением как разных аспектов одной и той же научной дисциплины» [10, p. 640].

 

Дескриптивная (или описательная) онтология представляет собой перечисление всех объектов, которые могут быть зависимыми и независимыми друг от друга, реальными или идеальными. Очевидно, к разновидности дескриптивной онтологии следует отнести онтологию Л. Витгенштейна периода работы над «Философскими исследованиями», дескриптивную метафизику П. Стросона и ряд других концепций.

 

Формализованная онтология представляет собой сведение в формальную систему результатов, достигнутых ранее дескриптивной онтологией. Для формализованной онтологии средства математической логики могут использоваться как чисто технические, упорядочивающие информацию о мире. При этом математическая логика не рассматривается как единственное упорядочивающее средство для дескриптивной онтологии.

 

Искусство обладает бóльшим разнообразием средств для отображения действительности хотя бы потому, что человек начал размышлять о себе и о мире ещё в те времена, когда не существовало не только письменной речи, логики и философии как форм осмысления мира, но и хорошо развитой живой речи. Художественные образы помогали человеку ориентироваться в этом мире, понимать других людей, вырабатывать первые модели социальности.

 

Не следует забывать, что на каждом витке цивилизации искусство начинало активно использовать средства выражения, разработанные наукой и техникой. Так, мы уже говорили о виртуализации современного искусства.

 

В истории человечества онтология (сущности, их свойства и отношения между ними) существовала и до возникновения философии, и на ранних этапах её развития в образно-понятийной форме. Центральные для древнего Китая и древней Индии онтологические сущности (дао, инь и ян, сансара, др.) отсылали к конкретным образам (дороги, женщины и мужчины, колеса и др.). Образы-понятия делали мир сущего представляемым и потому более понятным. В современной онтологии также используется комбинированное средство для описания мира природы и человека. Таковым средством выступают концепты.

 

С. Г. Воркачев выделяет три составляющие в составе лингвокультурного концепта:

1) понятийную, отражающую его признаковую и дефиниционную структуру;

2) образную, фиксирующую когнитивные метафоры, поддерживающие концепт в языковом сознании;

3) значимостную, определяемую местом, которое занимает имя концепта в лексико-грамматической системе конкретного языка, куда войдут также его этимологические и ассоциативные характеристики [см.: 1, с. 5].

 

Чаще всего концепт отражает этнокультурные особенности языка. Но не только. В самом широком смысле в число концептов включаются лексемы, значения которых составляют содержание национального языкового сознания и формируют «наивную картину мира» носителей языка [см.: 1, с. 7].

 

Аспектуальность в выборе структур воздействия на психику и сознание человека

Если сравнивать онтологические картины мира в философии и искусстве по видам аспектуальности, то всего менее эти картины различаются в выборе предметов отображения. Их различие бóльшей мере состоит в средствах отображения. И именно это ведёт к значительной разнице в аспектуальности третьего вида – в выборе структур психики и сознания для воздействия на человека.

 

Абстрактность мышления делает рационально-теоретический образ действительности, в том числе и образ самого человека, достаточно односторонним. Мышление способно «схватывать» в понятии или суждении всякий раз одну сторону действительности, чтобы не нарушить законы формальной логики и тем самым не впасть в противоречие. Для охвата мира в его целостности и развитии Гегелю пришлось создать систему диалектики – категориально обозначить разные стороны действительности и раскрыть их взаимопереходы.

 

Воздействие философского, теоретического образа действительности на человека происходит в основном через осознаваемые акты осмысления. Мышление редко бывает, если вообще бывает, не осознаваемым. В этом его сила и его слабость. Сила в том, что осознаваемая информация может анализироваться, коллективно обсуждаться, фиксироваться, храниться и транслироваться. Слабость же в том, что человек способен активно и осознанно воспринимать и анализировать информацию не в любой момент своей жизни.

 

Другое дело – художественный образ. Он может восприниматься и на неосознаваемом уровне. Комплексность воздействия образов и символов, создаваемых искусством, делает это воздействие целостным. Собственно и целью искусства является заполнение пустот, образуемых односторонними (абстрактными) смыслами философии или науки, которые даже в своей комплексности не могут воссоздать (или сконструировать) целостность бытия. Искусство же это сделать может. Искусство способно на короткий (исполнение песенного шлягера) или значительный промежуток времени полностью заменить действительность. Искусство способно дать человеку переживание (ощущение) и даже осознание цельности бытия. Понимание этой особенности искусства делало его обязательным средством при формировании религиозных картин мира. Активно используется искусство в продвижении идей в сфере политики и продаже товаров в сфере экономики. (Проголосуйте за NN и будете жить как в раю. Купите данный товар, и ваша жизнь приобретёт иное качество.)

 

Кто воспринимает абстрактно? Вспоминая Гегеля. (Вместо заключения)

Когда-то Г. В. Ф. Гегель задавал вопрос и отвечал: «Кто мыслит абстрактно? – Необразованный человек, а вовсе не просвещенный» [3, с. 390]. Но давайте спросим: «Кто воспринимает абстрактно?» И если мы будем говорить об онтологии, картине мира, создаваемой средствами философии, то именно философская картина мира будет абстрактной, крайне аспектуальной. Искусство же позволяет отобразить и отдельные аспекты (через статичные жанры искусства, «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»), так и динамику мира, жизни человека (через динамические жанры искусства).

 

Искусство воздействует целостно на психику и сознание любого человека, даже необразованного. Искусство позволяет дать ощущение или осознание целостности бытия. Большую роль при этом играет эмоциональная вовлеченность человека в восприятие действительности, которая достигается и выбором предметности (близких человеку тем), и выбором средств воздействия.

 

В силу сказанного можно сделать вывод, что философская онтология проигрывает онтологии, создаваемой средствами искусства, своей односторонностью, что является характерной чертой абстрактности. Но одновременно именно абстрактность позволяет философии через рационализацию картины мира служить концептуальным мостиком между искусством и наукой.

 

Список литературы

1. Ангелова М. М. «Концепт» в современной лингвокультурологии // Актуальные проблемы английской лингвистики и лингводидактики. Сборник научных трудов. Выпуск 3. – М., 2004. – С. 3–10.

2. Блохина Н. А. Онтология Дэвида Армстронга и Аристотеля: незеркальное отражение // Вестник МГУ имени М. В. Ломоносова. Серия 7. Философия. – 2014. – № 4. – С. 78–95.

3. Гегель Г. В. Ф. Кто мыслит абстрактно // Работы разных лет. В двух томах. Т. 1. – М.: Мысль, 1970. – С. 387–394.

4. Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. – М.: Интрада, 1996. – 252 с.

5. Каримов А. Р. Эпистемология добродетелей. – СПб.: Алетейя, 2019. – 428 с.

6. Платон. Федр // Собрание сочинений: в 4-х т. Т. 2. – М.: Мысль, 1993. – С. 135–191.

7. Смирнов А. В. Пропозиция и предикация // Философский журнал. – 2016. – Т. 9. – № 1. – С. 5–24.

8. Черняк А. З. Семантика события и дискурс // Вопросы философии. – 2017. – № 2. – С. 83–93.

9. Albertazzi L. Formal and Material Ontology // Formal Ontology / Roberto Poli R., Simons P. – Dordrecht: Springer, 1996. – pp. 199–232. DOI: https://doi.org/10.1007/978-94-015-8733-4_8

10. Cocchiarella N. Formal Ontology // Handbook of Metaphysics and Ontology / Smith B., Burkhardt H. – Munich: Philosophia Verlag, 1991. – Pp. 640– 647.

11. Corazzon R. Ontology: Its Role in Modern Philosophy // Ontology: Theory and History. URL: https://www.ontology.co/#maincontent (дата обращения: 11.11.2020).

12. Greco J., Turri J., Alfano M. Virtue Epistemology // Stanford Encyclopedia of Philosophy. – URL: https://plato.stanford.edu/entries/virtueepistemology/ (дата обращения: 11.11.2020).

13. Lombard L. B. Event // The Cambridge Dictionary of Philosophy / General editor R. Audi. – Cambridge: CambridgeUniversity Press, 1999. – Pp. 292–293.

 

References

1. Angelova M. M. “Concept” in Contemporary Linguocultural Studies [“Kontsept” v sovremennoy lingvokulturologii]. Aktualnye problemy angliyskoy lingvistiki i lingvodidaktiki. Sbornik nauchnykh trudov (Actual Problems of English Linguistics and Linguodidactics. Collected Research Papers), iss. 3, Moscow, 2004, pp. 3–10.

2. Blokhina N. A. David Armstrong’s and Aristotle’s Ontology: Nonspecular Reflection. [Ontologiya Devida Armstronga i Aristotelya: nezerkalnoe otrazhenie]. Vestnik MGU imeni M. V. Lomonosova. Seriya 7. Filosofiya (MoscowUniversity Bulletin. Series 7. Philosophy), 2014, no. 4, pp. 78–95.

3. Hegel G. W. F. Who Thinks Abstractly? [Kto Myslit Abstraktno?]. Raboty raznykh let. V dvukh tomakh. Tom 1 (Works of Different Years: In 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1970, pp. 387–394.

4. Ilyin I. P. Poststructuralism. Deconstructionism. Postmodernism. [Poststrukturalizm. Dekonstruktivizm. Postmodernizm]. Moscow: Intrada, 1996, 252 p.

5. Karimov A. R. Virtue Epistemology. [Epistemologiya dobrodeteley]. Saint Petersburg: Aleteyya, 2019, 428 p.

6. Plato. Phaedrus [Fedr]. Sobranie sochineniy: v 4 t. T. 2 (Collected Works: in 4 vol. Vol. 2). Moscow: Mysl, 1993, pp. 135–191.

7. Smirnov A. V. Proposition and Predication [Propozitsiya i predikatsiya]. Filosofskiy zhurnal (Philosophical Journal), 2016, vol. 9, no. 1, pp. 5–24.

8. Chernyak A. Z. Event Semantics and Discourse [Semantika sobytiya i diskurs]. Voprosy Filosofii (Problems of Philosophy), 2017, vol. 2, pp. 83–93.

9. Albertazzi L.; Roberto Poli R., Simons P. (Eds.) Formal and Material Ontology. Formal Ontology. Dordrecht: Springer, 1996, pp. 199–232. DOI: https://doi.org/10.1007/978-94-015-8733-4_8

10. Cocchiarella N.; Smith B., Burkhardt H. (Eds.) Formal Ontology. Handbook of Metaphysics and Ontology. Munich: Philosophia Verlag, 1991, pp. 640–647.

11. Corazzon R. Ontology: Its Role in Modern Philosophy. Ontology: Theory and History. Available at: https://www.ontology.co/#maincontent (accessed 11 November 2020).

12. Greco J., Turri J., Alfano M. Virtue Epistemology. Stanford Encyclopedia of Philosophy. Available at: https://plato.stanford.edu/entries/virtue epistemology/ (accessed 11 November 2020).

13. Lombard L. B.; Audi J. (Ed.) Event. The Cambridge Dictionary of Philosophy. Cambridge: CambridgeUniversity Press, 1999, pp. 292–293.

 

Ссылка на статью:
Блохина Н. А. Онтологическая аспектуальность в философии и искусстве // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 2. – С. 12–22. URL: http://fikio.ru/?p=4730.

 

© Блохина Н. А., 2021

УДК 130.2; 316.324.8

 

Яковлева Елена Людвиговна – Казанский инновационный университет имени В. Г. Тимирясова, кафедра философии и социально-политических дисциплин, профессор, доктор философских наук, кандидат культурологии, доцент, Казань, Россия.

Email: mifoigra@mail.ru

SPIN: 3784-8642,

ORCID: 0000-0003-1799-0883.

Дарчинов Эдгар Вадимович – Казанский инновационный университет имени В. Г. Тимирясова, кафедра философии и социально-политических дисциплин, аспирант, Казань, Россия.

Email: darchinoved@gmail.com

Авторское резюме

Состояние вопроса: Современное общество живет под знаком цифры, что накладывает отпечаток на метафизику индивида. Он приобретает новый модус идентичности, позволяющий назвать его электронным/цифровым кочевником. В жизни человека под влиянием техноновинок происходят изменения, что стимулирует исследовательский интерес.

Результаты: Анализ бытия электронного/цифрового кочевника приводит к пониманию его как странствующей личности, теряющейся в пространствах реального и цифрового миров. Желая утвердиться, кочевник начинает интенсивно коммуницировать в социальных сетях. Применяя тактики мифодизайна, кочевник персонализируется, опираясь на социальные модели. Особую роль в конструировании образа играет миф, с помощью которого создается более привлекательная реальность бытия кочевника. Миф оказывается мощным средством саморекламирования.

Область применения результатов: Выводы исследования расширяют знания о бытии современной личности, что позволяет прогнозировать будущее и разрабатывать стратегии преодоления кризисных состояний электронного/цифрового кочевника.

Методы исследования: В работе используются диалектический и феноменологический методы анализа, помогающие раскрыть противоречивость метафизики электронного/цифрового кочевника и понять суть его тактик мифодизайна в социальных сетях.

Выводы: Персонализация посредством мифодизайна вписывается в систему потребления современности. Соответствуя современным тенденциям, электронный/цифровой кочевник оказывается потребителем, в том числе потребляя и самого себя. Перечисленное усугубляет кризисное состояние его бытия.

 

Ключевые слова: электронный/цифровой кочевник; коммуникация; социальная сеть; мифодизайн; культурное потребление.

 

Specificity of Electronic/Digital Nomad Communication and Myth Design

 

Iakovleva Elena Ludvigovna – Kazan Innovative University named after V. G. Timiryasov, Department of Philosophy and Socio-Political Disciplines, professor, doctor of philosophy, PhD (Cultural Studies), assistant professor, Kazan, Russia.

Email: mifoigra@mail.ru.

Darchinov Edgar Vadimovich – Kazan Innovative University named after V. G. Timiryasov, Department of Philosophy and Socio-Political Disciplines, PhD student, Kazan, Russia.

Email: darchinoved@gmail.com

Abstract

Background: Modern society is guided by the digital sign, which leaves an imprint on the metaphysics of the individuals. They acquire a new mode of identity that allows them to be called an electronic/digital nomad. In their lives, under the influence of technological innovations, changes take place, which stimulates research interest.

Results: The analysis of the existence of the electronic/digital nomad leads to their understanding as a wandering personality, lost in the spaces of the real and digital worlds. In order to gain confidence, the nomad begins to communicate intensively on social networks. Applying the tactics of myth design, the nomad is personalized based on social models. The myth plays a special role in the construction of the image. The myth helps to create a more attractive reality of nomad being. It turns out to be a powerful self-promotion tool.

Research implications: The findings of the study expand the knowledge about the existence of a modern personality, which makes it possible to predict the future and develop strategies for overcoming the crisis states of the electronic/digital nomad.

Research methods: The work uses dialectical and phenomenological methods of analysis, which help to reveal the contradictory nature of the metaphysics of the electronic/digital nomad and to understand the essence of their tactics of myth design in social networks.

Conclusion: Personalization through mythological design fits into the modern consumption system. In accordance with current trends, the electronic/digital nomad turns out to be a consumer, including consuming themselves. The aforementioned aggravates the crisis of their being.

 

Keywords: electronic/digital nomad; communication: social network; myth design; cultural consumption.

 

Все большая часть бытия современной личности проходит под знаком цифры. В цифровой среде индивид осуществляет не только коммуникацию и покупки, но и получает образование, работает, ищет необходимую информацию, управляет финансами и пр. Интернет, мобильное устройство и доступ к сети оказываются необходимыми атрибутами жизни. Сам человек под воздействием техноновинок и цифровой среды современности постепенно трансформируется. Именно «широкое распространение электронных инфраструктур и постоянная погруженность в них личности рождают новую форму идентичности» – электронное/цифровое кочевничество [1, с. 229]. Данное обстоятельство приводит к появлению иных форм бытия и взаимодействия людей между собой, заставляя исследовать их с целью понимания специфики, прогнозирования сценария развития будущего и предотвращения возможных рисков. Вклад в разработку проблемы вносит все большее количество исследователей. Среди них выделим М. Р. Арпентьеву, Ж. Бодрийяра, А. В. Ульяновского, Е. Л. Яковлеву. Их идеи легли в основу предпринятого анализа, сыграв роль теоретического каркаса.

 

Чтобы конкретизировать специфичность метафизики кочевника, обратимся к справочной литературе. Согласно словарям В. И. Даля, С. М. Ожегова и Д. Н. Ушакова, кочевником называют человека, постоянно переходящего/переезжающего/передвигающегося с одного места на другое, т. е. ведущего бродячий/неоседлый образ жизни. Основу понятия электронный составляет слово электрон как заряженная элементарная частица, находящаяся в движении. Одно из значений термина цифровой, появившееся в современности, указывает на выраженную посредством чисел информацию.

 

В научной литературе термины электронный кочевник и цифровой кочевник оказываются равнозначными. Об электронном кочевнике пишут Е. Л. Яковлева, Н. С. Селиверстова, О. В. Григорьева и др., понятие цифрового кочевничества разрабатывают М. Р. Арпентьева, И. П. Кужелева-Саган, Д. И. Спичева, Д. Е. Добринская и др. Так, Е. Л. Яковлева, характеризуя кочевника, подчеркивает: он – «пользователь, и это качество обуславливает его ключевую потребность – иметь доступ к сети и компьютеру, осуществляя постоянный, виртуальный контакт, нередко неважно с кем» [2, с. 1662]. М. Р. Арпентьева в результате анализа феномена заключает, что цифровой кочевник ведет «“мобильный образ жизни”, постоянно меняя места проживания, а также использует цифровые телекоммуникационные технологии для выполнения своих профессиональных обязанностей… и решения иных вопросов» [3, с. 18]. Исходя из приведенных значений, сделаем предварительный вывод: электронный/цифровой кочевник представляет собой личность, не привязанную к определенному месту жительства, находящуюся в постоянном движении и активно использующую цифровые технологии в своем бытии.

 

Наблюдения за электронным/цифровым кочевником позволяют говорить о том, что его бытие «являет Глубокую мутацию в экологии человеческого рода» [4, с. 9]. Окруженный техносредой и разнообразием в ней, кочевник незаметно подвергается метаморфозам. Как человек технологизирующийся (В. А. Кутырев), электронный/цифровой кочевник оказывается сотканным из противоречий, что определяет не только его метафизику, но и особенности бытия [см.: 5].

 

Кочевник одновременно свободен и зависим. Свобода в перемещении оказывается сопряженной с зависимостью от сети и техноновинок. Само перемещение в бытии для кочевника реально и виртуально. Увлекая своим форматом движения по различным мирам, оно приводит к игнорированию многих аспектов действительности. Нередко электронный/цифровой кочевник не может вспомнить/воспроизвести последовательность событий своей жизни или их детали, что обусловлено постоянным переключением внимания от реального к виртуальному миру. Действительность оборачивается для современного кочевника виртуальностью, и он начинает совмещать/путать оба пространства, стирая границу между ними. Обрушение на кочевника огромных потоков информации приводит к ее поверхностному восприятию. Живя в настоящем, кочевник не заботится о прошлом и будущем, но при этом и настоящее оказывается для него ускользающим. Гибкость и мобильность электронного/цифрового кочевника приводят к пассивности и отчужденности. Желая стабильности, кочевник своим образом жизни демонстрирует постоянную смену алгоритмов, что свидетельствует о непостоянстве и даже потерянности/бездомности в бытии.

 

Специфичность обнаруживается и при взаимодействии кочевника с Другими. Предпочтение отдается бесконтактной коммуникации в онлайн-режиме. Она подразумевает не непосредственное присутствие людей с их эмоциями и мыслями, а определенную разделенность пустотой с реальным отсутствием людей друг для друга в месте встречи. Коммуникация позволяет приобщиться к абстрактной общности либо виртуальному коллективу, создавая иллюзию сопричастности и мифического участия. Как справедливо заметил Ж. Бодрийяр, «повседневное общение состоит не в общении с себе подобными, а в получении… посланий и в манипуляции с ними» [4, с. 9]. Сам контакт осуществляется с помощью техники. Происходит машинерия коммуникации (Ж. Бодрийяр), охватывающая разные сегменты социального: «это “отчужденная” социальная функция (практикуемая по договоренности от других)» [4, с. 136].

 

Одной из удобных форм коммуникации в современности оказывается социальная сеть. Потребление цифровых сервисов практически с каждым годом увеличивается: «Пользователь Интернета, находясь в перманентном состоянии on-line, оказывается добычей технических устройств, приобретая неосознаваемую электронную зависимость» [5, с. 63]. Особой популярностью в обществе пользуются такие социальные сети, как Instagram, Facebook, YouTube, ВКонтакте, Twitter, LinkedIn, Google+ и др. Они позволяют беспрепятственно общаться и создавать социальные отношения. В них кочевник становится не только активным пользователем виртуальной среды, но и участником формирования информации и обмена ею. Взаимодействие в социальных сетях играет роль культурного продвижения кочевника в обществе. Подобная коммуникация помогает кочевнику реализовать потребность в персонализации, демонстративно показывая Я и отличие от Других. Главное «вступить в магический контакт с этим теплым и анонимным тождеством, публикой» [4, с. 145].

 

Коммуникация в социальных сетях не требует специального обучения и знаний. Она представляет собой странную смесь знаков и отношений (Ж. Бодрийяр), опору на социальные модели, жизненные ситуации и речевые клише, обнажая наименьшую общую культуру современной личности. Занимая значительное количество времени, коммуникация требует не размышлений, а только быстроты реакций на события. Преимущественный принцип коммуницирования на социальных платформах: знать – это видеть (Ж. Бодрийяр).

 

Наиболее эффективной техникой при создании собственных страниц для коммуницирования в социальных сетях оказывается мифодизайн. А. В. Ульяновский определяет мифодизайн как «вид социально-культурной технологии, отличающийся применением особых системных процедур конструирования коммуникативного качества и коммуникативно-предметного поля товара/услуги и особенным вниманием к поддержанию доверия целевых аудиторий» [6, с. 154–155]. Мифодизайн основывается на сочетании наименьшей общей культуры с техническими приемами. Рождаемый синтез обладает программирующей силой воздействия как на создателя, так и на массовую аудиторию, потому что «медиум-компьютер является только технической материализацией коллективного медиума», организуя «участие всех и каждого в одном и том же» [4, с. 148]. Дизайн облегчает «обмен функциями под знаком культурного продвижения», помогая «вписать людей в “окружающую среду”», а «функционализм человеческих отношений получает в культурном продвижении одну из своих важных основ – дизайнер соединяется здесь с инженером в соответствующей обработке человека» [4, с. 156]. Приведенная цитата свидетельствует о властном характере тактик кочевника, обращающегося к мифодизайну.

 

Подчеркнем, технологии мифодизайна сегодня активно эксплуатируются в личном пространстве. Мифодизайн помогает электронному/цифровому кочевнику персонализировать себя (Ж. Бодрийяр), что оказывается одной из модных тенденций в социальном мире и потребностью индивида в отличии. При этом желание отличаться соседствует с желанием приспособиться к окружающей среде. Кочевники в сетях постоянно соперничают друг с другом, но это соперничество не представляет собой открытой/явной конкуренции. Как замечает Ж. Бодрийяр, скорее это – игровая абстракция конкуренции. Она довольно мягко подчиняет массовое сознание «неосознанной дисциплине кодекса и состязательной кооперации на уровне этого кодекса», «заставляя людей принять правила игры» [4, с. 131]. Мифодизайн как способ позиционирования кочевника помогает ему «обеспечить или привести в движение свою общественную судьбу» [4, с. 147].

 

Необходимо признать: осуществляя процесс персонализации, личность неожиданно вместо присутствия являет отсутствие. Ее страсти, эмоции, воля и характер исчезают. В итоге «эта утерянная инстанция стремится “персонализироваться”», «конституироваться in abstracto с помощью знаков», «чтобы воссоздать синтезированную индивидуальность» и «разрушить ее в тотальной анонимности» [4, с. 118, 119]. Безусловно, в персонализации кочевников обнаруживаются «мелкие качественные различия», высвечивающие стиль и статус личности, что соответствует негласному закону социального разграничения [см.: 4, с. 122]. Сегодня кодекс различий оказывается достаточно подвижным. Личность может неожиданно прославиться либо исчезнуть из оптики внимания.

 

Ж. Бодрийяр в логике персонализации посредством мифодизайна выделил следующие составляющие: функционализацию, натурализацию и культурализацию. Они помогают реализовать демонстративный рефлекс хвастливости кочевника. Функционализация заключается в переключении внимания кочевника на цифровой мир, где он совершает разного рода операции в системе. Натурализация кочевника связана с его персонализацией в социокультурном пространстве. Процесс культурализации осуществляется в результате адаптации кочевника к цифровой среде путем ассимилирования ее практик, ценностей и правил в свой жизненный мир.

 

Ключевыми элементами мифодизайна являются конструирование образа, событий в жизни и нарратива. С их помощью электронный/цифровой кочевник пытается показать окружающим себя и событийность своей жизни, но все перечисленное, как правило, не существует в представленном виде и подогнано под современную/модную модель. Мифодизайн, воплощающий модели жизни и комбинирующий детали между собой, оказывается мощной техникой, посредством которой создается материал для обмена. При этом техничность мифодизайна, позволяющая комбинировать элементы, допускает не только их сборку, но и разрушение.

 

Основу модели конструирования образа кочевника составляют идеи нарциссизма, обольстительности, сексуальности. «Каждый находит свою собственную персональность в следовании этим моделям» [4, с. 122]. Представленные в фотографиях и видеоматериалах в социальных сетях модели жизни оказываются сходными у разных людей. Объясняется ситуация тем, что они создаются на основе модного скомбинированного образа (Ж. Бодрийяр), а личность, прибегая к технике мифодизайна, оказывается «подчинена производству искусственно умноженных моделей» [4, с. 120]. Так, мужская модель включает в себя элементы ярко выраженной маскулинности, состязательности, жесткости, решительности, требовательности и умения выбирать. При этом «мужской выбор агонистичен: по аналогии с вызовом, это преимущественно “благородное” поведение» [4, с. 135]. Женская модель воплощается посредством сексуальности, привлекательности, ухоженности, заботливости, материнства и пр. Перечисленное демонстрирует женскую «ценность действия для других», вследствие чего мужчина осуществит свой выбор в ее пользу [4, с. 135]. Необходимо заметить, что в моделях кодируется не только натурализация и культурализация кочевника, но и проявляется его функциональность. Женщина, позиционируя себя на социальных платформах, «выполняет не только экономическую функцию, но и функцию Престижа, производную от аристократической или буржуазной праздности женщин, которые этим свидетельствуют о престиже их хозяина» [4, с. 136]. Помимо перечисленных моделей, сегодня на социальных платформах можно обнаружить и модель гермафродита. Она связана «с юностью и молодостью, амбисексуальной и нарциссической, … близкой к женской модели любезности» [4, с. 137]. Все модели представляют собой область культурного потребления. Следование модели, с одной стороны, персонализирует кочевника, с другой стороны, делает его похожим на Других, потому что «система исключает всякое оригинальное качество, удерживая только различительную схему и ее систематическое производство» [4, с. 128]. Электронный/цифровой кочевник преломляет в себе коллективные черты, заложенные в социальных моделях. При этом мифодизайн «исключает собственное содержание, собственное бытие каждого» [4, с. 128]. Неслучайно привлекательным элементом мифодизайна, способным справиться с подобной задачей, является миф. Находясь по ту сторону истины и лжи (Д. Дж. Бурстин), он проявляет свою властную силу, заставляя не только массовую аудиторию, но и самого создателя поверить в его реальность. Миф одновременно олицетворяет отрицание реальности и ее креативное сотворение. В бытии кочевника он показывает «фантастическое раздвоение мечты: быть одновременно тем и другим» [4, с. 148]. Посредством него создатель прославляет себя и связанные с собой события/вещи, отрицая реальность. Заряженный и вдохновленный мифом, электронный/цифровой кочевник пускается в дальнейший путь, постоянно обращаясь к технике мифодизайна для создания очередных событий в своей жизни и поднятия рейтинга популярности.

 

Миф и его конструирование ситуативны и подчиняются тенденциям моды. Сегодня «культура больше не создается для длительного существования» и в ней утрачивается смысловая субстанция [4, с. 142]. Кочевник может быть противоречив в своих позиционированиях, но он не желает замечать этого, следуя моде. Миф и мифодизайн чутко реагируют на принцип актуальности, подчиняясь обновлению тенденций. В них имеет место чередование и комбинаторная модуляция, рождаемые благодаря не столько культурному творчеству, сколько игровым техническим комбинациям моделей и связанным с ними темами/формами/способами выражения. В свою очередь, электронный/цифровой кочевник, продуцируя мифы, нацелен на нерациональное массовое сознание, потребляющее эмоционально все предлагаемое.

 

Мифодизайн помогает электронному/цифровому кочевнику рекламировать себя и все, что связанно с личными проявлениями. Рекламируя события, бренды, вещи, услуги в качестве модных тенденций/фетишей, кочевник поддерживает свой статус. Реклама демонстрирует самолюбование кочевника, начинающего потреблять самого себя. Подобное соответствует логике общества потребления: «Не только отношение к другим, но и отношение к себе становится потребленным отношением» [4, с. 132]. Стремясь воплотить понравившуюся модель, воспринимаемую в качестве идеальной, кочевник обращается к потреблению и одновременно персонализируется. Он начинает ценить себя благодаря присоединению к модели. В этом обнаруживается функциональность кочевника, у которого «все естественные ценности красоты, обаяния, чувственности исчезают, уступая место показательным ценностям натуральности (софистифицированной), эротизма, “изящества”, экспрессивности» [4, с. 133].

 

Усиливает элемент рекламы не только видеоряд, но и специальная риторика персонализированного нарциссизма (Ж. Бодрийяр), обращенная к каждому: «Создано специально для Вас». В этой риторике эксплуатируется цифровое доверие, нередко в приватных пространствах. В ней имеет место лицемерие, представляющее уникальность кочевника и прославляющее его особенности, в том числе связанные с сексуальностью, красотой, телом. Необходимо признать, что у лицемерия сегодня появляется новый формат – цифровой. Для него характерны бесконтактный обмен симулякрами позитивных эмоций и любезностей, дистанционная услужливость и показное внимание к собеседнику, провозглашение лозунгов и высокоморальных принципов в качестве заигрывания с Другими. Но перечисленное выступает в качестве обмана, обнажая некачественность коммуникации и ее двойные стандарты. Лицемерным жестом кочевник пытается скрыть моральную слабость, чувство собственной неуверенности и боязнь критики в свой адрес. Лицемерность высвечивается через противоречия. Так, на страницах медийных кочевников можно встретить ситуации, когда демонстративно-доверительно позиционируются гражданская позиция и гуманизм при ненависти к людям, религиозность при атеизме, прославление семьи при ее распаде, культ детей при конфликтной ситуации с ними, нежное отношение к старости при ее ненависти и боязни, любовь к телу при отчаянной борьбе с ним.

 

Продукция мифодизайна, явленная в социальных сетях, связана с системой потребления, властным управлением поведением потребителей и желанием утвердиться в социальном. Дело в том, что потребление сегодня оказывается связанным с коммуникацией и обменом информацией, приобретая модус культурного потребления. Посредством мифодизайна у потребителей постоянно побуждаются вкусы, предпочтения, потребности, решения. Принятые в обществе модели позиционирования кочевника становятся элементом не только тиражирования, но и копирования. «Размножение образа соответствует умножению публики, которая фатально (!) определяет места встречи с этим образом» [4, с. 150]. Кочевник играет с моделями, осуществляя выбор среди них. Как справедливо замечает Ж. Бодрийяр, «общество потребления представляет самого себя и нарциссически отражается в своем образе» [4, с. 131].

 

Социальные платформы представляют собой системы рассеянных в пространстве культурных ценностей, которые периодически взрываются, привлекая к себе внимание. Благодаря этому создается ритуализированное соперничество между кочевниками. Устройство виртуального мира с его многочисленными социальными сетями позволяет провести сравнение с ризомой. С каждым днем все большее количество людей присоединяются к этой системе различий, имеющих цифровое измерение, и начинает продуцировать собственные различия. Вследствие этого пространство социального превращается в монополистическую концентрацию производства различий (Ж. Бодрийяр). В нем начинают уничтожаться «реальные различия между людьми», что «делает однообразными личности» и «одновременно освящает царство дифференциации» [4, с. 121]. Демонстрирование кочевником себя на социальных платформах, преследуя цель выделиться и быть отличным от Других, рождает противоположный эффект, свидетельствуя «о покорности кодексу, об его интеграции в подвижную шкалу ценностей» [4, с. 120]. Утрата различий приводит к установлению культа различий (Ж. Бодрийяр). Особо в следовании этому культу преуспевает средний класс, высвечивающий культурную наивность и хвастливое потребление. Демократизация современного общества оказывается метаморфозой классовой дистанции. Данную ситуацию Ж. Бодрийяр называет революциями моды: «Они безвредны и препятствуют осуществлению других революций», потому что «потребление устраняет социальную опасность», погружая массовое сознание «в комфорт, удовольствия и высокий уровень жизни» [4, с. 130].

 

Необходимо обратить внимание на парадокс существования underconsumption или inconspicuous consumptions, то есть «парадокс престижной сверхдифференциации» [4, с. 123]. Он выражается «через скромность, строгость, стушевывание, всегда свидетельствующие о еще большой роскоши» и даже «об увеличении хвастовства, переходящего в свою противоположность», что говорит «о более тонком различии» [4, с. 122]. Другое дело, что данное различие оказывается нередко невидимым либо старательно не замечаемым. Если рассматривать проблему с точки зрения технологий, то «на уровне знаков нет абсолютного богатства или абсолютной бедности, нет и противоположности между знаками богатства и знаками бедности: это только диез и бемоль на клавиатуре различий» [4, с. 124].

 

Но на этом парадоксы, связанные с продукцией мифодизайна в социальных сетях, не заканчиваются. Функционирование социальных сетей имеет своей целью систематически производить разного рода отношения, но при этом они одновременно стираются: происходит «полная ликвидация личных связей, конкретных социальных отношений» [4, с. 121]. Посредством мифодизайна кочевник намеренно конструирует материал для потребления Другими. Подобного рода отношения, по мнению Ж. Бодрийяра, оказываются безнадежными: все, произведенное одним способом, «обречено быть потребленным» [4, с. 122] и даже стертым из памяти.

 

В заключении выделим следующие моменты. Электронные/цифровые кочевники – люди, сотканные из противоречий. Кочуя по реальным и виртуальным мирам, они начинают путать их и стирать границу между ними. Постепенно элементы виртуальности, в том числе в виде фантазии, привносятся в жизнь электронного/цифрового кочевника. Позиционируя себя в социальных сетях, он обращается к технике мифодизайна. Она помогает персонализироваться, создавая нереальные события. В этом обнаруживает себя демонстративный рефлекс хвастливости, одновременно утверждающий кочевника и стирающий его в архивах цифрового мира. Посредством мифодизайна на социальных платформах создается довольно ризоматичная личная история, где миф исключает историчность событийности. Мифодизайн выступает в роли контролирующего и управляющего средства, подчиняя массовое сознание моделям, задаваемым с его помощью. Кочевник подвергается очарованию мифодизайна, прибегая к его помощи в конструировании Я, событий своей жизни на социальных платформах. Подвижность бытия и изменчивость информации, обусловленная ситуативностью мифотворчества, свидетельствуют об отсутствии целостной стратегии развития и направленности жизни. Перечисленное не приносит удовлетворения и усугубляет кризисность современного кочевника, без цели блуждающего по мирозданию.

 

Список литературы

1. Яковлева Е. Л., Селиверстова Н. С., Григорьева О. В. Концепция электронного кочевника: риски развития цифровой экономики // Актуальные проблемы экономики и права. – 2017. – Т. 11. – № 4. – С. 226–241.

2. Яковлева Е. Л. Электронный кочевник как новая форма идентификации личности // Философия и культура. – 2015. – № 11 (95). – С. 1655–1664. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.11.15689.

3. Арпентьева М. Р. Проблема и типология цифрового кочевничества: эмпирический анализ // Симбирский научный вестник. – 2017. – № 2 (28). – С. 14–19.

4. Бодрийяр Ж. Общество потребления. – М.: АСТ, 2020. – 320 с.

5. Яковлева Е. Л. Антиномичность электронного кочевника: опыт философской рецепции посредством метафор // Гуманитарий: актуальные проблемы гуманитарной науки и образования. – 2019. – Т. 19. – № 1 (45). – С. 58–68. DOI: 10.15507/2078-9823.045.019.201901.058-068.

6. Ульяновский А. В. Мифодизайн в рекламе. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2011. – 168 с.

 

References

1. Iakovleva E. L., Seliverstova N. S., Grigoreva O. V. Concept of Digital Nomad: Fundamental Risks of Digital Economy Development [Kontseptsiya elektronnogo kochevnika: riski razvitiya tsifrovoy ekonomiki]. Aktualnye problemy ekonomiki i prava (Actual Problems of Economics and Law), 2017, vol. 11, no. 4, рр. 226–241.

2. Iakovleva E. L. Electronic Nomad as a New Form of Personal Identification [Elektronnyy kochevnik kak novaya forma identifikatsii lichnosti]. Filosofiya i kultura (Philosophy and Culture), 2015, no. 11 (95), pp. 1655–1664. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.11.15689.

3. Arpentieva M. R. Problem and the Typology of the Digital Nomadism: An Empirical Analysis [Problema i tipologiya tsifrovogo kochevnichestva: empiricheskiy analiz]. Simbirskiy nauchnyy vestnik (Simbirsk Scientific Bulletin), 2017, no. 2 (28), рр. 14–19.

4. Baudrillard J. The Consumer Society [Obschestvo potrebleniya]. Moscow: AST, 2020, 320 р.

5. Iakovleva E. L. The Antinomy of the Electronic Nomad: Experience of Philosophical Reception through Metaphors [Antinomichnost elektronnogo kochevnika: opyt filosofskoy retseptsii posredstvom metafor]. Gumanitariy: aktualnye problemy gumanitarnoy nauki i obrazovaniya (Humanitarian: Actual Problems of the Humanities and Education), 2019, vol. 19, no. 1 (45), pp. 58–68. DOI: 10.15507/2078-9823.045.019.201901.058-068.

6. Ulyanovskiy A. V. Mythological Design in Advertising [Mifodizayn v reklame]. St. Petersburg: Filologicheskiy fakultet SPbGU, 2011, 168 р.

 

Ссылка на статью:
Яковлева Е. Л., Дарчинов Э. В. Специфика коммуницирования электронного/цифрового кочевника и мифодизайн // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 2. – С. 23–33. URL: http://fikio.ru/?p=4662.

 

© Яковлева Е. Л., Дарчинов Э. В., 2021

УДК 130.3

 

Львов Александр Валерьевич – Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения, кафедра рекламы и современных коммуникаций, доцент, кандидат философских наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: av_lyvov@mail.ru

SPIN: 8001-5007

Авторское резюме

Состояние вопроса: Осмысление природных и социальных изменений давно стало традиционным в философии. Если речь идет о динамике человеческого и социального бытия в общем смысле, используют термин «философия истории». Но зачастую представление о предмете этого знания размывается (например, из-за двусмысленности самого понятия истории), а потому полезно возвращаться к уточнению его содержания.

Результаты: На первых порах философия истории в общем ограничивается прогрессистскими представлениями просветителей о совершенствовании человека и общества (Монтескье, Вольтер, Кондорсе). Этот идиллический позитивистский взгляд на историю представляет ее внутренне монотонной, неразличимой, в то время как ранние представители современной (модернистской) мысли считают негативность различия основой исторического процесса. Это основополагающее различие у Канта дано как идея современности, у Гегеля – как диалектика Духа. После их работ указанным родством философии истории с модернистским стилем мышления уже нельзя пренебречь.

Выводы: Таким образом, философия истории представляет собой не просто некий «аватар» социальной философии, но генеалогически восходит к традиции гегелевско-марксистской негативной диалектики. Таков, на наш взгляд, строгий смысл термина. Главными общими тенденциями разработки философии истории являются, во-первых, постепенное упразднение идеи завершенности истории; во-вторых, отказ от субстанциального понимания истории в пользу экзистенциального; наконец, в-третьих – сближение философии истории с социальной философией.

 

Ключевые слова: философия истории; социальная философия; диалектика; негативное мышление.

 

Philosophy of History as Social Philosophy

 

Lvov Aleksandr Valerievich – Saint Petersburg State University of Aerospace Instrumentation, Department of Advertising and Modern Communications, Associate Professor, PhD, Saint Petersburg, Russia.

Email: av_lyvov@mail.ru

Abstract

Background: Understanding natural and social changes has long been traditional in philosophy. If we are talking about the dynamics of human and social life in a general sense, the term “philosophy of history” is used. However, the idea of the subject is often blurred (for example, due to the ambiguity of the very concept of history), and therefore it is useful to trace back its core meaning.

Results: From its start, the philosophy of history has been limited to the progressive ideas of humans and society improvement formulated by intellectuals of the Enlightenment (Montesquieu, Voltaire, Condorcet). This idyllic positivist approach regards history as intrinsically monotonous, indifferent, while early representatives of modernist thought postulate the negativity of difference as historical process basis. Kant has stated it as the idea of modernity, Hegel as dialectics of the spirit. At present we cannot neglect the relationship between the philosophy of history and the modernist style of reflection.

Conclusion: The philosophy of history, therefore, is not just a kind of “avatar” of social philosophy, but genealogically goes back to the tradition of Hegelian-Marxist negative dialectics. In our opinion, this is the strict meaning of the term. The main general trends in the development of the philosophy of history are, first, to abandon gradually the idea of the completeness of history; second, to reject the substantial understanding of history in favor of the existential one; finally, to converge the philosophy of history and social philosophy.

 

Keywords: philosophy of history; social philosophy; dialectics; negative thinking.

 

Известно, что термин «философия истории» был введен в обиход французским просветителем Вольтером в одноименном трактате 1765 г. В этой книге он в деистическом духе рассматривает Бога как творца материального мира и первопричину движения. Мир устроен при этом по-ньютоновски механистически. История же представлялась французскому просветителю последовательным прогрессивным движением от первобытности к цивилизованности, осуществляемым благодаря просвещению и труду. Идеи Вольтера поэтому следует рассматривать в тесной связи с бурной историей идеи цивилизации и цивилизованности. Сам же Вольтер являлся современником П. А. Гольбаха и В. Мирабо, придавших некогда юридическому термину «цивилизация» историософский размах. Позднее так называемый «цивилизационный подход» (Н. Я. Данилевский, А. Тойнби) становится одним из традиционных способов философского рассмотрения истории.

 

Изобретение термина, конечно, не является единственным условием существования отрасли знания. Начало философии истории связано с возникновением «исторического сознания», с изобретения самой исторической науки. И тут мнения расходятся. Кто-то полагает, что это Возрождение (М. Барг. «Эпохи и идеи: становление историзма», 1987), кто-то – что раннее Средневековье (Э. Бернгейм). К примеру, А. Ф. Лосев считал, что философия истории появилась в античности («Античная философия истории», 1977). Есть мнение, что изобретение этого термина Вольтером знаменует важное событие – парадигмальный сдвиг от философии истории космоса и мира в целом к философии истории человека и общества. Однако именно этот «сдвиг» происходит уже в Средние века. Философия Нового времени уникальна набором сконструированных концептов, и в плане философии истории новаторство состоит в связывании понятия истории с основным для этого периода понятием субстанции.

 

Античная философия изобрела фундаментальные принципы постижения действительности. Проблема истории тоже была осмыслена философски. Так, Платон в «Тимее» представляет свою «философию истории» в качестве диалектики времени и вечности как атрибутов материи (становления) и божественного ума демиурга. В таком космологическом времени находится и государство в различных его формах. Но под этим проступает иная диалектика. Платон выделяет четыре формы правления (олигархия, демократия, тирания, аристократия), причём все их считает порочными, оставляя свою концепцию идеального государства утопическим проектом. Во всех четырёх типах государственного устройства человек может быть счастлив и свободен, но только в некоторых отношениях и до некоторых пор. Потому как ни то, ни другое не может быть бесконечным. Иными словами, социальная история в таком случае не имеет перспективы развития, оказывается фаталистической. Фатализм укоренен в глубоком убеждении Платона (да и во многом всей античной культуры) в непреложном действии необходимости. Человек, государство, природа существуют только благодаря гармоничному сочетанию свободы и необходимости. В этом и состоит коренная диалектика платоновской философии истории.

 

В философии истории важным и интересным этапом является философия ХХ в., ознаменованная бурным развитием ряда философско-исторических концепций. Это, например, экзистенциально-феноменологическая (М. Хайдеггер, Х.-Г. Гадамер), аналитическая концепция исторической репрезентации (Х. Уайт, Ф. Р. Анкерсмит). Отличительной чертой их является критическое отношение к предшествующим метафизическим системам и соответствующим историософиям. Это движение началось ещё раньше в трудах представителей философии жизни (главным образом Ф. Ницше) и философской антропологии (главным образом А. Гелена). Но сначала начинается мощная традиция усвоения Гегеля, во-первых, К. Марксом, которому, собственно, и принадлежит заслуга социально-философского понимания истории. Во-вторых, разнообразными последователями Маркса от Д. Лукача до «франкфуртской школы» (Т. Адорно, Г. Маркузе) и того же В. Беньямина. И, в-третьих, французским неогегельянством (Ж. Валь, А. Кожев, Ж. Ипполит).

 

В собственном смысле философия истории – порождение новоевропейской рациональности, о чем будет сказано далее. А её связь с социальной философией можно смело приписать Марксу, который поставил цель преодолеть спекулятивные историософские построения и вскрыть закономерности исторического процесса в недрах социально-экономической жизни. Мы ограничимся рассмотрением гегелевской философии истории с выходом к марксистской социально-экономической проблематике.

 

С. С. Аверинцев в своей статье «Два рождения европейского рационализма» (1989 г.) указывает на характерную черту новоевропейской рациональности: «После Вольтера ни христианская апологетика, ни антихристианская полемика уже не могли обойтись без обсуждения представлений о духовной сфере целых эпох – такая постановка вопроса, которую просто не смогли бы понять мыслители более ранних эпох» [1, с. 342]. Историософская мысль просветителей посвящена отношению «естественного» (природного, неразумного) и рационального (разумного). Движение от одного полюса к другому непрерывно, и история человечества встроена в эту непрерывность, дополняя «естественную историю», более того, удваивая её. Второй чертой просвещенческого историзма является «прогрессизм» – именно так просветители описывали вектор человеческой истории. Это значит, что почитаемый ими разум не дан человеку изначально во всей полноте, но может быть воспитан из имеющихся задатков. Прогрессивное развитие разума имеет свою телеологию, логику и происходит поэтапно.

 

Законы исторического процесса просветители выводили из наблюдения за естественным состоянием природы и человека. Так, Монтескье в труде «Дух законов» (1748 г.) формулирует «необходимые отношения, вытекающие из природы вещей». Его задача состояла в выявлении факторов, обуславливающих жизнь различных народов. Поскольку эти факторы, выявляемые зачастую ретроспективно, ведут к пониманию закономерностей («законы природы» и «разумные законы») жизни целых народов, история для Монтескье становится наукой философской. Следом за ним Вольтер в упомянутом труде «Философия истории» (1765 г.) пытается очистить историю от выдумок и заблуждений. Для него этот проект «позитивной» философии истории служит просветительской цели передачи опыта предшествующих поколений. Здесь стоит отметить кардинальное изменение самого смысла деятельности историка: в античности историк – свидетель и очевидец, в Средневековье – хронист, здесь же он предстает как систематизатор накопленных знаний. Новоевропейский историк посредством систематизации, каталогизации, энциклопедирования упорядочивает мир. Вероятно, в этом и состоял просветительский идеал рациональной жизни. Разум как высшая ценность Просвещения начал постигать себя в это деятельности как Историю.

 

Идея прогресса, в свою очередь, выражала логику этого постижения. Например, Ж.-Ж. Руссо в трактате «Способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов?» (1750 г.) хоть и не отрицает идеи прогресса, оценивает результат его как плачевный (идея «лжецивилизации»), считая «размышляющего человека развращенным животным». Прогресс цивилизации приводит к лживому этикетному выражению чувств, стремлению к роскоши, надменности со слабыми, презрению к людям низших сословий. Выходом из сложившейся ситуации оказываются всё те же «свет разума» и «голос доброго сердца». В этой связи Руссо известен как апологет «природного человека». История рассматривается им как уклонение от естественного состояния.

 

Несмотря на концепцию Руссо, в целом идея прогресса традиционно излагалась как совершенствование человека. Примером может служить работа «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (1794 г.) Ж. А. Кондорсе. В ней он излагает две основные идеи: о бесконечном совершенствовании человеческого рода посредством разума и о необходимости равенства всех людей на земле. История человечества, по Кондорсе, проходит девять этапов, причем последний знаменует осуществление двух указанных идей: идея совершенствования воплощена в фигурах Р. Декарта и Дж. Локка, идея равенства прав людей – в установившейся в 1792 г. Французской республике.

 

Итак, в философии Просвещения история предстаёт чередой сменяющих друг друга эпох, обладающих уникальными чертами, но подчинённых единой рациональной закономерности движения в сторону большего совершенства. Постигая предшествующие эпохи и культуры, строя прогнозы на будущее Европы и мира, в итоге к концу XVIII в. просветители поставили вопрос о смысле самого просвещения. Это уникальное событие как раз и знаменует начало истории и философии истории именно как социальной философии. Все рассуждения об этапах истории человечества, эволюции животного мира и т. п. привели к тому, что впервые мыслители подошли к вопросу о смысле их реального действительного настоящего бытия – вопросу о современности.

 

Философия немецкого классического идеализма тесно связана с социальной жизнью Европы, так как и И. Кант, и Г. В. Ф. Гегель мечтали о новом обществе, свободном и рационально устроенном. И. Кант считал просвещение будущим проектом, в котором человек самостоятельно и свободно пользуется собственным рассудком («Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?», 1784 г.). Понятия разума и рассудка для обоих мыслителей являются ключевыми, однако Гегель понимал объективность разума в историческом ключе. Для него это не были лишь метафизические категории, они имели вполне конкретное воплощение в социально-исторической и государственной жизни. Такой же конкретностью для него обладали идеи свободы, самосознания, духа, происходящие из главенствующей идеи разума.

 

Очевидно, не многие люди обладают искомой свободой. Человек может быть угнетен не только другими людьми, но, что более важно, внешними жизненными обстоятельствами. Только разум может подчинить себе и природную, и социальную фактичность жизни. История оказывается борьбой субъекта за собственную свободу, что необходимым образом способствует становлению духа в его универсальном смысле. Но разум может повелевать природой, только если сама природа разумна. Таким образом, объективная реальность предстает как реализация субъекта (мысль о том, что субъект есть субстанция бытия, фундаментальна для «Феноменологии духа»). Свобода же обретается путем самосознания субъекта, эта способность обретается только через осознание субъектом себя. Свобода достигается только разумом, и только разум может быть свободным. Природа занимает между ними опосредствующее положение, как, впрочем, и свобода между разумом и природой.

 

Разум потому оказывается историчным, что он реализуется в пространстве и времени. Такой разум и есть дух (Geist). В борьбе за собственную свободу разум проходит ряд исторических этапов, характеризующихся различными образами жизни, способами мышления, социальными институтами. Но степень их «реальности» различна и соответствует степени их «разумности», рациональности. Так, наибольшей «реальностью» обладает то социальное или политическое устройство, которое на основании разума предоставляет своим гражданам наибольший спектр возможностей и свобод. Рассмотрению вневременной диалектики бытия посвящена «Наука логики» (1812–1816). Бытие, раскрывающееся в пространстве, есть природа, во времени – дух. Вневременное исследование раскрывает формальную структуру бытия (а именно, что бытие есть разум), историческое исследование раскрывает принципы и законы, определяющие онтологическое смысловое единство.

 

Свой курс лекций, составивших «Философию истории» (1822–1830), Гегель начинает с формулировки основоположения, которое отличает трансцендентальный метод постижения истории: «Единственной мыслью, которую привносит с собой философия, является та простая мысль разума, что разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирноисторический процесс совершался разумно» [3, с. 10]. Но, хотя это исключительно философский подход, цель исторического процесса раскрывается лишь в своей фактичности, и только в исторических фактах можно усмотреть истинное содержание истории – борьбу за свободу. Так, к примеру, идею государства Гегель рассматривает в «Философии права» (1821), тогда как конкретным историческим формам государственного правления посвящена уже «Философия истории». Переход от единичности исторического факта или человеческого существования к всеобщности телеологии духа осуществляется посредством человеческого разума, который всякую историю делает всеобщей – историей духа.

 

Ясно, что субъектом исторического процесса является дух, всеобщее надындивидуальное анонимное активное начало. Действующими лицами истории являются конкретные индивиды, но как при этом понять надындивидуальное действие духа-субъекта? Гегель вводит понятие «всемирно-исторической личности» для обозначения проводников-медиумов онтологической необходимости в человеческий мир. По всей видимости, в индивидуальности личного скрыта позитивная сущность духа. Дух обладает божественной мощью (potentia) к воплощению в индивидуальной воле и страсти, в индивидуальной способности к познанию, через которое он сознает себя. Однако это отнюдь не психологические термины, напротив, они напрочь исключают всякий психологизм, ведь странным образом всеобщее духа и индивидуальное личности тождественны, в таких личностях «разум оказывается налицо как в себе сущая субстанциальная сущность» [3, с. 36]. Можно также сказать, что дух предстает в индивиде как «дух народа» (volkgeist), внутреннее чувство родового единства (или ещё шире – как государство). Дух становится «внутренней бессознательной душой индивида». Но это тождество «частного интереса страсти» и всеобщего чревато: «Можно назвать хитростью разума то, что он заставляет действовать для себя страсти, причем то, что осуществляется при их посредстве, терпит ущерб и вред. Индивидуумы приносятся в жертву и обрекаются на гибель. Когда цель достигнута, они отпадают как пустая оболочка зерна» [3, с. 32]. Итак, «хитростью разума» называется способность духа как всеобщего воплощаться в индивиде как частном, «уплачивая дань наличного бытия и бренности не из себя, а из страстей индивидов» [3, с. 32].

 

Но для того, чтобы такое воплощение состоялось, дух (индивид) должен оказаться в области действительной свободы, коей является «государство». Свобода же в государстве есть необходимое следствие из деятельности разума в индивиде (а не индивида при помощи разума). Гегель различает три формы государственного правления, соответствующие трём этапам становления свободы: деспотизм, аристократия и демократия, монархия. Названные формы наиболее соответствуют следующим историческим этапам: восточный мир, греческий мир, римский мир, германский мир. Это соответствие, в свою очередь, определено наибольшим вкладом того или иного народа в достижение свободы как цели самосознания духа. Диалектика исторического движения духа поэтому есть развитие. Рассмотрение каждой новой исторической формы как более прогрессивной по отношению к предыдущей вполне соответствует духу просвещения, о котором шла речь в начале раздела.

 

Принцип развития в истории духа носит, как было сказано, опосредующий характер: для его осуществления необходим разум. В процессе осуществления дух вынужден противопоставить себя самому себе. Развитие в природе происходит непротиворечиво, в духе оборачивается постоянным преодолением и борьбой. Мышление, формирующее государственный строй и выражающееся в научных и правовых законах, в религии и нравственности, рано или поздно вступает в противоречие с имеющимся установленным порядком вещей и через преодоление противоречия необходимо вступает в более высокую форму. Через прогресс понятийного мышления достигается всеобщность истории и осознание свободы: «Всемирная история есть дисциплинирование необузданной естественной воли и возвышение её до всеобщности и до субъективной свободы» [3, с. 98]. Так, рождение метафизики с её принципом субъективности в эпоху античной Высокой классики, по Гегелю, знаменует закат рабовладельческого полисного общества.

 

Одним из важных следствий «хитрости разума» является, казалось бы, парадоксальное уклонение духа от своей цели («Дух хочет понять себя, но сам он скрывает от себя свое понятие» [3, с. 53]). Созданные человеком законы морали и права в конечном счете сами подчиняют человека. Развитие экономики и рост объемов производства также способствуют забвению человеком своей цели, забвению истинного интереса разума. Таким образом, субъект в истории вынужден отчуждать себя. К. Маркс детально разработал теорию этого процесса в сфере социальной материи, Ж. Бодрийяр – в сфере символического производства. Но именно здесь проходит одна из линий напряжения между Гегелем и его последователями, крупнейшим из которых является К. Маркс. Любой объект возникает первоначально как предмет желания, или потребности. В этом отношении объект предстает как «другое», отчужденное человека. Преодоление этой «инаковости» и отчужденности в плане индивидуальных интересов и есть социальная жизнь. Осуществление разума здесь означает постижение себя и обладание собой во всех объектах.

 

Заслуга Гегеля заключается в том, что он не уклоняется от исторической реальности, и, более того, говорит о необходимости её подчинения принципам разума. Он приветствовал Великую Французскую революцию, полагая, что она положила начало общеевропейскому движению к свободе на рациональных основаниях. Франция в то время была сильной державой с развитой промышленностью, сильным экономически и интеллектуально средним классом, который и стал основой оппозиционного движения. Германия же экономически была гораздо слабее, а главное, она не имела централизованной политической и юридической власти, будучи раздробленной на множество земель. Однако в этой картине Германия все же стоит особняком, так как государственный переворот не может осуществиться в Германии, где в своё время победила Реформация. Франция в силу своего католицизма оказалась в некотором роде обречена на революцию.

 

Духовный мир немцев был сформирован протестантизмом, при всей его революционной прогрессивности воспитывавшим смирение по отношению к существующему порядку вещей в сочетании с «идеализмом» отвлеченных от социальных условий реалий религиозных и философских воззрений. Критику такого «идеализма» можно найти уже в ранних заметках Гегеля, где он констатирует у различных слоев немецкого населения склонность к «абстрактному мышлению», которое на самом деле есть «умиротворение, разновидность распутного примиренчества – чувствительного и дурного», которое лишь подстегивается священниками, «привыкшими глядеть в глубину вещей и сердец» [2, с. 389–394]. Однако во всех происходящих в Европе изменениях он видел движение «народного духа» (Volksgeit), который при определенных условиях может проявиться во всей своей силе, кардинально изменив существующие механизмы обеспечения гражданской свободы.

 

Пожалуй, важнейшим учением середины XIX в., завладевшим умами после кончины Гегеля, был позитивизм. Проект позитивной философии был не слишком удачной альтернативой «негативной» мысли (главным образом из-за присущего ему эволюционизма), характеризующей философию истории классического рационализма и следующей за ним традиции социальной критики. Позитивизм противостоял гегельянству из-за тенденции последнего к диалектическому преобразованию имеющегося порядка (как познания, так и власти). Надо сказать, что и у самого Гегеля было определенное понимание «позитивного» как устоявшегося знания, мёртвой объективности, и имело отрицательный оттенок. Первым значительным оппонентом Гегеля был Ф. Шеллинг, который разработал оригинальную систему позитивной философии, посвященную не рациональному, но реальному (иррациональному) существованию мира, постигаемому интуитивно в различных формах религиозного или художественного опыта. Традиционно же возникновение позитивизма связывают с именем социолога Огюста Конта, автора «Курса позитивной философии» (1830–1842). Если Шеллинг боролся с «негативной философией» на поле немецкого объективного идеализма, то О. Конт противостоял французскому картезианскому трансцендентализму.

 

Влияние Гегеля к середине XIX в. не было значительным. Возрождение интереса к учению философа связано с марксистской критикой его основных положений. Прежде всего, положения о тождестве бытия и мышления: теперь общественное бытие рассматривается как определяющее сознание людей. Если у Гегеля социально-исторические понятия являются изначально философскими, то у Маркса наоборот, социально-экономические категории имеют философский статус. Согласно Марксу, Гегель наилучшим образом изложил принципы буржуазного общества. Критическая актуализация учения Гегеля сделала и социальную теорию в её марксистском варианте критической. Поскольку, как было сказано, средний класс в Германии гегелевских времен был не в таком выгодном положении, как во Франции или Англии, Гегелю удалось построить абстрактную и к тому времени не воплотившуюся в реальность социальную систему, основанную на принципах разума.

 

Особого внимания, по Марксу, заслуживает гегелевская трактовка труда как средства интеграции различных индивидуальных интересов (абстрактный труд). С этим связана историософская интерпретация субъект-объектных отношений. Дело в том, что объект, по Гегелю, изначально существует как объект желания («вожделения», Begierde), который должен быть усвоен человеческой потребностью. Объект предстает как «иное» человека. В желании и труде человек отчуждает себя, вынужден считаться с внешними факторами (природой, случайностью, интересами других). Задача социальной среды – создать такие условия, которые позволят субъекту во всех объектах обрести самотождественность, реализовать истину разума. Здесь мы подходим к важному пункту – к идее завершенности состоявшейся истины, к идее завершенности истории.

 

Мы уже упоминали: всеобщность истины означает присутствие целостности разума во всех элементах мира, так что, если имеется элемент, не связанный с движением разума, целостность распадается. Известно, что Гегель считал немецкую Реформацию началом новой исторической эпохи, в которой осознающий свою автономию индивид обретает свободу. Великая Французская революция была для него пунктом слияния объекта и субъекта, процессом совпадения истины с социальным порядком. Таким образом, история обрела свою окончательную форму. Но поскольку дух реализуется в конкретных формах религии, искусства, философии, эта завершенность должна быть достигнута и в них. По мнению Гегеля, философия нашла свое окончательное воплощение в его собственной системе.

 

Маркс же полагает, что это не так. Существует не связанный с движением разума элемент – пролетариат: «Возвещая разложение существующего миропорядка, пролетариат раскрывает лишь тайну своего собственного бытия, ибо он и есть фактическое разложение этого миропорядка» [4, с. 428]. Философия истории Гегеля кажется ему мифологичной в самих основаниях, и эта мифология буржуазна. Реальность пролетариата некоторым образом противоречит идее Просвещения с её пафосом раскрытия потенциала человека посредством данного ему разума. Пролетариат не воплощает идею свободы, так как не стремится обладать главным атрибутом свободной личности – собственностью. Не воплощает он и идею свободного духа, так как не принимает участия в развитии философии и искусства. Можно сказать, что пролетариат есть воплощение труда, опосредующего объективное и субъективное. Благодаря труду преодолевается отчуждение, индивидуальное становится всеобщим. Экономика производства благ и удовлетворения потребностей сменяется экономикой сил и отношений, а философия субъекта – социальной философией. Таким образом, само существование пролетариата доказывает поспешное провозглашение Гегелем установления порядка истины. А философия отдает свои полномочия постижения социальной реальности практической деятельности.

 

В отличие от О. Конта, выявлявшего противоречия между прежними обществами (милитаристскими, теологическими) и современным (научным и индустриальным), К. Маркс сконцентрировался на внутренних противоречиях современного капиталистического общества. Если межклассовые конфликты были для Конта нежелательным, но легко устранимым эффектом жизни индустриального общества, для Маркса конфликт между пролетариатом и капиталистами был чуть ли не движущей силой социальной истории.

 

Одним из основных понятий, характеризующих социальные взгляды К. Маркса, является понятие отчуждения, связывающее его собственную экономическую теорию с гегелевской онтологией. В гегелевском понятии отчуждения можно различить следующие смысловые уровни: во-первых, уже указанное выше субъект-объектное взаимодействие, опосредованное трудом и, таким образом, связанное с социальной жизнью; во-вторых, онтологический смысл процесса опредмечивания вещей как необходимого этапа в диалектике самосознания; в-третьих, интуиция товарного фетишизма, позже теоретизированного Марксом. Вообще, концепция отчуждения связана и с философией природы, которая, как и предметы труда, является «отчуждающим» моментом становления духа. Однако Гегель отдает приоритет диалектике социального бытия, подчеркивая, что всё человеческое тем более обретает себя, чем более обособляется от природы. Напомним, природа – бытие в пространстве, дух – бытие во времени. История – «отчуждение» во времени.

 

Указанная ранее мифологичность феноменологии духа, в которой история является реализацией имманентной этому духу цели, с точки зрения марксизма заключается все-таки в отдаленности от реальной исторической практики. Для Гегеля «отчуждение» – гениальная догадка, для Маркса – итог анализа социально-экономических фактов.

 

Обратив внимание на фактичность социально-исторической жизни, К. Маркс стремился вывести законы исторического развития из самой этой фактичности без вмешательства со стороны «спекулятивного духа» Гегеля. В социологической концепции К. Маркса всякое общество строится на «базисе» «способа материального производства» как совокупности «производительных сил» (средств производства)[1] и «производственных отношений» (форм собственности и распределения). К. Маркс описывает исторический процесс как смену «формаций», отличающихся особым характером производительных сил и производственных отношений. Таких формаций он выделяет пять: первобытнообщинная, античная, феодальная, капиталистическая, коммунистическая. История обществ характеризуется соответствующими тому или иному обществу способами производства. Таким образом, концепция истории и социальной жизни если и не перестает быть философской, то, по крайней мере, не исходит из трансцендентализма. Можно даже сказать, что действительно философский аспект марксистской теории заключается в её критической позиции к гегелевской онтологии, что проявляется в различных вопросах, но – главное – в вопросе отношения сознания к социальному бытию.

 

Выше мы упомянули, что К. Маркс сконцентрировался на внутренних противоречиях (антиномиях) современного ему общества, которое он назвал капиталистическим. Во-первых, это противоречие между производительными силами и производственными отношениями: рост темпов производства не синхронен процессам присвоения и распределения. Во-вторых, возникает противоречие между увеличивающимся числом производимых благ и снижением уровня жизни большинства. Это противоречие и приводит впоследствии к классовому конфликту, пролетарской революции. Корень этих противоречий Маркс усматривает в разделении труда, которое привело к обособлению не только классов, но и сфер деятельности (например, материального и умственного труда), к формированию элит. Так, к примеру, он объяснял природу идеалистической философии, которая прикрывает частные интересы представителей правящего класса системой идей, выражающих несуществующую всеобщность (таков для него «мистицизм» Гегеля). Решение классовых противоречий упразднением либерального института частной собственности, по мнению Маркса, должно открыть истинную – социальную – сущность человека, сделав индивида истинным субъектом истории.

 

В конечном счете причина лежит глубже, в самом характере труда. Дело в том, что труд является не просто видом экономической деятельности, но и образом жизни свободного индивида. А значит, причины его несвободы кроются в извращении форм труда. На этом, по сути, социально-философском поле больше не действует экономика, так как речь идет о сущности индивида, но так же не действует и философия, поскольку речь идёт о практическом упразднении существующей трудовой нормы. Вернёмся к проблеме «отчуждения» уже в марксовом её понимании, как отчуждения труда.

 

Ясно, что действительным собственником продуктов производства является капитал, который растет пропорционально росту объемов производства. Труд рабочего в капиталистической экономике при этом дешевеет (антиномия производительных сил и производственных отношений), поддерживая жизнь на достаточно стабильном для дальнейшей работы низком уровне. Снижение уровня жизни связано с лишением индивида не только продуктов труда, но и минимальных условий какой-либо эмоциональной вовлеченности в этот труд. Трудовой график, в свою очередь, лишает даже личного времени. Таким образом, такой труд отчуждает человека не только от продукта производства, но и от себя самого. Истинное же назначение труда в глубокой самореализации индивида, в свободном и сознательном использовании своих возможностей. Невозможность реализации труда в истинной форме приводит к «мистификации», созданию «абстрактных» (вспомним упомянутую ранее заметку Гегеля) представлений о «внутреннем мире», где только свобода и истина могут существовать. Примерно так излагается положение трудящегося в «Экономически-философских рукописях» (1844 г.) Своё философско-историческое развитие эта концепция получает позже, с разделением конкретного и абстрактного труда.

 

Поскольку труд по производству есть общая характеристика всех товаров, количественным его эквивалентом является время, затраченное на это производство. Оно же, следовательно, определяет меновую стоимость товара. Чтобы исключить из удобного для регистрации временного измерения все индивидуальные характеристики (способности, техническую оснащенность трудящегося и пр.), вводится «средняя техническая норма» производства товаров [см.: 5, с. 13–38]. Таким образом, можно различить труд «абстрактно-всеобщий» – создающий меновую стоимость, игнорирующий частные особенности производства, и «конкретный и особенный» труд, соотносящийся с указанными особенностями. Любое действие по производству товаров включает оба вида труда. Однако капиталистическая экономика игнорирует конкретный труд в пользу абстрактного. Так формируется «общественная форма труда», а значит, видимость «абстрактного» здесь преобладает над конкретным, всеобщее над индивидуальным.

 

Нам уже ясно, что экономические отношения имеют для Маркса важнейшее социальное и даже экзистенциальное значение. Описанное выше положение трудящегося, естественно, извращает человеческие способности, отсекает путь к свободному труду. Социальная философия Маркса демонстрирует образец негативного мышления: как отчуждение и абстрактный труд отрицают реальные способности и свободу, так и социальная практика негативна в отношении такого труда. В данном случае – возвращаемся к началу – речь идет об отмене частной собственности. Это практическое действие должно упразднить отчужденный труд. Сам по себе «абстрактно-всеобщий труд» – не более чем экономический факт, социальное значение (в данном историческом случае негативное) он получает вследствие определенного распоряжения ими. В капиталистическом, буржуазном обществе абстракцией всеобщих средств производства распоряжается «всё общество» (ясно, что в реальности нет такого единства). К изменению социального порядка может привести, по мнению Маркса, передача этого владения в руки свободных индивидов. Осуществить это преобразование можно лишь революционным путем. Сама история оказывается процессом революционного становления индивида свободным. Объединение свободных индивидов, построенное по принципу удовлетворения потенциальных возможностей, есть общество. Труд, в котором проявляются потенции индивида и творчески преобразуется действительность, может приносить счастье. Но в таком случае общество не может быть классовым.

 

Одним из самых ярких направлений социально-философской мысли после Маркса, безусловно, является так называемая «франкфуртская школа». Её представители (Т. Адорно, М. Хоркхаймер, Г. Маркузе) продолжают начатый ещё просветителями философский демарш в постижении Разума, но уже средствами критической теории. Безусловно, эта критика современного, ныне существующего порядка развитого индустриального общества, и, кроме того, предшествующей традиции (Гегель, Маркс). В 30-е гг. ХХ в. школа стала связывать себя с «критической теорией общества». Идеи «франкфуртской школы» сформированы также под влиянием концепции «рациональности» немецкого социолога М. Вебера.

 

В учении М. Вебера имеет место попытка распознания «силовых линий» всемирной истории, которые, по мнению социолога, определяются идеями, действующими над индивидуальными интересами людей. В самом широком смысле логическая жизнь идеи и выражается термином «рационализация». На примере религиозных идей Вебер показывает, как в процессе становления и усложнения мировоззрения происходит рационализация религии, «расколдовывание» её и, в конечном счете, религия приходит к отрицанию себя. Излюбленная «франкфуртцами» тема рационализации мира и инструментализации разума предстает закономерным процессом «разволшебствования» мира универсального Разума. Здесь можно увидеть признаки гегелевской диалектики, которые, вероятно, и разглядели представители «критической теории».

 

В нашем кратком обзоре идей Маркса мы остановились именно на том месте, с которого можем начать разговор о Г. Маркузе. В книге «Одномерный человек» (1964 г.) он констатирует, что ситуация господства человека над человеком (классовость общества) до сих пор является реальностью. Дотехнологическая и технологическая эры сливаются в единый континуум, а значит революционных преобразований не произошло. Отличием современного господства является его технический характер: «Технология обеспечивает также широкую рационализацию несвободы человека и демонстрирует техническую невозможность определять свою жизнь самому» [7, с. 209]. Прогресс Разума, о котором мечтали просветители, обернулся научно-техническим прогрессом в самой жесткой и репрессивной своей форме.

 

Одну из ведущих ролей в процессе установления новой технократии играет наука, которая «в силу собственного метода и понятий замыслила проект, где господство над природой надежно связано с господством над человеком. Рациональное общество подготавливает ниспровержение Разума» [7, с. 218]. М. Хоркхаймер в книге «К критике инструментального разума» (1967 г.) показывает полную несостоятельность и историческую непригодность идеи объективного разума. Целью жизни человека становится адаптация посредством высокотехнологичного подчинения природы, и, в первую очередь, природной составляющей самого человека. История современной цивилизации становится историей техногенного подавления естественных человеческих потенций в пользу инструментального «Я». Недостающая целостность человека достигается теперь техническими средствами. Происходит буквально то, о чем шла речь ранее, – полное «отчуждение» человека, в более поздней марксовой терминологии – «овеществление». Таков исторический проект современного общества.

 

Вспомним, в теории Маркса свободный человек – творец себя и природы, своей преобразующей деятельностью он способен сделать собственное бытие предметным. Опредмечивание человеком самого себя в труде как сущность человека носит исторический характер. В результате этой деятельности, то есть практически, формируются общественные отношения. Ситуация капиталистического мира, описанная Марксом, или ситуация индустриального мира, описанная Маркузе, демонстрируют извращение человеческой сущности соответствующей социально-исторической фактичностью. Ясное понимание сущности человека, согласно Маркузе, становится импульсом к революционным преобразованиям. В марксистской теории социально-исторических формаций переход от капитализма к коммунизму достигается насильственным захватом власти пролетариатом. Маркузе предлагает ещё более радикальный проект «тотальной революции», так как сложившаяся ситуация уже не может быть исправлена набором частных реформ.

 

Рассмотрение истории с позиции диалектической философии позволяет понять социальные процессы в их подвижности и становлении. Традиционно философию истории связывают с концепциями прогресса культуры, смены исторических типов и т. п., и, конечно, периодизация и типологизация исторического процесса является важной эвристической чертой таких концепций. Но чтобы лучше увидеть историческое движение и понять его закономерности, мы решили отказаться от изложения той части историософии, в которой выдвигаются подобные типологии.

 

При всех различиях существующих вариантов философского осмысления истории можно выделить общие тенденции его развития. Так, в контексте нашего изложения такими тенденциями выступают, во-первых, постепенное упразднение идеи завершенности истории; во-вторых, отказ от субстанциального понимания истории в пользу экзистенциального, наконец, в-третьих, сближение философии истории с социальной философией. На наш взгляд, это сближение начинается именно с Гегеля и находит своё полное воплощение в философии неомарксизма. С античности и Средневековья время истории становится необратимым, но обретает прямую связь с социальной практикой. Как следствие, статус субъекта истории переходит к человеку. Даже если в истории человек не имеет прав и свобод, у него всегда есть возможность крайней меры революционного преобразования, смены социального порядка. Поэтому ещё одной тенденцией можно назвать «революционный» характер истории (начиная от события боговоплощения, через научную революцию и Просвещение к революции пролетариата).

 

Список литературы

1. Аверинцев С. С. Два рождения европейского рационализма // Риторика и истоки европейской литературной традиции. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. – С. 329–346.

2. Гегель Г. В. Ф. Кто мыслит абстрактно? // Работы разных лет. В двух томах. Т. 1. – М.: Мысль, 1970. – С. 387–394.

3. Гегель Г. В. Ф. Философия истории. Сочинения. Том VIII. – М., Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1935. – 470 с.

4. Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение // К. Маркс, Ф. Энгельс / Сочинения. Том 1. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. – С. 414–429.

5. Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс, Ф. Энгельс / Сочинения. Том 13. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1959. – 771 с.

6. Маркузе Г. Разум и революция. Гегель и становление социальной теории. – СПб.: «Владимир Даль», 2000. – 542 с.

7. Маркузе Г. Одномерный человек. – М.: Refl-book, 1994. – 368 с.

 

References

1. Averintsev S. S. Rhetoric and the Origin of European Literary Tradition [Ritorika I istoki evropeyskoy literaturnoy traditsii]. Moscow: Shkola “Yazyki russkoy kultury”, 1996, pp. 329–346.

2. Hegel G. W. F. Who Thinks Abstractly? [Kto Myslit Abstraktno?]. Raboty raznykh let. V dvukh tomakh. T. 1 (Works of Different Years: In 2 vol. Vol. 1). Moscow: Mysl, 1970, pp. 387–394.

3. Hegel G. W. F. Lectures on the Philosophy of History [Filosofiya istorii]. Sochineniya. Tom VIII (Works. Vol. VIII). Moscow, Leningrad: Gosudarstvennoe sotsialno-ekonomicheskoe izdatelstvo, 1935, 470 p.

4. Marx K. Critique of Hegel’s Philosophy of Right [K kritike gegelevskoy filosofii prava. Vvedenie]. K. Marks, F. Engels. Sochineniya. Tom 1 (K. Marx, F. Engels. Works. Vol. 1). Moscow: Gosudarstvennoe izdatelstvo politicheskoy literatury, 1955, pp. 414–429.

5. Marx K. A Contribution to the Critique of Political Economy [K kritike politicheskoy ekonomii]. K. Marks, F. Engels. Sochineniya. Tom 13 (K. Marx, F. Engels. Works. Vol. 13). Moscow: Gosudarstvennoe izdatelstvo politicheskoy literatury, 1959, 771 p.

6. Marcuse H. Reason and Revolution: Hegel and the Rise of Social Theory [Razum i revolyutsiya. Gegel i stanovlenie sotsialnoy teorii]. Saint Petersburg: “Vladimir Dal”, 2000, 542 p.

7. Marcuse H. One-Dimensional Man: Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society [Odnomernyy chelovek]. Moscow: Refl-book, 1994, 368 p.

 

[1] Неточное утверждение. Как известно, для К. Маркса главной производительной силой является человек, а не средства производства (прим. гл. редактора)

 

Ссылка на статью:
Львов А. В. Философия истории как социальная философия // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 1. – С. 15–30. URL: http://fikio.ru/?p=4347.

 
© А. В. Львов, 2021

УДК 125

 

Годарев-Лозовский Максим Григорьевич – председатель Санкт-Петербургского Философского клуба Российского философского общества (Дом ученых в Лесном), руководитель научно-философского семинара Российского философского общества в Санкт-Петербурге, Санкт-Петербург, Россия.

Email: godarev-lozovsky@yandex.ru

SPIN: 4964-9724

ORCID: 0000-0002-3511-0854

Авторское резюме

Состояние вопроса: Потенциальная бесконечность подразумевает некоторую «область становления», то есть непеременное и актуально бесконечное множество значений. Известно также, что если формальная система непротиворечива, то в ней не выводима некоторая формула, содержательно утверждающая непротиворечивость этой системы. В настоящее время оба утверждения не представляются ученым логически связанными.

Результаты: На модели познания числа π можно показать, что актуально бесконечное множество знаков этого числа потенциально бесконечно познается наукой. При этом объектом познания является актуально бесконечное знание. При переходе от носителя информации к человеческому знанию информация приобретает смысл. Теоремы Гёделя о неполноте указывают: при переходе от «знания о конечном» к «знанию о бесконечном» происходит смысловой переход к числам, недостижимым с помощью математической индукции.

Область применения результатов: Результаты исследования могут быть использованы для построения новейших алгоритмов вычислений последовательности знаков счетного множества и осмысления заложенной в иррациональных числах информации.

Выводы: Современная наука страдает неосознанным страхом перед бесконечностью. Избежать этот страх поможет следующий принцип: актуальная бесконечность потенциально бесконечно познаваема.

 

Ключевые слова: потенциальная и актуальная бесконечность; информация и материальный носитель информации; индуктивные и неиндуктивные числа.

 

Numerical Model of Cognition of the Infinite

 

Godarev-Lozovsky Maxim Grigorievich – Chairman of the Saint Petersburg Philosophical Club of the Russian Philosophical Society (House of Scientists in Lesnoy), head of the scientific and philosophical seminar of the Russian Philosophical Society in Saint Petersburg, Saint Petersburg, Russia.

Email: godarev-lozovsky@yandex.ru

Abstract

Background: Potential infinity implies a certain “domain of becoming”, i. e. a non-variable and actually infinite set of values. It is also known that if a formal system is consistent, then it does not derive some formula that meaningfully asserts the consistency of this system. At the present time, both statements seem not logically related.

Results: On the model of the number pi cognition, we have shown that an actual infinite set of signs of this number is potentially infinitely cognizable by science. In this case, the object of cognition is actually infinite knowledge. In the transition from an information carrier to human knowledge, information acquires meaning. Gödel’s incompleteness theorems indicate that in the transition from “knowledge of the finite” to “knowledge of the infinite” there is a semantic transition to numbers that are unattainable by mathematical induction.

Implications: The results of the study can be used to construct the latest algorithms for calculating the sequence of signs of a countable set and understanding the information inherent in irrational numbers.

Conclusion: Modern science suffers from an unconscious fear of infinity. The following principle will help to avoid this fear: actual infinity is potentially infinitely cognizable.

 

Keywords: potential and actual infinity; information and material information carrier; inductive and non-inductive numbers.

 

1 Неявные предпосылки концепции числа π

Первый возникающий вопрос: может ли научная концепция включать в себя неразрешимые в Гёделевом смысле предложения?

 

Известно, что К. Гёдель показал: в содержательных формальных системах имеются неразрешимые предложения, то есть предложения, которые недоказуемы и одновременно неопровержимы. Первая теорема Гёделя о неполноте: если формальная арифметика непротиворечива, то в ней существует невыводимая и неопровержимая формула. Вторая теорема Гёделя о неполноте: если формальная арифметика непротиворечива, то в ней невыводима некоторая формула, содержательно утверждающая непротиворечивость этой арифметики.

 

При этом теоремы Гёделя в настоящее время философски обобщают следующим образом: внутри некоторой системы знаний нельзя доказать, что эта система непротиворечива. Не существует полной и непротиворечивой системы знаний: либо система непротиворечива, либо не полна, а полная формализация не может быть завершена.

 

Мы полагаем, что прав А. В. Бессонов, который показывает, что не выводимость некоторой формулы, содержательно утверждающей непротиворечивость арифметики, не значит, что не выводимы все формулы, содержательно утверждающие непротиворечивость этой арифметики. Более того, он продемонстрировал доказуемую формулу, которая вполне выражает непротиворечивость формальной арифметики и аксиоматики Пеано (РА). Интересно, что этот автор средствами математической логики убедительно доказывает следующую, третью теорему о неполноте. «Если РА непротиворечива, то для любой формулы А формула, “выражающая” недоказуемость А, недоказуема в РА.

 

Если РА ω-непротиворечива, то для любой недоказуемой в РА формулы А формула, “выражающая” недоказуемость А, неразрешима в РА» [1, с. 186]. Таким образом, А. В. Бессонов полагает: если PA непротиворечива, то в ней имеется некоторая формула, одним из возможных способов выражающая непротиворечивость PA и доказуемая в PA.

 

Однако современная наука, субъективно абсолютизируя результаты теорем Гёделя о неполноте, абсолютизирует как собственное знание, так и собственное незнание. Мнение научного истеблишмента, существующее в настоящее время, вполне согласуется по духу с известными догмами: «Любая фраза китайского языка является верным высказыванием, если она содержится в цитатнике товарища Мао Дзе Дуна, и неверна, если не содержится… Листай цитатник товарища Мао Дзе Дуна, пока не найдёшь искомое высказывание. Если оно найдено, то оно верно, а если цитатник закончился, а высказывание не найдено, то оно неверно». Наверное, такое в науке происходит потому, что часто забывается мысль Сократа: зная о своем незнании, я знаю больше, чем все остальные.

 

Тем не менее мы полагаем, что наука не должна апеллировать к недоказуемым утверждениям и, в частности, к неразрешимым в Гёделевом смысле предложениям. Одним из подобных произвольных допущений может быть, например, такое: мы бездоказательно утверждаем, что определенно очередная из неизвестных пока науке цифр в последовательности знаков числа π = 3,141… – это цифра 9.

 

Второй вопрос, который вполне актуален в теоретическом аспекте: имеет ли бесконечная информация смысл и объективизируема ли она?

 

В самом общем виде определим информацию по А. Д. Урсулу как разнообразие [2, с. 57–70]. Более узкое определение информации предлагается И. М. Гуревичем через устойчивые определенное время неоднородности произвольной физической системы. Этот же автор формулирует следующий важнейший принцип познания Вселенной, понимаемой им как наблюдаемая Метагалактика: Вселенная, объем информации в которой конечен, эффективно познаваема [см.: 3]. В связи с вышеизложенным вполне понятным становится то, что осмысление и объективизация бесконечной информации с точки зрения теории информации не представляется возможным.

 

Концептуальный подход к предлагаемому нами определению понятия «информация» обозначил А. Г. Дугин в вызвавшем огромный резонанс пленарном докладе на форуме «Дни Петербургской философии–2008»: «Информация – это знание, лишенное смысла. Информационный человек заменяет человека знающего. Чем большей информацией мы обладаем, тем меньше понимаем что-либо: сегодня человек-эрудит, специалист-справочник не знает ничего. Таковы реалии постмодерна, где человек познающий практически ликвидирован, то есть заменен на homo economicus. Другими словами, познание смыслов мутировало на капитализацию информации» [4]. Обобщая, мы можем заключить, что бесконечная информация для науки лишена смысла, ведь её определенно невозможно объективизировать.

 

Третий вопрос, который мы вправе задать: можно ли полагать, что знание – это осмысленная и объективизированная (персонально, либо коллективно), информация?

 

Можно согласиться с известным подходом к пониманию информации как интерпретации фактов, при этом знание понимается как персонализированная информация [см.: 5]. Однако мы полагаем, что знание и память могут быть не только индивидуальными, но и коллективными. При этом научное знание – это ещё инвариант и цель познания, которое в свою очередь логически допустимо только в случае существования объекта, на который оно, то есть познание, направлено. А. Ф. Лосев писал: «…как бы мы ни думали, что идее принадлежит лишь абстрактное существование, и как бы ни верили в то, что только материальное существование есть полная действительность той или другой идеи, мы все же с самого начала поставлены перед абсолютной необходимостью понять число в его идее, в его сущности, в его первоначальном смысловом содержании» [6, с. 4]. Эта мысль имеет прямое отношение к пониманию числа 3,141… Действительно: знание – это информация, которая приобрела для науки смысл.

 

Следующий вопрос: допустима ли потенциальная бесконечность только в случае существования актуально бесконечной области её становления?

 

Важно то, что натуральный ряд завершен актуально, не имея последнего элемента, при том, что этот ряд потенциально бесконечно расширяем нами в процессе его познания. Актуально бесконечное множество равномощно своей правильной части. Часть потенциально бесконечного множества не равномощна целому. Если мы будем рассматривать бесконечность в потенции и как процесс, например, как процесс подсчета множества возрастающих натуральных чисел 1, 2, 3, …, то вместе с каждым числом n мы можем взять большее (n+1). Если же мы рассматриваем множество всех натуральных чисел, взятых разом N = {1, 2, 3, …}, то тогда мы имеем актуальную бесконечность чисел, имеющую мощность счетного множества [см.: 7, с. 73–94].

 

При этом логически потенциальная бесконечность, как справедливо полагает В. Н. Катасонов, подразумевает некоторую «область становления», то есть некоторое непеременное и актуально бесконечное множество значений [см.: 8, с. 36]. Разумеется, что наши рассуждения неизбежно приводят нас к неограниченному (потенциально бесконечному) познанию актуально бесконечной последовательности знаков числа π = 3,141…

 

Согласимся с популяризатором науки А. В. Жуковым, который сравнивает постижение счетного множества знаков числа π «…с процессом бесконечного приближения к пределу. С каждым новым шагом мы всё ближе и ближе к заветной цели, однако, вожделенный предел по-прежнему продолжает оставаться от нас на расстоянии бесконечного количества шагов» [9, с. 2].

 

Как мы полагаем, в интересующем нас случае предел – это актуальная бесконечность знаков числа π, процесс постижения которых определенно потенциально бесконечен. При этом существование потенциальной бесконечности вне актуально бесконечной области её становления для науки не имеет смысла.

 

Заключительный вопрос: если информация, запечатленная на материальном носителе, теоретически доступна осмыслению и полной объективизации, то можно ли утверждать, что знание вне материального носителя – частично объективизируемо?

 

Определим познаваемую наукой Вселенную (Метагалактику) как универсальный материальный носитель информации. При этом сама Вселенная определенно бесконечна в пространстве и времени, в отличие от той конечной информации, которую мы в состоянии познать. Но что может существовать вне материального носителя? Например, вне материального носителя существуют законы природы, которые в сформулированном виде во Вселенной как феномены отсутствуют. Но зато они присутствуют как открываемые наукой ноумены, которые затем запечатлеваются людьми на информационном носителе. В связи с предлагаемым подходом приведем следующие из основополагающих предпосылок минимализма У. Хэтчера.

 

«1. Существенная (нетривиальная) часть человеческого знания может быть объективизирована.

2. Человеческое знание во всей полноте не может быть объективизировано (тотальная объективизация невозможна).

3. Все, что может быть объективизировано, должно быть объективизировано (объективизация имеет позитивное значение).

4. Граница между объективизируемым и не объективизируемым не может быть объективизирована (объективизация доказывается только путем выполнения объективизации).

5. Действительное человеческое знание, которое не поддается объективизации, не есть иррациональное, но транс-рациональное знание (то есть совместимое с тем знанием, которое было корректно, не по-редукционистски, объективизировано).

6. Объективизация – это, прежде всего, средство достижения ясности, и она не является целью сама по себе» [10, с. 11].

 

Таким образом, мы с уверенностью можем утверждать: знание вне материального носителя объективизируется, но объективизируется частично. В самом общем виде обосновав предпосылки к пониманию числа π = 3,141… мы можем перейти к его самой общей концепции.

 

2 Общая концепция числа π

Мы полагаем, что существует актуально бесконечное счетное множество знаков числа 3,141…, что отражает аксиома Лозовского. Приведем развернутые основания аксиомы Лозовского в следующей формулировке: потенциально бесконечное множество знаков периодической дроби имеет мощность конечного множества, а актуально бесконечное множество знаков непериодической дроби имеет мощность счетного множества. Аксиома названа в честь деда автора статьи, Максима Семеновича Лозовского, который, будучи инвалидом, ушел в ополчение и пропал без вести в 1942 году под Синявино. Самые важные основания этой аксиомы следующие.

 

В 1882 году фон Линдеман доказал – последняя цифра числа π не может быть найдена с помощью циркуля и линейки, что окончательно показывало то, что задача квадратуры круга неразрешима и никогда не будет найдено способа, чтобы получить точное значение числа π. Соответственно, невозможно получить точное значение любого другого иррационального числа, представляемого непериодической дробью.

 

Однако между двумя рациональными числами, представляемыми периодической дробью, в частности между числами 0,(9) и 1,(0) обязательно находится среднее арифметическое этих чисел, формально это число 0,9…[5], которое не учитывается при гипотетическом допущении актуальной бесконечности множества знаков периодической дроби.

 

В случае же потенциальной бесконечности множества знаков всякой непериодической дроби, включая число 3,141…, это число не было бы представлено единственной точкой на числовой прямой, что противоречит аксиоматике теории множеств. Ведь в этом случае непериодическая дробь имела бы переменное количественно и неопределенное качественно множество знаков, а, соответственно, не имела бы, условно выражаясь, «постоянного места» на числовой прямой.

 

К тому же в случае Дедекиндова сечения иррациональным числом оно разбивает актуально бесконечную числовую прямую на две части (без остатка в виде пробела или скачка), и, соответственно, само число, которое это сечение производит, не может не иметь в десятичном представлении актуально бесконечного множества знаков [см.: 11, с. 213–218].

 

Известно, что существует конечное множество известных и определенных (объективизированных) знаков числа 3,141… То, что отношение длины окружности к диаметру немногим более 3, было известно ещё древним геометрам, а древнейшие приближения к этому числу относятся к третьему тысячелетию до н. э. Архимед (287–212 гг. до н. э.) нашел три первых точных знака числа π = 3,14. Клавдий Птолемей (ок. 87–165 гг. н. э.) получает шесть знаков числа π = 3,14166. Вычисленные Уильямом Шенксом 707 десятичных знаков числа π были рекордом до середины ХХ века. В 1949 году Джон фон Нейман с коллегами вычислили 2037 знаков. В 2009 году Фабрис Беллар одолел отметку в 2,7 триллиона знаков этого числа. В настоящее время сообщается о более чем 31,4 триллионе известных и полностью объективизированных математиками знаков числа π.

 

Единственно, что можно достоверно предположить: познание этого числа будет всегда в будущем сопутствовать науке, а сколь угодно большое конкретное его значение будет всегда конечно в любой момент исторического времени.

 

Наш следующий тезис сводится к тому, что существует множество, состоящее из единственного вопроса: какая цифра числа π следующая за уже известными (объективизированными)?

 

Вопрос в науке существует от момента его возникновения до момента его исчезновения. Сумма ответов на предшествующие им вопросы составляет «скелет» науки. Под наукой в нашем контексте предлагается понимать точные науки: физику и математику. До того, как вопрос возникает, его не существует в науке. Например, для древнегреческой математики до V в. до н. э. не существовало вопроса о существовании иррациональных чисел. После того, как наука отвечает на тот или иной вопрос, он переходит в историю науки. Например, вопрос о том, существует ли теплород, присутствует только в истории науки, но не в сфере собственно современной физики. Пока ответ признается наукой, он, уточняясь, может сохраняться в ней потенциально бесконечно. Но не своевременно и непоследовательно поставленный вопрос не имеет смысла. Например, сегодня, когда наука знает примерно 31,4 триллиона знаков числа π, вопрос о конкретной цифре пятидесяти триллионного знака этого числа, очевидно, не имеет смысла.

 

Что касается философии, то для неё все вопросы и все ответы на них вполне можно рассматривать как «вечные», то есть существующие вне исторического контекста. Видимо, не случайно ведущие научные журналы России гордо именуются: «Успехи физических наук» и «Успехи математических наук», а ведущий российский философский журнал называется иначе: «Вопросы философии».

 

Известно, что по мере увеличения числа испытаний последовательность цифр числа 3,141… отклоняется от произвольно набранной последовательности.

 

Результат вычислительного эксперимента показывает следующее. Д. Андерсен разработал программу, которая занимается поиском среди первых 100 000 000 цифр числа π натурального числа, произвольно вводимого посетителем сайта. Вероятности нахождения такого числа приведены в таблице 1 [см.: 9, с. 72].

 

Таблица 1 – Результаты поиска произвольно вводимого числа

Количество цифр поискового числа Доля успешных результатов поиска
1–5 100 %
6 близко к 100 %
7 99,995 %
8 63 %
9 9,5 %
10 0,995 %
11 0,09995 %

 

Известно, что существуют конечные алгоритмы по расчету отдельных знаков числа π, находящихся на определенных позициях, и, соответственно, это число не может представлять собой случайную последовательность знаков. Можно с определенностью утверждать также, что существует потенциально бесконечное множество знаков числа π, которые станут известны (будут объективизированы наукой) в будущем. Кстати, обратим внимание, что многие ученые вполне осознают тот факт, что количество рассчитанных цифр числа π считается одним из ключевых показателей развития цивилизации.

 

Далее рассмотрим интересный факт: в последовательности знаков числа π присутствуют частично объективизируемые числа, которые недостижимы с помощью математической индукции.

 

Л. Г. Антипенко, отмечая индуктивные свойства чисел, пишет: «Как известно, каждый математик, за исключением, быть может, ультраконструктивистов, признаёт существование (счётной) последовательности натуральных чисел, завершаемой бесконечным ординальным числом ω: 1, 2, 3, …, ω. Отсюда – принцип математической индукции, т. е. принцип порождения натуральных чисел и определения их (индуктивных) свойств» [12, с. 50]. В этой работе утверждается, что существуют натуральные числа со следующими неиндуктивными свойствами: ω, n, n-1, …, 1, 0.

 

Далее Л. Г. Антипенко обращается к логическому соответствию теоремы Гёделя о неполноте обозначенным неиндуктивным числам. Он пишет: «Таким образом выстраивается рекурсивная последовательность доказуемых формул и вместе с тем рекурсивная последовательность чисел, однозначно соответствующих доказуемым формулам. Формула G содержит в себе отрицание принадлежности к рекурсивной последовательности доказуемых формул, что исключает соответствующее ей число из представленного рекурсивного ряда чисел. Предъявив образец числа с неиндуктивными свойствами, Гёдель тем самым доказал существование неиндуктивных чисел» [12, с. 52].

 

Иначе выражаясь, Л. Г. Антипенко утверждает, ссылаясь, в частности, на гипотезу Н. Н. Лузина, что существуют числа недостижимые с помощью математической индукции и именно это доказывает теорема Гёделя о неполноте. Но и мы установили ранее, что множество знаков числа π не исчерпывается потенциально бесконечным множеством чисел, связанным с их полным познанием. Ведь всегда недостижимым для математической индукции останется актуально бесконечное множество знаков непериодической дроби 3,141…

 

Таким образом, неиндуктивная последовательность чисел – это последовательность натуральных чисел вида ω, n, n-1, …, 1, 0, которая включает в себя своеобразную «разность» между актуально бесконечным множеством натуральных чисел (N) и потенциально бесконечным множеством этих же чисел (n+1).

 

При этом числа, недостижимые с помощью математической индукции, мы в некоторой степени знаем: они частично объективизируемы. Ведь мы можем утверждать, что с 10 % вероятностью знаем значение любого члена из всей актуально бесконечной последовательности знаков числа π.

 

И, наконец, наш заключительный тезис: существует конечное множество равновероятных ответов (0, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9) о значении любого члена из всей последовательности знаков числа π.

 

Мы покажем, что настоящий тезис основан на совпадении результата теоретико-множественного анализа с результатом вычислительного эксперимента. Имеющиеся в настоящее время данные вычислительного эксперимента свидетельствуют о том, что среди первых 200 000 000 000 десятичных знаков числа π (не считая целой части) все цифры встречаются примерно одинаково (таблица 2).

 

Таблица 2 – Частота встречи цифр

Цифра сколько раз появляется
0 20 000 030 841
1 19 999 914 711
2 20 000 013 697
3 20 000 069 393
4 19 999 921 691
5 19 999 917 053
6 19 999 881 515
7 19 999 967 594
8 20 000 291 044
9 19 999 869 180

 

Как видно из таблицы 2, доля появлений каждой десятичной цифры примерно равна одной десятой (погрешность такого приближения не превышает 0,0015 %) [см.: 9, с. 71].

 

Один из ведущих математиков ХХ века Э. Борель был убежден в том, что вероятности обнаружения тех или иных цифр в последовательности знаков числа π связаны со свойством этого числа быть нормальным числом: «Мы называем десятичными вероятности появления той или иной цифры некоторого числа (целого или дробного), записанного в десятичной системе… нужно считать весьма вероятным, что все просто определяемые числа, за исключением чисел рациональных, нормальны… что число π есть нормальное число в десятичной системе» [13, с. 59–64]. Говорят, что иррациональное число является нормальным в десятичной системе счисления, если в его десятичном представлении цифры 0, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 встречаются с одинаковой частотой. Однако известно, что среди математиков существует и противоположное мнение. Мнения разделились, как мы полагаем, в силу того, что математики часто не учитывают сущностного различия актуальной и потенциальной бесконечности, которое мы отметили несколько ранее.

 

Мы полагаем, что в силу актуальной бесконечности множества знаков числа π всякая правильная часть этого множества тождественна целому. Но множество цифр в десятичном представлении этого числа конечно: их всего десять. При этом подмножество знаков, выражаемых каждой из десяти цифр в числе π, должно быть также актуально бесконечным, так как представляет собой правильную часть всего актуально бесконечного множества знаков этого числа. Таким образом, теоретико-множественный анализ показывает: число π – определенно есть нормальное число. Ведь подмножество знаков каждой из цифр в актуально бесконечном множестве знаков этого числа находится во взаимно однозначном соответствии как с целым множеством, так и с каждым из остальных девяти подмножеств.

 

3 Отдаленные философские выводы из концепции числа π

Существует на материальном носителе:

– конечная информация (мозг и Метагалактика).

 

Существуют вне материального носителя:

– конечное знание о конечном (индивидуальная и коллективная память);

– конечное знание о бесконечном (актуальная бесконечность);

– бесконечное знание о бесконечном (абсолютная в Канторовом смысле бесконечность).

 

Познание в динамике представляет собой следующее:

– при переходе от носителя информации к человеческому знанию – информация приобретает смысл;

– при переходе от «знания о конечном» к «знанию о бесконечном» происходит смысловой переход к числам, недостижимым с помощью математической индукции;

– актуально существует «бесконечное знание о бесконечном», имеющее смысл «абсолютного предела всякого познания».

 

4 Принцип познания бесконечного

Известный американо-израильский физик М. Ливио пишет: «Вопреки распространённому заблуждению, теоремы о неполноте Гёделя не предполагают, что некоторые истины так и останутся навеки непознанными. Кроме того, из этих теорем не следует, что человеческие способности к познанию так или иначе ограниченны. Нет, теоремы всего лишь показывают слабости и недостатки формальных систем» [14, с. 280–291]. Однако теоремы Гёделя о неполноте, как уже отмечалось нами ранее, буквально потрясли ученое сообщество.

 

«Есть ли границы познания? Возможен ли конец науки?», спрашивает Д. Хорган и всей своей вызвавшей большой резонанс книгой отвечает положительно на этот вопрос: ведь о конце науки возвещают самые известные ученые мира [см.: 15]. Действительно, физики-теоретики «заметают под ковер» расходимости и устраняют эфир; интуиционисты и конструктивисты отрицают актуальную бесконечность, а инструменталисты не замечают апорий Зенона, связанных с движением. Всё это звенья одной цепи, вызванной страхом перед бесконечностью. Истиная философия может и должна противопоставить этим «внутри и околонаучным страхам» свою взвешенную позицию. Хоакин Наварро в заключение своей известной книги пишет: «Допустим, что некоторые утверждения о числе π связаны с бесконечностью – весьма тонкой областью, расположенной на переднем рубеже математики. Именно в этой области выводы Гёделя уже получили подтвеждение» [16, с. 130].

 

Мы предлагаем в качестве основной идеи, вокруг которой возможно объединение здоровых сил науки, следующий принцип: актуальная бесконечность потенциально бесконечно познаваема.

 

Литература

1. Бессонов А. В. К интерпретации теорем Гёделя о неполноте арифметики // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – № 4 (16). – 2011. – С. 177–189.

2. Урсул А. Д. Природа информации: философский очерк. 2-е изд. – Челябинск: ЧГАКИ, 2010. – 231 с.

3. Гуревич И. М. Физические законы и свойства природы как следствие законов информатики // Сервер LNFM1. Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова. – URL: http://lnfm1.sai.msu.ru/SETI/koi/articles/gurevich_2011-05-27.pdf (дата обращения 01.03.2021).

4. Дугин А. Г. Информация – это знание, лишённое смысла // Дугин ТВ. – URL: http://dugin.tv/content/informaciya-eto-znanie-lishyonnoe-smysla (дата обращения 01.03.2021).

5. Костромина С. Н., Гнедых Д. С. Информация и знание: подходы к пониманию процессов усвоения информации и формирования знаний в обучении // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. – 2015. – Т. 5. – № 2. – С. 5–14.

6. Лосев А. Ф. Хаос и структура. – М.: Мысль, 1993. – 831 с.

7. Годарев-Лозовский М. Г. Возможная в будущем парадигма в основании точных наук // Credo New. – 2021 – № 1 (105). – URL: http://credo-new.ru/archives/2358 (дата обращения 01.03.2021).

8. Катасонов В. Н. Концепция актуальной бесконечности как место встречи богословия, философии и науки. Диссертация на соискание степени доктора богословия. – М., 2012. – 54 с.

9. Жуков А. В. Вездесущее число π. – М.: URSS, 2018. – 237 с.

10. Хэтчер У. Минимализм. – СПб.: Аксиос, 2003. –119 с.

11. Годарев-Лозовский М. Г. Метатеоретическая аксиома о различной мощности множества знаков периодической и непериодической дробей, её основные следствия // Материалы IV Российской конференции «Основания фундаментальной физики и математики», 11–12 декабря 2020 года. – М.: РУДН, 2020. – 245 с.

12. Антипенко Л. Г. О философско-мировоззренческом значении Гёделевых теорем неполноты // Философская школа. – 2020. – № 11. – С. 49–55. DOI: 1024411/2541–7673–2020–11105.

13. Борель Э. Вероятность и достоверность. – М.: Государственное издательство физико-математической литературы, 1961. – 119 с.

14. Ливио М. Был ли Бог математиком? – М.: АСТ, 2016. – 384 с.

15. Хорган Д. Конец науки: Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки / Пер. с англ. М. Жуковой. – СПб.: Амфора, 2001. – 479 с.

16. Наварро Х. Секреты числа π. Почему неразрешима задача квадратуры круга. – М.: Де Агостини, 2014. – 144 с.

 

References

1. Bessonov A. V. Toward an Interpretation of Godels Incompleteness Theorems [K interpretatsii teorem Gedelya o nepolnote arifmetiki]. Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. Filosofiya. Sotsiologiya. Politologiya (Tomsk State University Journal of Philosophy, Sociology and Political Science), 2011, no. 4 (16), pp. 177–189.

2. Ursul A. D. Nature of Information: A Philosophical Essay [Priroda informatsii: filosofskiy ocherk]. Chelyabinsk: ChGAKI, 2010, 231 p.

3. Gurevich I. M. Physical Laws and Properties of Nature as a Combination of Computer Science Laws [Fizicheskie zakony i svoystva prirody kak sledstvie zakonov informatiki]. Available at: http://lnfm1.sai.msu.ru/SETI/koi/articles/gurevich_2011-05-27.pdf (accessed 01 March 2021).

4. Dugin A. G. Information is Knowledge without Sense [Informatsiya – eto znanie, lishennoe smysla]. Available at: http://dugin.tv/content/informaciya-eto-znanie-lishyonnoe-smysla (accessed 01 March 2021).

5. Kostromina S. N., Gnedykh D. S. Information and Knowledge: Approaches to Understanding Assimilation of Information and Knowledge Formation in Education [Informatsiya i znanie: podkhody k ponimaniyu protsessov usvoeniya informatsii i formirovaniya znaniy v obuchenii]. Vestnik Leningradskogo gosudarstvennogo universiteta im. A. S. Pushkina (The Bulletin of Leningrad State University named after Alexander Pushkin), 2015, vol. 5, no. 2, pp. 5–14.

6. Losev A. F. Chaos and Structure [Khaos i struktura]. Moscow: Mysl, 1993, 831 p.

7. Godarev-Lozovsky M. G. Possible Future Paradigm at the Heart of Exact Sciences [Vozmozhnaya v buduschem paradigma v osnovanii tochnykh nauk]. Credo New, 2021, no. 1 (105). Available at: http://credo-new.ru/archives/2358 (accessed 01 March 2021).

8. Katasonov V. N. A Concept of Actual Infinity as a Meeting Place for Theology, Philosophy and Science. Dissertation for the Degree of Doctor of Theology [Kontseptsiya aktualnoy beskonechnosti kak mesto vstrechi bogosloviya, filosofii i nauki. Dissertatsiya na soiskanie stepeni doktora bogosloviya], Moscow, 2012, 54 p.

9. Zhukov A. V. Ubiquitous Number π [Vezdesuschee chislo π]. Moscow: URSS, 2018, 237 p.

10. Hatcher W. Minimalism [Minimalizm]. St. Petersburg: Aksios, 2003, 119 p.

11. Godarev-Lozovsky M. G. Metatheoretic Axiom about the Different Cardinality of the Set of Signs of Periodic and Non-Periodic Fractions, Its Main Consequences [Metateoreticheskaya aksioma o razlichnoy moschnosti mnozhestva znakov periodicheskoy i neperiodicheskoy drobey, ee osnovnye sledstviya]. Materialy IV Rossiyskoy konferentsii Osnovaniya fundamentalnoy fiziki i matematiki”, 11–12 dekabrya 2020 goda (Proceedings of the IV Russian Conference “Foundations of Fundamental Physics and Mathematics”, 11–12 December 2020), Moscow: RUDN, 2020, 245 p.

12. Antipenko L. G. On the Philosophical and Worldview Value of Gödel Incompleteness Theorems [O filosofsko-mirovozzrencheskom znachenii Gedelevykh teorem nepolnoty]. Filosofskaya shkola (PhilosophicalSchool), 2020, no. 11, pp. 49–55. DOI: 1024411/2541–7673–2020–11105.

13. Borel E. Probability and Reliability [Veroyatnost i dostovernost]. Moscow: Gosudarstvennoe izdatelstvo fiziko-matematicheskoy literatury, 1961, 119 p.

14. Livio M. Was God a Mathematician? [Byl li Bog matematikom?]. Moscow: AST, 2016, 384 p.

15. Horgan J. The End of Science: Facing the Limits of Knowledge in the Twilight of the Scientific Age [Konets nauki: Vzglyad na ogranichennost znaniya na zakate Veka Nauki]. St. Petersburg: Amfora, 2001, 479 p.

16. Navarro J. Secrets of the Number π. Why the Problem of Quadrature of a Circle Is Unsolvable [Sekrety chisla π. Pochemu nerazreshima zadacha kvadratury kruga]. Moscow: De Agostini, 2014, 144 p.

 
Ссылка на статью:
Годарев-Лозовский М. Г. Числовая модель познания бесконечного // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2021. – № 1. – С. 31–43. URL: http://fikio.ru/?p=4318.
 

© М. Г. Годарев-Лозовский, 2021

УДК 001.165; 117; 524.8

 

Малышев Юрий Михайлович – независимый исследователь, инженер, кандидат философских наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: uramal1958@mail.ru

Авторское резюме

Состояние вопроса: Создание полноценного искусственного интеллекта − сложная междисциплинарная и многоплановая проблема, имеющая отношение ко всем сторонам жизни общества и в целом к проблеме мироздания. Возникает ряд вопросов, связанных с онтологией искусственного интеллекта: как она соотносится или может соотноситься с онтологией естественного интеллекта? Какую роль вообще играет или может играть онтология в искусственном сознании? Не выступает ли онтология искомым основанием любого сознания, в том числе искусственного? Не является ли «программа Фёдорова» (овладение временем и причинностью), «программа Циолковского» (овладение пространством и причинностью) и программа создания полноценного искусственного интеллекта элементами общей стратегической Программы?

Результаты: Онтология искусственного интеллекта соотносится с известными в истории философии онтологиями. Существует возможность ее верификации. Предложена геометризация онтологии с использованием теории графов, наглядно представляющих соотношение онтологических многообразий. Можно сформулировать более широкое, обобщающее понятие по отношению к хронотопу – каузохронотоп, под которым понимается онтологическое единство причинностноподобных, времениподобных и пространственноподобных многообразий.

Область применения результатов: Предложенный подход к построению онтологии искусственного интеллекта может быть взят за основу и в дальнейшем использован, конкретизирован при разработке ментальных карт онтологий, дисциплинарных онтологий, онтологий мобильных роботов, когнитивных агентов и т. п.

Выводы: Искусственный интеллект должен быть онтологически соотнесен с моделью среды, в которой он находится. Онтология искусственного интеллекта должна быть адекватна объективной реальности, соответствовать ей. Такая онтология имплицитно содержится в языке, на котором мы говорим и думаем. Создание полноценного, самодостаточного искусственного интеллекта является идеальной целью, к которой устремлены техногенные методы овладения сущим. Сам факт создания такого интеллекта или успешная продуктивная работа в этом направлении уже на промежуточных этапах может выступать своего рода верификацией той или иной онтологии и быть использована в качестве таковой. При воплощении исторически обновляющегося мировоззренческого проекта русского космизма, ставящего целью обретение бессмертия и возможности неограниченного бесконечного существования, по всей видимости, существенную роль будет играть искусственный интеллект.

 

Ключевые слова: проблема мироздания; нечёткие онтологии; онтологические многообразия; каузохронотоп; искусственный интеллект; русский космизм как проект.

 

On the Ontology of Artificial Intelligence

 

Malyshev Yuri Mikhailovich – independent researcher, engineer, PhD (Philosophy), Saint Petersburg, Russia.

Email: uramal1958@mail.ru

Abstract

Background: The creation of full-fledged artificial intelligence is a complex interdisciplinary and fundamental problem that is relevant to all aspects of society and the issue of the human universe as a whole. There are a number of questions related to the ontology of artificial intelligence. How does it correlate or can correlate with the ontology of natural intelligence? What role does ontology play or can play in artificial consciousness in general? Is ontology a desired foundation of any consciousness, including artificial? Are Fedorov’s program (mastering time and causality), Tsiolkovsky’s program (mastering space and causality) and the program for creating full-fledged artificial intelligence elements of an overall strategic Program?

Results: Ontology of artificial intelligence correlates with variants of ontology known in the history of philosophy. There is a possibility of its verification. The geometrization of ontology using the theory of graphs representing the relation of ontological manifolds is proposed. It is possible to formulate a broader, generalizing concept in relation to a chronotope – a causochronotope, which is understood as the ontological unity of causality-like, time-like and space-like manifolds.

Implications: The proposed approach to constructing artificial intelligence ontology can be taken as a basis and further used, concretized in the development of mental maps of ontology, disciplinary ontology, the ontology of mobile robots, cognitive agents, etc.

Conclusion: Artificial intelligence should be ontologically correlated with the model of the environment in which it is located. The ontology of artificial intelligence should be adequate to objective reality and correspond to it. This ontology is implicit in the language which we speak and think. The creation of full-fledged, self-sufficient artificial intelligence is an ideal goal towards which technogenic methods of mastering existence are applied. The very fact of creating such intelligence or successful productive work in this direction even at intermediate stages can act as a kind of verification of one or another ontology and may be used as such. Artificial intelligence is likely to play an essential role when implementing the historically updated worldview Project of Russian cosmism, which aims to achieve immortality and the possibility of infinite existence.

 

Keywords: the problem of the universe; fuzzy ontology; ontological manifolds; causochronotope; artificial intelligence; Russian cosmism as a project.

 

При разработке и внедрении онтологии искусственного интеллекта (ИИ) необходимо соотнести её с онтологией естественного интеллекта (ЕИ), более или менее известной, и выяснить, как они соотносятся или могут соотноситься? Какую роль вообще играет или может играть онтология в искусственном сознании? Не является ли онтология искомым основанием любого сознания, в том числе искусственного?

 

Под онтологией в общем смысле понимается учение о сущем. Основными вопросами онтологии являются: чтó есть сущее, как и почему оно существует? Могло ли не существовать?.. Среди онтологий ЕИ можно выделить три основные группы. Для первой ключевым является вопрос о возникновении. Среди них наиболее продуманными и разработанными являются креационистская (сущее возникло из ничего, сотворено в сверхъестественном акте) и субстанциальная (сущее, так сказать, «невозникновимо» и неуничтожимо, всегда было, есть и будет существовать, проявляясь так или иначе). Вторая группируется вокруг дилеммы «единое – множественное». В этой группе выделяются онтологические монизм и плюрализм, частным случаем которого является дуализм. В эпоху ускоренного развития и нарастающего использования информационных технологий, квинтэссенцией которых мыслится ИИ, вокруг принципа объективного существования образуется (или вновь становится актуальной?) ещё одна группа онтологий. В этой группе косвенные доказательства того, что мы находимся в виртуальной реальности или в «Матрице», становятся всё убедительнее.

 

Для уточнения, конкретизации или обобщения цели, по мере продвижения к ней, осознания пространства, времени, причинно-следственного ряда и в целом каузохронотопа событий [1, т. 3, с. 96], масштабного понимания и оценивания ситуации, принятия адекватных решений, целесообразных действий, обладания способностью к самоидентификации и стратегическому планированию ИИ не должен быть наделён априорно моделью среды, в которой находится, но онтологически он может и должен быть соотнесен с ней [см.: 2]. Онтология ИИ должна быть адекватна объективной реальности, соответствовать ей. Такая онтология имплицитно содержится в языке, на котором мы говорим и думаем. Если бы это было не так, человек не смог бы достичь выдающихся успехов: построить города, создать сложную технику, разработать и внедрить технологии, организовать производство ценностей, выйти в космос и приступить к созданию ИИ.

 

Вершиной любой онтологии является система категорий, в основе которой находятся всеобщие категории. Такие категории и их соотношения можно вывести, обобщая смыслы частей речи и членов предложения, поскольку именно предложение выражает законченную мысль [см.: 3, с. 97–114]. В результате мы получаем систему взаимосвязанных всеобщих категорий, которую можно представить в виде ориентированного графа. Такая форма представления позволяет отобразить не только онтологический статус всеобщих категорий и производных понятий, но и их соотношение (рисунки 1–2).

 

1

Рисунок 1 – Геометризация онтологии с использованием теории графов.

 

 2

Рисунок 2 – Каузохронотоп сосуществования АБ – онтологическое единство причинностноподобных, времениподобных и пространственноподобных многообразий, которые не являются ещё категориями в строгом смысле. Чтобы стать, к примеру, пространством, необходимо в пространственноподобном онтологическом многообразии задать метрику или вывести её из конкретных измерений, единиц и их соотношений.

 

Открытая элементарная ячейка графа совокупности онтологических многообразий может быть дополнена другими сосуществованиями, поскольку сущность А и сущность Б могут вступать в различные весовые отношения и находится в них – определённых или неопределённых и, возможно, до конца неопределяемых – с сущностями В, Г, Д, Е, Ё, Ж, З.., теоретически можно допустить – с бесконечным количеством взаимно сосуществующих, конституирующих существование друг друга сущностей, их свойств и отношений. В предельно общем виде соотношения категорий уже содержатся в данной элементарной ячейке графа онтологических многообразий, отображаются в ней.

 

Сам факт создания полноценного, самодостаточного ИИ или успешной продуктивной работы в этом направлении (учитывая, что это идеал, к которому устремлён техногенный «постав» овладения сущим в своём пределе) может выступать своего рода верификацией той или иной онтологии уже на промежуточных этапах. При этом в каждой из указанных групп может появиться нечто новое, специфичное для искусственного сознания. Возможно, появление самодостаточного ИИ будет связано с возникновением радикально нового типа онтологий. Но пока он не создан, какой онтологии следует придерживаться разработчикам, создателям ИИ? На первый взгляд, креационистской, в соответствии с которой человек-Творец (Homo creaticus, Homo creator) действует по «образу и подобию Бога», которого ещё нет, но который может быть. Но искусственное сознание возникает не из ничего, а из того, что есть, из достигнутого уровня миропонимания, культуры, науки, техники и технологий. Не исключено, что специфически новым будет нечёткостный подход к онтологии, поскольку динамическая нечёткость является более общей, фундаментальной формой существования и его понимания по отношению ко всем видам чёткости – как условно статической, так и динамической – мерой осуществлённости событий, модусом, способом существования, не отражаемым так называемыми «чёткими онтологиями». В этом достигнутом контексте миропонимания чёткость выступает частным, предельным или идеальным случаем нечёткости, как правило, недостигаемым в реальной действительности за конечный исторический срок. Как отмечают специалисты в области ИИ, нечёткие дисциплинарные онтологии, охватывающие широкое многообразие возможных явлений и ситуаций, «работают лучше». Генерализация нечёткостного подхода приведёт к появлению методологий, включающих нечёткое понимание и видение феноменов, с которыми сталкивается современная наука, философия, социология, экономика, политология, искусство и пр., к созданию понятийно-категориальных аппаратов, способных работать с объектами принципиально нечётких форм существования и выражения, нечёткой онтологии, нечёткой гносеологии (с нечёткой динамической логикой, подобной логике живого, «живой логике», взятой у самой природы: «живые», «прорастающие» понятия и «живые», развивающиеся отношения между ними), нечёткой аксиологии, тем не менее, не выходящих за логику естественного существования объективной реальности. Это возможно при обращении к системе нечётких всеобщих категорий и производных понятий, ядро которой можно представить в виде нечёткого графа нечётких категорий (рисунки 3–4), вписывающихся в понимание и объяснение объективной реальности Вселенной и позволяющих посредством диалектики общего, особенного и единичного решать проблемы, встающие перед нами в настоящих условиях [см.: 4, с. 275–392; 1, т. 1, с. 194–278; т. 3, с. 207–210; 5, с. 183–186; 6].

 

3

Рисунок 3 – Геометризация нечёткой онтологии с использованием теории графов. Элементарная основа нечёткого категориального графа реляционной матрицы нечётких всеобщих фазикатегорий. Под фазипричинностью, фазипространством, фазивременем понимается нечёткое причинностноподобное, пространственноподобное, времениподобное онтологическое многообразие сосуществования АБ, соответственно.

 

4

Рисунок 4 – Генерализация нечёткостного подхода.

 

Так или иначе, существуют два онтологически, гносеологически и аксиологически взаимосвязанных феномена: феномен человека и феномен мироздания – без понимания одного невозможно понять, оценить и освоить другое. До сих пор и то, и другое остаётся не понятым в значительной мере и, соответственно, не оценённым и не освоенным [см.: 3], существует стихийно.

 

Особенность текущего момента мировой истории заключается в революционном переосмыслении обоих феноменов. Это связано с открытием тёмной материи и тёмной энергии неизвестной природы (интерпретируемой как космический вакуум), квантовой телепортации, появлением нетрадиционных научных концепций мироздания, таких как многомирие (мультиверс), фазиверс [см.: 4] и другие, но, прежде всего, с формированием новой идеи человека, который подошёл вплотную к созданию мыслящей сущности иного рода. При этом надо понимать, что ИИ создаётся исторически как асимптотический процесс; общим, универсальным, самодостаточным или полноценным он может быть в онтологическом пределе. Это в высшей степени сложная междисциплинарная и многоплановая проблема, затрагивающая все стороны жизни, которая не может быть решена узкими специалистами, экспертами в той или иной дисциплинарной области научно-технического поиска, исследования. Нужны широко, энциклопедически образованные и социально ответственные люди – полиматы, универсалы. Постановка и возможное решение этой проблемы – закономерный этап техногенного овладения сущим при помощи различных инструментов и техники, которые появляются как продукт рефлексии и вынесения во внешний мир человеком собственных функций [см.: 7, с. 149; 8], как стремление «опредметить», передать и продолжить самое ценное, что у нас есть, – наше сознание со всем богатством, блеском и нищетой его содержания, сделать его разнообразным, в частности, бессмертным [см.: 8; 9, с. 53]. Это может восприниматься как «то, ради чего» всё было, есть и будет, как квинтэссенция не только истории человечества, но и всей жизни на Земле и, возможно, в космосе.

 

В проблеме ИИ можно выделить сразу несколько взаимосвязанных планов или аспектов. Религиозный (наиболее древний и фундаментальный по отношению к сознанию и человеческой психике) – стремление к бессмертию обретает более или менее конкретные техногенные контуры – бессмертие на техногенном бесконечно обновляющемся носителе. Философский – экзистенциальное продолжение человека, его экзистенциальная проекция в сущее (в первом приближении), отрицание (по Гегелю) или преодоление достигнутого (по Ницше), или вочеловечение сущего (по Фёдорову и Блоку), превращение человека и человечества в реальную космическую силу, действующий фактор вселенского развития. Научный – формирование информационной (или информационно-вакуумной) парадигмы, способной радикально расширить когнитивные, методологические, мировоззренческие, праксиологические основания понимания взаимодействия субъекта самоопределения и действия со Вселенной, в которой он находится и себя обнаруживает, возможности преобразования её и сущего, «поскольку оно сущее». Художественный – формирование образа человека, органично вписанного в логику развития Вселенной, действительного шедевра, идеального человека, вечно молодого, прекрасного, творчески преобразующего природу, Вселенную, сущее. Социальный аспект проблемы – обеспечение условий сохранения человека во всех возможных его проявлениях и сущностных признаках как неотъемлемого фактора, феномена вселенской эволюции, её осуществления и развития, существенного расширения идеологических, психологических и интеллектуальных возможностей. В узком смысле – расширение возможностей и границ человека и человечества в контексте вселенского творчества, адаптации человека к условиям естественноисторического развития, преодоления конкретных противоречий со-бытия человека, общества, природы и Вселенной. Геополитический предполагает решение всех накопившихся проблем коэволюции человека, общества, природы, Вселенной, в традиционной сферной модели – экономических, политических, социальных, духовных – за счёт создания ИИ, который унаследовал бы определённую культурволю, её идеалы и связанные с ними ценности, а вместе с ними и право неограниченно быть и господствовать не только здесь, на Земле, но и в космосе, и далее везде, во всех доступных и возможных регионах, фрагментах и модусах существования. Ставки подняты как никогда высоко, поскольку успех полностью «обнулит счётчик» в конкуренции земных цивилизаций и культурволь.

 

Грандиозная многоплановость открывающейся проблематики актуализирует и проблему смешанных или нечётких, синтетических планов, имеющих различные составляющие, обусловленные логикой естественноисторического существования человека и вселенского развития. Величайшим и наиболее впечатляющим из них является русский космизм как проект [см.: 1], который имеет религиозную, художественную, философскую, научную, технологическую, социальную, политическую и другие составляющие. Возникает вопрос: не является ли философия Общего дела Фёдорова [см.: 10], космическая философия, космическая антропология Циолковского и создание полноценного, самодостаточного, независимого (не зависимого от какого бы то ни было внешнего управления) ИИ элементами единой «программы», которая исторически возникает, осознаётся и реализуется в онтологическом пределе как асимптотический процесс? Сможет ли человек без ИИ стать действительно радикальным субъектом самоопределения и действия, радикально расширить возможности и границы своего существования, преобразования и развития себя, условий своего существования, стать сверхчеловеком – осуществлять «регуляцию природы» в космическом масштабе, управлять космогенезом, заниматься космической инженерией, проникать и осваивать микро- и субмикромиры, создавать новые с наперёд заданными свойствами и отношениями, законами и закономерностями – хозяином вселиться в нашу Вселенную и в другие возможные миры? Уподобить своё мироздание бесконечно открытой самоорганизующейся системе, простирающейся в пространственно-временную и причинно-следственную даль – поскольку в ограниченном, замкнутом каузохронотопе в обозримой перспективе существования гибель любой цивилизации становится неизбежной?.. Создать абсолютно устойчивое художественно-техническое произведение и неограниченно долго продолжать «сверхжизнь» в сверхчеловеческом сообществе вместе с воскрешёнными родными и близкими [см.: 1, т. 2, с. 26–36, 338–373, т. 3, с. 9–31; 3, с. 313–358; 11], стать человеком космическим [см.: 12], осуществить заветную мечту и проект русских космистов [см.: 1]?

 

Принято считать, что никто не понимает всеобщий смысл происходящего. Тем не менее, существуют определенные точки зрения, мировоззренческие позиции и убеждения касательно этого «вечного вопроса», так или иначе раскрывающие его суть и отвечающие на него. Наиболее впечатляющей и полномасштабной из них является проект русского космизма.

 

Используя историческую ретроспекцию и осуществляя определённую философскую реконструкцию идей, приведём основные положения проекта русского космизма.

 

По Фёдорову, всеобщий смысл происходящего заключается в регуляции природы. При этом важное значение приобретает категория долженствования, обозначающая не то, что есть, а то, что должно быть в соответствии с нашей волей к героическому творчеству и желанием совершенной жизни, включая воскрешение всех ранее живших, возможно, не рожденных, умерших. Что в поэтической форме великолепно выразил Блок:

«О, я хочу безумно жить:

Всё сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

Несбывшееся – воплотить!» [13, с. 57].

 

По Циолковскому, всеобщий смысл происходящего заключается в становлении лучистого человечества, более совершенного, прекрасного и всевозможного по сравнению с земным, биосоциальным человечеством – болезненно противоречивым и преходящим. В существовании лучистого человечества будет снята земная проблематика в её локальной ограниченности и неразрешимости. Ему будет не страшна и «громада Космоса», которая может ворваться в локальную жизнь и разрушить все наши планы. Космос не может справиться с тем, кто контролирует законы его существования, регулирует природу в широком смысле. Разумеется, сегодня, из XXI века, не ясны конкретные формы существования будущего «лучистого человечества». Будет ли это симбиозная формация – естественноисторическое единство, в котором сохранится человек − к чему нас активно призывают убеждённые сторонники антропоцентризма всевозможных форм, по мнению которых различные формы нашего «искусственного бытия» должны стать нашими формами, способами вочеловечивания сущего, сохранения и обеспечения нас как конкретного уникального феномена космического, космовселенского развития. Или же человек будет сохраняться как создатель-творец новых способов своего существования на основе вочеловечивания сущего и в виде своих заместителей, экзистенциальных продолжений и продолжателей Общего дела, через которые будет происходить дальнейшее расширение горизонтов вселенского существования (в том числе и по намеченной уже линии развёртывания и использования каузохронотопного подхода к раскрытию и пониманию существования и включению в его всевозможные формы)? Или же это будет нечто иное, «зачеловеческое», неантропоцентричное, запредельное, непредставимое из текущей современности, тем не менее, более устойчивое в своём существовании, чем то, что мы знаем, на что надеемся и во что верим. Но в нём всё-таки будет присутствовать человеческое начало – пусть в «снятом» виде, как неуловимо ускользающая, бесконечно малая, устремлённая к нулю величина. К этой идее нас приводит замешательство при попытках дать беспристрастный ответ на вопрос: что же будет сохраняться и что следует непременно сохранить при переходе от человека земного к человеку космическому [см.: 12] и далее к «человеку всегда, везде и всевозможно сущему» [14; 4, с. 393–529]. Ведь сущность человека остаётся открытой даже в земном масштабе рассмотрения и понимания событий, не говоря уже о вселенском, всеобщем?..

 

В соответствии с нелинейно-динамической (синергетической) концепцией мироздания не столь важно, кто конкретно и на каком этапе побеждает, какая промежуточная тенденция доминирует, гораздо важнее – что делается для поддержания общего накала борьбы. Поскольку только в борьбе, в противоборстве и взаимодействии может выработаться нечто общезначимое, наиболее устойчивое и надёжное, обеспечивающее дальнейшее благополучное существование.

 

В контексте онтологического единства пространства, времени, причинности – каузохронотопа – вышеперечисленные мировоззренческие позиции не исключают, а дополняют друг друга до более цельной и полной концепции мироздания, дающей предоставление о всеобщем смысле происходящего. При этом важную роль имеет становление ИИ, которое в истории человечества осуществляется волнами. Уже сегодня очевидно, что и воскрешение умерших, вочеловечивание безличного, увековечивание сущего и освоение дальнего космоса невозможно осуществить без ИИ.

 

К началу зарождения ИИ можно отнести появление первых автоматических устройств – «автоматов». В Новое время создаются автоматические механические устройства: мельницы, насосы и пр., механические игрушки (куклы, двигающиеся статуи в садах и пр.), шарманки, механические пианино, патефоны и первые вычислительные машины, начиная с механического вычислительного устройства Паскаля. К зарождению второй волны можно отнести появление кино, имеющее своей предтечей древнегреческий театр, неуклонно развивающийся в техническом отношении со времени своего появления. Далее – шифровальщиков и дешифровальщиков, работы Тьюринга (и его знаменитую машину), фон Неймана и др., кибернетику Винера, широкое распространение ЭВМ и другое, хорошо известное. Пик второй волны приходится на начало XXI века, когда казалось, что ещё немного, и вот-вот будет создан или возникнет стихийно, путём самоорганизации в ускоренно усложняющейся техногенно-информационной среде, полноценный ИИ – новый актор исторического действия. Третья волна ИИ не за горами. Её появление будет связано, прежде всего, с возникновением новых прорывных технологий в интегральной когнитивистике. Сейчас идёт колоссальное накопление материала, подготовка к переходу количества в качество. Вся информация, которой мы с таким энтузиазмом «кормим», можно сказать, «вскармливаем», зарождающийся ИИ – переписка, обмен репликами, фотографиями, видео и тому подобное – пригодится для воскрешающего ИИ [см.: 11]. Поскольку в ней, как ни в чём ином, фиксируется наша сущность – как внешняя, очевидная, так и внутренняя, невидимая, в том числе та, которую мы не знаем, не понимаем или хотели бы скрыть и так или иначе пытаемся сделать это.

 

Список литературы

1. Малышев Ю. М., Семёнов А. Г., Семёнов О. П., Сергеев В. М. Русский космизм как проект. В 3 т. – СПб.: Издательство Политехнического университета Петра Великого, 2018. – 1366 с.

2. Потапов А. Семинар сибирской школы искусственного интеллекта // Academpark – YouTube. – URL: https://youtu.be/ZTPfz6WuxXA (дата обращения 06.11.2020).

3. Малышев Ю. М., Семёнов А. Г., Семёнов О. П. Феномен мироздания: за и против. – СПб.: Издательство Политехнического университета Петра Великого, 2016. – 582 с.

4. Малышев Ю. М., Семёнов А. Г., Семёнов О. П. Фазиверс. Феномен нечёткого мироздания и другие эвристики в современной науке и культуре. – СПб.: Издательство Политехнического университета Петра Великого, 2017. – 842 с.

5. Малышев Ю. М. Фазиверс // Проблемы исследования Вселенной. Труды конгресса-2018 «Фундаментальные проблемы естествознания». – 2018. – Том 38 (1). – С. 176–191.

6. Малышев Ю. М. Нечёткая истина // Аллея науки. – 2019. – № 1 (28). – URL: https://alley-science.ru/domains_data/files/05January2019/NEChYoTKAYa%20ISTINA.pdf (дата обращения 06.11.2020).

7. Флоренский П. А. Органопроекция // Русский космизм: Антология философской мысли / Сост. С. Г. Семенова, А. Г. Гачева. – М.: Педагогика-Пресс, 1993. – С. 149–162.

8. Щукин Т. Субстрат-независимый разум как закономерный результат НБИК-конвергенции // Россия 2045. Стратегическое общественное движение. – URL: http://www.2045.ru/articles/29719.html (дата обращения 06.11.2020).

9. Малышев Ю. М. Поиск истины в пространстве современной культуры с помощью искусственного интеллекта // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2019. – № 3(25). – С. 47–63. – URL: http://fikio.ru/?p=3691 (дата обращения 06.11.2020).

10. Фёдоров Н. Ф. Собрание сочинений: в 4 т. – М.: Прогресс, 1995.

11. Турчин А. Цифровое бессмертие: как собрать информацию о себе так, чтобы будущий ИИ мог вас воскресить // Трансгуманизм – Вконтакте. URL: https://vk.com/transhumanist?z=video-107391_456239358%2Fvideos-107391%2Fpl_-107391_-2 (дата обращения 06.11.2020).

12. Кричевский С. В. Космический человек (концепция) // Научное значение трудов К. Э. Циолковского: история и современность. Материалы 55-х Научных чтений памяти К. Э. Циолковского. Часть 2. – Калуга: Эйдос, 2020. – С. 39–41.

13. Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем в 20 томах. Т. 3: Стихотворения (1907–1916). – М.: Наука, 1997 – 992 с.

14. Малышев Ю. М. К вопросу о теории космических эр // Научное значение трудов К. Э. Циолковского: история и современность. Материалы 55-х Научных чтений памяти К. Э. Циолковского. Часть 2. – Калуга: Эйдос, 2020. – С. 29–32.

 

References

1. Malyshev Yu. M., Semenov A. G., Semenov O. P., Sergeev V. M. Russian Cosmism as a Project. In 3 vol. [Russkiy kosmizm kak proekt. V 3 t.]. Saint Petersburg: Izdatelstvo Politekhnicheskogo universiteta Petra Velikogo, 2018, 1366 p.

2. Potapov A. Seminar of the SiberianSchool of Artificial Intelligence [Seminar sibirskoy shkoly iskusstvennogo intellekta]. Available at: https://youtu.be/ZTPfz6WuxXA (accessed 06.11.2020).

3. Malyshev Yu. M., Semenov A. G., Semenov O. P. The Phenomenon of the Universe: pro et contra [Fenomen mirozdaniya: za i protiv]. Saint Petersburg: Izdatelstvo Politekhnicheskogo universiteta Petra Velikogo, 2016, 582 p.

4. Malyshev Yu. M., Semenov A. G., Semenov O. P. Fuzziverse. The Phenomenon of the Fuzzy Universe and Other Heuristics in Modern Science and Culture [Fazivers. Fenomen nechetkogo mirozdaniya i drugie evristiki v sovremennoy nauke i kulture]. Saint Petersburg: Izdatelstvo Politekhnicheskogo universiteta Petra Velikogo, 2017, 842 p.

5. Malyshev Yu. M. Fuzzyverse [Fazivers]. Problemy issledovaniya Vselennoy. Trudy kongressa-2018 “Fundamentalnye problemy estestvoznaniya” (Problems of Research of the Universe. Proceedings of the Congress-2018 “Fundamental Problems of Natural Science”), 2018, vol. 38 (1), pp. 176−191.

6. Malyshev Yu. M. Fuzzy Truth [Nechetkaya istina]. Alleya nauki (Alley of Science), 2019, no. 1 (28). Available at: https://alley-cience.ru/domains_data/files/05January2019/NEChYoTKAYa%20ISTINA.pdf (accessed 06.11.2020).

7. Florensky P. A. Organoprotective [Organoproektsiya]. Russkiy kosmizm: Antologiya filosofskoy mysli (Russian Cosmism: Anthology of Philosophical Thought. Moscow: Pedagogika-Press, 1993, pp. 149−162.

8. Schukin T. Substrate-Independent Mind as a Natural Result of NBIC-Convergence [Substrat-nezavisimyy razum kak zakonomernyy rezultat NBIK-konvergentsii]. Available at: http://www.2045.ru/articles/29719.html (accessed 06.11.2020).

9. Malyshev Yu. M. The Search for Truth in the Space of Modern Culture with the Help of Artificial Intelligence [Poisk istiny v prostranstve sovremennoy kultury s pomoschyu iskusstvennogo intellekta]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in the Information Society), 2019, no. 3 (25), pp. 47−63. Available at: http://fikio.ru/?p=3691 (accessed 06.11.2020).

10. Fedorov N. F. Collected Works: in 4 vol. [Sobranie sochineniy: v 4 t.]. Moscow: Progress, 1995.

11. Turchin A. Digital Immortality: How to Collect Information about Yourself So That Future AI Could Resurrect You [Tsifrovoe bessmertie: kak sobrat informatsiyu o sebe tak, chtoby buduschiy II mog vas voskresit]. Available at: https://vk.com/transhumanist?z=video-107391_456239358%2Fvideos-107391%2Fpl_-107391_-2 (accessed 06.11.2020).

12. Krichevsky S. V. Space Man (Concept) [Kosmicheskiy chelovek (kontseptsiya)]. Nauchnoe znachenie trudov K. E. Tsiolkovskogo: istoriya i sovremennost. Materialy 55-kh Nauchnykh chteniy pamyati K. E. Tsiolkovskogo. Chast 2 (Scientific Significance of K. E. Tsiolkovsky’s Works: History and Modernity. Materials of 55 Scientific Readings in Memory of K. E. Tsiolkovsky. Part 2). Kaluga: Eidos, 2020, pp. 39−41.

13. Blok A. A. Complete Works and Letters in 20 Volumes. Volume 3: Poetry (1907–1916) [Polnoe sobranie sochineniy i pisem v 20 tomakh. Tom 3: Stikhotvoreniya (1907–1916)]. Moscow: Nauka, 1997, 992 p.

14. Malyshev Yu. M. On the Theory of Space Eras [K voprosu o teorii kosmicheskikh er]. Nauchnoe znachenie trudov K. E. Tsiolkovskogo: istoriya i sovremennost. Materialy 55-kh Nauchnykh chteniy pamyati K. E. Tsiolkovskogo. Chast 2 (Scientific Significance of K. E. Tsiolkovsky’s Works: History and Modernity. Materials of 55 Scientific Readings in Memory of K. E. Tsiolkovsky. Part 2). Kaluga: Eidos, 2020, pp. 29−32.

 
Ссылка на статью:
Малышев Ю. М. К онтологии искусственного интеллекта // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 4. – С. 46–59. URL: http://fikio.ru/?p=4251.

 
© Ю. М. Малышев, 2020

УДК 101.1; 316.324.8; 316.6

 

Крайнов Андрей Леонидович – Саратовский государственный аграрный университет имени Н. И. Вавилова, кафедра социально-правовых и гуманитарно-педагогических наук, доцент, кандидат философских наук, доцент, Саратов, Россия.

Email: krainoval@sgau.ru

SPIN: 1008-4432

ORCID: 0000-0002-2129-0065

Авторское резюме

Состояние вопроса: Проблему интернет-зависимости можно считать одной из глобальных проблем современности. Информационные технологии так прочно вошли в повседневную жизнь человека, что он уже не мыслит без них свое бытие.

Результаты: Компьютеры, смартфоны, умные часы, смарт-телевизоры, игровые приставки и прочие гаджеты, объединенные с помощью беспроводных технологий в единую сеть с выходом в Интернет, подчиняют себе человеческое сознание и волю, завоевывая первое место в системе ценностей. Усиление зависимости от электронных девайсов чревато изменением социального поведения и когнитивных способностей человека. Перегрузка мозга огромным количеством информационного шума приводит к развитию стрессов и психических заболеваний. Преодолеть интернет-зависимость в современных условиях достаточно проблематично, но можно постараться снизить ее негативное влияние на человека.

Выводы: Проблему интернет-зависимости надо по праву поставить в один ряд с экологической, демографической, техногенной проблемами общества. Можно предположить два варианта дальнейшего развития событий: либо человечество придет к состоянию, когда все, что только можно, будет чипировано и подключено к сети Интернет, либо принятые на государственном уровне своевременные меры по профилактике и предотвращению интернет-зависимости смогут минимизировать ее негативное влияние на будущие поколения.

 

Ключевые слова: информационное общество; гаджеты; интернет-зависимость; глобальные проблемы современности; информационные технологии.

 

Internet Addiction as a Global Problem of Our Time

 

Krainov Andrey Leonidovich – Saratov State Agrarian University named after N. I. Vavilov, Department of Humanities, Associate Professor, PhD (Philosophy), Saratov, Russia.

Email: krainoval@sgau.ru

Abstract

Background: The problem of Internet addiction is considered to be one of the global problems of our time. Information technologies have come into the everyday life so firmly that people can no longer imagine their lives without them.

Results: Computers, smartphones, smart watches, smart TVs, game consoles and other gadgets, connected by wireless technologies into a single network with Internet access, subjugate human consciousness and will, taking first place in the value system. Increased dependence on electronic devices is fraught with changes in social behavior and cognitive abilities of people. Overloading the brain with a huge amount of information noise leads to the development of stress and mental illness. Overcoming Internet addiction in modern conditions is quite problematic, but one can try to reduce its negative impact.

Conclusion: The problem of Internet addiction should be by right on a par with the environmental, demographic, and technogenic problems of society. One can assume two options for the further case scenario: either humanity will reach a stage where everything that is possible will be microchipped and connected to the Internet, or timely measures taken at the state level to prevent Internet addiction will be able to minimize its negative impact on generations to come.

 

Keywords: information society; gadgets; Internet addiction; global problems of our time; information technology.

 

Проблема интернет-зависимости чрезвычайно актуальна. Это обусловлено невозможностью отказаться от использования подключенных к глобальной телекоммуникационной сети Интернет устройств – как в бизнесе, так и в личных целях. Современный человек вынужден, даже против своей воли, использовать смартфон вместо кнопочного мобильного телефона стандарта связи 2G, быть зарегистрированным в различных социальных сетях, использовать корпоративные онлайн-приложения и прочие сервисы Интернета. Постоянная алертность от ожидания новых сообщений электронной почты, социальных сетей и мессенджеров постепенно меняет его психику и модель социального поведения, увеличивая социальную напряженность.

 

С точки зрения социальной психологии о наступлении интернет-зависимости или аддикции можно говорить, когда у человека постоянно присутствует навязчивое состояние – стремление проверять электронную почту и прочие сервисы Интернет, увеличиваются проведенное им время в сети и расходы на коммуникацию. Таким образом, потребитель интернет-услуг все время предвкушает следующий сеанс онлайн [см.: 1, с. 45]. Согласно исследованию агентства Business Insider, уведомления смартфона повышают уровень стресса, присутствие смартфона вблизи снижает продуктивность работы, постоянный доступ к информации отупляет мозг и повышает утомляемость, а просмотр смартфона перед сном способствует недосыпу [см.: 2]. Поведение человека меняется существенным образом, если в силу определенных обстоятельств любимого гаджета не оказалось рядом (забыл, украли), либо им нельзя воспользоваться (села батарея, наложили арест). Из-за смартфонов разрушаются семьи, отношения, происходят убийства и прочие асоциальные деяния, так как смартфон является alter ego своего владельца, и далеко не каждый готов расстаться со своим виртуальным двойником в угоду отношениям в реальном мире.

 

Условная анонимность и возможность создавать множество аватаров превращает виртуальную среду в место реализации человеческих фантазий. Один и тот же пользователь Интернет одновременно может быть волшебником в компьютерной игре, страстным любовником на сайте для взрослых, известным ученым на научном форуме, не раскрывая своей истинной сущности. Он может собрать в свою коллекцию максимальное количество друзей в социальных сетях, выбирая их по социальному статусу, и очень гордиться этим достижением. Таким образом, пользователь интернет-среды невольно становится бодрийяровским симулякром, за которым ничего не стоит, все данные, указывающие на него, могут быть ложными, даже номер сотового телефона, используемый при регистрации.

 

Такие перспективы виртуального мира очень выгодны различного рода мошенникам, чья деятельность в сети Интернет каждым годом становится более дерзкой. Что способствует росту противоправных действий онлайн? На первый взгляд, проблема вполне ясна и связана с освоением представителями преступного мира перспективной ниши, но, как известно, бдительного человека практически невозможно провести. Следовательно, причина роста онлайн-преступности кроется и в самих жертвах. А здесь необходимо философское осмысление проблемы.

 

Согласно Д. Р. Латфуллиной, проникновение информационных технологий в нашу жизнедеятельность произвело существенные изменения в личности и сознании человека [см.: 3, с. 489]. Анализ онлайн-сервиса Think with Google показывает, что у зумеров-центениалов – поколения, родившегося после 2000 года, концентрация внимания на 25 % ниже, чем у их предшественников – представителей поколения Y. Миллениалы или поколение «некст» способны удерживать внимание 12 секунд, а центениалы – всего 8. Поколение Z легче принимает информацию на веру, также его представители лишь в 30 % случаях перепроверяют рекламные сообщения, что меньше на 10 % поколения Y [см.: 4]. По сравнению с представителями поколения X, которые помнят жизнь без Интернета и информационных технологий, ни первые, ни вторые не способны анализировать серьезные массивы информации, критически осмысливать получаемые данные, но, самое главное, они не способны ни на секунду обойтись без гаджетов, так как практически родились с ними.

 

Наряду со слабым вниманием у поколения Google (общий термин для обозначения представителей цифрового поколения) наблюдаются повышенная доверчивость, гендерная и расовая толерантность, информационная открытость, предпочтение коротким видео как наиболее оптимальному способу передачи информации. По данным Commscope, 100 % центениалов проверяют смартфон хотя бы 5 раз за час. Причем 7 из 10 совершеннолетних представителей поколения Z делают это каждые 2 минуты [см.: 4].

 

Слабая концентрация внимания и плохая память являются следствием клипового мышления. Феномен клиповой культуры, продуктом которой является клиповое мышление, был описан американским философом Элвином Тоффлером. К ее особенностям относятся мозаичность и фрагментарность образа, быстрая смена одних образов другими, алогичность, яркость и кратковременность, отрывочность информации и быстрое исчезновение целых массивов данных. Если на момент создания Тоффлером данного понятия (1970 г.) информационное воздействие на человека было сравнительно невелико, так как основными медиаканалами общества были газеты, радио и телевидение (причем термин “blip culture” относится главным образом к последнему, «блип» – это мерцающая точка на экране), то с развитием сети Интернет информационный поток, охвативший человека, стремительно вырос. Желание везде успеть, мысленно обработать огромные объемы информации, поступающей из различных сервисов и служб Интернета, формирует естественную защиту мозга от перегрузок, заставляя наше сознание поверхностно воспринимать поступающие данные.

 

Таким образом, глобальной проблемой современного общества является постепенная трансформация сознания каждого нового поколения. В связи с этим интересно рассмотреть особенности детей, родившихся после 2010 года, которых некоторые ученые называют поколением альфа. Считается, что его представители одновременно существуют в нескольких мирах: реальном, виртуальном, мире дополненной реальности и воображаемом мире, каждый из которых наложен друг на друга в их сознании [см.: 5]. Но проблема с концентрацией внимания у них еще выше, чем у центениалов: они способны концентрировать внимание всего на одну секунду [см.: 6]. Они совершенно не воспринимают классический текст, который требует послогового прочтения и анализа. Их текст – это образы, звуки, инфографика, клипы.

 

На основе вышеперечисленных особенностей подрастающего поколения можно заключить, что жить, учиться и работать они смогут исключительно при наличии Интернета и всевозможных подключенных к нему гаджетов. Это означает, что они совершенно не готовы к экстремальным или диким условиям существования – вдали от цивилизации, в сельской глубинке, в условиях техногенной катастрофы. Скорее всего, они не смогут работать на аналоговом оборудовании, заниматься классической научной деятельностью, выполнять монотонные операции, требующие высокой концентрации внимания. Конечно, данный прогноз является очень условным, но знакомство с информационными технологиями с двухлетнего возраста коренным образом меняет способности сознания и познания окружающего мира.

 

Дети-альфа космополитичны по своей природе, у них нет привязки к своей стране, они не смогут быть патриотами, так как их мир – это мир без границ. Они скорее всего начнут делать карьеру в области информационных технологий. Гиганты ИТ-индустрии по всему миру ждут новое поколение детей, с пеленок умеющее пользоваться Интернет.

 

Из описанных выше фактов очевидно, что бороться с интернет-зависимостью совершенно бессмысленно. Пока живы представители поколения Х, которые застали период существования человечества до Интернета и массового применения информационных технологий, данные попытки в вялотекущем режиме предпринимаются. Как только поколение альфа повзрослеет и обзаведется детьми, проблема интернет-зависимости перестанет существовать. Следует отметить, что тонкость вопроса заключается в том, что далеко не во всех странах интернет-зависимость считается болезнью, следовательно, отношение к ней со стороны государства и общества совершенно разное. В США и в России, например, интернет-зависимость не является заболеванием, а в Австралии, Китае, Японии, Индии, Италии, Южной Корее и Тайване – является [см.: 7].

 

В 2017 году в методы лечения интернет-зависимости в китайских клиниках входила практика электрошоковой терапии в центре Шаньдун, которая применялась к пациентам-подросткам. Сейчас Китай отказался от применения электрошока, но одним из эффективных способов борьбы с интернет-зависимостью в Поднебесной является система трудовых лагерей. В них зависимые подростки занимаются физическим трудом на основе жесткой армейской дисциплины под присмотром военных. За невыполнение правил одним из учеников наказывают всю группу [см.: 8].

 

В Южной Корее в 2011 году правительство приняло «закон Золушки», запрещающий детям младше 16 лет играть в сетевые видеоигры с 12 ночи до 6 утра. К методам борьбы с интернет-зависимостью относят также силовые упражнения и физические нагрузки. Телефоном пациентам разрешают пользоваться не больше часа в день [см.: 9].

 

В Японии ситуация с интернет-зависимостью одна из самых серьезных в мире. Продвинутая японская молодежь активно использует онлайн-технологии для решения всех своих жизненных задач, отдавая наибольшее предпочтение социальным медиа. В 2013 году японское министерство образования решило создать специальные рехаб-лагеря для детей от 12 до 18 лет. Большую роль японцы отводят просветительной работе с молодежью в школах, где на наглядных примерах показывают все риски данной зависимости [см.: 10].

 

Таиланд предлагает интернет-зависимым пациентам 45-дневный курс реабилитации без использования каких-либо электронных устройств. Он включает в себя групповую и индивидуальную терапии по 25 часов в неделю и физические нагрузки [см.: 7].

 

В России в скором времени может измениться ситуация по отношению к интернет-зависимости. В 2022 году вступит в силу новый классификатор болезней (МКБ-11), в котором некоторые формы интернет-зависимости будут классифицироваться как заболевания. Например, «нарушения, вызванные патологическим влечением к играм, преимущественно в онлайне» [7]. Это очень значимое нововведение, так как сам факт признания интернет-зависимости болезнью говорит о том, что государство будет финансировать ее профилактику и лечение. Без государственного вмешательства невозможно браться за борьбу с таким глобальным по охвату населения заболеванием.

 

Таким образом, проблему интернет-зависимости по праву можно поставить в один ряд с экологической, демографической, техногенной проблемами общества. Нет единого подхода к ее решению, более того, не во всех странах есть осознание, что это проблема. Но бесспорен факт, что интернет-зависимость меняет общество, и эти изменения в дальнейшем трудно будет прогнозировать. Можно предположить два варианта дальнейшего развития событий: либо человечество придет к состоянию киберпанка и трансгуманистическим ожиданиям, когда всё, что только можно, будет чипировано и подключено к сети Интернет, либо принятые на государственном уровне своевременные меры по профилактике и предотвращению интернет-зависимости смогут сдерживать ее негативное влияние на будущие поколения.

 

Список литературы

1. Ушакова Е. С. Интернет-зависимость как проблема современного общества // Личность в меняющемся мире: здоровье, адаптация, развитие. – 2014. – № 1 (4). – С. 44–51. – URL: http://humjournal.rzgmu.ru/en/art&id=64 (дата обращения 20.10.2020).

2. Стресс и разрушенные отношения. Как смартфоны влияют на наш мозг // Новости высоких технологий – Hi-Tech Mail.ru. – URL: https://hi-tech.mail.ru/review/stress-i-razrushennye-otnosheniya-kak-smartfony-vliyayut-na-nash-mozg/ (дата обращения: 20.10.2020).

3. Латфуллина Д. Р., Нуруллина Н. А. Влияние информационных технологий на новое поколение // Ученые записки Казанского филиала «Российского государственного университета правосудия». – 2016. – Т. 12. – С. 488–493.

4. Чем отличаются поколения Y и Z – и о чем брендам с ними разговаривать // Think with Google. – URL: https://tinyurl.com/y62gaeox (дата обращения: 20.10.2020).

5. Кузнецова-Райс Н. Поколение Альфа: о чем думают дети новой формации // Tatler – журнал о светской жизни. – URL: https://www.tatler.ru/heroes/pokolenie-alfa-o-chem-dumayut-deti-novoj-formacii (дата обращения: 20.10.2020).

6. На смену поколению Z идет новое – альфа. Почему к нему стоит присмотреться прямо сейчас // AdMe – Творчество. Свобода. Жизнь. – URL: https://www.adme.ru/svoboda-kultura/na-smenu-pokoleniyu-z-idet-novoe-alfa-pochemu-k-nemu-stoit-prismotretsya-pryamo-sejchas-2256465/ (дата обращения: 20.10.2020).

7. Взнуздаева М. От электрошока до лагерей для взрослых: как лечат интернет-зависимость во всем мире // vc.ru – бизнес, технологии, идеи, модели роста, стартапы. – URL: https://vc.ru/offline/63797-ot-elektroshoka-do-lagerey-dlya-vzroslyh-kak-lechat-internet-zavisimost-vo-vsem-mire (дата обращения: 20.10.2020).

8. Китай лечит интернет-зависимых подростков в исправительных лагерях // РИА Новости. – URL: https://ria.ru/20140702/1014397624.html (дата обращения: 20.10.2020).

9. Персианинов Р. «Я играл в видеоигры 15 часов в день, а фоном работал Netflix»: как лечат интернет-зависимых // TJ – новости интернета. – URL: https://tjournal.ru/flood/45487-rehabs (дата обращения: 20.10.2020).

10. Ёсиаки Х. «Зависимые от связей»: особенности японской Интернет-зависимости // Современный взгляд на Японию. – URL: https://www.nippon.com/ru/currents/d00102/ (дата обращения: 20.10.2020).

 

References

1. Ushakova E. S. Internet Addiction as a Problem of Modern Society [Internet-zavisimost kak problema sovremennogo obschestva] Lichnost v menyayuschemsya mire: zdorove, adaptatsiya, razvitie (Personality in a Changing World: Health, Adaptation, Development), 2014, no. 1 (4), pp. 44–51. Available at: http://humjournal.rzgmu.ru/en/art&id=64 (accessed 20 October 2020).

2. Stress and Broken Relationships. How Smartphones Affect Our Brains [Stress i razrushennye otnosheniya. Kak smartfony vliyayut na nash mozg]. Available at: https://hi-tech.mail.ru/review/stress-i-razrushennye-otnosheniya-kak-smartfony-vliyayut-na-nash-mozg/ (accessed: 20 October 2020).

3. Latfullina D. R., Nurullina N. A. Influence of IT on Young Generation [Vliyanie informatsionnykh tekhnologiy na novoe pokolenie]. Uchenye zapiski Kazanskogo filiala “Rossiyskogo gosudarstvennogo universiteta pravosudiya” (Scientific Notes of the Kazan Branch of the “Russian State University of Justice”), 2016, vol. 12, pp. 488–493.

4. How Generations Y and Z Differ – and What Brands to Talk to Them [Chem otlichayutsya pokoleniya Y i Z - i o chem brendam s nimi razgovarivat]. Available at: https://tinyurl.com/y62gaeox (accessed: 20 October 2020).

5. Kuznetsova-Rays N. Generation Alpha: What the Children of the New Formation Think About [Pokolenie Alfa: o chem dumayut deti novoy formatsii]. Available at: https://www.tatler.ru/heroes/pokolenie-alfa-o-chem-dumayut-deti-novoj-formacii (accessed: 20 October 2020).

6. Generation Z Is Being Replaced by a New One – Alpha. Why You Should Take a Closer Look at It Right Now [Na smeny pokoleniyu Z idet novoe – alfa. Pochemu k nemu stoit prismotretsya pryamo seychas]. Available at: https://www.adme.ru/svoboda-kultura/na-smenu-pokoleniyu-z-idet-novoe-alfa-pochemu-k-nemu-stoit-prismotretsya-pryamo-sejchas-2256465/ (accessed: 20 October 2020).

7. From Electroshock to Adult Camps: How Internet Addiction Is Treated Around the World [Ot elektroshoka do lagerey dlya vzroslykh: kak lechat internet-zavisimost vo vsem mire]. Available at: https://vc.ru/offline/63797-ot-elektroshoka-do-lagerey-dlya-vzroslyh-kak-lechat-internet-zavisimost-vo-vsem-mire (accessed: 20 October 2020).

8. China Treats Internet Addicted Teenagers in Correctional Camps [Kitay lechit internet-zavisimykh podrostkov v ispravitelnykh lageryakh]. Available at: https://ria.ru/20140702/1014397624.html (accessed: 20 October 2020).

9. Persianinov R. “I Played Video Games 15 Hours a Day, and Netflix Was Working in the Background”: How Internet Addicts Are Treated [“Ya igral v videoigry 15 chasov v den, a fonom rabotal Netflix”: kak lechat internet-zavisimykh]. Available at: https://tjournal.ru/flood/45487-rehabs (accessed: 20 October 2020).

10. Yoshiaki H. “Linkage Dependents”: Features of Japanese Internet Addiction [“Zavisimye ot svyazey”: osobennosti yaponskoy Internet-zavisimosti]. Available at: https://www.nippon.com/ru/currents/d00102/ (accessed: 20 October 2020).

 
Ссылка на статью:
Крайнов А. Л. Интернет-зависимость как глобальная проблема современности // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 4. – С. 38–45. URL: http://fikio.ru/?p=4241.

 
© А. Л. Крайнов, 2020

УДК 165.2

 

Боровинская Дарья Николаевна – Сургутский государственный педагогический университет, кафедра социально-гуманитарного образования, доцент, кандидат философских наук, доцент, Сургут, Россия.

Email: sweetharddk@mail.ru

SPIN: 7541-3509

Авторское резюме

Состояние вопроса: Необходимость изучения мышления и креативности обусловлена стремительными изменениями, происходящими в различных сферах жизнедеятельности. С одной стороны, проблемы современного мира требуют практической реализации оригинальных решений, основанных на максимальном использовании нетрадиционных способов мышления. С другой – существует потребность создания и внедрения новых, значимых для общества продуктов, что невозможно без понимания способствующих этой деятельности реальных обстоятельств.

Результаты: Большая часть фундаментальных работ в области мышления формирует определённое единство логических и психологических представлений о нем, что накладывает отпечаток и на развитие научных представлений о мышлении, результатом которого является креативный продукт.

На основе существующих результатов, полученных за весь период развития науки в различных сферах жизнедеятельности, в исследовании мышления формулируются новые подходы, теории, концепции, обладающие интегративными свойствами. Однако более значимым является не формирование новых теорий, а установление возможных и невозможных «сбоев» уже существующих.

Так, начиная с середины ХХ в. в изучении мышления активно формируется междисциплинарный подход. При этом особенность реализации данного подхода заключается в том, что он не отрицает другие подходы, а, вбирая в себя их достоинства и существуя на стыках научного знания, позволяет интегрировать существующие подходы в такую модель, которая открыта для дальнейшего развития.

Область применения результатов: Актуализация предложенных подходов к изучению мышления и креативности в условиях информационного общества позволяет точнее и определённее понять предмет креативности. Представленные результаты дают материал для философского анализа проблем, связанных с мышлением и его спецификой, учёта особенностей мыслительных операций при формировании актуальных квалифицированных моделей бакалавров в действующей системе образования.

Методы исследования: В работе использованы философские и общенаучные методы, поскольку исследование носит междисциплинарный характер.

Выводы: Исследования в области мышления претерпели значительные изменения. Сегодня акцент делается как на внешних, так и на внутренних формах и аспектах мышления. Например, на восприятии внешних предметов или специальных знаковых систем, данных субъекту внешним образом. Это могут быть текст, схема, изображения, а также формы на основе речевых высказываний, когда изучаются закономерности формирования языка, предпосылок осуществления коммуникации.

 

Ключевые слова: мышление; креативность; подходы к изучению мышления; логический полюс креативного; коммуникация; текст.

 

Actualization of Methodological Approaches to the Study of Thinking and Creativity

 

Borovinskaya Daria Nikolaevna – Surgut State Pedagogical University, Department of Social and Humanitarian Education, Associate Professor, PhD (Philosophy), Associate Professor, Surgut, Russia.

Email: sweetharddk@mail.ru

Abstract

Background: The need to study thinking and creativity is due to the rapid changes occurring in various spheres of life. On the one hand, the problems of the modern world require the practical implementation of original solutions based on the maximum use of non-traditional ways of thinking. On the other hand, there is a need to create and introduce new products that are significant for society, which is impossible without understanding the real circumstances that contribute to this activity.

Results: Most of the fundamental publications in the field of thinking give a certain unity of logical and psychological ideas about it. They leave an imprint on the development of scientific ideas about thinking, the result of which is a creative product.

Based on the existing results obtained over the entire period of the development of science in various spheres of life, new approaches, theories, concepts with integrative properties are being formulated in the study of thinking. However, it is not the formation of new theories that is significant, but the identification of possible and impossible “failures” of existing ones.

Starting from the middle of the twentieth century, an interdisciplinary approach to the study of thinking has been formed. The peculiarity of the implementation of this approach is based on the fact that it does not deny other approaches, but, absorbing their merits and existing at the junction of different scientific spheres, it allows existing approaches to integrate into a model that is open for further development.

Implications: Actualization of the proposed approaches to the study of thinking and creativity in information society makes it possible to understand the subject more accurately and definitely. The presented results provide material for a philosophical analysis of the problems associated with thinking and its specifics, taking into account the peculiarities of mental operations in the formation of actual models of bachelors in the current education system.

Research methods: The work uses philosophical and general scientific methods, since the research is interdisciplinary in nature.

Conclusion: Research in the field of thinking has undergone significant changes. Today, the emphasis is on both external and internal forms and aspects of thinking, for example, on the perception of external objects or special sign systems given to the subject in an external way. These can be a text, a diagram, an image, as well as forms based on speech utterances, when some patterns of the language formation, i. e. prerequisites for communication are studied.

 

Keywords: thinking; creativity; approaches to the study of thinking; logical pole of the creative; communication; text.

 

В многообразии философских направлений, исследовавших мышление в XIX–XX веках, не было единой стратегии. Основные методологические подходы были представлены психологическим, логическим, информационным, технологическим подходами.

 

Первая психологическая теория мышления была разработана Д. Юмом. Затем теория, в основе которой лежит ассоциативное связывание впечатлений и идей, была дополнена исследованиями Д. Гартли, В. Вундта и др. Американский философ и психолог У. Джеймс также полагал, что ассоциация по сходству лежит в основе творческой аналогии, когда индивид переносит старый опыт на новую ситуацию.

 

Мышление исследуется как непрерывный процесс анализа через синтез. В конце XIX века немецкий логик Т. Липпс предложил программу разделения исследовательского труда. Законы мышления и установившиеся продукты рационального познания, отличающиеся своей определённостью и чётким порядком, есть предмет логики, а собственно процесс мышления остаётся за психикой как предметом психологии.

 

В этот период развития научных знаний о мышлении актуальным стало исследование соотношения мышления и языка, мышления и речи. По мнению С. Л. Рубинштейна, трудность решения этой проблемы связана с тем, что при поста­новке её в одних случаях рассматривалось мышление как процесс, как дея­тельность, в других – мысль как продукт этой деятельности [см.: 11].

 

Процессуальность мышления исследовал немецкий и американский психолог К. Коффка. Он выделил три основные операции структурирования: объединение, анализ, вычленение структурного центра. Именно последнюю он считал самым главным мыслительным действием, которое находит промежуточные звенья. Здесь безразличный элемент (запрет или что-то другое) вдруг становится центром всей структуры. Такая внезапность и является яркой феноменальной характеристикой мышления.

 

Триаду ведущих структурных операций, где наряду с центрированием выделялись группировка и реорганизация, предложил немецкий психолог М. Вертгеймер.

 

Мышление как способ решения задач детально исследуется представителями Вюрцбургской школы (Н. Ах, К. Бюлер, О. Кюльпе, О. Зельц), которые выстроили свою концепцию на критике ассоцианизма. О. Кюльпе полагал, что основой мышления должно стать понятие задачи-цели. О. Зельц определил задачу как исходный пункт развёртывания мышления, в котором обнаружены пробелы. Продуктивное мышление в социальной практике и науке, по его мнению, отличается целенаправленностью и предвиденными открытиями.

 

Систематическую концепцию мышления и конфликтную теорию начала мысли предложил американский философ Д. Дьюи. Он отмечал, что процесс мышления возникает тогда, когда нарушается привычная связь внешнего стимула (S) с реакцией организма (R). Концепция полного акта мышления включает пять ступеней: чувство затруднения; определение проблемного затруднения; представление о возможном решении; аналитическое развитие гипотезы; эмпирическое обоснование результата.

 

Наряду с психологическим подходом активно развивается логический. Один из первых философских вариантов логицизма был представлен ещё Гегелем. Ключевым импульсом в мышлении немецкий философ признавал противоречие. «Противоречие есть критерий истины, отсутствие противоречия – критерий заблуждения» [4, c. 265].

 

Разрешение противоречия «справедливо толкуется Гегелем как “предложение”, абстрактно формулирующее реальный аспект действительного закона мышления, действительной логической формы. И этот действительный закон мышления заключается в том, что “противоположности” не просто фиксируются как таковые, сами по себе, вне связи друг с другом, а постигаются в их единстве, доходящем до тождества, причем как “противоположности”, так и их “тождество” выступают как взаимопредполагающие моменты перехода одного в другое» [7].

 

Поиск новых путей развития науки о рациональных формах мышления происходит через выстраивание различных логических исчислений в виде особых формализованных языков.

 

На рубеже XIX–XX веков психологизм получил достойный отпор. Первым в критику вступил Г. Фреге. Он указал на главный недостаток психологизма, состоявший в смешении субъективных представлений с объективными смыслами и значениями. Для развития теоретической науки, включая математическую логику, нужно установить чёткое разделение: субъективными образами занимается психология, а объективными понятиями – общая (математическая) и специализированные (теоретические разделы науки) логики. «Строго отделять психологическое от логического, субъективное от объективного; о значении слова нужно спрашивать не в его обособленности, а в контексте предложения; не терять из виду различие между понятием и предметом» [14, c. 23].

 

Немецкий логик утверждает, что «если мы вообще хотим выйти за пределы субъективного, мы должны понимать познание как деятельность, которая не создаёт познаваемое, но схватывает то, что уже существует. Образ схватывания хорошо подходит для освещения существа дела» [19, с. XXIV]. В процессе схватывания «мышление не создаёт мысли, но вступает в отношение с чем-то объективным. Мысль тесно связана с истиной, но то, что признаётся истинным, то, о чём выносится суждение, является истинным совершенно независимо от того, кто выносит суждение. Когда учёный говорит о факте как о твёрдом основании науки, он имеет в виду мысль, которая признаётся за истинную, и если бы последняя зависела от изменчивых состояний человеческого рассудка, то никакой речи об объективном знании идти не могло бы. Учёный не создаёт, но открывает истины, которые безотносительны ко времени» [12, c. 44].

 

В 1879 году Г. Фреге вводит понятие пропозициональной функции и формулирует логистический метод. По его мнению, «можно увидеть, как чистое мышление, отвлечённое от всякого такого содержания, к которому приходим через чувства или даже через созерцание a priori, может порождать только из содержания, вытекающего из его же особенностей, суждения, которые на первый взгляд кажутся возможными лишь на основании какого-нибудь содержания» [15, c. 125].

 

В контексте изучаемого вопроса интерес представляет теория смысла, согласно которой в знаковой системе выделяются три категории знаков: собственные имена, имена функций и имена истинности значений. И каждое из них связано с предметным значением посредством смысла. Именно этому элементу – смыслу немецкий логик отводит эвристическую функцию приращения знания.

 

Предложенная Г. Фреге программа логицизма была близка британскому философу Б. Расселу. При этом его, скорее, интересовало отношение структур мысли к тому, что мыслится.

 

Он установил зависимость онтологических представлений от логической структуры и обосновал, что выбранный способ формализации затрагивает не только структуру мысли, но и нечто говорит о мире. «Ему удалось показать, что онтологию можно рассматривать как следствие определённой формально логической доктрины. Выявление структуры мысли задаёт структуру мыслимого, и в этом отношении формальная логика приобретает трансцендентальное содержание» [12, c. 56].

 

Тем самым Рассел стремится представить процесс познания так, чтобы он соответствовал логическим структурам, выведенным с помощью чисто формального исследования.

 

Сложность заключается в том, что в рамках самой логики трансцендентальное содержание остаётся на уровне бессодержательных моделей, которые имеют дело с любой возможностью. «В логике было бы пустой тратой времени рассматривать выводы относительно частных случаев; мы имеем дело всегда с совершенно общими и чисто формальными импликациями, оставляя другим наукам исследование того, в каких случаях предложения подтверждаются, а в каких нет» [20, с. 47].

 

Критика концепций Г. Фреге и Б. Рассела явилась основным предметом исследования Л. Витгенштейна, что нашло отражение в его работах «Заметки по логике», «Заметки, продиктованные Дж. Э. Муру».

 

Акцентируя внимание на анализе символических особенностей логических предложений, Витгенштейн утверждает, что компетенция логики ограничивается исследованием особенностей знаковых систем. И решение вопроса кроется не в том, чтобы создать новый, более совершенный язык; дело в том, чтобы, следуя внутренней целесообразности языка, правильно объяснить, как он работает. «Мы должны узнать, как язык заботится о себе» [1, c. 61].

 

Мышление тесным образом связано с логическим языком, и сущность языка австрийский философ видит в описании реальности. «Мышление и язык – одно и то же. А именно, мышление есть вид языка. Так как мысль, конечно, тоже есть логический образ предложения и, таким образом, также и некоторый вид предложения» [1, c. 105]. А раз мышление и язык одно и то же, то всё существенное языка в полной мере относится и к мышлению как его разновидности.

 

Основной грамматической категорией для Витгенштейна являлось предложение, при этом его подход к исследованию существенно отличался от подхода Фреге и Рассела. Для объяснения предложения австрийский логик привлекал понятие образа, трактуемое особым способом. «Образ состоит в том, что его элементы соотносятся друг с другом определённым способом. Образ есть факт» [3, c. 14]. Образ, не имеющий отношения к чувственному восприятию, не зависим от того, кому он принадлежит, но обладает структурой (соотношением элементов), которая может быть отображена через форму. «Форма отображения есть возможность того, что предметы соотносятся друг с другом так же, как элементы образа» [3, c. 151]. При этом именно форма отображения есть то общее, что образ имеет с действительностью. «То, что образ должен иметь общим с действительностью, чтобы он мог отображать её на свой манер – правильно или ложно – есть его форма отображения» [3, c. 117].

 

Форма отображения, по мнению Витгенштейна, характеризует следующие свойства образа: композиционность – «предметам соответствуют в образе элементы образа»; репрезентативность – «элементы образа замещают в образе предметы»; одинаковая математическая сложность с отображаемым; общность формы с отображаемым. Именно последнее свойство позволяет философу утверждать, что все возможные различия в способах отображения означают, что можно создать различные образы одной и той же действительности. В свою очередь, в форме отображения необходимо различать его средства и структуру. Пространство, временны́е промежутки, цветность и т. п. есть лишь средства отображения; структура же – это то, что остаётся помимо всех отобразительных средств. Общность формы, следовательно, разбивается на: общность отобразительных средств (пространственный образ отображает пространственные отношения элементов действительности; цветовой – цветовые и т. п.); общность структуры (структура характеризуется наличием элементов и их возможным соотношением, безразличным к конкретному способу изображения) [см.: 12].

 

Важно, что «образ изображает то, что он изображает, независимо от своей истинности или ложности, через форму отображения» [3, c. 22]. Образ в таком случае соотнесён не с действительностью, но лишь с возможностью того, что он изображает. Но в этой возможности присутствует и невозможность, поскольку каждый образ изображает не только то, как должны обстоять дела, чтобы он был верным, но и то, чего быть не должно, дабы он не оказался ложным [см.: 12]. И здесь, в связи с креативным, важно то, что особая роль отводится именно пониманию всей совокупности предложений, что охватывает всякую возможную реальность через образы.

 

Логический полюс креативного составляют образы, в которых отражены только необходимые черты, то есть в образе, где форма отображения является логической формой. Именно такой – логический – образ Витгенштейн называет мыслью [см.: 2]. «Возможность мыслить действительность означает возможность создать её образ» [12, c. 175]. Как образ, «мысль содержит возможность того положения вещей, которое ей мыслится». Другими словами, если возможно всё то, что можно помыслить, или, что одно и то же, образ чего можно создать, то образ того, чего создать нельзя, – невозможно, или, вернее, нельзя было бы помыслить, что оно собой представляет.

 

«Многие идеи Фреге, Рассела, Мура, Витгенштейна своим источником имеют те взгляды мировой философии, где во главу угла ставилась точность и обоснованность хода доказательства, а основным принципом верифицируемости выдвигаемых теорий выступала очевидность, в той или иной мере соответствующая корреспондентской теории истины» [13, c. 24].

 

В отечественной практике большой вклад в решение проблемы мышления был внесён членами Московского логического, а впоследствии методологического кружка (Н. Г. Алексеев, О. И. Генисаретский, Б. А. Грушин, В. В. Давыдов, А. А. Зиновьев, И. С. Ладенко, М. К. Мамардашвили, В. М. Розин, В. С. Швырёв, Г. П. Щедровицкий и многие другие выдающиеся философы).

 

В свете построения «новой логики» мышление исследуется через его проявление в текстах, где внимание акцентируется на знаковом замещении. Это логическое отношение (и обратное ему отношение отнесения), которое связывает знаковую форму и объективное содержание, представляющие собой две «плоскости» относительно независимого «разворачивания» процессов мышления [17, c. 590]. Представление мышления в таком двухплоскостном (пространственном) аспекте было принципиальным отличием программных установок Московского методологического кружка (далее: ММК) как от формальной логики (которая «видит» содержание только «сквозь» форму), так и от логики диалектической (которая в лучшем случае поступает «наоборот», то есть рассматривает разворачивание форм мышления как «самодвижение содержания») [см.: 18].

 

В качестве базовых положений построения «новой логики» Г. П. Щедровицкий выделял следующие: 1) мышление есть прежде всего деятельность, именно деятельность по выработке новых знаний; 2) ядро, сердцевину этой деятельности образует выделение определенного содержания в общем «фоне» действительности и «движение» по этому содержанию; 3) знаковые структуры, составляющие материал мышления, и техника оперирования ими зависят от того содержания, которое отражается в этих структурах; 4) мышление представляет собой исторически развивающееся, или, как говорил Маркс, «органическое» целое. Новая логика должна быть, следовательно, содержательной и генетической [см.: 16, c. 39].

 

В то же время поворот к «опосредованному» методологизму, представленный работами А. А. Зиновьева и Э. В. Ильенкова, наоборот, состоит в том, что нужно смотреть не на мир, а на мышление, которое этот мир познаёт – то есть на «способ полагания» мышлением объективного содержания.

 

«ММК объединяла Идея мышления и его развития, причем развития, осуществляемого коллективно. Спецификой методологического мышления является особый тип нормативности, соединяющий практическое отношение мышления к миру с рефлексивно-практическим отношением этого мышления к самому себе. Практическое отношение мышления к миру проявляется в деятельностном подходе, в принципе деятельности, выводящем мышление на задачи социального действия. Практическое отношение мышления к самому себе проявляется также в принципе его рефлексивной самоорганизации» [9].

 

Основным тезисом в работе ММК является то, что организация коллективно-распределённого мышления изменяется вполне сознательно и организационные схемы подотчётны рефлексии (принцип рефлексивной самоорганизации). В целом в обозначенный период развитие научных представлений о мышлении характеризуется, с одной стороны, превалированием «логицизма», а с другой – определённым распространением субъективно-психологической точки зрения. Большая часть фундаментальных работ в области мышления формирует определённое единство логических и психологических представлений о нем, что наложило отпечаток и на развитие научных взглядов на креативное мышление.

 

Отдельный интерес в рамках уточнения предмета нашего исследования представляют результаты работ, появление которых было продиктовано особенностями информационного подхода, активно развивавшегося с середины XX века. Данный подход широко используется в когнитивных науках, на стыках психологии, нейрофизиологии, компьютерных наук, при разработке проблематики искусственного интеллекта.

 

В современных исследованиях человеческой психики, в которых преобладает естественно-научная ориентация, для концептуального выражения проблем и результатов широко используется комплекс общенаучных понятий, ядром которого выступает категория информации [см.: 6].

 

«Сформировался новый тип теоретического объяснения, связанный прежде всего с принципами информационной причинности и организации, информационного управления и функционирования самоорганизующихся систем, которые, повторяю, не противоречат физическим объяснениям, но расширяют горизонты научных исследований и создают новые концептуальные возможности решения междисциплинарных проблем. Именно в этом плане главную роль играют информационные подходы. Их плодотворность обусловлена тем, что они способны создавать концептуальные мосты между физическими, биологическими, психологическими и социогуманитарными исследованиями» [5]. Образ предмета, создаваемый в результате мыслительных процессов, так или иначе «есть информация, воплощённая в определённом мозговом коде» [6, c. 147].

 

В качестве центральной представителями информационного подхода выделяется задача расшифровки мозговых нейродинамических кодов психических явлений. Более того, данный подход активно используется и для выяснения методологических способов междисциплинарных исследований социокультурной динамики [см.: 10].

 

Попытка обосновать единство трёх элементов мышления – проблема, метод и результат – была предпринята в рамках технологического подхода, где мышление предстаёт в виде знания, которое структурируется в последовательность актов, дающую в итоге новую когницию. Вкупе с теорией информации и на основе кибернетических разработок появляется направление, исследующее «искусственный интеллект» (ИИ). Познание стало трактоваться в виде получения, обработки, хранения и передачи знаний. В исследованиях по ИИ чётко выделялись два направления: распознавание образов и решение задач. Работы в этой области позволили выявить значительное многообразие видов задач. Одна из их разновидностей специфична тем, что исходные данные задачи неизменны, а характеристики модели могут меняться. Такая задача фиксируется путём описания примеров (стимулов), указания названий (классов) и условий предъявления стимулов.

 

К числу актуальных сегодня направлений в понимании мышления, сознания, мозга также относится и «вычислительная теория сознания» (The Computational Theory of Mind). Её базовая идея – признание наличия некоторой функциональной связи между объектом или явлением и их символическим описанием, между когнитивными процессами и их языковыми репрезентациями.

 

На основе существующих результатов, полученных за весь период развития науки в различных сферах жизнедеятельности, в исследовании мышления формулируются всё новые и новые подходы, теории, концепции, обладающие интегративными свойствами. Однако значимым является не формирование новых теорий, а установление возможных и невозможных «сбоев» уже существующих.

 

Так, начиная уже с середины ХХ в., в изучении мышления активно формируется междисциплинарный подход. При этом особенность реализации данного подхода заключается в том, что он не отрицает другие подходы, а, вбирая в себя их достоинства и существуя на стыке научного знания, позволяет интегрировать существующие подходы в такую модель, которая открыта для дальнейшего развития.

 

«Будучи сознательной деятельностью, мышление органически связано с информационными процессами, протекающими на бессознательно-психическом уровне. По-видимому, правильнее было бы даже сказать, что реальный процесс мышления осуществляется в едином сознательно-бессознательно-сознательном психическом контуре, анализ которого является специальной и весьма сложной задачей» [6, c. 77].

 

Исследования в области мышления претерпели значительные изменения. Сегодня подробно анализируются внешние и внутренние формы мышления. Например, на основе восприятия внешних предметов или специальных знаковых систем, данных субъекту внешним образом. Это могут быть текст, схема, изображения, а также формы на основе речевых высказываний, когда исследуются закономерности формирования языка, предпосылок осуществления коммуникации.

 

Более того, наука идёт в направлении создания искусственной, виртуальной, компьютерной действительности. И «эта рукотворная реальность есть некая другая картина мира. Не та, которая сидит в наших головах или описана в книгах, а именно другая, чего раньше не было в арсенале человечества. Это принципиально иной прибор для познания действительности, для добывания нового знания» [8, c. 10].

 

Суммируя всю совокупность полученных результатов исследований мышления в рамках обозначенных подходов, отметим, что их актуализация сегодня позволяет точнее и определённее раскрывать предмет креативности через возможность изображения вхождения предмета в любое состояние дел. Их результаты дают обширный материал для философского анализа проблем, связанных с мышлением и его спецификой.

 

Список литературы

1. Витгенштейн Л. Дневники 1914–1916. – Томск: Водолей, 1998. – 191 с.

2. Витгенштейн Л. Лекция об этике // Историко-философский ежегодник. – М.: Наука, 1989. – С. 238–246.

3. Витгенштейн Л. Философские работы. – М.: Гнозис, 1994. – Ч. 1. – 544 с.; Ч. 2, кн. 1. – 252 с.

4. Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа. Философия истории. – М.: Эксмо, 2007. – 880 с.

5. Лекторский В. А., Пружинин Б. И., Бодякин В. И., Дубровский Д. И., Колин К. К., Мейлик-Гайказян И. В., Урсул А. Д. Информационный подход в междисциплинарной перспективе (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. – 2010. – № 2. – С. 84–112. – URL: http://vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=103 (дата обращения: 15.11.2020).

6. Дубровский Д. И. Проблема идеального. Субъективная реальность. – М.: Канон+, 2002. – 368 с.

7. Ильенков Э. В. Проблема противоречия в логике // Диалектическое противоречие. – М.: Политиздат, 1979. – С. 122–143.

8. Макаров В. Л. Получение нового знания методом компьютерного моделирования // Искусственный интеллект: междисциплинарный подход / под ред. Д. И. Дубровского и В. А. Лекторского. – М.: ИИнтеЛЛ, 2006. – С. 5–10.

9. Марача В. Г. Московский методологический кружок: основные программные идеи и формы организации интеллектуальных практик // Фонд Институт развития имени Г. П. Щедровицкого. – URL: https://www.fondgp.ru/old/lib/mmk/5/index.html (дата обращения: 15.11.2020).

10. Мелик-Гайказян И. В. Информационные процессы и реальность. – М.: Физматлит: Наука, 1998. – 191 с.

11. Рубинштейн С. Л. К вопросу о языке, речи и мышлении // Вопросы языкознания. – 1957. – № 2. – С. 42–49.

12. Суровцев В. А. Автономия логики: источники, генезис и система философии раннего Витгенштейна. – Томск: Издательство Томского университета, 2011. – 308 с.

13. Суровцев В. А. Аналитическая философия: всеобщее и нюанс // Вопросы философии. – 2010. – № 8. – С. 23–29.

14. Фреге Г. Основоположения арифметики: логико-математическое исследование о понятии числа. – Томск: Водолей, 2000. – 127 с.

15. Фреге Г. Шрифт понятий: скопированный с арифметического формульный язык чистого мышления // Методы логических исследований. – Тбилиси: Мецниереба, 1987. – С. 83–151.

16. Щедровицкий Г. П. О различии исходных понятий «формальной» и «содержательной логики» // Избранные труды. – М.: Школа культурной политики, 1995. – С. 34–50.

17. Щедровицкий Г. П. О строении атрибутивного знания // Избранные труды. – М.: Школа культурной политики, 1995. – С. 590–631.

18. Щедровицкий Г. П., Алексеев Н. Г., Костеловский В. А. Принцип «параллелизма формы и содержания мышления» и его значение для традиционных логических и психологических исследований анализ // Щедровицкий Г. П. / Избранные труды. – М.: Школа культурной политики, 1995. – С. 1–33.

19. Frege G. Grundgesetze der Arithmetik, begriffsschriftlich abgeleitet. – Jena: Verlag von Hermann Pohle, 1893. – Bd. 1. – 255 s.

20. Russell B. Our Knowledge of the External World. – London: George Allen & Unwin, LTD, 1926. – 265 р.

 

References

1. Wittgenstein L. Diaries 1914–1916 [Dnevniki 1914–1916]. Tomsk: Vodoley, 1998, 191 p.

2. Wittgenstein L. Lecture on Ethics [Lektsiya ob etike]. Istoriko-filosofskiy ezhegodnik (History of Philosophy yearbook). Moscow: Nauka, 1989, pp. 238–246.

3. Wittgenstein L. Philosophical Works [Filosofskie raboty]. Moscow: Gnozis, 1994, part 1, 544 p.; part 2, book 1, 252 p.

4. Hegel G. W. F. The Phenomenology of Spirit. Philosophy of History [Fenomenologiya dukha. Filosofiya istorii]. Moscow: Eksmo, 2007, 880 p.

5. Lektorskiy V. A., Pruzhinin B. I., Bodyakin V. I., Dubrovskiy D. I., Kolin K. K., Meylik-Gaykazyan I. V., Ursul A. D. The Information Approach in Interdisciplinary Prospect (A Round-Table Discussion) [Informatsionnyy podkhod v mezhdistsiplinarnoy perspektive (materialy “kruglogo stola”)]. Voprosy filosofii (Problems of Philosophy), 2010, no. 2, pp. 84–112. Available at: http://vphil.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=103 (accessed 15 November 2020).

6. Dubrovsky D. I. The Problem of the Ideal. Subjective Reality [Problema idealnogo. Subektivnaya realnost]. Moscow: Kanon +, 2002, 368 p.

7. Ilyenkov E. V. The Problem of Contradiction in Logic [Problema protivorechiya v logike]. Dialekticheskoe protivorechie (Dialectical Contradiction). Moscow: Politizdat, 1979, pp. 122–143.

8. Makarov V. L.; Dubrovskiy D. I., Lektorskiy V. A. (Eds.) Obtaining New Knowledge by the Method of Computer Modeling [Poluchenie novogo znaniya metodom kompyuternogo modelirovaniya]. Iskusstvennyy intellekt: mezhdistsiplinarnyy podkhod (Artificial Intelligence: Interdisciplinary Approach). Moscow: IInteLL, 2006, pp. 5–10.

9. Maracha V. G. Moscow Methodological Circle: Basic Program Ideas and Forms of Organizing Intellectual Practices [Moskovskiy metodologicheskiy kruzhok: osnovnye programmnye idei i formy organizatsii intellektualnykh praktik]. Available at: https://www.fondgp.ru/old/lib/mmk/5/index.html (accessed 15 November 2020).

10. Melik-Gaikazyan I. V. Information Processes and Reality [Informatsionnye protsessy i realnost]. Moscow: Fizmatlit: Nauka, 1998, 191 p.

11. Rubinstein S. L. On the Question of Language, Speech and Thinking [K voprosu o yazyke, rechi i myshlenii]. Voprosy yazykoznaniya (Topics in the Study of Language), 1957, no. 2, pp. 42–49.

12. Surovtsev V. A. Autonomy of Logic: Sources, Genesis and System of Philosophy of Early Wittgenstein [Avtonomiya logiki: istochniki, genezis i sistema filosofii rannego Vitgenshteyna]. Tomsk: Izdatelstvo Tomskogo universiteta, 2011, 308 p.

13. Surovtsev V. A. Analytical Philosophy: General and Nuance [Analiticheskaya filosofiya: vseobschee i nyuans]. Voprosy filosofii (Problems of Philosophy), 2010, no. 8, pp. 23–29.

14. Frege G. The Foundations of Arithmetic: A Logico-Mathematical Enquiry into the Concept of Number [Osnovopolozheniya arifmetiki: logiko-matematicheskoe issledovanie o ponyatii chisla]. Tomsk: Vodoley, 2000, 127 p.

15. Frege G. Begriffsschrift, a Formula Language, Modeled upon That of Arithmetic, for Pure Thought [Shrift ponyatiy: skopirovannyy s arifmeticheskogo formulnyy yazyk chistogo myshleniya]. Metody logicheskikh issledovaniy (Methods for Research in Logic). Tbilisi: Metsniereba, 1987, pp. 83–151.

16. Schedrovitsky G. P. About the Difference Between the Initial Concepts of “Formal” and “Meaningful Logic” [O razlichii iskhodnykh ponyatiy “formalnoy” i “soderzhatelnoy logiki”]. Izbrannye trudy (Selected Works). Moscow: Shkola kulturnoy politiki, 1995, pp. 34–50.

17. Schedrovitsky G. P. About the Structure of Attributive Knowledge [O stroenii atributivnogo znaniya]. Izbrannye trudy (Selected Works). Moscow: Shkola kulturnoy politiki, 1995, pp. 590–631.

18. Schedrovitsky G. P., Alekseev N. G., Kostelovskiy V. A. The Principle of “Parallelism of the Form and Content of Thinking” and Its Significance for Traditional Logical and Psychological Research Analysis [Printsip “parallelizma formy i soderzhaniya myshleniya” i ego znachenie dlya traditsionnykh logicheskikh i psikhologicheskikh issledovaniy analiz]. Izbrannye trudy (Selected Works). Moscow: Shkola kulturnoy politiki, 1995, pp. 1–33.

19. Frege G. Grundgesetze der Arithmetik, begriffsschriftlich abgeleitet. Jena: Verlag von Hermann Pohle, 1893, Bd. 1, 255 s.

20. Russell B. Our Knowledge of the External World. London: George Allen & Unwin, LTD, 1926, 265 р.

 
Ссылка на статью:
Боровинская Д. Н. Актуализация методологических подходов к изучению мышления и креативности // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 4. – С. 60–72. URL: http://fikio.ru/?p=4236.

 
© Д. Н. Боровинская, 2020

УДК 101.1; 316

 

Городищева Анна Николаевна – Сибирский государственный университет науки и технологий имени академика М. Ф. Решетнева, кафедра рекламы и культурологии, заведующий кафедрой, доктор культурологии, доцент, Красноярск, Россия.

Email: gorodichevaan@sibsau.ru

SPIN: 7502-5795

Researcher ID: A-4107-2014

ORCID: 0000-0003-4330-2802,

Scopus ID: 57191442619.

Городищев Алексей Викторович – Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение культуры «Централизованная библиотечная система Красногвардейского района», специалист по библиотечно-выставочной деятельности и медиадизайну, кандидат филологических наук, Санкт-Петербург, Россия.

Email: agorodischev@gmail.com

SPIN: 2764-0256

Авторское резюме

Состояние вопроса: Устойчивая тенденция киберсоциализации людей приводит к формированию новых закономерностей самоидентификации в виртуальной среде. Поэтому необходим целенаправленный процесс исследования изменений «сущности и явления», «формы и содержания» понятия «самоидентичность» в виртуальном пространстве.

Результаты: Современные исследования идентичности позволили выделить релевантные подходы к самоидентификации в киберпространстве современного общества, определить условия корреляции параметров идентичности в реальном и виртуальном мире.

Область применения результатов: Обозначенные проблемы уточняют понятие самоидентификации в виртуальной среде, позволяют сформулировать вероятные основания для конкретизации философских представлений по проблемам личности в кибернетическом обществе.

Методы исследования: В работе нашли применение философские и общенаучные методы, методы системного анализа и социальной антропологии.

Выводы: Параметры идентификации личности в кибернетическом обществе сосредоточены в виртуальном пространстве и имеют нечеткие границы. Это заставляет индивида постоянно находиться в процессе выбора виртуального сообщества, которое позволит ему сохранять свою идентичность.

 

Ключевые слова: идентичность; самоидентификация; личность; кибернетическое общество.

 

Problems of Human Self-Identification in a Cybernetic Society

 

Gorodischeva Anna Nikolaevna – Reshetnev Siberian State University of Science and Technology, Department of Advertising and Cultural Studies, Head of the Department, Doctor of Cultural Studies, Associate Professor, Krasnoyarsk, Russia.

Email: gorodichevaan@sibsau.ru

Gorodischev Alexey Viktorovich – Krasnogvardeysky District Centralized Library System, specialist in library and exhibition activities and media design, PhD (Philology), Saint Petersburg, Russia.

Email: agorodischev@gmail.com

Abstract

Background: A stable tendency towards cyber socialization of people results in the formation of new patterns of self-identification in a virtual environment. Therefore a purposeful process of researching changes in the “essence and phenomenon”, “form and content” of the concept of self-identity in virtual space is needed.

Results: Modern research on identity has made it possible to take relevant approaches to self-identification in the cyber space of modern society, to determine the conditions for the correlation of identity parameters in the real and virtual world.

Research implications: The formulated problems clarify the concept of self-identification in a virtual environment. They make it possible to cover probable grounds for specifying philosophical approaches to personality problems in a cybernetic society.

Research methods: Philosophical and general scientific methods, methods of system analysis and social anthropology have been applied in the work.

Conclusions: The parameters of personal identification in a cybernetic society are concentrated in the virtual space and have fuzzy boundaries. This forces the individual to be constantly in the process of choosing a virtual community that will allow them to maintain their identity.

 

Keywords: identity; self-identification; personality; cybernetic society.

 

В последнее десятилетие в результате резкой трансформации социально-политических реалий стали обращать на себя особое внимание процессы, связанные с поисками оснований идентификации личности. Рационально организованная действительность, предполагающая чисто техническое исполнение положений политики информатизации, породила кризис самоидентификации, создав человека, уже «неспособного собрать многогранную жизнь общества в единое целое» [1, с. 50]. Поиски ответа на вопрос «кто я?» вывели человека в новую кибернетическую реальность, где традиционные идеи и ценности утрачивают смысл для личности, потому что их невозможно идентифицировать привычными средствами. Границы самого человека, также как и многих социальных явлений бытия, стали подвижными и расширились до виртуального пространства Интернета, заставив индивида искать новые средства определения своего места в мире. Задачей данной работы является показать зависимости и следствия воздействия виртуальной среды на механизмы формирования параметров и критериев самоидентификации личности.

 

Идентичность – категория междисциплинарная, она имеет давнюю традицию исследования целым комплексом наук. В этой исследовательской традиции уже складывается консенсус относительно выделения основных компонентов в структуре идентичности. Структура идентичности, статические и динамические аспекты идентичности, параметры личностной и социальной идентификации изучались в рамках философских, социологических, психологических, культурологических исследований, при этом выделялись типы и разрабатывались классификации идентичности, отрабатывались приемы инструментального описания. В основе определений идентичности – опора на латинский корень idem (то же самое), обозначающий свойство вещей оставаться теми же самыми, сохраняющими свою «сущность», тождественность при всех трансформациях (с лат. Identificare – отождествлять, identifico – отождествляю). Следовательно, идентичность представляется как точное соответствие вещи своему образцу, некой сущности, соотнесенность чего-либо (имеющего бытие) с самим собой [см.: 2, с. 131]. Поскольку транзитивность идентичности имплицитно содержит смысловую антиномичность, то адекватным методологическим основанием анализа идентичности выступает диалектика устойчивости и изменчивости, постоянства и вариативности.

 

Большинство исследователей идентичности, начиная с Э. Эриксона, выделяют в этом явлении несколько аспектов или уровней. Прежде всего, это деление на личностный, индивидуальный уровень, который рассматривается как набор персональных характеристик, делающих данного индивида уникальным, и социальный уровень, который связан с идентификацией индивида с нормами и ожиданиями социальной среды, в которую он погружен. Индивидуальный и социальный уровни идентичности тесно взаимосвязаны, и пока не сформировалось однозначного мнения, какая идентичность – личностная или социальная – является первичной.

 

Несмотря на обилие различных характеристик и определений понятия «личность», для наших целей можно указать на несколько главных, отфильтрованных временем. Прежде всего, под личностью и индивидом понимают уникальную, неповторимую сторону человека. Однако можно заметить, что, хотя объективно каждый человек, действительно, уникален и неповторим, в культурном и социальном отношении он может не проявлять этой своей неповторимости, сливаясь с миллионами себе подобных в социальной среде обитания и социальном пространстве [см.: 3, с. 22]. Такой подход позволяет рассматривать идентичности личности, определяющей координаты своего мира через изменение в процессе социальных взаимодействий в виртуальной среде.

 

По сложившейся научной традиции в современных исследованиях выделяют два вида структур идентичности личности: параметрические и категориальные. В категориальных структурах социальной идентичности James E. Cameron выделяет стремление к централизации, эффекту тяготения к роли личности как части группы. Таким образом возникает «эффект группы», а также складываются внутренние групповые связи, являющиеся частью социальной идентичности и описывающиеся через основные характеристики групп, в которые человек включается в ходе своей жизнедеятельности и принадлежность к которым он осознает [см.: 4, с. 243]. Jay W. Jackson включает в модель групповой идентичности когнитивный, оценочный и эмоциональный компоненты, где отдельно в структуру когнитивного компонента включает достигнутый уровень само-категоризации, деперсонализацию и метаконтраст [см.: 5, с. 24]. Ставшая уже классической теория идентификации по характеру ее предметной направленности [см.: 6, с. 46] разделяет идентификацию на личную и социальную, учитывает, что ситуация, опыт людей, поведение и любое другое взаимодействие определяется их индивидуальными характеристиками, то есть личностными качествами. Для нашего исследования важной является модель Luhtanen R., Crocker J. A, позволяющая оценивать индивидуальные различия в коллективной, а не личной самооценке с помощью четырех подшкал, выделяя степень референтности группы для индивида и значимость группы в структуре Я-образа [см.: 7, с. 304–305].

 

С другой стороны, подходы к идентичности различаются в зависимости от того, как она воспринимается – через тождество и различие или как различие между «самостью» и «тождеством». В этом случае под идентичностью как феноменом понимается единичность бытия личности, ее «самость» (ipse, self), самоопределение личности, экзистенциальная самотождественность или «смысл себя» (С. Хантингтон). Допущение о неизменности личности не позволяет решить вопрос о ее адаптации к внешним изменениям. В итоге различается идентичность как результат и процесс идентификации – как выбор, обеспечивающий непрерывную динамику идентичности (Э. Эриксон). Результатом этого процесса, подразумевающего в конечном счете понимание ситуаций и выбор места для себя, становится «построение модели взаимосвязи с внешним миром» [8, с. 32–33]. Объяснением этому утверждению служит теория социального сравнения, когда люди определяют ценность тех или иных личностных позиций в сравнении с успешными членами социальной группы.

 

Согласно теориям социальной психологии, люди психологически усваивают свое социальное членство в группах, и социальные процессы идентификации в группе влияют на их познание, аффект, мотивацию и работу, лидерство, а также активность и инновации, результаты, в том числе производительность, отношение к работе и профессиональное благополучие [см.: 9, c. 14]. Эти качества личности определяются эмоциональным опытом, который получен в результате самоконтроля и внешнего ограничения, закрепляющего паттерны поведения. Внешними факторами ограничения являются среда жизнедеятельности, социальное окружение, культура, а теперь еще и виртуальная реальность, которые детерминируют личностные ценности, тем самым определяя направленности личной идентификации.

 

При различии внешних условий показатель субъективной оценки часто не совпадает со стереотипами идентичности. Исследования Д. А. Леонтьева показывают, что объективное качество жизни влияет на показатели самоидентификации личности лишь в ограниченной степени, потому что не самое высокое качество жизни может быть скомпенсировано осмысленностью самого субъекта, на основе собственного личностного потенциала [см.: 10, с. 22–23]. При этом измерение личного благополучия – не психологического переживания, а объективной оснащенности личности психологическими особенностями, выделенными Ryff C. [см.: 11, с. 1071], – например, само-принятие, позитивные отношения с другими, автономия, контроль над окружением, целенаправленность жизни, личностный рост – может быть скорректировано и параметрами идентичности в ином пространстве бытия. Анализ параметров и соотношений между параметрами идентичности личности и их корреляцией с идентичностью конкретного пространства бытия, их изучение в контексте «благополучие и неблагополучие», «комфорт и дискомфорт» может определить предельные влияния виртуальной среды на позитивное функционирование личности в физическом мире и смягчить неблагоприятное психологическое воздействие внешней среды.

 

Кибернетическое общество, по определению А. В. Тонконогова [см.: 12, с. 25], – это новый тип ноосферного образования, управленческий механизм которого сосредоточен в основном в виртуальной сфере информационного пространства, что характеризуется активным и постоянным взаимодействием всех общественных страт с искусственным интеллектом как на государственном, так и на индивидуальном уровне. Социальное пространство кибернетического общества обладает пространственно-временными характеристиками, подобными реальному пространству, в котором люди обустраивают жизнь, накапливают опыт и приобретают чувство идентичности. Однако «место» в кибернетическом пространстве обладает иной размерностью: трансграничностью, экстерриториальностью, децентрализованностью, разветвленностью, многоканальностью, которые позволяют образовывать новые функциональные пространства информационно-коммуникационной среды Интернет, изменять устойчивую функциональность «качества места» (Р. Флорида). Идентичность кибернетического места становится неустойчивой, множественной, гипертекстуальной, и личность сталкивается с проблемой выбора направления для собственной идентичности.

 

Самоидентификация в кибернетическом обществе превращается в поиск того, с чем индивид может идентифицироваться, чтобы кибернетическое общество определило его как личность. Проблема состоит в том, что если в традиционном обществе индивид, отождествляя себя с одной из локальных социальных групп, выбирал для себя собственные ориентиры, которые тесно связаны с личными представлениями, ценностными ориентациями и культурными традициями, то в кибернетической среде самоидентификация изначально не определена, размыта и множественна. Следовательно, кибернетическая среда, которая может адаптировать свое поведение под условия внешней среды, измеренная по Флориде [см.: 13, с. 25] как то, что там есть, кто там есть, что там происходит, предстает как изменяющаяся динамическая система, которая не дает однозначных образцов для идентификации. Это означает, что такой параметр, как вовлеченность личности в виртуальные сообщества, при определенных условиях может замещать параметры самоидентичности.

 

Современные исследования виртуальной идентичности, как правило, сосредоточены на решении проблем аутентификации в виртуальной среде и видят природу возникающих дисфункций в процессе институализации виртуальных социальных групп. Пространство виртуальной социальной группы определяется не культурно значимыми смыслами, не едиными общественными модусами, а схожестью «жизненных стилей», которые объединяют множественность идентичностей. Упорядочить эти множественности – значит найти способ соотнесения виртуального мира с реальным и предоставить возможность личности соотнести свой внутренний мир с предоставленным виртуальным. Но в среде наслоения пространства и информации, где каждая зона активна, уникальность пространства сомнительна, источники развития для индивидуального и общественного определяются моментом, императивы личности, исключительно важные для поддержания целого, не могут пока выступать средством связи социального и индивидуального. В ходе анализа работ по выявлению факторов воздействия виртуальной среды на человека прослеживается взаимосвязь между стресс-факторами, прямо не воздействующими на личность, но оказывающими влияние на формирование типа личности. Такими факторами в виртуальной среде выделены: множественность выбора персональной, культурно-цивилизационной, социальной идентичности; отсутствие целостности групп, и, как следствие, отсутствие единых оснований для идентичности, замкнутость и ограниченность коммуникационных связей; дисбаланс индивидуальной и коллективной идентификации.

 

Для фундаментального исследования поставленной проблемы необходимо проводить достаточно серьезный сбор эмпирического материала. Вместе с тем, основываясь на теоретических исследованиях можно констатировать, что самоидентификация достигается при выполнении личного экзистенциального проекта, который задается категориями желаемого и жизненно необходимого для личности, и ингибирует факторы окружающей среды, которые могут быть как физическими, так и виртуальными. Такой проект формируется в детстве, когда ценность событиям и действиям придается взрослыми, которые передают контекст события в будущее, определяя последствия для себя и ребенка. При этом идентичность с местом (place-identity) заставляет либо принимать низкую интенсивность и качество желаний, либо прикладывать усилия, чтобы быть на уровне притязаний окружающего мира. Окружающее пространство в многочисленных исследованиях чувства места (sense of place) и привязанности к месту (place attachment) показывает, что место детства определяет паттерны поведения и в будущем. Чувство принадлежности (sense of belonging) – чувство дома, заставляет организовывать будущий дом по образу и подобию родового. Позитивное или негативное отношение человека к месту формируется как часть личностной идентичности, и в будущем как воспоминания, чувства и опыт, относящийся к прошлому, настоящему переносится и на будущее место проживания (daily life settings). Поэтому начиная с детства идентичность включает «вписывание» в определенную среду (пространство и условия существования), которые определяют и соотнесение с социальными группами. На начальном этапе формирования моральных мотивов личности ее окружает пространство, внутреннее состояние которого меняется вместе с состоянием окружающей среды, в котором невозможно однозначно оценить границы предписанного поведения, невозможно интерпретировать разнообразие паттернов поведения в знаках культуры. Приняв правила виртуальной идентичности, личность начинает включаться в виды пространства, которые отличны от физического, в разнообразие виртуальных общностей. В кибернетической среде набор действий, необходимых для обратной связи между причиной и следствием, отражает разнообразие только успешных действий, избегая при этом неудачных, поэтому когнитивная карта личности не получает качественного образа реальности. Незавершенность образа тиражируется в дальнейшей жизни. Можно предположить, что реакцией на неожиданную и возросшую изменчивость мира станет на какое-то время возобладание консервативных тенденций, стремление к стабильности, желание закрепиться в изменчивом мире, следовательно, востребованной станет «твёрдая» идентичность физического мира, способная быть опорой личности.

 

Список литературы

1. Кеидия К. З. Философское понимание самоидентификации в бытийной структуре личности // Вестник Оренбургского государственного университета. – 2012. – № 1 (137). – С. 50–55.

2. Абушенко В. Л. Проблема идентичностей: специфика культур-философского и культур-социологического видения // Вопросы социальной теории. – М.: Междисциплинарное общество социальной теории, 2010. – Т. 4. – С. 128–146.

3. Розин В. М. Философия субъективности. – М: Издательство АПК и ПРО, 2011. – 380 с.

4. Cameron James E. A Three-Factor Model of Social Identity // Self and Identity. – 2004. – Vol. 3:3. – Pp. 239–262. DOI: 10.1080/13576500444000047.

5. Jackson Jay W. Intergroup Attitudes as a Function of Different Dimensions of Group Identification and Perceived Intergroup Conflict // Self and Identity. – 2002. – Vol. 1:1. – Pp. 11–33. DOI: 10.1080/152988602317232777.

6. Tajfel H., Turner J. C. An Integrative Theory of Intergroup Conflict // W. G. Austin, S. Worchel / The Social Psychology of Intergroup Relations. – Monterey, CA: Brooks/Cole, 1979. – Pp. 33–37.

7. Luhtanen R., Crocker J. A Collective Self-Esteem Scale: Self-Evaluation of One’s Social Identity // Personality and Social Psychology Bulletin. – 1992. – № 18. – Pp. 302–318. DOI: 10.1177/0146167292183006.

8. Буденкова В. Е., Савельева Е. Н. Идентичность как предмет теоретико-методологического анализа: модели и подходы // Вестник Томского государственного университета. Культурология и искусствоведение. – 2016. – № 1 (21). – С. 31–44.

9. Zacher H., Esser L., Bohlmann C., Rudolph C. W. Age, Social Identity and Identification, and Work Outcomes: a Conceptual Model, Literature Review, and Future Research Directions // Work, Aging and Retirement. – 2019. – Vol. 5 (1). – Pp. 24–43. DOI: 10.1093/workar/way005.

10. Леонтьев Д. А. Счастье и субъективное благополучие: к конструированию понятийного поля // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. – М.: ВЦИОМ, 2020. – № 1 (155). – C. 14–38.

11. Ryff C. Happiness Is Everything, or Is It? Explorations on the Meaning of Psychological Well-Being // Journal of Personality and Social Psychology. – 1989. – Vol. 57. – № 6. – Pp. 1069–1081. DOI: 10.1037/0022-3514.57.6.1069.

12. Тонконогов А. В. Кибернетическое общество как реальность XXI века // Закон и право. – 2018. – № 9. – С. 23–26.

13. Florida R. The Rise of the Creative Class. – New York: Hachette Bookroup, Inc., 2019. – 512 p.

 

References

1. Keidiya K. Z. Philosophical Understanding of Self-Identification in the Existential Structure of Personality [Filosofskoe ponimanie samoidentifikatsii v bytiynoy strukture lichnosti]. Vestnik Orenburgskogo gosudarstvennogo universiteta (Bulletin of the OrenburgStateUniversity), 2012, no. 1 (137), pp. 50–55.

2. Abushenko V. L. The Problem of Identities: the Specificity of Culture-Philosophical and Cultural-Sociological Vision [Problema identichnostey: spetsifika kultur-filosofskogo i kultur-sotsiologicheskogo videniya]. Voprosy sotsialnoy teorii (Questions of Social Theory). Moscow: Mezhdistsiplinarnoe obschestvo sotsialnoy teorii, 2010, vol. 4, pp. 128–146.

3. Rozin V. M. Philosophy of subjectivity [Filosofiya subektivnosti]. Moscow: APK i PRO, 2011, 380 p.

4. Cameron James E. A Three-Factor Model of Social Identity. Self and Identity, 2004, vol. 3:3, pp. 239–262. DOI: 10.1080/13576500444000047.

5. Jackson Jay W. Intergroup Attitudes as a Function of Different Dimensions of Group Identification and Perceived Intergroup Conflict. Self and Identity, 2002, vol. 1:1, pp. 11–33. DOI: 10.1080/152988602317232777.

6. Tajfel H., Turner J. C. An Integrative Theory of Intergroup Conflict. In W. G. Austin, & S. Worchel (Eds.), The Social Psychology of Intergroup Relations. Monterey, CA: Brooks/Cole, 1979, pp. 33–37.

7. Luhtanen R., Crocker J. A Collective Self-Esteem Scale: Self-Evaluation of One’s Social Identity. Personality and Social Psychology Bulletin, 1992, no. 18, pp. 302–318. DOI: 10.1177/0146167292183006.

8. Budenkova V. E., Savelyeva E. N. Identity as a Subject of Theoretical and Methodological Analysis: Models and Approaches [Identichnost kak predmet teoretiko-metodologicheskogo analiza: modeli i podkhody]. Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta. Kulturologiya i iskusstvovedenie (Bulletin of the TomskStateUniversity. Culturology and Art History), 2016, no. 1 (21), pp. 31–44.

9. Zacher H., Esser L., Bohlmann C., Rudolph C. W. Age, Social Identity and Identification, and Work Outcomes: a Conceptual Model, Literature Review, and Future Research Directions. Work, Aging and Retirement, 2019, vol. 5 (1), pp. 24–43. DOI: 10.1093/workar/way005.

10. Leontiev D. A. Happiness and Subjective Well-Being: Towards the Construction of the Conceptual Field [Schaste i subektivnoe blagopoluchie: k konstruirovaniyu ponyatiynogo polya]. Monitoring obschestvennogo mneniya: Ekonomicheskie i sotsialnye peremeny (Monitoring of Public Opinion: Economic and Social Changes). Moscow: VTsIOM, 2020, no. 1 (155), pp. 14–38.

11. Ryff C. Happiness Is Everything, or Is It? Explorations on the Meaning of Psychological Well-Being. Journal of Personality and Social Psychology, 1989, vol. 57, no. 6, pp. 1069–1081. DOI: 10.1037/0022-3514.57.6.1069.

12. Tonkonogov A. V. Cybernetic Society as a Reality of the XXI Century [Kiberneticheskoe obschestvo kak realnost XXI veka]. Zakon i pravo (Laws and Regulations), 2018, no. 9, pp. 23–26.

13. Florida R. The Rise of the Creative Class. New York: Hachette Bookroup, Inc., 2019, 512 p.

 
Ссылка на статью:
Городищева А. Н., Городищев А. В. Проблемы самоидентификации человека в кибернетическом обществе // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 4. – С. 29–37. URL: http://fikio.ru/?p=4225.

 
© А. Н. Городищева, А. В. Городищев, 2020

УДК 316.324.8

 

Трубицын Олег Константинович – Новосибирский государственный университет, институт философии и права, доцент, кандидат философских наук, Новосибирск, Россия.

Email: trubitsyn77@mail.ru

SPIN: 5197-9813

Авторское резюме

Состояние вопроса: Утверждение о переходе цивилизации на стадию постмодерна в настоящее время весьма популярно и довольно часто принимается без серьезного обоснования. Однако ряд специалистов сомневается в правомерности такого подхода.

Результаты: Современное состояние концепции постиндустриального общества создает возможность для верификации ее сильной и слабой версии. Слабая версия акцентирует усиление информационной специализации развитых стран в рамках международного разделения труда. Она является эмпирически обоснованной, но не свидетельствует о выходе общества на новую ступень развития. Сильная версия утверждает революционное значение изменений, произошедших в научно-технической и социально-экономической сферах, однако эта гипотеза пока не находит практического подтверждения. Неолиберальные институты не стали благоприятной институционной средой для развития передовых производств и постиндустриального перехода.

Область применения результатов: Выявление причин, приводящих к негативным последствиям в развитии так называемых постиндустриальных стран, позволяет разрабатывать стратегию национального развития, избегая при этом скоропалительных выводов и тенденциозных оценок.

Методы исследования: В работе проведен сравнительный анализ разных вариантов теории нового общества, а также верификация положений концепции постиндустриального общества при помощи статистики экономического развития ведущих капиталистических стран, прежде всего США.

Выводы: Слабая версия постиндустриальной теории не дает оснований для утверждения о формировании некой новой стадии общественного развития. Сильная версия описывает реальный переход общества на стадию постмодерна, но она не проходит проверку практикой. Таким образом, можно утверждать, что реального перехода к постиндустриальному обществу пока не произошло.

 

Ключевые слова: модерн; постмодерн; индустриализм; постиндустриализм; информационное общество; общество знания; сервисное общество.

 

Evaluation of a Strong Version of the Post-Industrial Society Concept

 

Trubitsyn Oleg Konstantinovich – Novosibirsk State University, Institute of Philosophy and Law, Associate Professor, PhD (Philosophy), Novosibirsk, Russia.

Email: trubitsyn77@mail.ru

Abstract

Background: The statement about the transition of civilization to the stage of postmodernism is very popular currently and quite often accepted without serious justification. A number of experts, however, question the validity of this approach.

Results: The current state of the concept of post-industrial society creates an opportunity to verify its strong and weak version. The weak version emphasizes the strengthening of the information specialization in developed countries within the framework of the international division of labor. It has empirical grounds, but it does not indicate that society is entering a new stage of development. The strong version asserts the revolutionary significance of the changes that have taken place in the scientific, technical and socio-economic spheres, but this hypothesis does not find practical confirmation. Neoliberal institutions have not become a favorable institutional environment for the development of advanced industries and post-industrial transition.

Implications: Revealing the reasons leading to negative consequences in the development of the so-called post-industrial countries, makes it possible to formulate a national development strategy, avoiding tentative conclusions and biased assessments.

Research methods: The paper provides a comparative analysis of different versions of the theory of a new society, as well as verification of the provisions of the concept of post-industrial society with the help of statistics on the economic development of leading capitalist countries, primarily the United States.

Conclusion: The weak version of the post-industrial theory does not provide grounds for asserting the formation of a certain new stage of social development. By contrast, the strong version describes the real transition of society to the postmodern stage, but it is not verified. Thus, one could state that a real transition to post-industrial society has not taken place yet.

 

Keywords: modern; postmodern; industrialism; post-industrialism; information society; knowledge society; service society.

 

Данная публикация является продолжением статьи, посвященной критическому анализу такого популярного подхода к интерпретации современного состояния общества как концепция постиндустриального общества. В предыдущей статье [см.: 1] была рассмотрена общая модель и основные характеристики постиндустриального, или «нового» общества, на основе чего выявлены критерии сильного и слабого вариантов данной модели. Слабый вариант концепции постиндустриального общества утверждает, что по мере развития глобализации происходит углубление международного разделения труда, промышленность из развитых стран перемещается в новые индустриальные страны, и в результате хозяйства развитых стран превращаются в «штабные экономики», то есть усиливают свою специализацию на более выгодных, «креативных» нишах нематериального производства. Слабая версия модели нового общества опирается на положения концепций информационного, сервисного и сетевого общества, которые указывают на факты информационно-коммуникационной революции, роста доли сервисных работников и доли сектора услуг в структуре ВВП, а также увеличения значения и распространения сетевых структур. Как было отмечено ранее, данные положения имеют хорошее эмпирическое подтверждение, однако в целом не дают оснований для утверждения о выходе общественного развития на качественно новую ступень. То есть с философско-исторической точки зрения фиксируемое данными концепциями «новое» общество является новым лишь по отношению к обществу раннего модерна. По существу, эта модель не выходит за пределы модели индустриального общества, находящегося на исторической стадии модерна.

 

Сильный вариант подразумевает выход технико-экономического прогресса на качественно новый, более высокий уровень, то есть предполагает, что постиндустриальный переход – это не деиндустриализация, а сверхиндустриализация, когда развитие информационного сектора экономики позволяет осуществлять промышленную деятельность еще более успешно. Соответственно, постмодерн – это стадия, характеризующаяся в первую очередь тем, что достигшее ее общество наиболее ёмко описывается как постиндустриальное, то есть такое, экономическим базисом которого выступает постиндустриальное производство, представляющее собой новую ступень в развитии производительных сил. Таким образом, если положения сильной версии получат эмпирическое подтверждение, то это даст возможность заключить, что «новое» общество является по-настоящему новым, не укладывается в рамки модели индустриального общества эпохи модерна. Целью данной статьи является оценка эмпирической адекватности и логической обоснованности сильной версии концепции постиндустриального общества.

 

Итак, сильный вариант концепции постиндустриального общества, который нужно сейчас проанализировать, подразумевает следующее. Такие процессы, как внедрение новых информационных технологий, ускоренное развитие теоретической науки, опережающий рост сектора услуг, углубляющаяся либерализация общественного сознания, способствующая увеличению креативного потенциала нации, – все это в конечном счете приводит к скачку в прогрессивном развитии производительных сил, который, в свою очередь, позволяет повысить конкурентоспособность национального хозяйства на мировом рынке, обеспечить потрясающий рост благосостояния населения. Э. Тоффлер [см.: 2] также связывает постиндустриальный переход с технологической революцией в энергетике. К этому аргументу примыкает еще одно утверждение – об ускоренном переходе на энерго- и ресурсосберегающие технологии, что позволит преодолеть проблему ограниченности природных ресурсов, в частности энергоносителей. В целом страна постиндустриальная должна быть сильнее в экономическом плане по сравнению с индустриальными странами и более конкурентоспособна по сравнению с ними не только в сфере информационных технологий, финансов или кинематографа, но и в производстве материальных потребительских благ и продовольствия. В итоге это должно вести к своеобразному «замыканию» постиндустриального мира в своих границах [см.: 3], поскольку все, что могут предложить передовым постиндустриальным странам отсталые индустриальные и доиндустриальные страны (природные ресурсы, дешевый труд) им больше не нужно. С помощью передовых ресурсо- и энергосберегающих технологий роботы на безлюдных предприятиях постиндустриальных стран произведут все, что нужно, дешевле и качественнее, чем традиционные индустриальные предприятия.

 

Д. Белл относил переход на новую стадию на период второй половины ХХ века. Так что все указанное выше уже должно было произойти к нашему времени как минимум в США и Японии (Европа остается под сомнением) [см.: 4, с. CXXIX]. Г. Кан и А. Винер [см.: 5] в книге с говорящим названием «Год 2000» указывали соответствующую дату в качестве условной вехи окончательного формирования постиндустриального общества. То есть, по мнению классиков постиндустриальной теории, постиндустриальный переход должен был в основном завершиться к 2000 г., а значит в 2020 г. с точки зрения данной теории уж точно можно говорить о переходе на стадию постмодерна как о свершившемся факте. В. Иноземцев еще более радикализирует данный тезис, утверждая, что на Западе не только уже произошел постиндустриальный переход, но и намечается еще более фундаментальная трансформация. По его мнению, «начальная стадия постэкономической революции в основном завершена: постиндустриальный мир не только достиг состояния, гарантирующего продолжительное и относительно устойчивое развитие, не только сделал важные шаги на пути к формированию адекватной этому состоянию системы мотивации и совершил целый ряд технологических прорывов, но и радикально обособился от остального мира» [3, с. 550]. Будучи вариантом линейно-стадиального подхода к истории, теория постиндустриального общества подразумевает, что передовая страна – в данном случае США – показывает прочим странам образ их успешного будущего, если они также смогут позднее осуществить постиндустриальный переход, или же образ их желаемого, но недостижимого будущего – если не сумеют. З. Бжезинский в связи с этим утверждал, что история возложила на США особую миссию – показать человечеству перспективы его светлого будущего, так как Америка – это «социальная лаборатория мира» [6, с. 79]. Соответственно имеет смысл посмотреть, в какой мере осуществились эти прогнозы на примере Америки как страны – лидера постиндустриализма.

 

Статистические данные [см.: 7] позволяют оценить тенденции развития реального сектора экономики США за последние десятилетия, причем особенно наглядно это можно сделать, сравнив их с показателями производства в КНР и в мире в целом. Далее приведем данные о производстве ряда ключевых для индустриальной экономики продуктов (в расчете на душу населения, для наибольшей наглядности). Будут приведены данные на начало периода сбора статистических данных (как правило, середина ХХ века), и указаны основные тенденции с пиковыми значениями. По чугуну для США данные имеются с 1950 г. по 2018 г.: в 1950 г. – 384 кг, 1955 г. – 420 кг (максимум), затем при некоторых колебаниях наблюдается понижательная тенденция, достигшая минимума в 2016–2017 гг. – 69 кг, в 2018 г. незначительный рост до 73 кг. В мире в целом за период с 1960 г. по 2017 г. производство возросло с 85 до 159 кг, в КНР – с 2 кг в 1950 г. до 515 в 2017 г. Подобную же для США картину пика в середине ХХ века и устойчивого снижения с некоторыми временными колебаниями вверх-вниз можно наблюдать и на примере других ключевых индустриальных продуктов первичной переработки. Приведем еще несколько примеров. Сталь: в США 1950 г. – 577 кг, 1955 г. – 639 (максимум), 2015 – 246 кг. (минимум), 2018 – 265 кг; мир в целом демонстрирует рост со 114 кг в 1960 г. до 224 кг в 2017 г.; КНР – с 1 кг в 1960 г. до 600 в 2017 г. Алюминий: в США 1950 г. – 4,3 кг, 1980 г. – 20,4 кг (максимум), 2017 – 2,3 кг (минимум), 2018 – 2,7 кг; мир в целом – рост с 1,5 кг в 1960 г. до 7,9 в 2017 г.; КНР – рост с 0,0 в 1950 г. до 24,0 в 2017 г. Цемент: в США 1950 г. – 254 кг, 1965 г. – 335 кг (максимум), 2010 г. – 215 кг (минимум), 2018 г. – 268 кг; мир в целом демонстрирует рост со 104 кг в 1960 г. до 552 в 2015 г., затем снижение до 538 кг в 2017 г; КНР – рост с 1 кг в 1950 г. до 1748 в 2016 г. и снижение до 1681 в 2017 г. Можно заметить, что «авиационного металла» – алюминия, равно как чугуна и цемента, США сейчас производят меньше среднемирового уровня и лишь стали производят чуть больше среднемирового уровня. Наглядно видна картина деиндустриализации США, начавшейся по ряду направлений еще в 1960-е гг.

 

Можно, конечно, подвергнуть выводы о деиндустриализации США сомнению, указав, что приведенные данные касаются продуктов первичной переработки. Собственно американские постиндустриалисты и не скрывали, что задача правительства США – перенести производства низкого передела с низкой добавленной стоимостью в страны полупериферии, а самим сконцентрироваться на производстве товаров с высокой добавленной стоимостью, то есть на высокотехнологичном производстве, а также нематериальном производстве – НИОКР, финансах, IT. Также предполагалось, что вывод в другие страны производств, основанных на устаревающих индустриальных технологиях материального производства – трудо- и ресурсоемких – откроет в США место для последующего развития здесь нового материального производства, основанного на постиндустриальных технологиях. Впоследствии эти полностью автоматизированные ресурсосберегающие производства победят в конкурентной борьбе промышленность новых индустриальных стран. Такая стратегия выглядит имеющей смысл, но давайте посмотрим, что же получилось на практике.

 

На практике, как указывают специалисты [см.: 8], оказалось, что эта стратегия вывода производственных мощностей выгодна, прежде всего, крупным ТНК, но она уничтожает малые и средние компании обрабатывающей промышленности. Число таких компаний, являющихся основой национальных стоимостных цепочек и географически дисперсных промышленных кластеров, с конца ХХ века сократилось на 100 тыс. Постиндустриалисты опирались на популярный в постмодернистской философии тезис о детерриторизации и смерти географии, поэтому полагали, что вывоз производства не скажется негативно на развитии НИОКР в США. Критики постиндустриальной стратегии, в частности S. Cohen и J. Zysman, в противоположность этому предсказывали, что инновации в обрабатывающей промышленности будут притягиваться в те места, где развивается производство [см.: 9]. Практика показала верность их прогнозов. Действительно, как правило, инновационная деятельность, включая прикладные исследования и инжиниринг, разработку продуктов и совершенствование производственных процессов эффективней осуществляется рядом с фабриками и заводами. Так что «по мере того как все больше инженеров и дизайнеров перемещались за рубеж, многие американские компании теряли свои компетенции на территории США. Со временем лозунг “изобретай здесь, делай там” превратился в “изобретай там, делай там”» [10].

 

Апологеты постиндустриальной стратегии, основанной на транснациональном функционировании капитала, американские и иностранные, доказывают, что все негативные моменты малозначимы и в целом данная политика принесла США пользу и обеспечила впечатляющий прогресс американской экономики. Постиндустриальная модель экономики, по их мнению, принципиально устойчива и бескризисна. Так, по мнению В. Иноземцева, «развитые страны Запада представляют собой сегодня вполне здоровые хозяйственные системы, стабильному и динамичному развитию которых не могут угрожать никакие экономические факторы» [3, с. 550]. Кризис 2008 г., по существу не преодоленный до сих пор, застой в экономическом развитии последующего десятилетия, новый кризис, начинающийся в 2020 г., наглядно свидетельствуют об обратном. Также непонятным кажется при принятии оптимистического тезиса В. Иноземцева тот факт, что президенты США Б. Обама и Д. Трамп, имеющие мало общего между собой, неоднократно заявляли о необходимости реиндустриализации Америки.

 

Скептики указывают, что, несмотря на ряд активно рекламируемых успехов, развитые страны не демонстрируют в последние годы больших достижений. Более того, США за последние десятилетия утратили целый ряд ключевых технологий [см.: 11]. В частности, американцы не имеют современных технологий по обогащению урана и остаются зависимыми в этом от российских компаний [см.: 12]. При этом они уже неоднократно пытались восстановить данные технологии, для чего масштабно финансировались программы и проекты – но без толку. США пытаются восстановить утраченные за период господства идеи превосходства нематериальной экономики компетенции в производстве ледоколов и троллейбусов, но пока получается плохо. Также они испытывают трудности в создании двигателей для тяжелых ракет и еще ряда высокотехнологичных продуктов. А в период пандемии коронавируса выяснилось, что США больше не производят собственных антибиотиков. В течение ряда лет американские астронавты были лишены возможности доставки на МКС на отечественных ракетах. Успешная доставка американских астронавтов на новом космическом корабле «Dragon» на МКС оказалась для США очень важным прорывом, поскольку они смогли преодолеть то отставание, которое было у них по пилотируемым полетам в космос в последние годы. Однако этот полет не стал существенным прорывом в мировом масштабе, и, более того, лишь позволил им сделать то, что они успешно умели делать десятилетия тому назад. Что же до полетов на Луну, то, в отличие от ситуации полувековой давности, в наши дни все проекты подобного рода пока никак не могут сдвинуться с мертвой точки. Таким образом, во многих секторах высокотехнологичного производства страна пытается догнать саму себя полувековой давности, причем по большей части безуспешно.

 

В развитии автоматизированных производств, когда американские роботы в конкурентной борьбе одолеют китайских рабочих, ожидаемый успех тоже пока не достигнут. Например, «Форбс» [см.: 13] сообщает о том, что компания Adidas объявила о приостановке производства на роботизированных заводах в США и Германии. Adidas заявляет, что технологии, которые применялись на заводах в Ансбахе и Атланте, будут перевезены в Азию, где они будут использоваться более эффективно и гибко. Как отмечают аналитики «Блумберг», принятое Adidas решение стало шагом назад для тех, кто надеялся, что такие проекты будут началом «новой эры производства» в Европе и Северной Америке. Это, конечно, частный случай, но достаточно выразительный.

 

Нельзя, конечно, сказать, что роботизация промышленности и сектора услуг в США и мире в целом вообще не развивается. «По оценкам Всемирного экономического форума, в 2018 г. порядка 29 % всех рабочих часов приходилось на роботов, к 2025 г. эта доля превысит половину. Роботы уже сейчас выполняют, например, 47 % всех задач, связанных с обработкой информации, и 31 % работ, связанных с физическим трудом. Темпы роботизации производств за последние пять лет (с 2014 по 2018 г.) составляют в среднем в мире почти 20 % в год, следует из данных International Federation of Robotics (IFR)» [14]. То обстоятельство, что темпы роботизации информационного труда опережают темпы роботизации физического труда, ставит под угрозу реализацию модели сервисного общества, поскольку на настоящий момент информационные работники составляют значительную часть всех работников сферы услуг. Последовательное развитие такой тенденции ведет нас скорее к безработному, чем сервисному обществу. Однако в настоящий момент более значимо здесь другое. Хотя показатель роботизации промышленности США выше среднемирового, тем не менее в расчете на душу населения Америка существенно уступает новым индустриальным странам (217 роботов на 10 тыс. чел. против 831 у Сингапура и 774 у Южной Кореи) [см.: 14]. Так что провозглашаемый теоретиками постиндустриализма лидер постиндустриального развития не является флагманом роботизации. Если же говорить о перспективах постиндустриального перехода в целом, то именно роботизация представляется сейчас наиболее перспективным фактором выхода на новую ступень развития производительных сил, но провозглашать этот факт свершившимся представляется преждевременным.

 

Теперь стоит рассмотреть приведенный выше аргумент Э. Тоффлера [см.: 2], который среди признаков и составных частей постиндустриального перехода называет технологическую революцию в энергетике – переход к более широкой энергетической базе, подразумевающей развитие новой, или зеленой энергетики (использование возобновляемой энергии ветра, солнца, приливов, геотермальных вод, биомассы и т. п.), а также новых форм ядерной энергетики. Предполагается, что это позволит решить проблему дефицита энергии. Это сильный аргумент, поскольку касается энергетического базиса производительных сил, соответственно может свидетельствовать о выходе производительных сил на качественно более высокий уровень. Однако с новыми, да и со старыми формами ядерной энергетики, как уже было отмечено, в США наблюдаются серьезные проблемы – многие имевшиеся ранее компетенции были за последние годы утрачены, а новые не сформированы. С развитием альтернативной энергетики, казалось бы, такой проблемы нет. Здесь можно упомянуть, с одной стороны, так называемую сланцевую революцию, с другой – активное развитие зеленой энергетики. Однако, как показали события 2020 г., сланцевая добыча энергоносителей относительно рентабельна лишь при очень высоких ценах на нефть и газ, по всей видимости, не менее 80 USD за баррель нефти. При 40 USD за баррель добыча начинает обвально сокращаться, скважины закрываются ввиду их катастрофической нерентабельности. И это не считая побочных издержек в виде экологических проблем, вызываемых использованием метода гидроразрыва. Да и в целом данная отрасль экономики США оставалась хронически убыточной за редким исключением с самого своего возникновения, поддерживая свое существование за счет дешевых кредитов. К тому же сама по себе сланцевая добыча нефти и газа не представляет собой действительной революции в энергетике, так как продуктом использования новых методов добычи выступают вполне традиционные для индустриального технологического уклада невозобновляемые углеводородные источники энергии.

 

Несколько сложнее обстоит дело с возобновляемой энергетикой. С одной стороны, можно сказать, что энергия солнца и ветра – это древнейшие источники энергии для человечества, которые широко использовались еще в доиндустриальную эпоху. С другой, ветрогенерация электроэнергии – это, очевидно, все же иной технологический уровень использования энергии ветра, чем его использование ветряными мельницами и парусными судами. То есть учитывая то, что производится именно электроэнергия, и что производится она при помощи возобновляемых источников, это в принципе можно счесть за революцию в энергетике. Так что не удивительно, что зеленая энергетика вызвала немалый энтузиазм у правительств развитых стран, которые стали активно продвигать ее у себя. Однако развитие это достигалось преимущественно за счет правительственных субсидий, что свидетельствует о слабости данного проекта с рыночной точки зрения. На настоящий момент времени зеленая энергетика дороже традиционной, так что, как правило, чем выше ее доля в энергобалансе страны, тем выше цена электричества для потребителей. Реализация подобных планов перехода к новой энергетике столкнулась с серьезной критикой специалистов. Они указывают, что одна из особенностей солнечной и ветровой энергетики – это то, что «затраты на передачу значительно выше, чем у других видов электроэнергии», в том числе потому, что «по сравнению с традиционным производством, как правило, существует большое расстояние между тем, где возобновляемые источники энергии производятся и где они потребляются» [15]. Также проблема связана с тем, что данные источники энергии являются прерывистыми, то есть нестабильными. Например, ветровые электростанции не производят энергии, если нет ветра. Также солнечные электростанции производят основную часть энергии не тогда, когда она особенно нужна – в холодные и малосолнечные дни, а наоборот – тогда, когда ее не требуется в таких объемах. Отсюда возникает потребность в хранении энергии, которая сейчас решается путем строительства крупных аккумуляторных станций, что крайне дорого и плохо с экологической точки зрения. В результате так называемая «зеленая» энергетика оказывается в конечном счете крайне дорогой и экологически недружественной. «Виды энергии, производимой ветром и солнцем, не являются теми видами энергии, которые нужны экономике. Ветер и солнечная энергия производят прерывистое электричество, доступное только в определенное время и в определенных местах. То, что нужно мировой экономике, – это разнообразие различных типов энергии, которые соответствуют энергетическим требованиям многих устройств, существующих сегодня в мире. Эта энергия должна быть транспортирована в нужное место и сохранена в нужное время суток и в нужное время года» [15].

 

Итак, можно согласиться с Э. Тоффлером, что с теоретической точки зрения энергетическая революция является признаком выхода на новую стадию развития производительных сил. Однако на практике мы таковой не обнаруживаем. На настоящий момент в развитых странах Запада, в частности в США, предпринимаются некоторые попытки свершить энергетическую революцию, пока что по большей части неудачные. Таким образом, данный критерий свидетельствует против гипотезы о переходе к постиндустриальной экономике и формированию нового общества. Причем то, что энергетическую проблему пока не удалось успешно решить, в перспективе станет негативно сказываться на процессе дальнейшей роботизации промышленности, существенно его тормозя.

 

К обоснованию постиндустриального перехода можно подойти и с другой стороны. В предыдущей работе [см.: 1] нами была рассмотрена слабая версия теории нового общества, основу которой составляют концепции информационного и сервисного общества. Напомним, что суть ее состоит в том, что постиндустриальная страна (в качестве образцового случая обычно рассматриваются США) – это та страна, которая превратилась из «мировой фабрики» в «мировой офис». Применительно к США факт такого перехода доказывается ссылками на статистику, которая демонстрирует прогрессирующее преобладание доли сервисного сектора в ВВП и занятости. Как указывает Д. Белл [см.: 4], в начале ХХ века только около трети работников в США были заняты в сфере услуг, к 1940 г. их число сравнялось с числом занятых в материальном производстве, а в 1970-е гг. их доля в структуре занятости составляла уже 2/3. В настоящее время (по данным на 2017 г.) состав ВВП в разбивке по секторам происхождения выглядит следующим образом: сельское хозяйство – 0,9 %, промышленность – 19,1 %, услуги – 80 % [см.: 16]. Определенно, факт перехода к сервисной экономике, который подчеркивает концепция сервисного общества, имеет место быть, так что данную концепцию можно считать эмпирически подтвержденной.

 

Возникает, тем не менее, вопрос о том, как это стоит интерпретировать. Можно выдвинуть предположение, что, хотя критерии сильной версии постиндустриализма пока не реализованы, реализация слабой версии создает необходимый фундамент для будущего перехода к полноценному постиндустриальному обществу. То есть информационное и сервисное общество – это пока характеристики позднего модерна, модели, описывающие развитые страны, отказавшиеся от индустриальной специализации в пользу нематериального производства. И хотя само по себе это еще не означает перехода к постиндустриальному обществу, однако создает предпосылки для этого. Гипотетически можно представить себе ситуацию, когда опережающее развитие сервисного сектора представляет собой прогрессивный сдвиг в развитии производительных сил.

 

Действительно, сервисизация сервисизации рознь. Так, например, один из самых высоких уровней относительного развития сектора услуг в экономике (81,9 %) демонстрирует такая слаборазвитая и бедная страна как Джибути. Тем не менее, гипотетически можно представить себе ситуацию прогрессивного сервисного перехода, которую собственно и предлагает слабая версия постиндустриальной теории. Эта модель предполагает, что в данной стране происходит рост социального сектора, обслуживающего различные потребности местного населения – здравоохранения, образования, социального обеспечения, а также увеличивается число парикмахеров, барменов, учителей йоги, массажистов, певцов, домашних работников и т. п. Но одновременно с этим происходит развитие экспортоориентированного сервисного сектора, позволяющего избежать отрицательного торгового сальдо, а именно отраслей, направленных на предоставление иностранным клиентам услуг в сфере финансов, менеджмента и маркетинга, НИОКР и IT. Правда при этом только две последние позиции могут быть названы истинно постиндустриальными, так как на оказании финансовых и торговых услуг специализировались еще итальянские города-государства в доиндустриальную эпоху.

 

Теперь посмотрим, реализовался ли вариант прогрессивной сервисизации в США. Определенно, сервисная специализация США в международном разделении труда достаточно выражена – значительную часть экспортных доходов обеспечивает оказание финансовых услуг, экспорт развлекательного контента (кино и музыка), продукции сферы IT и НИОКР. Возникает предположение, что специализация на передовых и перспективных сервисных направлениях экономической деятельности в рамках системы международного разделения труда может послужить своеобразным трамплином для последующего полноценного перехода на качественно более высокую ступень развития производительных сил. Попробуем оценить обоснованность такого предположения.

 

Теоретическим обоснованием потенциальной возможности такого развития событий выступает проведение исторической аналогии с ситуацией промышленного переворота в Англии. Ключевой предпосылкой индустриализации Великобритании с экономической точки зрения стала аграрная революция, то есть существенный рост производительности сельского хозяйства в период, непосредственно предшествовавший началу промышленного переворота. Это происходило как в самой Британии, так и в других европейских странах, а также в России, что дало Британии возможность перейти к специализации на производстве промышленных товаров: значительная их часть производилась для продажи на рынках аграрных стран, а часть полученной прибыли использовалась для покупки у них продовольствия. Аграрная революция создала потенциальный спрос на промышленные товары, когда существовал потенциал дальнейшего роста сельскохозяйственного производства, но смысла в этом не было, так как прочие страны тоже были сельскохозяйственными. Британия же ответила на этот потенциальный спрос, предложив массу промышленных товаров, чем стимулировала дальнейшую интенсификацию сельскохозяйственного производства в Восточной Европе, чьи помещики в обмен на излишки своих продовольственных продуктов теперь могли получать продукцию английской промышленности. Как показали теоретики миросистемного подхода, это привело к усилению различий между странами ядра, полупериферии и периферии миросистемы, когда такое международное разделение труда стимулировало рост производительности труда в сельском хозяйстве других стран, но подавляло развитие их промышленности. Тем не менее в дальнейшем промышленный переворот все-таки распространился и в других странах. Так что получается, что первоначальная промышленная специализация одной страны в международном разделении труда стала прологом к последующей повсеместной индустриализации, то есть стадиальному переходу в развитии производительных сил.

 

Данный исторический прецедент наводит на обоснованное, на первый взгляд, предположение, что, действительно, специализация США на передовых и перспективных направлениях экономической деятельности в рамках системы международного разделения труда потенциально может стать предпосылкой для последующего перехода на качественно более высокую ступень развития производительных сил. Индустриализация новых индустриальных стран создает условия, аналогичные условиям аграрной революции, позволяя передовой стране сконцентрироваться на наиболее перспективных сферах экономической деятельности. Соответственно можно предположить, что нынешняя специализация США, способствующая их постиндустриальному переходу, становится прологом к будущему постиндустриальному переходу миросистемы в целом.

 

Рассмотрим теперь, так ли обстоит дело на практике. Действительно, нельзя игнорировать факт сокращения доли занятости в промышленности и роста доли занятости в сфере услуг, на который указывают сторонники концепции сервисного общества. Однако возникает вопрос, что скрывается за этим ростом сервисной занятости, какого рода сервисизация происходит в США – прогрессивная или деградирующая? В период становления постиндустриальной теории вменяемые показатели для отслеживания этого аспекта занятости в США отсутствовали. И только недавно в Корнельском университете разработали новый индекс для оценки базового здоровья рынка труда [см.: 17]. Cornell-CPA US Private Sector Job Quality Index отслеживает соотношение высокооплачиваемых рабочих мест к низкооплачиваемым на ежемесячной основе, начиная с 1990 года. Этот индекс демонстрирует прогрессирующее снижение качества рабочих мест в сфере услуг. Во все большей степени увеличение доли рабочих мест происходит в подсекторах рабочих мест самого низкого качества – в частности, в розничной торговле, досуге и гостиничном бизнесе, административной деятельности, управлении отходами и услугах в области здравоохранения и социальной помощи. Хотя не все должности в этих подсекторах имеют низкое качество, подавляющее большинство должностей в них предлагают меньше, чем средний недельный доход всех рабочих мест в США. «Что привело нас сюда? – задаются вопросом журналисты издательства Блумберг. – Глобализация и аутсорсинг производства промышленных товаров – это, безусловно, один из виновников. Но наше десятилетнее урезание федеральных расходов на ремонт и строительство новой внутренней инфраструктуры… конечно, не помогло» [17].

 

Особенно интересная ситуация складывается с подлинно постиндустриальным сектором экономики – НИОКР. В США, когда они начали проводить постиндустриальную политику, предполагали, что наиболее передовые и перспективные НИОКР будут воплощаться в самих США. Теоретики постиндустриализма обещали, что, выводя материальное производство за рубеж, США не утратят своей экономической мощи, поскольку будут продолжать подниматься вверх по стоимостным цепочкам, усиливая свою специализацию на высокотехнологичных отраслях с высокой добавленной стоимостью. Предполагалось, что чем сильнее будет развиваться производство в новых индустриальных странах, тем богаче будут становиться США, получая все больше дохода от интеллектуальной ренты. Однако «технологические инновации коренным образом отличаются как от научных открытий, так и от инжиниринговых изобретений. Роль инноваций заключается в трансформации обещающих изобретений и открытий в новые товары или технологические процессы, чтобы удовлетворить определенные социальные потребности с помощью передовых ноу-хау. Для создания богатства и обеспечения национальной безопасности страна должна генерировать инновации. В противном случае крупные государственные инвестиции в НИОКР оказываются простым субсидированием НИОКР других стран, которые организуют производство и получают прибыль от полученных результатов» [10].

 

Все сказанное выше не стоит, конечно, воспринимать как утверждение, что США полностью деградировали в технико-экономическом плане. Это все еще одна из развитых стран мира, обладающая преимуществами во многих сферах и многими ключевыми технологиями. Однако случай с китайской информационной корпорацией Huawei, первой представившей технологию связи 5 G, с которой правительство США борется нерыночными методами, свидетельствует, что даже в IT-технологиях – традиционном бастионе американского технологического превосходства – уже нет былого явного лидерства. Так что хотя общее технологическое лидерство за США пока сохраняется, имеются негативные тенденции и, вопреки прогнозам теоретиков постиндустриализма, преимущество данной страны уменьшается, а не возрастает. В частности, наблюдается постепенное отставание американской инженерной школы, прежде занимавшей лидирующие позиции в мире. Это связано с падением престижа профессии инженера и соответствующего образования, когда наиболее перспективные выпускники школ предпочитают идти учиться и работать юристами, менеджерами и т. п., а инженеров на американские предприятия приходится переманивать из других стран. Последствия подобного можно наблюдать на примере постоянных скандалов с продукцией фирмы Boeing, еще недавно являвшейся практически монополистом на рынке пассажирского авиастроения. По достаточно оптимистичным утверждениям аналитиков ЦРУ, «США имеют самую технологически мощную экономику в мире, с ВВП на душу населения в размере $59,500. Американские фирмы находятся на переднем крае или почти на переднем крае технологических достижений… однако их преимущество сузилось после окончания Второй мировой войны» [16]. Получается парадоксальная картина: чем чаще и увереннее говорят о переходе США на постиндустриальную стадию развития, тем слабее и неувереннее становится американское технологическое лидерство, плавно переходя в промышленное отставание от передовых индустриальных стран.

 

Привел к этому вовсе не естественный ход событий, а сознательно реализуемая стратегия, ставшая результатом политического выбора. Элвин и Хейди Тоффлеры не зря дали своей книге «Создание новой цивилизации» подзаголовок «Политика Третьей Волны». Этим они подчеркнули значимость политического выбора для успешности постиндустриального перехода, а также острый конфликт, который связан с таким решением. Постиндустриализм не сможет, по их мнению, успешно развиваться, пока ему препятствует индустриализм, а индустриализм как технологический уклад не исчезнет сам собой, без государственных усилий. «Теперь, когда мы осознали, что между сторонниками сохранения индустриализма и сторонниками его вытеснения бушует ожесточенная борьба, у нас есть новый инструмент для изменения мира» [18, с. 22]. Этот инструмент – политические решения, способствующие ослаблению политических и экономических позиций индустриалистов и освобождающие пространство и ресурсы для постиндустриальных секторов экономики. Реакционеры, несомненно, будут сопротивляться, но революционеры находятся на правильной стороне истории, их усилия поддерживаются всей логикой прогресса. «Конфликт между Второй и Третьей Волной является, в сущности, основной причиной политического напряжения в сегодняшнем обществе… С одной стороны, мы видим приверженцев индустриального прошлого, с другой – растущие миллионы тех, кто понимает, что большинство важных мировых проблем больше не могут быть решены в рамках индустриального порядка. Этот конфликт и есть “суперборьба” завтрашнего дня» [18, с. 21].

 

В рассуждениях подобного рода имеется определенная логика. Стоит согласиться, что вечно сохраняться традиционный индустриальный уклад не может, в частности из-за ресурсных ограничений, о которых писали эксперты Римского клуба еще в 1970-е годы. Действительно, невозобновляемые ресурсы постепенно исчерпываются, что делает проблематичным бесконечный индустриальный рост в его прежних формах. Так что развитие новых технологий в энергетике и промышленности, способных преодолеть данные ограничения, является весьма актуальной задачей. Также в определенной мере обоснованным выглядит и положение о том, что капитал, воплощенный в устаревающих технологиях, и связанные с ним социальные группы могут выступать тормозом технико-экономического развития. Нередко препятствием для развития более высокого технологического уклада становится наследие прежнего уклада, когда ограниченные ресурсы поглощаются предприятиями этого устаревшего уклада, а государственные инвестиции под влиянием лобби, связанного с прежним укладом, вкладываются в инфраструктуру вчерашнего дня. Отсюда иногда возникает ситуация, именуемая экономистами «преимуществом отсталости», когда страна, не достигшая высот в развитии инфраструктуры и технологий прежнего уклада, опережает конкурентов при переходе к новому укладу. Отсюда можно понять логику американских постиндустриалистов, в частности того же Э. Тоффлера, которые добивались либерализации внешнеторговых правил в конце ХХ века, способствовали вывозу устаревших, как им казалось, индустриальных производств в Китай и прочие новые индустриальные страны. По их задумке это должно было очистить пространство для развития новых постиндустриальных секторов и технологий в самой Америке.

 

Однако итоги развития США последних десятилетий показывают, что в эти рассуждения, либо же в практику их конкретного воплощения в жизнь закрались какие-то ошибки. Примером такой относительно частной ошибки, повлекшей существенные последствия, выступает выбор стратегии развития энергетики, предполагающей приоритет прерывистой генерации, о чем говорилось ранее. Но имеется и более фундаментальная причина такого развития событий, которая связана с политическим выбором стратегии развития.

 

В 1970-е гг. корпоративный капитал в капиталистических странах оказался в сложном положении: рост заработной платы работников и рост налогов для выполнения государством своих социальных функций ограничивали накопление капитала и снижали норму прибыли. Выход был найден в проведении политики неолиберализма (лучше сказать, ультралиберализма) на национальном уровне и фритредерства на международном. Информационная революция призвана была обеспечить технологический базис для глобализации. Г. Шиллер [см.: 19] указывает, что информационная революция, в частности, развитие СМИ используется американскими корпорациями для построения транснациональной империи: для рекламы своих продуктов по миру, и шире, для пропаганды американского образа жизни и либерального капитализма. Так, развитие телевидения и киноиндустрии способствует достижению частных планов отдельных капиталистов – позволяет создавать новые рынки сбыта конкретных товаров, а также общих целей капиталистического класса в целом – способствует пропаганде гедонизма и потребительства. Развитие глобальных информационных сетей позволило многонациональным корпорациям (МНК) прежних лет перейти к глобально ориентированным стратегиям и превратиться в современные транснациональные корпорации (ТНК). Достижения информационной революции служат, таким образом, для более выгодного размещения капиталов по всему свету, для контроля над разветвленной сетью филиалов и контроля над общественным сознанием.

 

Ультралиберальная политика в краткосрочном плане оказала позитивное воздействие на американскую экономику. Снижение налогов и ограничение роста заработной платы позволило увеличить накопление капитала. Расширение транснациональной деятельности корпораций дало им возможность освоить новые рынки сбыта, привлечь капиталы иностранных инвесторов. Однако в долгосрочном плане последствия оказались скорее негативными. У. Бек пишет о том, что теперь интересы ТНК и граждан государств, где у них находятся штаб-квартиры, все больше расходятся. «Что хорошо для “Дойче банк”, давно уже нехорошо для Германии» [20, с. 19], говорит он, обыгрывая известную фразу: «что хорошо для “Дженерал моторс” – хорошо для Америки». Действительно, в рядах капиталистического класса произошел раскол на глобалистов и национально ориентированных капиталистов, причем вторые стали постоянно проигрывать первым в борьбе за влияние. Если говорить о социальных последствиях неолиберальной политики, то нужно отметить, что в США рост экономики обогатил 10 % населения, которые получили 96 % дополнительных доходов [20, с. 17], в то время как благосостояние 80 % населения США за последние два-три десятилетия не выросло, а благосостояние нижней трети населения даже снизилось.

 

Но в рамках темы нашего исследования более принципиален другой факт – деиндустриализация, разрушение физической экономики США. Дж. Тенненбаум [см.: 21] говорит о том, что это разрушение началось приблизительно тридцать лет назад под знаменем перехода к «постиндустриализму». С конца 1970-х гг. начался вывод средств из сферы производства в сферу финансовых операций. Эти процессы ускорились по мере развития информационной революции и начала глобализации. Американские города действительно все больше превращаются в информационно-сервисные, финансовые центры, практически полностью деиндустриализованные. Но это связано не с постиндустриальным переходом, как утверждают апологеты постиндустриализма, а с глобализацией, с вывозом капитала, когда производство уходит в Китай и Мексику. Причем, как уже говорилось ранее, расчеты, что избавление от «старой» индустрии путем ее вывода за рубеж позволит обеспечить успешное развитие индустрии «новой», то есть высокотехнологичных производств и НИОКР, не оправдались. Следствием деиндустриализации становится не прогрессивное хозяйственное и социальное развитие, а деградация народного хозяйства и вызываемые этим социальные проблемы. В частности, происходит изнашивание социальной инфраструктуры, так как государство сокращает ассигнования на образование и здравоохранение. Это препятствует реальному переходу к обществу знаний, поскольку растет доля малограмотного населения. Лакмусовой бумажкой для определения состояния технической инфраструктуры стал ураган Катрина в 2006 г. Тогда оказалось, что государство не в состоянии обеспечить экстренный масштабный вывоз беженцев из затопленного Нового Орлеана, так как железнодорожная инфраструктура оказалась разрушена. Но разрушителем ее стала не стихия: в результате либеральных реформ, приватизации и закрытия «нерентабельных» участков железной дороги в США больше нет единой железнодорожной сети. Само же затопление явилось следствием недофинансирования ремонта дамб.

 

Все это очень похоже на то, что происходило в России в 1990-х гг. Однако если в случае России это можно было списать на кризис индустриализма (постиндустриальные страны более эффективны в традиционной индустриальной деятельности, чем страны, не вышедшие на новую стадию развития), то с США такая отговорка не проходит (ведь они, как правило, рассматриваются в качестве эталона постиндустриального общества). Поэтому более адекватной представляется трактовка информационной революции не как основания перехода к постиндустриальной стадии, а как технологической предпосылки глобализации. Она позволяет ТНК успешно уходить от социальных обязательств, минимизировать налоговые отчисления, манипулировать производственными мощностями с целью максимизации прибыли. В целом же происходит не выход развитых стран на новую прогрессивную стадию развития производительных сил, а изменение географического размещения производственных мощностей, углубление специализации стран на разных стадиях производственного цикла: есть сырьевые страны, страны, предоставляющие трудовые ресурсы, и страны, предоставляющие для обобществленного в мировом масштабе производства финансовые ресурсы.

 

Итак, стоит признать, что постиндустриальная теория выступила как правдоподобный прогноз выхода общества на новую ступень развития производительных сил и обоснование необходимости развивать и внедрять новые технологии постиндустриального технологического уклада. В этом состоит ее позитивный вклад в теорию социально-экономического развития. Действительно происходит постепенное развитие и внедрение технологий, которые потенциально могут стать основой постиндустриального технологического уклада (роботы, IT, искусственный интеллект, биотехнологии и т. п.). Однако энтузиасты постиндустриализма преувеличивают реальный уровень развития и актуальную значимость этих технологий, не образовавших пока целостной технологической системы качественно нового уровня по сравнению с индустриальной. Помимо некоторой поспешности в провозглашении наступления новой эры, теорию постиндустриального общества можно обвинить в том, что ее основные версии на практике стали обоснованием и оправданием деиндустриализации, реальным последствием которой стало не освобождение пространства для развития новых постиндустриальных производств, как это провозглашалось, а вывоз капитала, обеспечивший ускоренное развитие новых индустриальных стран и обогащение представителей транснационального финансового капитала. Таким образом, провозгласив необходимость и неизбежность перехода к постиндустриализму, его теоретики обосновали идеологию и стратегию, которые на практике препятствуют такому переходу. В частности, постиндустриальная теория стала обоснованием политики неолиберальных реформ. Сформированные в ходе их проведения институты не стали благоприятной институциональной средой развития передовых производств, науки и технологий. Вместо качественного скачка в развитии производительных сил бывшие развитые индустриальные страны под успокоительные разговоры о постиндустриализме провели деиндустриализацию, превратившись в страны со штабными экономиками.

 

На настоящий момент времени постиндустриальный переход выглядит возможным, но вовсе не предопределенным направлением развития общества. Потенциально возможный постиндустриальный технологический уклад предполагает такое развитие производительных сил, когда произойдет формирование целостной системы технологий нового уровня – переход на новую энергетическую базу, повсеместная автоматизация и роботизация, дополненные информатизацией, развитием биотехнологий и т. д.; в перспективе – развитие Интернета вещей, а возможно (хотя и маловероятно) и сильного искусственного интеллекта. Пока не известно, что из этого можно будет реализовать в ближайшие годы, а что, может быть, окажется принципиально не реализуемым. В частности, тотальному распространению роботизации может воспрепятствовать неспособность решить проблему энергообеспеченности, поскольку чем больше роботов, тем больше потребность в электроэнергии. Еще более серьезным препятствием может стать деглобализация – конфликт ведущих держав, ведущий к разрушению устоявшейся системы международного труда, когда мировой рынок распадется на ряд региональных рынков. К развитию роботизации подталкивает существование глобального рынка сбыта, обеспечивающего спрос на массово производимые стандартные товары. Протекционизм, возвращающий нас в ситуацию относительно замкнутых национальных или регионально-блоковых рынков сбыта, может привести к тому, что для окупаемости роботизированного производства просто не будет достаточных рынков сбыта.

 

Разработка адекватной постиндустриальной теории, способствующей прогрессу производительных сил, пока еще остается актуальной, но нерешенной задачей, как и сам постиндустриальный переход. В перспективе этот переход будет включать в себя не только выход производительных сил на качественно более высокую ступень развития, но и соответствующее изменение социальных отношений. В данной работе основной упор делался на анализе состояния производительных сил, наиболее наглядно отражающих степень реализации постиндустриальных прогнозов. Однако действительный выход производительных сил на новую ступень развития неизбежно подразумевает необходимость адаптации всех социальных институтов к новым условиям. Задачи поддержания в рабочем состоянии новой технологической инфраструктуры означают определенные требования к системе образования, которая должна эффективно готовить соответствующих специалистов, к системе государственного и муниципального управления, системе социального обеспечения и т. д. Постиндустриальный переход будет означать также революцию в военном деле, отдельные элементы которой просматриваются сейчас в разработке так называемой сетецентрической стратегии боевых действий. Она подразумевает дистанционное управление различного рода боевыми роботами и беспилотниками, которое в перспективе, видимо, будет передано искусственному интеллекту. Постиндустриальный переход не будет означать автоматического решения всех социальных проблем. Напротив, можно ожидать возникновения новых острых проблем, способы борьбы с которыми пока не ясны. Например, в случае активного развития роботизации, включая сюда информационных роботов, общество может столкнуться с проблемой массовой безработицы, когда множество людей окажется не готово к новым требованиям рынка труда и не сможет найти на нем место для себя. Эффективная постиндустриальная теория должна уже сейчас оценить возможные проблемы и попытаться заранее разработать пути их решения, чтобы постиндустриальный переход не стал социальной катастрофой.

 

Список литературы

1. Трубицын О. К. Критерии выхода общественного развития на стадию постмодерна // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – 3 (29). – С. 18–35. – URL: http://fikio.ru/?p=4125 (дата обращения 10.12.2020).

2. Тоффлер Э. Третья волна. – М.: Издательство АСТ, 1999. – 784 с.

3. Иноземцев В. Л. За пределами экономического общества. – М.: Academia – Наука, 1998. – 640 с.

4. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. – М.: Академия, 1999. – 956 с.

5. Kahn H., Wiener A. J. The Year 2000: A Framework for Speculation on the Next Thirty-Three Years. – London: MacMillan, 1967. – 431 p.

6. Иконникова Г. И. Теория «постиндустриального общества». Будущее человечества и его буржуазные толкователи (Критический анализ). – М.: Мысль, 1975. – 221 с.

7. 11 показателей для 11 стран мира с 1950 года (I часть) // Инфоцентр AfterShock. Каким будет завтра? – URL: https://aftershock.news/?q=node/763326 (дата обращения 10.12.2020).

8. Kota S., Mahoney T. Reclaiming America’s Leadership in Advanced Manufacturing // The American Society of Mechanical Engineers. – URL: https://www.asme.org/getmedia/d3312fef-038a-4320-b8b7-e4ba160b2a20/reclaiming-americas-leadership-in-mfg-2019-(1).pdf (дата обращения 10.12.2020).

9. Cohen S., Zysman J. Why Manufacturing Matters: The Myth of the Post-Industrial Economy // Southern Economic Journal. – 1988. – № 54(3). – pp. 97–103. DOI: 10.2307/1059037.

10. Кондратьев В. Б. Проблемы деиндустриализации в США // Перспективы. Электронный журнал. – 2019. – № 3 (19). – С. 130–147. – URL: http://www.perspektivy.info/oykumena/ekdom/problemy_deindustrializacii_v_ssha_2019-10-09.htm (дата обращения 10.12.2020). DOI: 10.32726/2411-3417-2019-3-130-147.

11. Брекотин С. Четыре технологии, которые США утратили // Инфоцентр AfterShock. Каким будет завтра? – URL: https://aftershock.news/?q=node/794752 (дата обращения 10.12.2020).

12. Самофалова О. США объявили новую энергетическую войну России // Взгляд. Деловая газета. – URL: https://vz.ru/economy/2020/4/24/1036154.html (дата обращения 10.12.2020).

13. Минак К. Adidas приостановит роботизированное производство в США и Германии // Forbes. – URL: https://www.forbes.ru/newsroom/biznes/387163-adidas-priostanovit-robotizirovannoe-proizvodstvo-v-ssha-i-germanii (дата обращения 10.12.2020).

14. Где больше всего роботов // Эконс. Экономический разговор. – URL: https://econs.online/articles/details/gde-bolshe-vsego-robotov/ (дата обращения 10.126.2020).

15. Tverberg G. How Renewable Energy Models Can Produce Misleading Indications // Our Finite World. – URL: https://ourfiniteworld.com/2019/10/24/how-renewable-energy-models-can-produce-misleading-indications (дата обращения 10.12.2020).

16. North America: Unites States // The World Factbook – Central Intelligence Agency. – URL: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/us.html (дата обращения 10.12.2020).

17. Alpert D., Hockett R. C. The Jobs Market Isn’t as Healthy as It Seems // Bloomberg. – URL: https://www.bloomberg.com/opinion/articles/2019-12-19/u-s-jobs-market-isn-t-as-healthy-as-it-seems (дата обращения 10.12.2020).

18. Тоффлер Э., Тоффлер Х. Создание новой цивилизации. Политика Третьей Волны. – Новосибирск: Сибирская молодежная инициатива, 1996. – 104 с.

19. Уэбстер Ф. Теории информационного общества. – М.: Аспект-Пресс, 2004. – 400 с.

20. Бек У. Что такое глобализация? – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 304 с.

21. Калашников М., Тенненбаум Дж. Штаты на распутье // ЦентрАзия. – URL: https://centrasia.org/newsA.php?st=1153995840 (дата обращения 10.12.2020).

 

References

1. Trubitsyn O. K. Criteria for Entering the Postmodern Stage of Social Development [Kriterii vykhoda obschestvennogo razvitiya na stadiyu postmoderna]. Filosofiya i gumanitarnye nauki v informatsionnom obschestve (Philosophy and Humanities in the Information Society), 2020, no. 3 (29), pp. 18–35. Available at: http://fikio.ru/?p=4125 (accessed 10 December 2020).

2. Toffler A. The Third Wave [Tretya volna]. Moscow: AST, 1999, 784 р.

3. Inozemtsev V. L. Outside the Economic Society [Za predelami jekonomicheskogo obshhestva]. Moscow: Academia; Nauka, 1998, 640 p.

4. Bell D. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture of Social Forecasting [Gryaduschee postindustrialnoe obschestvo. Opyt sotsialnogo prognozirovaniya]. Moscow: Academia, 1999, 956 р.

5. Kahn H., Wiener A. J. The Year 2000: A Framework for Speculation on the Next Thirty-Three Years. London: MacMillan, 1967, 431 р.

6. Ikonnikova G. I. Theory of “Post-Industrial Society”. The Future of Humanity and Its Bourgeois Interpreters (Critical Analysis) [Teoriya “postindustrialnogo obschestva”. Buduschee chelovechestva i ego burzhuaznye tolkovateli (Kriticheskiy analiz)]. Moscow: Mysl, 1975, 221 р.

7. 11 Indicators for 11 Countries of the World since 1950 (Part I) [11 pokazateley dlya 11 stran mira s 1950 goda (I chast)]. Available at: https://aftershock.news/?q=node/763326 (accessed 10 December 2020).

8. Kota S., Mahoney T. Reclaiming America’s Leadership in Advanced Manufacturing. Available at: https://www.asme.org/getmedia/d3312fef-038a-4320-b8b7-e4ba160b2a20/reclaiming-americas-leadership-in-mfg-2019-(1).pdf (accessed 10 December 2020).

9. Cohen S., Zysman J. Why Manufacturing Matters: The Myth of the Post-Industrial Economy. Southern Economic Journal, January 1988, no. 54 (3), pp. 97–103. DOI: 10.2307/1059037.

10. Kondratev V. B. Problems of Deindustrialization in the USA [Problemy deindustrializatsii v SShA]. Perspektivy. Elektronnyy zhurnal (Perspectives. Electronic Journal), 2019, no. 3 (19), pp. 130–147. Available at: http://www.perspektivy.info/oykumena/ekdom/problemy_deindustrializacii_v_ssha_2019-10-09.htm (accessed 10 December 2020). DOI: 10.32726/2411-3417-2019-3-130-147.

11. Brekotin S. Four Technologies That the US Has Lost [Chetyre tekhnologii, kotorye SShA utratili]. Available at: https://aftershock.news/?q=node/794752 (accessed 10 December 2020).

12. Samofalova O. The US Has Declared a New Energy War on Russia [SShA obyavili novuyu energeticheskuyu voynu Rossii]. Available at: https://vz.ru/economy/2020/4/24/1036154.html (accessed 10 December 2020).

13. Minak K. Adidas to Suspend Robotic Production in the US and Germany [Adidas priostanovit robotizirovannoe proizvodstvo v SShA i Germanii]. Available at: https://www.forbes.ru/newsroom/biznes/387163-adidas-priostanovit-robotizirovannoe-proizvodstvo-v-ssha-i-germanii (accessed 10 December 2020).

14. Where are the Most Robots [Gde bolshe vsego robotov]. Available at: https://econs.online/articles/details/gde-bolshe-vsego-robotov/ (accessed 10 December 2020).

15. Tverberg G. How Renewable Energy Models Can Produce Misleading Indications. Available at: https://ourfiniteworld.com/2019/10/24/how-renewable-energy-models-can-produce-misleading-indications (accessed 10 December 2020).

16. North America: United States. Available at: https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/us.html (accessed 10 December 2020).

17. Alpert D., Hockett R. C. The Jobs Market Isn’t as Healthy as It Seems. Available at: https://www.bloomberg.com/opinion/articles/2019-12-19/u-s-jobs-market-isn-t-as-healthy-as-it-seems (accessed 10 December 2020).

18. Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization: The Politics of the Third Wave [Sozdanie novoy tsivilizatsii. Politika Tretey Volny]. Novosibirsk: Sibirskaya molodezhnaya initsiativa, 1996, 104 p.

19. Webster F. Theories of the Information Society [Teorii informatsionnogo obschestva]. Moscow: Aspekt Press, 2004, 400 р.

20. Beck U. What Is Globalization? [Chto takoe globalizatsiya?]. Moscow: Progress-Traditsiya, 2001, 304 p.

21. Kalashnikov M., Tennenbaum J.States at a Crossroad [Shtaty na raspute]. Available at: https://centrasia.org/newsA.php?st=1153995840 (accessed 10 December 2020).

 
Ссылка на статью:
Трубицын О. К. Оценка сильной версии концепции постиндустриального общества // Философия и гуманитарные науки в информационном обществе. – 2020. – № 4. – С. 83–103. URL: http://fikio.ru/?p=4219.

 
© О. К. Трубицын, 2020